Читать онлайн книгу «Ушедший мир» автора Деннис Лихэйн, книга из серии «Дэнни Коглин»

За ее голубые глазки и за улыбку на миллиард долларов

И говорю себе, что гурю можно помочь. Брюс Спрингстин. Угнанная машина

Пролог

Декабрь 1942 года

В те времена, когда их еще не разделила их маленькая война, они собрались все вместе, чтобы помочь войне большой. После Пёрл-Харбора прошел год, и они приехали в Тампу, во Флориду, где встретились в Версальском зале «Палас-отеля» на Бэйшор-драйв, чтобы собрать денег для американских солдат в Европе. Фуршет, черный галстук, а вечер выдался ясный и теплый.

Через шесть месяцев после этого события, душным, сырым вечером в начале мая, один из репортеров криминальной хроники «Тампа трибьюн» наткнется на сделанные тогда фотографии. И удивится, обнаружив, сколько гостей вечера успели за это время попасть к ним в хронику: одни – потому что были убиты, другие – потому что обвинялись в убийстве.

Репортер тогда решил, что нашел отличный материал, но главный редактор не согласился.

Да вы посмотрите, сказал репортер, вы только посмотрите. Вот, у стойки, Дион Бартоло рядом с Рико Диджакомо. А там? Коротышка в шляпе – это же Мейер Лански[1]. А вот этот… Видите? Болтает с беременной женщиной? Этот в конце марта оказался в морге. А вот мэр и его жена беседуют с Джо Коглином. Еще Джо Коглин – вот он – пожимает руку негру, а негр – это же гангстер Монтус Дикс. Джо-Бостонец за всю жизнь фотографировался всего-то несколько раз, а в тот вечер – дважды! Видите парня с сигаретой рядом с дамой в белом? Мертв. И вот этот. А этот, в белом смокинге, который танцует, этот теперь калека.

Босс, сказал главному репортер, в тот вечер они собрались все вместе!

Главный редактор в ответ напомнил ему, что Тампа – маленький город, хотя и кажется большим. Люди здесь все постоянно пересекаются. Тогда был благотворительный вечер в поддержку армии, а это для богатых бездельников событие из разряда de rigueur[2], там собрались все, кто хоть что-то собой представлял. Главный редактор указал молодому впечатлительному коллеге, что на той вечеринке было множество и других людей: два известных певца, один бейсболист, три актера из самых популярных у них радиопьес, президент Первого банка Флориды, генеральный директор «Грэмерси Пьютер» и П. Эдисон Хейф, владелец их собственной газеты, – из которых никто не имеет никакого отношения к тем запятнавшим доброе имя города кровавым разборкам, которые начались в марте.

Репортер немного поупорствовал, но в конце концов понял, что главный уперся, и потому вновь вернулся к расследованию слухов о немецких шпионах, которые будто бы проникли через морскую границу в порт Тампы. Через месяц его призвали в армию. Фотографии остались лежать в фотоморге «Тампа трибьюн», надолго пережив всех, кто был на них запечатлен.

Репортер, через два года погибший на морском берегу под Анцио, никоим образом не мог знать, что главный редактор, который переживет его на тридцать лет и умрет от сердечного приступа, получил строжайшее распоряжение не упоминать, под угрозой закрытия газеты, ни единым словом ни о преступном семействе Бартоло, ни о Джозефе Коглине, ни о мэре Тампы, этом замечательном сыне замечательной, известной в городе семьи. Репутация города, сказали ему, и без того пострадала.

А тогда участники той декабрьской вечеринки объединились по самому, как они считали, что ни на есть невинному поводу – ради помощи солдатам, посланным за океан.

Организовавший мероприятие Джозеф Коглин, уважаемый бизнесмен, сделал это потому, что многие из его бывших работников были на тот момент призваны или ушли в армию добровольцами.

Лотерею проводил Винсент Имбрулья, у которого на фронт попали два брата: один был на Тихом океане, второй – где-то в Европе, хотя никто не знал точно где. Главным призом в той лотерее были два билета в первый ряд на концерт Синатры, который должен был состояться в конце месяца в нью-йоркском «Парамаунте», и в купе первого класса в «Чемпионе Тамайами». Лотерейные билеты купили все, хотя многие думали, что барабан настроили так, чтобы выиграла жена мэра, большая поклонница Синатры.

Босс всех боссов, Дион Бартоло, демонстрировал танцевальные движения, благодаря которым в юности несколько раз выиграл приз. И мамаши и дочки из нескольких уважаемых городских семей получили пищу для разговоров, которые они будут пересказывать своим внукам («Что бы там ни говорили, а человек, который так танцует, не может быть настолько плохим»).

Рико Диджакомо, ярчайшая звезда подпольного небосклона Тампы, пришел на вечеринку в компании с братом Фредди и с обожаемой матушкой, и его опасное обаяние затмил лишь появившийся позже Монтус Дикс, в смокинге и цилиндре, на удивление высокий негр, из-за цилиндра казавшийся еще выше. Большинство из тех, кто там собрался, никогда не встречали на вечеринке негра без подноса, однако Монтус Дикс шел сквозь толпу белых гостей так, словно привык к тому, чтобы они сами ему прислуживали.

Мероприятие было достаточно респектабельным, чтобы не бояться туда пойти, и достаточно опасным, чтобы потом вспоминать о нем до конца сезона. Коглин умел сводить городских столпов с городскими демонами так, что выглядело это все невинной забавой. Помогало и то, что сам Коглин, который, по слухам, раньше тоже был гангстером, причем довольно авторитетным, явно оставил темное прошлое далеко позади. В западной части Центральной Флориды его знали как одного из самых крупных благотворителей, друга многочисленных больниц, бесплатных столовок, библиотек и ночлежек. Так что даже если то, что о нем говорили, было правдой – ходили слухи, будто он не совсем распрощался со своим криминальным прошлым, – что ж, нельзя винить человека за некоторую преданность тем, с кем сблизился на своем пути наверх. И уж если кому-то из магнатов, фабрикантов и строительных подрядчиков, съехавшихся в тот вечер, нужно было утихомирить рабочих или оптимизировать маршруты поставок, они знали, к кому обратиться. Джо Коглин был в городе мостом между тем, что говорилось во всеуслышанье, и тем, что делалось в узком кругу. Потому, когда он давал вечеринку, приходили хотя бы лишь для того, чтобы увидеть, кто еще пожалует.

Сам Джо не придавал таким мероприятиям никакого иного смысла. Если человек дает званый обед, где опора общества сидит рядом с уличным бандитом, а судья непринужденно беседует с главарем банды, словно никогда не видел его ни в суде, ни на закулисных переговорах; где настоятель церкви Святого Сердца, благословив собрание, потягивает то же винишко, что и все остальные; где Ванесса Белгрейв, красивая, но холодная как лед жена мэра, поднимает бокал в честь Джо, и какой-нибудь жуткий негр вроде Монтуса Дикса потчует компанию чванливых белых стариков байками о своих подвигах на Великой войне, и это обходится без единого оскорбления или пьяной выходки, – то такую вечеринку можно считать не просто удачной, а, может быть, главной удачей сезона.

Единственный признак тревоги возник, когда Джо вышел на лужайку за домом, чтобы подышать свежим воздухом, и увидел там мальчика. Мальчик то появлялся из тени деревьев на дальнем краю лужайки, то снова среди них исчезал. Он бегал зигзагом, словно играл в пятнашки с другими детьми. Только никаких других детей не было. Судя по росту и телосложению, ему было лет шесть-семь. Потом он, широко раскинув в стороны руки, загудел, как заводившийся пропеллер, а потом как самолетный мотор. Накренив их, как крылья, он понесся вдоль кромки лужайки, гудя: «Вр-о-о-м… Варр-ромммм».

Джо сразу и не понял, что такого странного в этом мальчике, если забыть о том, что это был единственный ребенок на взрослой вечеринке, но потом заметил, что одет мальчик по моде, хорошо если десятилетней давности. Джо сказал бы, даже двадцатилетней: в никербокерах[3], в огромной кепке для гольфа, какие носили, когда Джо сам был ребенком.

Мальчик был от него далеко, и Джо не смог рассмотреть лица, но у него появилось странное чувство, что если бы мальчик оказался ближе, это вряд ли меняло бы дело. Даже издалека Джо заметил, что черты лица у мальчика будто размыты.

Джо сошел с выложенной плиткой площадки патио на траву и двинулся через лужайку. Мальчик по-прежнему изображал самолет, он забежал в тень на краю лужайки, скрывшись за деревьями. Джо слышал, как он гудит где-то в темноте.

Джо дошел примерно до середины лужайки, когда его окликнули шепотом откуда-то справа.

Рука Коглина нырнула под смокинг, остановившись в нескольких дюймах от маленького черного дерринджера[4], которым Джо обычно не пользовался, но брал с собой на парадные вечеринки под пару к черному галстуку.

– Это я, – сказал Бобо Фречетти, выходя из-за огромного баньяна на краю лужайки.

– Нормально. – Джо всмотрелся в ряд деревьев, но там было темно. Детский голос умолк.

– Мальчика. – Джо махнул рукой. – Который играл в самолет.

– Ты не видел там мальчишку? – Джо снова махнул рукой.

Бобо помотал головой. Бобо – такой маленький, что все сразу верили, будто раньше он был жокеем, – снял шляпу и держал ее в руках.

Джо покачал головой, хотя знал, что Бобо говорит про сейф, из которого взяли шесть тысяч долларов, на камнедробильном заводе «Бей-Палмз агрегат», дочернем предприятии одной из транспортных компаний его Семьи.

– Мы с напарником понятия не имели, что его хозяин Винсент Имбрулья. – Он взмахнул руками, словно судья, выкликающий игрока на базе. – Вообще.

Джо его понимал. Вся его жизнь была предопределена раз и навсегда, когда он вместе с Дионом Бартоло, еще только что выбравшиеся из пеленок сосунки, грабанули по неведению гангстерское казино.

– Ладно, слушай, невелика беда. – Джо закурил сигарету, протянул пачку маленькому «медвежатнику». – Верните деньги.

– Мы пытались. – Бобо взял у Джо сигарету и зажигалку, покивал, благодаря. – Мой напарник… ты ведь знаешь Фила?

Фил Кантор. Фил-Рубильник, как его прозвали из-за огромного носа. Джо кивнул.

– Фил пошел к Винсенту. Объяснил, что мы ошиблись. Сказал, что деньги в целости и сохранности и мы готовы вернуть их. Знаешь, что сделал Винсент?

– Толкнул его под машину. На Лафайет-стрит, среди бела дня, черт побери. Под «шеви». Фил отлетел от радиатора, как мячик от стенки. Бедро раздроблено, колени всмятку, челюсть на сторону. Он лежит, значит, посреди Лафайет, а Винсент ему говорит: «Вернешь в двойном размере. У тебя неделя». И плюнул на него. Какой скотиной нужно быть, чтобы плюнуть на человека? На любого человека, Джо? Ответь. Ничего, что тот валяется посреди улицы с переломанными костями?

Бобо занервничал, покосился на деревья, прежде чем снова взглянуть на Джо.

– Ты же можешь с ними поговорить. Ты же не скотина. Можешь объяснить им, что мы ошиблись, что Фил в больнице и лежать ему, наверное, месяц. По-моему, это и так высокая цена. Можешь ты им сказать?

Бобо схватил руку Джо и поцеловал, угодив губами в часы.

– Если. – Джо отнял руку. – Что я буду с этого иметь?

Джо затянулся, медленно выдохнул дым. Он ждал, что мальчик вернется или снова раздастся его голос, однако за деревьями было тихо.

– Только помни, Бобо, ничего не бывает даром.

– Если я когда-нибудь попрошу тебя о чем-нибудь… – он придвинулся ближе, – о чем угодно, ты явишься мигом и сделаешь это. Ясно?

– Тогда я наложу на тебя проклятье. И не абы какое. У меня в Гаване есть знакомый колдун. Этот сукин сын никогда не подводит.

Бобо, как и многие, кто рос при ипподромах, был суеверным. Он показал Джо раскрытые ладони:

– Это будет не какая-нибудь там заурядная порча, наведенная усатой итальянской старухой из Нью-Джерси.

– Даже не думай об этом. Я всегда отдаю долги.

– Я говорю о настоящем кубинском проклятии. Оно и на твоих потомков перейдет.

– Обещаю. – Он поглядел на Джо. На лбу и веках у него выступила испарина. – Разрази меня Господь.

– Ну, вот этого не нужно, Бобо. – Джо потрепал его по щеке. – Тогда ты не сможешь отдать мне долг.

Винсента Имбрулью собирались повысить, хотя сам он об этом еще не знал, а Джо не нравилась эта идея. Но времена настали суровые, настоящие добытчики стали редки, кое-кто из лучших ушли в армию, так что в следующем месяце Винсента ждало повышение. Но до тех пор он был человеком Энрико Диджакомо, и, значит, деньги, украденные из заводского сейфа, на самом деле принадлежали Рико.

Джо нашел Рико в баре. Отдал ему пакет с деньгами и разъяснил ситуацию.

Рико неспешно потягивал напиток из своего бокала и хмурился, пока Джо пересказывал ему историю несчастного Фила.

Рико заказал себе еще порцию, тем временем немного поразмыслил.

– По-моему, наказание с лихвой искупило преступление. Да, вот еще что. Скажи Бобо, что он снят с крючка, но пусть пока не показывается в наших барах. Пусть все поостынут. Так, значит, сломал бедняге челюсть?

– Жалко, что не нос. Может быть, это пошло бы ему на пользу, а то Фил выглядит так, словно Бог по пьяной лавочке приделал ему вместо носа локоть. – Рико умолк, обводя взглядом комнату. – Отличная вечеринка, босс.

– Я больше не твой босс, – сказал Джо. – И вообще ничей.

Рико молча согласился, поведя бровью, и снова окинул комнату взглядом.

– Все равно шикарная вечеринка. Твое здоровье.

Джо посмотрел на танцпол, где уважаемые бизнесмены танцевали с бывшими плохими девчонками, на всех этих людей с безупречными репутациями. Вдруг среди развевавшихся в танце фрачных фалд и широких юбок он снова увидел мальчика – или ему показалось, что увидел. Мальчик стоял к Джо спиной, на затылке торчал небольшой хохолок, бейсболку он снял, но был в тех же никербокерах.

Джо отставил в сторону свой стакан и дал себе слово не пить до конца вечера.

Позже он будет вспоминать об этой вечеринке как про последний заезд на финишной прямой, пока еще не наступил безжалостный март и все не рухнуло.

Глава первая

Из дела миссис Дель Фреско

Весной 1941 года в Тампе, штат Флорида, мужчина по имени Тони Дель Фреско взял в жены женщину по имени Тереза Дель Фреско. К сожалению, это был единственный отчасти приятный момент, который кто-либо помнил, связанный с их браком. В конце концов как-то раз Тони ударил Терезу бутылкой по голове, а она в ответ ударила его крокетным молотком. Молоток был собственностью Тони, он купил его несколькими годами раньше в Ареццо, после чего на сыром заднем дворе их дома на западной окраине Тампы поставил воротца и столбики. Днем Тони чинил часы, а ночью вскрывал сейфы. Он говорил: крокет – единственное занятие, которое помогает остудить голову; а у него в голове, как говорил он, всегда бурлили гневные мысли, тем чернее, чем меньше он их сам понимал. Ведь у него были две хорошие работы, красивая жена, а по выходным – время сыграть в крокет.

Но какие бы мысли ни терзали Тони, в начале зимы сорок третьего года они все разом испарились, когда Тереза раскроила ему череп. Следователи установили, что, вырубив мужа первым же сокрушительным ударом, Тереза поставила ногу ему на скуловую кость, зафиксировав таким образом голову, и била молотком по затылку до тех пор, пока затылок не стал похож на пирог, упавший с подоконника на пол.

По профессии Тереза была флористом, но основной заработок ей приносили ограбления, а иногда убийства, которые ей обычно поручал ее босс Люциус Брозуола, известный как Король Люциус. Сам Король Люциус платил положенную дань Семье Бартоло, но в остальном его организация была сама по себе, а незаконные прибыли он отмывал в своей же фосфатной империи, выстроенной на берегу Пис-Ривер, а также через цветочный бизнес в порту Тампы. Именно он, Король Люциус помог Терезе получить специальность флориста, а позже дал денег, чтобы она смогла открыть цветочный магазин в центре города, на Лафайет-стрит. У него была своя команда воров, скупщиков краденого, поджигателей и наемных убийц, и все работали, соблюдая одно четкое правило: никаких дел на территории своего штата. Потому за все эти годы Тереза убила нескольких совершенно посторонних для нее человек – пятерых мужчин и одну женщину: двоих в Канзас-сити, одного в Де-Мойне, одного в Дирборне, одного в Филадельфии и последней женщину – в Вашингтоне, округ Колумбия, которую она застрелила, пройдя мимо навстречу, а потом развернувшись, с двух шагов, выстрелом в затылок в теплый весенний вечер в Джорджтауне, на улице, обсаженной деревьями, когда с веток еще капали капли после только что закончившегося дождя.

Те, кого убила Тереза, так или иначе не давали о себе забыть. Человек из Де-Мойна, который поднял перед собой фотографию своей семьи и не опускал, так что Терезе пришлось стрелять через фотографию; другой, из Филадельфии, который повторял без конца: «Хоть скажи за что»; женщина из Джорджтауна, которая упала на мокрый тротуар с жалобным вздохом.

И только Тони ее не тревожил. Единственное, о чем она жалела, – о том лишь, что не сделала этого раньше, когда Питер был еще мал и не стал бы скучать по родителям. В тот роковой уик-энд Тереза отправила его к сестре в Лутц, чтобы убрать с линии огня, потому что решила выгнать Тони. Тот с лета пил, таскался по шлюхам, то и дело впадал в ярость, и Тереза наконец дошла до предела. А Тони – нет, не дошел, потому он ее ударил бутылкой, а она размозжила ему голову молотком для крокета.

В городской тюрьме Тампы ей разрешили позвонить, и Тереза позвонила Королю Люциусу. Через полчаса перед ней уже сидел Джимми Арнольд, юрисконсульт Короля Люциуса и всех его корпораций. Терезу волновало два вопроса: пойдет ли она на электрический стул и на что будет жить Питер? Казнят ли ее в тюрьме штата в Рейфорде, после гибели мужа от нее не зависело. Что касается будущего Питера, она надеялась, что Король Люциус заплатит ей за работу, которая должна была ему принести сумасшедшую прибыль, и тогда пяти процентов, обещанных Терезе, хватило бы и Питеру, и его детям и внукам, так что пузо у них урчало бы разве что от обжорства.

Джимми Арнольд заверил ее, что ее перспективы не так и плохи. Что касается первого вопроса, то он уже доложил Арчибальду Боллу, прокурору округа Хиллсборо, о том, как ее избивал покойный муж, и побои дважды были зафиксированы, когда Тони в приступе ярости отправлял ее на больничную койку. Окружной прокурор, человек очень толковый и разбирающийся в политике, не обречет на смерть несчастную женщину в то время, когда страна кишмя кишит немецкими и японскими шпионами. Что касается ее доли за работу в Саванне, Джимми Арнольд получил полномочия сообщить ей, что Король Люциус ищет покупателя на означенный товар и, как только его найдет и сделка состоится, она будет первой, кто получит деньги, после, разумеется, Короля Люциуса.

Через три дня после ареста к ней явился сам Арчибальд Болл, чтобы помочь ей подготовить последнее слово. Приятный мужчина средних лет, в костюме из грубого хлопка и мягкой шляпе к нему в тон, Арчибальд Болл глядел на нее взглядом озорника-старшеклассника. Тереза быстро поняла, что она ему нравится, но, когда заговорили о деле, он был исключительно серьезен. В суде она должна была сознаться в том, что намеренно совершила убийство при смягчающих обстоятельствах – статья, по которой она, с таким «послужным списком», могла бы получить лет двенадцать. Но – только сейчас и у нас, заверил ее Арчибальд Болл, – прокурор города Тампы будет просить наказанием для нее шестьдесят два месяца заключения в женском отделении тюрьмы штата в Рейфорде. Да, электрический стул находится именно там, но Тереза, как пообещал ей Арчибальд Болл, его не увидит.

– Пять лет… – Тереза не могла поверить собственным ушам.

– И два месяца, – сказал Арчибальд Болл, и его мечтательный взгляд скользнул с ее талии на грудь. – Завтра вы это скажете, а послезавтра мы посадим вас в автобус.

Значит, завтра вечером, решила Тереза, он ее навестит.

На это ей было наплевать – за пять лет, за шанс вернуться домой, когда Питеру исполнится восемь, она трахнулась бы не только с окружным прокурором Арчибальдом Боллом, но со всем его офисом и считала бы, что ей повезло, потому что ей не оденут металлической шапки и не пропустят через нее десять тысяч вольт.

– Значит, договорились? – спросил Арчибальд Болл, разглядывая уже ее ноги.

В суде, когда ее спросили, что она хочет сказать, Тереза ответила: «Признаю свою вину», и судья вынес приговор: «Тысяча восемьсот девяносто дней, за вычетом срока, проведенного в предварительном заключении». Терезу отвезли обратно в тюрьму, дожидаться следующего утра, чтобы отправиться в Рейфорд. Вечером, когда ей сообщили, что пришел посетитель, она ожидала, что из темного коридора перед ее камерой появится Арчибальд Болл с оттопыренной ширинкой на льняных брюках.

Вместо него появился Джимми Арнольд. Он принес ей на ужин холодную жареную курицу и картофельный салат. В ближайшие пять лет ее ждала тюремная баланда, потому Тереза набросилась на курицу и потом даже облизала пальцы, отбросив всякую видимость хороших манер. Джимми Арнольда все это нисколько не смутило. Когда она вернула ему тарелку, он протянул ей фотографию: она с Питером, который сидит на кухонном столе. И ее портрет, нарисованный Питером: неправильный овал, кривой треугольник с одной палочкой, то есть рукой, и без ног. Рембрандт, да и только, если учесть, что ему, когда он это нарисовал, только что исполнилось два года. Тереза смотрела на эти подарки, которые принес Джимми Арнольд, и старалась не выдать своих чувств голосом или взглядом.

Джимми Арнольд заложил ногу за ногу и потянулся на стуле. Громко зевнул и сухо кашлянул в кулак. Потом произнес:

– Я вернусь раньше, чем вы успеете соскучиться.

– Мало у кого есть такие способности, как у тебя.

– Ну, тут нужно только не брать близко к сердцу.

– Нет, не только. – Он погрозил ей пальцем. – Не нужно недооценивать себя.

Тереза пожала плечами и снова посмотрела на свой портрет, нарисованный сыном.

– Раз уж тебе предстоит отдыхать, – продолжал он, – скажи, кто, по-твоему, лучше тебя заменит?

Она поглядела в потолок, потом на ряд камер напротив.

– Да, назовем это так. Так кто же лучший флорист в Тампе, кому передать твой титул?

– Ты… – Она окинула взглядом камеру, словно желая убедиться, что находится все еще здесь и все еще на этом свете. – Ты хочешь нанять местного исполнителя для местного клиента?

Это шло вразрез с двадцатилетней политикой Короля Люциуса.

– Нужен человек, знакомый клиенту. Иначе близко к нему не подойти. – Он выпрямил скрещенные ноги и обмахнулся шляпой. – Если ты считаешь, что Кович годится для такого дела, я наведу справки.

– А у клиента есть основания подозревать, что его жизнь в опасности?

– Он в нашем бизнесе. Мы ведь все спим вполглаза, разве не так?

– Ну, тогда вам нужен Кович. Все его любят, хотя никто не знает за что.

– Теперь давай подумаем об участке и о том, кто из детективов будет работать в выбранный день.

Она перебирала в уме фамилии, полицейские смены и возможные планы действий.

– В идеале, – начала она, – Ковичу лучше провернуть дело между полуднем и восьмью часами, в Айборе – Порт-Тампе – или в Гайд-парке. Тогда на вызов, скорее всего, приедут детективы Фини и Боутмен.

Джимми Арнольд беззвучно зашевелил губами, запоминая фамилии и расправляя складку на штанине, потом слегка нахмурился:

– А полицейские соблюдают церковные праздники?

– Наверное, если католики, то да. А что за праздник?

– Ну, Пепельную-то среду не особенно и отмечают.

– Разве? – Он, похоже, в самом деле не понял. – Я давно не был в церкви.

– Идешь к мессе, священник рисует тебе на лбу крест влажной золой, и уходишь. Вот и все.

– Вот и все, – повторил он шепотом. Он рассеянно улыбнулся, глядя по сторонам, словно немного удивляясь, что находится в таком месте. Затем встал. – Желаю удачи, миссис Дель Фреско. Мы еще встретимся.

Она смотрела, как Джимми Арнольд поднимает с пола портфель, и, зная, что этот вопрос не следует задавать, не смогла удержаться.

Он посмотрел на нее сквозь решетку. Если она знала, что этот вопрос не следует задавать, то он так же знал, что на него не следует отвечать. Однако все в их кругу были наслышаны о парадоксальном характере Джимми Арнольда: спроси его о каком-нибудь пустяке, касающемся его клиента, он не скажет ни слова, хоть подпали ему мошонку. Но обо всем остальном расскажет во всех подробностях.

– Ты действительно хочешь знать? – спросил он.

Он оглянулся на темно-зеленый коридор, наклонился к решетке, прижался к прутьям лицом и сказал:

Утром она села в автобус, чтобы проехать в нем двести миль на северо-восток. Флорида вдали от моря была непохожа на прибрежную – с голубым океаном, с белым песочком, с белыми утрамбованными ракушками на автомобильных площадках. В глубине материка она была выгоревшая, истощенная засухами и пожарами. Шесть с половиной часов автобус прыгал по ухабам плохих дорог, и почти все, кто им попадался на глаза через окна автобуса, – белые, черные, индейцы – казались чересчур тощими.

Женщина, с которой левую руку Терезы связывал наручник, пятьдесят миль молчала, затем сказала, что ее зовут миссис Сара Нез из Зефирхиллза. Она пожала Терезе руку, заверила, что не виновна ни в одном из преступлений, за которые ее посадили, а потом снова умолкла еще на двадцать пять миль. Тереза, прижавшись лбом к стеклу, смотрела сквозь пыль из-под колес на выжженную здешнюю землю. За полосками травы, такой сухой, что она походила на бумажную, угадывались болота – по запаху и зеленому мареву, поднимавшемуся над дальним краем блеклой травы. Тереза думала о сыне и о деньгах, которые должны обеспечить его будущее, надеясь, что Король Люциус действительно отдаст то, что должен, потому что если не отдаст, то спросить с него от ее имени некому.

Кстати о долгах, вечером накануне она очень удивилась, когда окружной прокурор Арчибальд Болл так и не появился у двери ее камеры. Потом Тереза лежала без сна, и ее тело радовалось отдыху, зато мысли метались в смятении. Если прокурор не собирался брать с нее плату, зачем предложил сделку? В их бизнесе ничего не делается по доброте душевной – только из хитрости. Не бывает подарков – только отсроченные долги. Значит, если Арчибальд Болл не собирался брать с нее деньги – а он, совершенно точно, на деньги даже не намекал, – оставались секс или информация.

Может быть, говорила она себе, он усыпил ее бдительность мягким приговором, а теперь даст попариться на нарах, подождет, пока ее признательность вырастет. А потом, как-нибудь летом, навестит ее в Рейфорде и стребует должок. Но окружные прокуроры так не поступают: они размахивают мягким приговором у тебя перед носом, однако не отдают, пока ты не сделаешь то, чего от тебя хотят. Ни один прокурор никогда не вынесет мягкий приговор авансом. Это абсурд.

Еще меньше смысла было в том, что кто-то заказал убийство Джо Коглина. Сколько она ни думала – а Тереза ломала голову всю ночь, – она так ничего и не поняла. С тех пор как десять лет назад Джо Коглин отошел от их дел, он стал намного полезнее для Семьи Бартоло, да и для всех остальных, чем в прежние времена. Он воплощал собой самый высокий идеал человека их бизнеса – он делал деньги для друзей. Потому у него было полно друзей.

Тереза слышала, что когда-то у Джо Коглина было несколько врагов, но это было лет десять назад, а потом врагов у него вдруг не стало. Полиция и все в городе знали о пуле, попавшей в горло Мазо Пескаторе, покончив разом с его мечтами, надеждами и кулинарными пристрастиями, и поговаривали, что эту пулю выпустил из пистолета лично Коглин. Но никто, кроме Терезы и ее знакомых – людей их Круга, – не знал о том, как человек десять вышли в море вместе с Джо Коглином, чтобы выбросить его за борт, и никто из них не вернулся назад, прошитый насквозь с близкого расстояния пулями сорок пятого калибра. Все они в тот горячий, в тот беспощадный денек остались плавать в водах Мексиканского залива, пошли на корм акулам.

Вот они и еще полицейский, давным-давно мертвый, были последними врагами Коглина, о которых кто-либо знал. Отойдя от серьезных дел, Джо предпочитал держаться в тени по примеру Мейера Лански, на пару с которым владел несколькими заводиками на Кубе. Он редко фотографировался, а если фотографировался, то никогда – с другими людьми из их Круга. С тех пор Джо, похоже, зарабатывал на жизнь головой, придумывая новые способы, как всем им сделать больше денег.

Задолго до того, как япошки атаковали Пёрл-Харбор и разразилась война, Джо Коглин посоветовал ключевым игрокам в алкогольном бизнесе Флориды и на Кубе создавать запасы технического спирта, чтобы затем использовать в производстве резины. Никто не понимал, что за чушь он несет, какое отношение спирт имеет к резине и, даже если имеет, они-то тут при чем? Но в тридцатые он сделал для них столько денег, что его послушались. И к тому времени, к весне сорок второго, когда япошки захватили половину каучуковых регионов мира, дядя Сэм был готов платить огромные деньги за все, из чего можно делать сапоги, покрышки, бамперы, да что там – даже асфальт, как слышала Тереза. Компании, последовавшие совету Коглина – в том числе и Король Люциус, – так наварились, что не знали, куда девать деньги. А один из немногих, кто не послушался, Филли Кармона из Майами, встретив того парня, который в свое время отсоветовал ему заниматься техническим спиртом, не удержался и всадил ему пулю в живот.

Да, у всех в их кругах есть враги, однако, то проваливаясь в сонную дремоту, то выныривая из нее, Тереза никак не могла решить, кто же враг Джо Коглина. Ведь это все равно что убить гусыню, несущую золотые яйца.

За окном автобуса по дну пересохшей канавы промелькнула змея. Черная, длинная, ростом с Терезу. Змея скользнула из канавы под куст, а Тереза провалилась в полусон, в котором эта змея поползла по полу ее комнаты в Бруклине, где она жила, когда ей было десять лет и семья их только что приехала в Америку. Тереза еще подумала, что змея там пригодится, потому что там житья не было от крыс, а змеи питаются крысами. Но потом змея исчезла из виду, и Тереза ощутила, как та ползет по постели. Она не видела змеи, но чувствовала движение, а сама не могла шелохнуться, потому что все это было во сне. Когда змея добралась до горла, чешуя оказалась жесткой и холодной. Змея сдавила Терезино горло кольцом, и ее металлические звенья впились в горло.

Тереза взмахнула рукой и вцепилась Саре Нез в ухо – вцепилась с такой силой, что запросто оторвала бы, если бы только хватило времени. Но она уже задыхалась. Сара душила ее цепью наручников, которой они были связаны. И тихо сопела, закручивая ее как ворот.

– Если ты примешь Христа, – шептала она, – если примешь Христа как Спасителя нашего, Он встретит тебя у порога. Он полюбит тебя. Прими Его и ничего не бойся.

Тереза развернулась лицом к окну, сумела упереться ногами о стенку автобуса. Она резко дернула назад головой, услышала, как сломался нос Сары, и одновременно оттолкнулась от стенки. В итоге обе они упали в проход, а хватка Сары ослабла, так что Тереза умудрилась издать хрип, похожий на крик о помощи, и ей показалось, будто один из охранников двинулся в их сторону, но перед глазами все расплылось. Все расплылось, потом поблекло и почернело.

Через две недели она все еще не могла нормально говорить – только хриплым, сдавленным шепотом. Синяки вокруг шеи лишь недавно превратились из фиолетовых в желтые. Было больно глотать, а от кашля слезы наворачивались на глаза.

Второй раз ее пытались убить металлическим подносом, украденным из лазарета. Заключенная ударила этим подносом Терезу по затылку, когда Тереза принимала душ, и удар оказался не намного слабее, чем у Тони. Ошибка большинства людей, когда они дерутся – и мужчины, и женщины, – состоит в том, что они делают паузы. Та женщина не была исключением. Как будто она сама удивилась силе удара, который сбил с ног Терезу, и звуку, с которым та рухнула на пол. Она глазела на Терезу чересчур долго, прежде чем опустилась на колени и еще раз замахнулась подносом. Если бы она была хорошей убийцей – как, например, Тереза, – она не стала бы мешкать, наклонилась бы в ту же секунду, бросила бы поднос и разбила бы ей голову о кафельный пол. Но она замешкалась, и, когда замахнулась, Тереза вскинула кулак, выставив скрюченный средний палец. И ткнула им женщине в горло. Не один, не два, а четыре раза подряд. Поднос выпал, и Тереза поднялась, опираясь на тело женщины, которая хватала ртом воздух, задыхаясь посреди душевой.

Когда появилась охрана, женщина уже посинела. Позвали врача. Первой прибежала медсестра, но к тому моменту женщина и сама уже начала делать судорожные, отчаянные вдохи. Тереза спокойно наблюдала за этой картиной из угла душевой. Потом вытерлась, натянула синюю тюремную робу. Стрельнула сигарету у одной из девчонок, пообещав в уплату научить ее приему, которым только что уложила Тельму – ей сказали, что так зовут незадачливую убийцу.

Когда охранники подошли к Терезе и спросили, что случилось, она все им рассказала.

– Судя по всему, – сказала она, – нужно было бить резче.

Остальные охранники ушли, и она осталась с тем, кто задал вопрос, самым молодым.

– Генри, ты не можешь взять бинт из сумки медсестры? У меня кровь идет.

Он улыбнулся, кивнул, сходил к медсестре и принес бинт.

Этим же вечером, когда погасили свет, Генри пришел к ней в камеру. Она уже бывала в тюрьме и раньше и потому знала, что рано или поздно это произойдет. Этот хотя бы молодой, относительно симпатичный и чистый.

Потом она сказала, что ей необходимо передать на волю несколько слов.

– Угу, сейчас, как же, – отозвался Генри Эймс.

– Только несколько слов, – сказала Тереза, – ничего больше.

Генри Эймс, расставшийся наконец с невинностью две минуты назад, теперь мог бы пожалеть об этом.

– Генри, – сказала Тереза, – один очень влиятельный человек пытается меня убить.

Она улыбнулась ему. Она гладила его по щеке правой рукой, и Генри казался себе выше, сильнее, живее, чем был когда-либо за все двадцать три года своей жизни.

Левой рукой Тереза поднесла к его уху лезвие. Оно было двустороннее, обоюдоострое – такими лезвиями Генри брился, вставляя в латунный станок, подаренный отцом на окончание школы. Во время войны, когда металлических изделий не хватало, Генри пользовался лезвиями, пока они не становились тупыми, как край ложки, но Терезино лезвие оказалось острым, и она чиркнула им по мочке его уха. Генри не успел даже ахнуть, когда она уже выхватила из кармана его рубашки носовой платок и промокнула ранку.

– Генри, – прошептала она, – ты даже себя не способен защитить.

Он так и не увидел, куда она спрятала лезвие, оно просто исчезло. Он посмотрел ей в глаза. Глаза у Терезы были большие, темные, теплые.

– Видишь ли, Генри, – сказала она нежно, – если я не сообщу кое-кому о своем затруднительном положении, я и месяца здесь не протяну. А мой сын окажется в приюте. А вот этого я допустить не могу. Понял?

Он кивнул. Тереза продолжала стирать кровь с его уха. К своему стыду и изумлению, он почувствовал, что опять ее хочет. И Генри Эймс из Окалы, штат Флорида, сын фермера, спросил у заключенной номер 4773, кому она хочет передать несколько слов.

– Поезжай в Тампу, в главный офис «Сахар Суареса» на Говард-авеню, иди к вице-президенту компании Джозефу Коглину и скажи, что мне необходимо с ним увидеться. Объясни, что речь идет о жизни и смерти. Его и моей.

Генри и сам слышал отчаяние в своем голосе, но все равно хотел, чтобы она поверила ему.

Тереза вернула ему носовой платок. Еще немного посмотрела на него.

– Как мило, – сказала она. – Так запомни: Тампа, Говард-авеню, «Сахар Суареса». Джо Коглин.

Глава вторая

Рысак

Пятница была у Генри Эймса законным выходным, и потому в четверг вечером, как только закончилось его дежурство, он сел за руль и отправился в Тампу. За несколько часов ночной поездки у него было предостаточно времени, чтобы поразмыслить о своих грехах. Его мать и отца, которые были настолько высокоморальными, насколько вообще могут быть существа без крыльев, хватил бы удар, узнай они, что их старший сын прелюбодействовал с убийцей, находившейся под его опекой. И если другие охранники сделали вид, будто в упор не видят, что между ним и заключенной номер 4773 что-то есть, то лишь потому, что у них у самих совесть нечиста и занимаются они тем же, если не хуже, и так же нарушают закон. И как подозревал Генри Эймс, закон не только людской, но и Божий.

С какой радостью он прокрадывался в ее камеру после каждой смены на прошедшей неделе, и она принимала его.

Вообще-то, Генри ухаживал за Ребеккой Холиншед, дочерью врача из Лейк-Батлера, городка, где жил Генри, расположенного в двенадцати милях к западу от тюрьмы. К этим ухаживаниям его подтолкнула тетушка, которая тоже жила в Лейк-Батлере и которой ее сестра, мать Генри, поручила приглядывать за сыном. Ребекка Холиншед была хорошенькой блондинкой, с кожей такой белой, словно ее нарочно отбеливали. Она заявила Генри своим милым голоском, что человек, за которого она выйдет замуж, должен обладать амбициями, а не довольствоваться должностью охранника, стерегущего каких-то мерзких теток, у которых напрочь отсутствует моральное начало, как у мерзких шимпанзе. Ребекка Холиншед вообще часто употребляла слово «мерзкий», и всегда так тихо, словно не решалась его произнести. А еще она никогда не смотрела Генри в глаза – ни разу за все время их знакомства. Если бы кто-нибудь понаблюдал за их прогулками ранними вечерами, то наверняка пришел бы к ошибочному убеждению, что Ребекка общается не с Генри, а с дорогой, крыльцом и окрестными деревьями.

Потому Генри, желая доказать, что амбиции у него имеются, записался на вечерние курсы по уголовному праву, для чего съездил в Гейнсвилл. И в свободные вечера, вместо того чтобы пропустить кружку-другую пива с другими охранниками в закусочной «У Дикки», постирать или, прости господи, просто отдохнуть, Генри тратил по полтора часа на дорогу туда и обратно, чтобы, изнемогая от духоты в маленькой аудитории на задах университетского кампуса, слушать профессора Бликса, пьяницу, лишенного адвокатской лицензии, и пытаться запомнить, что такое «введение в заблуждение» и «ходатайство» о вызове свидетеля.

Впрочем, Генри и сам понимал, что делает это для своего же блага. Понимал и то, что Ребекка – подходящая для него партия. Из нее получится хорошая мать. Генри надеялся, что в один прекрасный день она даже, наверное, позволит себя поцеловать.

А вот заключенная номер 4773 уже целовала Генри Эймса много раз и во все места. Она рассказывала ему о своем сыне Питере, о том, что мечтает вернуться к нему через пять лет и, может быть, уедет с мальчиком на свою родину, в Италию, если только закончится эта война и Муссолини с его чернорубашечниками не будет у власти. Генри понимал, что она его использует, – он пусть простой парень, но не дурак, – однако она использовала его, чтобы обезопасить себя и ребенка, а в этом нет ничего плохого. И не требовала от него, чтобы он стал тем, кем быть не хотел, – адвокатом, – она просто попросила его о помощи, чтобы спасти свою жизнь.

Да, переспав с ней, он совершил ошибку. Наверное, самую большую ошибку в жизни. Если она раскроется, ему ее не простят. Он потеряет семью. Потеряет Ребекку. Работу. Возможно, его сразу отправят на войну, несмотря на его плоскостопие. И он погибнет в какой-нибудь разбомбленной деревне у провонявшей реки, названия которой никто не знает. Не оставит после себя ни потомства, ни памяти о себе. Жизнь пройдет зря.

В Тампе Джо Коглин, бизнесмен с сомнительным прошлым и длинным списком пожертвований разным приютам городка Айбор, ставшего для него новой родиной, тем утром встречал в офисе компании «Сахар Суареса» Мэтью Байела, лейтенанта военно-морской разведки.

Байел был молодой человек со светлыми волосами, подстриженными так коротко, что сквозь них просвечивала розовая кожа. На нем были безупречно отутюженные брюки защитного цвета, белая рубашка и черное пальто с рукавами в контрастную серую клетку. От него пахло крахмальной рубашкой.

– Если хотите сойти за штатского, – сказал ему Джо, – полистайте несколько каталогов «Джей-Си Пенни».

Джо хотелось сказать этому болвану, что он думает о «Джей-Си Пенни» – сам он был в костюме, сшитом на заказ в Лиссабоне, – но он удержался и вместо того налил Байелу в чашку кофе, обогнул стол и поставил перед ним.

Байел принял кофе с благодарным кивком и сказал:

– Для человека вашего положения у вас на редкость скромный офис.

– Вполне соответствует положению вице-президента сахарной компании.

– Но ведь вы владеете еще тремя крупными предприятиями, разве не так?

– Два винокуренных завода, фосфатный концерн и еще разные доли в кое-каких компаниях вашего родного Бостона, включая банк. – Он снова окинул офис взглядом. – Потому-то и странно, что здесь вы так поскромничали.

– Может быть, расскажете, какое дело привело вас во мне, лейтенант?

– Накануне вечером в порту Тампы, в доках, избили одного парня. Вы ничего об этом не слышали?

– В порту Тампы каждый вечер кого-нибудь бьют. На то они и доки.

– Разведка ВМФ. По-видимому, он слишком настойчиво кое о чем спрашивал ваших парней и…

Байел на мгновение прикрыл глаза, вздохнул, открыл:

– Ладно. Парней вашего друга Диона Бартоло. Профсоюз портовых грузчиков. Это вам ни о чем не говорит?

– Значит, из одного вашего морячка вышибли сопли. И вы хотите, чтобы я оплатил ему химчистку?

– О, теперь, когда вы сказали об этом, я буду спать спокойно.

– Дело в том, – продолжал лейтенант Байел, – что подобные истории происходят по всей стране: в Портленде, Бостоне, Нью-Йорке, Майами, Тампе, Новом Орлеане. Черт, в Новом Орлеане наш человек едва не погиб! Он остался без глаза.

– Ничего удивительного, – сказал Джо. – Лично я просто не стал бы связываться с тамошними докерами. Передайте вашему парню, ему еще повезло: без глаза, зато живой.

– Мы не можем внедрить в доки своего человека, – сказал Байел. – Каждый раз, когда мы отправляем кого-нибудь туда, его обнаруживают. Теперь-то мы понимаем, что доками владеете вы, вы заправляете всем в порту. Мы ничего не имеем против. Но мы охотимся там не за вами. Не за вашими.

– Кто такой я? – спросил Джо. – Кто эти «наши»? Я обычный бизнесмен.

– Вы консильери[5] – я правильно выговариваю это слово? – Семьи Бартоло, мистер Коглин. Вы представитель криминального синдиката Флориды. Кроме того, вы с Мейером Лански контролируете торговлю на Кубе и каналы сбыта наркотиков от Южной Америки и примерно до Мэна. Неужели нам обязательно играть в эту игру: мол, вы «удалились от дел», а я полный болван?

Джо сверлил его взглядом, пока молчание не сделалось совсем уж неловким. В тот миг, когда Байел наконец не выдержал и раскрыл рот, чтобы заговорить, Джо произнес:

– За саботажниками, поддерживающими нацистов и японцев, за шпионами, которые могут проникнуть к нам с моря, чтобы организовать беспорядки.

– Ну, по-моему, о японских шпионах можно не беспокоиться. Они сразу бросались бы в глаза, даже в Сан-Франциско.

– Я бы больше волновался о наших доморощенных фрицах, – продолжал Джо, – которые могут сойти за выходцев из ирландских или шведских семей. Вот это действительно проблема.

– Значит, подобные типы могут к вам внедриться?

– Я же только что сказал, что могут. Не стану утверждать, что это уже происходит, но вероятность имеется.

– Что ж, в таком случае дяде Сэму нужна ваша помощь.

– Слова благодарности от признательной нации и никаких притеснений.

– Что вы называете притеснениями, если по морде регулярно получают ваши разведчики? Да ради всего святого, притесняйте меня так каждый день.

– В данный момент ваш легальный бизнес существует благодаря государственным подрядам, мистер Коглин.

– Мы можем несколько усложнить их получение.

– Лейтенант, через полчаса у меня встреча с одним джентльменом из военного министерства, который хочет не сократить количество наших контрактов, а увеличить их. Так что, сынок, если хочешь блефовать, нужно владеть информацией.

– Хорошо, – сказал Байел. – Скажите, чего вы хотите.

– Мы хотим освобождения Чарли Лучано[6]. Все просто.

Типично американская физиономия Байела побагровела.

– Это не обсуждается. Везунчик Лучано будет гнить в Даннеморе до конца своих дней.

– Ясно. Он, кстати, предпочел бы, чтобы вы называли его Чарли. Везунчиком его зовут только самые близкие друзья.

– Как бы он себя ни называл, амнистия ему не светит!

– Мы не просим об амнистии, – сказал Джо. – После войны – если только ваши ребята не оплошают и мы действительно победим – пусть его депортируют из США. И ноги` его здесь больше не будет.

– На тех условиях, – сказал Джо, – что он волен отправиться куда пожелает и зарабатывать на жизнь как пожелает.

– Когда речь идет о таком резонансном деле? Конечно за ним. Лучано заправлял самым безжалостным криминальным синдикатом в истории страны. – Байел еще немного подумал, потом выразительно помотал головой. – Попросите о чем-нибудь другом. О чем угодно.

Вот тебе и правительство. Настолько привыкли расплачиваться за все не своими деньгами, что понятия не имеют, как прийти к настоящему деловому соглашению. «Мы хотим чего-нибудь за просто так, поэтому дайте нам это сейчас же и еще поблагодарите за честь».

Джо рассматривал открытое, типично американское лицо лейтенанта. Наверняка в старших классах был квотербеком. И все девчонки хотели поносить за ним его куртку с эмблемой школы.

– Значит, на этом все? – Байел казался по-настоящему огорошенным.

– Все. – Джо откинулся на спинку стула и закурил сигарету.

– Вы правительство. В число моих слабостей никогда не входило одобрение ваших поступков.

– Мистер Коглин, у нас заведено на вас досье.

– Оно не такое толстое, как некоторые другие, потому что вы очень, очень хорошо маскируетесь. Никогда еще не встречал более скользкого типа. Знаете, как вас называют у нас в ведомстве?

– Рысак. Потому что вы возглавляете список дольше, чем кто-либо другой. Кажется, у вас есть казино в Гаване?

– Значит, вы понимаете, что в конце концов полоса ваших удач может закончиться.

– Неужели? – произнес Байел, выходя из кабинета.

Через десять минут после ухода Байела зазвонил телефон внутренней связи.

– Здесь один человек хочет вас видеть. Он говорит, что служит охранником в Рейфорде. Уверяет, что ему необходимо с вами поговорить.

– Скажи, чтобы убирался ко всем чертям, – проговорил он благодушно.

– Я уже намекала, – сказала Маргарет, – и так и этак.

– Он просил передать: «Тереза Дель Фреско просит о встрече».

– Прямо так и сказал, – подтвердила Маргарет.

Паренек, вошедший в кабинет, выглядел так, словно только что выбрался из детского манежа. У него были светлые, почти белые волосы, на лбу торчал вихор, словно отогнувшийся зубец короны. Кожа гладкая, словно он впервые натянул ее на себя только сегодня. Глаза зеленые и ясные, как у ребенка, а зубы такие же белые, как и волосы.

И этот младенец работает тюремным охранником? В женской тюрьме?

Тереза Дель Фреско наверняка с ним играет, как городская кошка с глупой деревенской мышью.

Джо пожал парню руку и жестом предложил стул. Тот сел, поддернув брюки на коленях.

Мальчик подтвердил, что действительно работает в Рейфорде охранником в женском подразделении тюрьмы штата и что заключенная под номером 4773 – или, как ее зовут на воле, Тереза Дель Фреско – попросила его съездить к мистеру Коглину, потому что его жизнь – и ее жизнь – в опасности.

Джо засмеялся еще громче. Подобная мысль показалась тем смешнее, чем дольше он над ней размышлял.

– Вот, значит, в чем ее игра, – проговорил он, отсмеявшись.

– О господи. Ладно, значит, миссис Дель Фреско считает, что мне грозит серьезная опасность?

– Хорошо, что она хотя бы не пытается казаться бескорыстной.

– Я ничего не понимаю, мистер Коглин, и не боюсь сказать об этом вслух. Миссис Дель Фреско просила меня проделать этот неблизкий путь, чтобы предостеречь вас. Ваша жизнь в опасности, так же как и ее, а вы ведете себя так, будто я приехал вас разыгрывать. Сэр, это вовсе не смешно, заявляю вам как на духу.

Парень переложил шляпу с одного колена на другое и нервно дернул себя за мочку правого уха.

Джо обошел вокруг стола и остановился перед парнем, предложил ему сигарету. Тот взял – рука у него немного дрожала, – Джо поднес ему зажигалку, затем прикурил сам. Поставил на стол рядом с собой пепельницу, хорошенько затянулся и потом снова заговорил с Генри Эймсом:

– Сынок, я не сомневаюсь, что миссис Дель Фреско, желая свести с тобой дружбу, одарила тебя всевозможными ласками. И я…

– Сэр, я не допущу, чтобы вы подозревали меня или миссис Дель Фреско в непристойном поведении.

– Да ладно тебе, – добродушно посоветовал Джо, потрепав мальчишку по плечу. – Так на чем я остановился? Ах да. Не сомневаюсь, что секс с миссис Дель Фреско на данный момент самое яркое событие в твоей жизни и, если судить исключительно по внешности, так и останется самым ярким до конца твоих дней.

Парень побледнел, хотя казалось, что быть бледнее просто невозможно. Он смотрел на Джо, потрясенный.

– Ты вот о чем подумай: чем стараться и помогать миссис Дель Фреско выбраться из тюрьмы, тебе бы лучше сделать все возможное, чтобы она осталась там подольше и привечала бы тебя по ночам, пока ей не надоест. – Он улыбнулся и снова потрепал парня по плечу, прошел вокруг стола к своему месту. – А теперь возвращайся домой, сынок. Ступай.

Генри Эймс несколько раз мигнул и поднялся. По пути к двери он теребил подкладку своей шляпы, а у двери, остановившись, стал мять поля.

– Ее дважды пытались убить. Первый раз еще в автобусе, потом в душевой. Мой дядя всю жизнь проработал в Рейфорде. Он говорит, если они попытаются хотя бы раз, то обязательно доведут дело до конца. А значит… – Он поглядел на дверную ручку, потом на пол, на челюсти у него играли желваки. – Значит, ее убьют. Она сказала, что знает: они ее убьют. А потом убьют вас.

– Кто «они», сынок? – Джо стряхнул пепел в пепельницу.

Мальчишка смотрел на Джо через весь кабинет. А этот Генри тверже, чем показалось Джо с первого взгляда.

– Имя того, кто собирается меня убить? Или того, кто его нанял?

– Этого я не знаю, сэр. Она просто велела назвать вам имя.

Джо смял окурок. Он видел, что мальчишка хочет уйти, теперь, когда подцепил Джо на крючок, пусть и самый маленький. Была в Генри какая-то непокорность, какой, скорее всего, никогда в нем не видели друзья и родные. Этого парня можно гонять в хвост и гриву, но вот загонять его в угол – большая ошибка.

– Я этого не сказал. Твоя подружка начинала с того, что мухлевала в карты, затем стала аферисткой, чертовски ловкой воровкой, а потом убийцей по найму. У нее нет друзей, потому что они боятся, что в какой-то момент она облапошит их, ограбит или убьет. Или сделает все сразу. Так что, сынок, прости, но можешь убираться ко всем чертям вместе со своим именем, меня это не колышет. Но если сам хочешь сказать мне, тогда…

Джо не поверил своим глазам. Ишь какой смелый!

Он поднял телефонную трубку и позвонил вниз Ричи Кавелли, сидевшему у задней двери, через которую в здание доставляли все самые важные грузы. Попросил его подойти к парадному входу и задержать белобрысого парня, когда тот будет уходить.

Джо снял со спинки стула пиджак, надел и вышел из кабинета.

Однако Генри Эймс ждал его в приемной, все еще сжимая в руках шляпу.

Джо оглядел приемную: Маргарет щелкает по своей «Короне» и щурится от дыма зажатой в зубах сигареты; представитель оптового торговца зерном из Неаполя; подхалим из военного министерства. Джо дружелюбно кивнул всем – читайте дальше свои журналы, не на что здесь глазеть – и посмотрел парню в глаза.

– Конечно, сынок, – сказал он. Просто для того, чтобы тот ушел из конторы.

Парень кивнул, снова затеребил поля шляпы. Поднял глаза на Джо:

Джо продолжал слегка улыбаться, хотя ледяная рука сжала разом и сердце, и мошонку.

– Джил Валентайн, – повторил парень и надел шляпу. – Удачного дня, сэр.

Джо ничего не ответил, парень прикоснулся к шляпе, прощаясь с Маргарет, и ушел.

– Маргарет, – сказал Джо, – позвони Ричи. Скажи, я отменяю свой последний приказ, пусть занимается своими делами. Он сейчас на телефоне у парадного входа.

Джо улыбнулся подхалиму из военного министерства:

– Проходите, – сказал Джо. – Насколько я понимаю, дяде Сэму нужен спирт, и побольше.

Все время, пока у него сидел посетитель из военного министерства, а потом тот другой, из «Оптовых поставок Вайли», Джо не мог отделаться от мысли о Джиле Валентайне. Джил Валентайн был у них примером для подражания. Он поднялся, как почти все остальные, в славные времена сухого закона как чертовски удачливый мастер перегонки и бутлегер. Но его главным талантом был музыкальный слух. Джил мог сидеть на эстрадном представлении в последнем ряду и безошибочно сказать, кто из двадцати певичек-танцовщиц на сцене станет настоящей звездой. Он мотался по ночным клубам и дансингам всей страны: Сент-Луис, Сент-Пол, Сисеро, Чикаго и дальше в глубинку, Хелена, Гринвуд и Мемфис, и снова в сверкающий огнями Нью-Йорк и блистательный Майами, – и он возвращался, представляя публике очередного великого артиста и его пластинки. К тому времени, когда сухой закон был отменен, Джил оказался одним из немногих, как и Джо, кто подготовился к плавному переходу в самый что ни на есть легальный бизнес.

Джил Валентайн тогда перебазировался на запад. По прибытии в Лос-Анджелес он уплатил положенную мзду Микки Коэну и Джеку Дранге, хотя больше почти не занимался ничем незаконным. Он основал студию звукозаписи «Стрела купидона» и принялся выпускать казавшуюся бесконечной вереницу шлягеров. Он продолжал выплачивать долю людям из Канзас-сити, которые помогали ему на начальном этапе, отфутболивая представителей всех других семей и контролируя клубы, где находил своих звезд. Весной тридцать девятого он организовал гастроли, в которых участвовали сразу сестры Харт с оркестром Джонни Старка, негритянские певцы Элмор Ричардс и Тутс Макгикс и два самых главных шансонье, от пения которых таяло сердце: Вик Бойер и Фрэнки Блейк. Во всех городах, где они побывали, приходилось давать по два дополнительных концерта. То был величайший гастрольный тур в истории Северной Америки, и все парни из Канзас-сити и все остальные по всей стране, кто вложил в это дело – не важно, много или мало, – все получили свою долю.

Джил Валентайн был как монетный двор США, только с вращающейся дверью вместо бронированного сейфа – он делал для своих друзей деньги со скоростью машины. Друзьям оставалось брать их и тратить. У Джила не было врагов. Он вел тихую жизнь в Холмбай-Хиллз со своей женой Мейзи, двумя дочерями и сыном, который участвовал в соревнованиях по бегу от школы Беверли-Хиллз. У Джила не было любовниц, не было вредных привычек, не было врагов.

Летом сорокового года кто-то умыкнул Джила Валентайна с парковки на западе Лос-Анджелеса. Полгода люди Коэна, люди Дранги и гангстеры со всей страны обшаривали Лос-Анджелес в поисках всеобщего золотого мальчика. Ломали руки, выбивали зубы, вышибали коленные чашечки, но никто ничего не узнал.

И однажды, когда почти все поверили пришедшему неизвестно откуда слуху, что Джила Валентайна видели попивающим пивко в Пуэрто-Нуэво, мексиканской рыбацкой деревне к югу от Тихуаны, его сын, забежав утром домой, обнаружил отца в холщовых мешках, расставленных по всему заднему двору их дома в Холмбай-Хиллз. Были отдельные мешки для руки, для кисти. В большом мешке лежала грудная клетка, в мешке поменьше – голова. Всего было тринадцать мешков.

Никто – ни боссы из Канзас-сити, ни боссы из Лос-Анджелеса, ни сотни людей, искавших Джила, ни его коллеги по законным и незаконным предприятиям – не понимал, за что его убили.

Через три года лишь немногие вспоминали его имя. Произнести его вслух означало признать, что существуют некие вещи, неподвластные самым могущественным синдикатам. Потому что смысл убийства Джила Валентайна сделался ясен лишь с течением времени, и он был прост: убить можно любого. В любой момент. По любой причине.

Представитель «Оптовых поставок Вайли» ушел, а Джо все сидел в кабинете, глядя в окно на свои многочисленные цеха и склады на территории порта. Затем поднял телефонную трубку и велел Маргарет поискать такое окно в его расписании на следующей неделе, чтобы он успел съездить в Рейфорд.

Глава третья

Отец и сын

Сын Джо Коглина, Томас, в свои почти десять лет не умел врать. Эту досадную черту характера он унаследовал явно не от отца. Джо родился в семье, где ветви многовекового фамильного древа давно согнулись под тяжестью менестрелей, трактирщиков, писателей, революционеров, магистратов и полицейских – среди которых все сплошь лжецы, – а его сын сейчас поставил их обоих в неловкое положение, когда мисс Нарциса спросила у Томаса, нравится ли ему ее прическа, а он ответил, что она похожа на парик.

Мисс Нарциса Рузен была экономкой в их доме в Айборе. Она наполняла продуктами холодильник, дважды в неделю отправляла в стирку постельное белье, готовила еду и присматривала за Томасом, когда Джо уезжал по делам, что случалось довольно часто. Ей было лет пятьдесят, и она красила волосы раз в пару месяцев. Это делают многие женщины в ее возрасте, но большинство все же делает на возраст поправку. А мисс Нарциса, которая ходила краситься в салон красоты «Континенталь», каждый раз выбирала цвет мокрого асфальта в безлунную ночь. Отчего меловая белизна ее лица еще сильнее бросалась в глаза.

– Но похоже ведь на парик, – сказал Томас, когда они ехали в церковь Святого Сердца в центре Тампы на воскресную мессу.

– Мог бы сказать ей то, что она хотела услышать.

– Ну, – протянул Джо, стараясь скрыть досаду в голосе, – это была бы легкая ложь. Большая разница.

– Легкая ложь маленькая и безобидная. Настоящая ложь большая и причиняет боль.

Джо и сам не понял своего объяснения. Он попытался еще раз.

– Если ты сделаешь что-нибудь нехорошее и я, или кто-нибудь из монахинь и священников, или мисс Нарциса спросят, кто это сделал, ты должен признаться, потому что иначе ты солжешь, а это плохо.

– Это грех, – согласился Джо, уже чувствуя себя так, словно его девятилетний сын водит его за нос. – Но если ты скажешь женщине, что ей идет платье, даже если на самом деле ты так не думаешь, или скажешь другу… – Джо пощелкал пальцами. – Как зовут твоего приятеля в таких больших очках?

– Точно, Мэтью Риджер. Так вот, если ты скажешь Мэтью, что он здорово играет бейсбол, ему же будет приятно, правда?

– Но я такого ему не скажу. Он подавать не умеет. И ловить. Его мячи летят у меня над головой выше футов на шесть.

– Ну а если он спросит, сможет ли он когда-нибудь научиться?

Джо поглядел на сына, изумляясь тому, что у них одна кровь.

– Ты в последнее время постоянно это повторяешь.

Томас был темноволосый, как мать, но тонкие черты лица унаследовал от отца: нос и губы, четко очерченный подбородок и скулы. От матери ему достались темные глаза и, к сожалению, ее близорукость – очки он носил с шести лет. Он был довольно спокойным ребенком, но за этим спокойствием скрывались страстность и любовь к драматическим эффектам, что Джо тоже приписывал наследию матери. Кроме этого, за спокойствием скрывались хорошее чувство юмора и склонность к абсурду, которой в его возрасте отличался и сам Джо.

Джо свернул на Твиггс – движение замедлилось, все ползли бампер к бамперу, – и показался шпиль Святого Сердца. Церковь была уже в трех кварталах, ближняя парковка забита машинами, соседние улицы тоже. Да, по воскресеньям, чтобы найти место, нужно приезжать за полчаса до начала. И даже тогда близко уже не подъедешь. Джо посмотрел на часы: до мессы оставалось сорок пять минут.

Весной сорок третьего на воскресную мессу ходили все. Церковь вмещала восемьсот человек, и на всех скамьях сидели плотно, как селедки в бочке. Одни матери молились за сыновей, оказавшихся за океаном. Другие – за души тех, кого привезли в гробах. Молились жены и невесты. Призывники молились об отсрочке или тайно просили, чтобы их очередь никогда не подошла. Отцы молились, чтобы сыновья вернулись домой или, если уж дойдет до боя, чтобы мальчик вел там себя достойно, – Господи, что бы ни случилось, сделай так, чтобы он не струсил. Люди всех сословий становились на колени и молили Бога, чтобы война осталась где-то там, далеко, и никогда не вошла в их дом. Некоторые, предчувствуя беду, просили Господа обратить на них внимание, увидеть их – членов Его команды, добродетельных и страждущих.

Джо вытягивал шею, пытаясь понять, сколько машин коптит выхлопными трубами между ним и ближайшим въездом на парковку. От стоянки на Морган-стрит его отделяло еще добрых два десятка авто. Впереди вспыхнули стоп-сигналы, и он в очередной раз резко затормозил. Только что подъехавшие шеф полиции с женой прошли мимо по тротуару, болтая с Рэнсом Такстоном, президентом Первого национального банка. Сразу за ними шел с женой Труди Хейли Грэмерси, владелец общеамериканской сети продовольственных магазинов.

– Смотри, – сказал Томас, – вон дядя Ди, – и замахал рукой.

Дион Бартоло, глава криминального клана, носившего его имя, показался впереди со стоянки, где при въезде торчала табличка: «Мест нет». По бокам от него шли двое всегда сопровождавших его телохранителей, Майк Обри и Джефф-Финн. Дион был крупный мужчина, до недавнего времени толстый, но в последние месяцы одежда на нем болталась мешком, а щеки обвисли. В кругах соучастников и партнеров поговаривали, что он болен. Джо, знакомый с ним лучше многих, знал, что причина не в этом. Просто остальным не следовало знать правду.

Дион застегнул пиджак и жестом велел телохранителям сделать то же самое, – шагая к церкви, эти трое олицетворяли грубую силу. Джо был знаком с силой подобного рода, когда-то его тоже охраняли день и ночь. И он не скучал по тем временам. Нисколечко. Об абсолютной власти никогда не рассказывают одного: она не абсолютна. Как только ты обретаешь ее, кто-нибудь тут же встает в очередь, чтобы ее отнять. Принцы могут почивать спокойно, но не короли. Ухо постоянно прислушивается к скрипу половиц и пению дверных петель.

Джо сосчитал машины впереди: десять, может, девять.

Все знаменитости, сидевшие в церкви на передних скамьях, сейчас стояли на улице или толпились на крыльце. Симпатичный молодой мэр Джонатан Белгрейв и его красивая, еще более молодая жена Ванесса обменивались любезностями с Элисон Пикотт и Деборой Миншью, молодыми женами мужей, которые служили сейчас за океаном. Злые языки поговаривали, что если мужья Элисон и Деборы не вернутся, те перенесут удар судьбы легче многих: обе из семей основателей Тампы, в честь которых названы ее улицы и больницы. Женившись на них, оба мужа поднялись по социальной лестнице.

Томас перевернул страницу исторического романа – этот ребенок читал постоянно – и сказал:

– Мы не опоздали, – сказал Джо. – Мы даже рано приехали. Просто остальные приехали совсем уж рано.

Джо наблюдал, как светофор на следующем перекрестке переключается с красного на зеленый. Ни одна машина перед ними не сдвинулась с места, и, пока они ждали, светофор снова переключился на желтый и снова на красный. Чтобы отвлечься, Джо включил радио, ожидая услышать сводки с полей, которые передавали постоянно, как будто других новостей не осталось, как будто людям больше не нужно знать прогноз погоды и биржевые котировки. Однако услышал неприятно удивившее его сдержанное сообщение о массовых ночных арестах наркоторговцев на окраинах Айбора.

– В негритянском квартале южнее Одиннадцатой авеню, – вещал репортер, тоном давая понять, что говорит о районе, куда забредают только совершенно бесстрашные личности или полные идиоты, – полиция, по предварительным подсчетам, конфисковала четырнадцать фунтов наркотических веществ. Завязалась перестрелка с гангстерами, среди которых все были итальянцами и неграми. Капитан Эдисон Миллер из полицейского отделения Тампы заявил, что его подчиненные изучают личности арестованных итальянцев, чтобы установить, не являются ли они саботажниками, присланными самим Муссолини. Четверо подозреваемых были убиты в ходе перестрелки, еще один, Уолтер Граймс, сам застрелился во время ареста. Капитан Миллер также заявил, что полиция, прежде чем провести вчерашний рейд, несколько месяцев следила за складом наркотиков…

Джо выключил радио, чтобы не слушать больше эту ложь. Уолли Граймс такой же самоубийца, как он сам, все будто бы саботажники Муссолини родились здесь, и «склада наркотиков» никакого не было. Была нарколаборатория, которая открылась только в прошлую пятницу, так что следить за ней не то что месяцы, а даже неделю никто не мог.

Но хуже всей лжи были значительные людские потери, включая отличного варщика и нескольких великолепных уличных солдат, и это в те времена, когда так трудно найти храбрых и здоровых мужчин.

– Марта Комсток. Некоторые ребята обзывали меня итальяшкой, но Марта сказала: «Нет, он черномазый».

– Это такая маленькая уродина с тремя подбородками, которая болтает без умолку?

На лице Томаса на мгновенье промелькнула улыбка.

– Я знаю, что тебе не наплевать. Вопрос, до какой степени.

– Послушай, – сказал Джо, – разве я когда-нибудь произносил это слово?

– Потому что лично у меня с этим нет никаких проблем, а вот твоя мама ненавидела это слово.

– Ну хорошо, в таком случае насколько я цветной?

– Я знаю, что некоторые ее предки были рабами. Значит, она ведет свою родословную из Африки, потом к негритянской крови добавилась испанская, может, один-два белых на лесозаготовках. – Отец Томаса нажал на тормоз, когда машина впереди дернулась, остановившись. Он на мгновенье откинул голову на подголовник сиденья. – Я очень любил как раз то, что в лице твоей матери отражался весь наш мир. Иногда я смотрел на нее и видел испанскую графиню, гуляющую по своим виноградникам. А иногда передо мной представала темнокожая дикарка, несущая воду с реки. Я представлял себе, как твои предки пересекают пустыни и океаны, как ходят по улицам Старого Света в костюмах с пышными рукавами, с мечами в ножнах. – Машина перед ними двинулась, отец Томаса снял ногу с тормоза, включил первую передачу, выпрямился на сиденье. Вздохнул так тихо, что и сам, как показалось Томасу, не услышал своего вздоха. – У твоей матери было изумительно красивое лицо.

– Не каждый день. В основном я видел просто твою мать. – Он поглядел на сына. – Но после пары стаканчиков трудно утверждать наверняка.

Томас хихикнул, и Джо крепко потрепал его по плечу.

В глазах его отца появился холодок, стальная серость, способная остудить даже кипящую воду.

Лицо его отца снова сделалось мягким, благодушным.

– Сынок, не заботься о том, что думают посторонние.

– Папа, – сказал Томас, – а тебя волнует, что думает хоть кто-нибудь?

– Волнует, что думаешь ты, – ответил Джо. – И твоя мама.

– Да, но мне хочется думать, что она видит нас. – Отец Томаса опустил стекло и закурил сигарету. Он держал ее в левой руке, высунув руку на улицу. – Меня волнует, что думает твой дядя Дион.

– В некотором смысле он мне даже больше брат, чем мои родные братья. – Отец Томаса затянулся сигаретой, а потом снова свесил руку за окно. – Меня волновало, что думает мой отец, хотя для него это было бы новостью. Пожалуй, на этом список окончен. – Он грустно улыбнулся сыну. – Для большинства людей в моем сердце нет места. Я ничего не имею против них, но и для них у меня ничего нет.

– Я незнаком с этими людьми. – Отец Томаса уставился в окно. – Честно говоря, мне плевать, выживут они или умрут.

Томас подумал обо всех погибших в Европе, в России, на Тихом океане. Иногда ему снилось, что тысячи их, окровавленных и искалеченных, устилают темные поля или каменные площади, руки и ноги вывернуты под неестественными углами, рты застыли в беззвучном крике. Ему хотелось схватить винтовку и сражаться за них, спасти хотя бы кого-то одного.

Его же отец, напротив, видел в войне, как и в большинстве других вещей, возможность нажить еще денег.

– Значит, это не должно меня волновать? – спросил Томас в итоге.

– Нисколько, – ответил отец. – Пусть хоть горшком называют и все такое.

Отец поглядел на него и ободряюще улыбнулся, как будто улыбкой можно все исправить, и они наконец-то въехали на парковку.

Они увидели Рико Диджакомо, который как раз выходил со стоянки. Рико был телохранителем Джо, пока тот не понял (лет шесть назад), что больше не нуждается в телохранителе и, даже если бы нуждался, Рико слишком умен и талантлив, чтобы прозябать на такой должности. Рико постучал костяшками пальцев по капоту их машины, улыбнулся Джо своей знаменитой улыбкой – такой улыбкой можно осветить ночью футбольное поле, и света хватит, чтобы сыграть финал. Вместе с Рико шли его мать Оливия и брат Фредди. Мать выглядела так, словно явилась из фильма с Борисом Карлоффом: зловещее видение, облаченное во все черное, которое парит над болотами, пока все спят.

Когда семейство Диджакомо удалилось, Томас спросил:

– Перед нами всего одна машина, – сказал Джо.

– И как мне поможет, если я буду об этом думать?

– Просто мне кажется, ты должен учитывать такую вероятность.

– Тебе виднее, – сказал Томас и сосредоточился на своей книжке.

Глава четвертая

Одиночество

В церкви Джо с Томасом сидели в последнем ряду, не только потому, что пришли, когда впереди скамьи были заняты, но еще и потому, что Джо всегда предпочитал держаться у дальней стены.

Кроме Диона (передняя скамья слева) и Рико Диджакомо (пятая скамья справа), Джо заметил еще немало знакомых – не раз отнимавших жизнь у людей – и подумал, чту должен был бы чувствовать Иисус, если бы в самом деле смотрел на них и читал их мысли.

«Погодите-ка, – подумал бы Иисус, – вы забыли про самое главное».

На амвоне отец Раттл говорил про ад. Он выложил все, что знал, про пламень, про чертей с вилами, про птиц, терзающих печень, после чего перенесся в неожиданную для Джо область.

– Но что же хуже всех этих казней? В Книге Бытия сказано, что Господь посмотрел на Адама и сказал: «Нехорошо человеку быть одному». И создал Господь Еву. Да, конечно, Ева внесла в рай смятение и предательство и обрекла всех нас на страдания и расплату за Первородный Грех. Все это так, и Господь должен был знать, что произойдет, потому что Он знает все. Однако же Он все равно создал ее для Адама. Зачем? Спросите самих себя: зачем?

Джо оглядел церковь, пытаясь отыскать хоть кого-нибудь, кроме Томаса, кто бы искренне задумался над его вопросом. У большинства прихожан вид был такой, будто они мысленно составляли список покупок или прикидывали, что приготовить на ужин.

– Он создал Еву, – сказал отец Раттл, – потому что Ему было невыносимо видеть Адама одиноким. Одиночество – вот самое страшное адское наказание. – Он рубанул по кафедре ребром ладони, и паства оживилась. – Ад – это отсутствие Бога. – Ребро его ладони снова ударило по резному дереву. – Это отсутствие света. Это отсутствие любви. – Он вытянул шею, оглядывая восемьсот душ, собравшихся перед ним. – Понимаете?

Они были не баптисты, им не полагалось отвечать. Однако над толпой прокатился рокот.

– Верьте в Господа, – сказал священник. – Почитайте Его, кайтесь в своих грехах, – сказал он, – и Он встретит вас на Небесах… – А что, если не покаетесь? – Он снова оглядел паству. – Тогда Он отвернется от вас.

Джо понял, что всех держит голос священника. Обычно он звучал сухо и благодушно, но в этой утренней проповеди голос был другой, сам святой отец был другой. Он говорил с такой страстью и горечью, словно предмет проповеди – ад как бесконечная, непроницаемая для света бездна – был слишком страшен для стареющего священника.

Джо с Томасом встали вместе с остальными. Джо никогда не испытывал трудностей с покаянием. Он каялся, насколько это возможно для человека с его грехами, жертвовал десятки тысяч долларов на больницы, школы, приюты, строительство дорог и канализации, и не только в Бостоне, где он вырос и где ему принадлежали несколько компаний, или в Айборе, где прожил почти всю взрослую жизнь, но и на Кубе, где проводил немало времени в западной части острова на табачных плантациях.

Он в самом деле поверил на несколько минут словам старого священника. Одной из самых больших тайн Джо был именно страх одиночества. Он не боялся остаться один – это он даже любил, – но это было одиночество, которое он создал сам, и его можно было развеять щелчком пальцев. Это одиночество он заполнял работой, филантропией, родительскими заботами. Он держал его под контролем.

В детстве он не умел держать его под контролем. Одиночество ему навязали, причем, по иронии судьбы, люди, считавшие, что так и должно быть, что ребенок должен расти в одиночестве, спали в соседней комнате.

Он посмотрел на сына и погладил его по голове. Томас взглянул на него вопросительно, немного испуганно, а потом улыбнулся. Потом повернулся к алтарю.

«Ты будешь очень во мне сомневаться, когда подрастешь, – думал Джо, опустив руку на плечо сына и задержав ее там, – но ты никогда не будешь нелюбимым, нежеланным и одиноким».

Глава пятая

Разговоры

После мессы никто сразу не расходился, и потом еще столько же толпились у церкви.

Выйдя на ясный утренний свет, мэр Белгрейв с женой остановились на церковном крыльце, и все тут же их окружили. Дион приветствовал Джо кивком, и тот кивнул в ответ. Потом Джо с Томасом пробрались через толпу, завернули за угол церкви и пошли к задним воротам. Там находилась приходская школа с огороженным школьным двором, где «парни» собирались каждое воскресенье, чтобы поговорить о делах. К первому двору примыкал еще один, поменьше, предназначенный для младшеклассников, где собирались мамы с детьми.

Джо остановился в первом дворе у выхода, а Томас пошел дальше, к детям. Джо охватило ощущение беспомощности и даже горечь, когда он смотрел, как уходит сын. Жизнь, конечно, череда потерь, – Джо это знал. Но в последнее время чувствовал острее, чем раньше. До университета его сыну оставалось еще восемь лет, но каждый раз, когда Томас куда-нибудь уходил – все равно куда, – Джо казалось, что тот уходит из его жизни.

Раньше Джо боялся, что мальчик, который рос без матери, вырастет чересчур жестким, чересчур грубым. Томаса окружали одни мужчины – даже мисс Нарциса, резкая, с ее суровым лицом, с ледяным презрением к сантиментам, была, как не раз замечал Дион, больше мужчина, чем многие из них. К тому же образ жизни у них был полувоенный и все мужчины ходили с оружием – а Томас же не слепой, чтобы за столько лет этого не заметить, как и порой исчезновения некоторых. Куда они подевались, Томас знать не мог, потому что никто о них больше не вспоминал. И Джо, наблюдая за сыном, изумлялся тому, что мальчик, в жизни которого нет нежности, растет спокойным и добрым. Если он находил на веранде перегревшуюся на солнце ящерицу (а летом они часто там попадаются, уже оцепеневшие), он подцеплял ее на спичечный коробок и нес в сад, опуская на сырую землю в густой тени листьев. Когда он был помладше, то постоянно сходился с мальчиками, которых обижали дома или в школе. Он не был особенно спортивным, – вероятно, спорт его не интересовал. Оценки у него были так себе, но при этом многие учителя отмечали, что он развит не по возрасту. Ему нравилось рисовать красками. Карандашом тоже. Красками он обычно рисовал городские пейзажи, где здания почему-то всегда выходили косо, будто стояли на осыпающейся земле. Карандашом он рисовал портреты матери. Дома была всего одна ее фотография, причем половина лица скрывалась в тени, однако на его рисунках она получалась необыкновенно похожей, особенно если учесть, что рисовал девятилетний художник, которому едва исполнилось два года, когда она умерла.

– Как ты по одной фотографии смог угадать, какой она была? Ты ее помнишь?

И в его голосе не было горечи утраты. С тем же успехом Джо мог спросить его о чем угодно из того периода жизни. Помнишь свою кроватку? Своего плюшевого мишку? Собаку, которая была у нас на Кубе и гонялась за табачным грузовиком? Нет.

– Ты часто сравниваешь всех с ней. Говоришь: «У твоей матери были волосы такого же цвета, только гуще» – или: «У твоей мамы были такие же родинки, только вдоль ключицы».

– По-моему, ты не замечал, что все время говорил о ней.

Джо знал причину, о которой не догадывался сын, и он мысленно попросил у Грасиэлы прощения. Да, милая, твой образ – даже твой – потускнел.

Дион велел телохранителям отойти в сторонку, затем они с Джо обменялись рукопожатиями и остались стоять в тени церкви, дожидаясь братьев Диджакомо.

Дион с Джо дружили с детства, с тех пор когда мальчишками бегали по улицам Южного Бостона. Они оба были хулиганами, затем мелкими преступниками, затем гангстерами. Дион когда-то работал на Джо. Теперь Джо работал на Диона. В некотором смысле. Подробности можно опустить. Джо больше не был боссом, а Дион был. Однако Джо оставался активным членом Комиссии. У босса больше власти, чем у любого из членов Комиссии, однако Комиссия была сильнее любого босса. Иногда это все усложняло.

Рико и Фредди не заставили себя ждать, хотя Рико, всеобщий любимец, так и лучившийся обаянием, то и дело останавливался, чтобы пожать кому-нибудь руку. Фредди, наоборот, выглядел, как и всегда, угрюмым и озадаченным. Он был старшим из двоих братьев, но генетический джекпот достался младшему. Рико получил от семьи в наследство красоту, обаяние и хорошие мозги. Фредди – обиду на весь мир, который ему всегда был что-то должен. Все признавали, что Фредди хорошо делает свою работу – хотя, что неудивительно, и вполовину не так хорошо, как его брат, – но, учитывая склонность к чрезмерной жестокости и кое-какие детали, касавшиеся его сексуальных аппетитов, считали, что, если бы не Рико, Фредди до сих пор был бы простым исполнителем.

Все пожали друг другу руки, а Рико еще хлопнул Джо по плечу и ущипнул Диона за щеку, и они заговорили о делах.

Для начала предстояло решить, чем помочь семье Шела Голда, теперь, когда у Шела случилась какая-то болезнь мышц, приковавшая его к инвалидному креслу. Шел был евреем, а следовательно, не входил в Семью, но за долгие годы они вместе сделали немало денег, да и весельчак он раньше был каких поискать. Поначалу, когда он вдруг затеял падать на ровном месте и одно веко перестало подниматься, все думали, что он просто валяет дурака. Но теперь он сидел в инвалидной коляске, едва выговаривал слова и все время дергался. Ему было всего-то сорок пять, трое детей от жены Эстер, еще трое разбросаны по разным мрачным районам города. Сговорились на том, чтобы послать Эстер пятьсот баксов и корзину с фруктами.

Вторым вопросом была поддержка на Комиссии продвижения Пола Батталии, который занимался вывозом мусора и за полгода удвоил прибыль в районе, получив его от Сальви Лапретто, подтвердив таким образом мнение большинства, что Сальви, который умер за полгода до того после трех инсультов, хвативших его за одну неделю, был самым ленивым гангстером со времен Ральфа Капоне.

Рико Диджакомо сомневался, не слишком ли Пол молод для такого повышения. Шесть лет назад Джо подбадривал Рико (тогда еще сущего сосунка, прости господи, – ему было лет девятнадцать), убеждая мыслить шире. И теперь Рико владел несколькими букмекерскими конторами, двумя борделями и транспортной компанией, занимавшейся перевозкой фосфатов. Кроме того, – и это было самое прибыльное его дело – он получал свою долю едва ли не с каждого, кто работал в доках. И всего этого он добился, почти как и Джо, умудрившись не нажить толпы врагов. Это было настоящее чудо в их бизнесе, почище, чем превратить воду в вино или заставить расступиться и так отступившее из-за отлива море. Дион заметил, что Пол на год старше, чем был сам Рико, когда его приняли в Семью, и они оба поглядели на Джо. Джо, ирландец, никогда не сможет стать главой Семьи, но, как член Комиссии, он лучше всех знал, каковы шансы Батталии.

– Не стану утверждать, что исключений не бывает, – начал Джо, – хотя война в Европе затягивается и наш список не пополняется. Вопрос в том, достоин ли Пол стать этим исключением. – Он поглядел на Диона. – Достоин?

– Он может еще годик походить в кандидатах, – сказал Дион.

Миссис Диджакомо во втором дворе шлепнула ребенка, который носился так, что едва в нее не врезался. Фредди, самый заботливый из двух сыновей, не сводил с матери глаз. Хотя Джо уже не в первый раз задавался вопросом, только ли за матерью он следит. Иногда Фредди отыскивал предлог, чтобы самому отвести мать на площадку, и всегда возвращался оттуда с бисеринками пота над верхней губой и отсутствующим, повлажневшим взглядом.

Однако этим утром он довольно быстро отвернулся от матери и школьного двора и показал им газету, расправив ее перед собой:

В нижнем правом углу первой полосы была помещена статья о полицейском налете на браун-таунскую лабораторию.

– Сколько мы на этом потеряли? – спросил Дион, глядя на Джо и Рико.

– На данный момент? – уточнил Джо. – Около двухсот тысяч.

– И это, – подхватил Рико, – не считая того, что будет, когда освободившееся место займут наши конкуренты и завоюют доверие покупателя. Это также не включает людские потери: убит один из людей Монтуса, один наш, и девятеро в тюрьме. Половина этих ребят занималась бухгалтерией, другая половина проводила политику. Нам придется поручить кому-то их работу, придется найти замену, повысить их, найти людей, которые заменят повышенных. Это проблема.

Дион произнес вслух то, о чем никто не хотел говорить:

Рико мягко развел руками. Джо тяжело вздохнул.

– У нас завелась крыса. Или у ниггеров. Я голосую за ниггеров.

– Тебе не кажется, что они прекрасно понимают, что первыми подпадут под подозрение, если мы потеряем товара на четверть миллиона? Монтус Дикс – умный парень. Чертова легенда. И он вдруг станет на нас стучать? Чего ради?

– Да кто знает? – сказал Фредди. – На него надавили, а мы ничего об этом не знаем. Одну из его жен поймали без грин-карты. Откуда мне знать, при каких обстоятельствах черномазый становится крысой?

Джо посмотрел на Диона, но тот лишь воздел руки, словно говоря, что слова Фредди справедливы.

– Из людей со стороны лишь двое знали о том, где будет лаборатория, – сказал Дион. – Это Монтус Дикс и Уолли Граймс.

– А Уолли Граймса, – вставил Рико, – больше нет с нами.

– Что очень кстати, – сказал Джо, глядя на Фредди, – если кому-нибудь, скажем, хочется выжать Монтуса Дикса из политики и наркобизнеса Браун-тауна.

– Ты хочешь сказать, кто-то нарочно пытается выставить Монтуса Дикса крысой? – спросил Фредди, тонко улыбаясь.

– Нет, – сказал Джо. – Я лишь заметил, что если Монтус крыса, это здорово на руку тому, кто жаждет заполучить его источники доходов.

– Я здесь для того, чтобы делать деньги. Для этого Господь, – Фредди быстро перекрестился, – и поставил нас на земле. – Он пожал плечами. – И я не собираюсь за это извиняться. Монтус Дикс зашибает столько, что стал угрозой для всех нас.

– Или только для тебя? – спросил Джо. – Я слышал, твои ребята сцепились там с кем-то из цветных, Фредди.

– На нас надавили, Джо, нам пришлось надавить в ответ.

– И тебе не кажется, что они считают точно так же?

– Но, Джо, – рассудительно проговорил Фредди, – они же черномазые.

Джо Коглин был тщеславным, заносчивым, в глубине души уверенным, что нет на свете другого такого умника, как он сам. Более того, он убивал, грабил, калечил и угрожал все тридцать семь лет, прожитых на этой планете. В общем, у него редко возникало чувство морального превосходства над кем-то другим. Но он мог бы прожить еще сто жизней и так и не найти внутри себя склонности к расизму. Ему казалось, что любая раса в какой-то момент истории, в каком-нибудь месте оказывалась «черномазыми». И как только черные перейдут в число респектабельных граждан, их неизбежно сменят другие козлы отпущения, возможно назначенные теми самыми черномазыми, которые только-только добились высокого положения.

Джо с недоумением спрашивал себя, и уже не в первый раз, как они позволили такому парню, как Фредди, набрать собственных солдат. Однако с такой проблемой за время войны столкнулись все: хороших помощников просто не найти. Кроме того, Фредди – брат Рико, и иногда приходится брать плохого, чтобы заполучить хорошего.

– Мы придумаем, как вычислить крысу. До тех пор никто ничего не предпринимает. Никто не устраивает никаких разборок. – Он открыл глаз и уставился на Фредди с Рико. – Это ясно?

Томас нашел отца во внешнем дворе школы, и они вместе обогнули церковь, возвращаясь к главному входу. Они уже сворачивали на Твигг, когда навстречу им двинулись мэр с женой. Мэр поприветствовал Джо, прикоснувшись к шляпе. Его юная жена одарила Джо и Томаса ослепительной, хотя и прохладной улыбкой.

– Господин мэр, – обратился мэр к Джо, сопровождая свои слова искренним смехом и крепким рукопожатием.

Когда Джо еще не отошел от дел в двадцатые и начале тридцатых годов, кубинцы с испанцами величали его «мэром Айбора». И до сих пор это прозвище всплывало в некоторых газетных статьях при упоминании его имени.

По раздраженному выражению лица Ванессы Белгрейв Джо понял, что она не в восторге от упоминания его прозвища.

– Во главе этого города стоите вы, сэр. В том нет никаких сомнений. Вы знакомы с моим сыном Томасом?

Джонатан Белгрейв поддернул брюки и наклонился, чтобы пожать руку Томасу:

– Я так понимаю, ты бегло говоришь по-испански?

– Поможешь мне в Кубинском клубе на следующих переговорах с профсоюзом рабочих сигарной промышленности?

– Отлично, сынок. Очень хорошо. – Мэр хмыкнул, похлопал Томаса по плечу и выпрямился. – С Ванессой вы, конечно, знакомы.

Даже в высших кругах Тампы, где снобизм и сдержанность считались соблюдением этикета, та холодность, какую Ванесса Белгрейв приберегала для людей, достойных, по ее мнению, презрения, вошла в легенды.

А Джо она не любила. Однажды он отказал ей в просьбе, поскольку она будто не просила, а оказывала ему одолжение. Ее муж тогда был только-только избран мэром и еще не обладал той властью, какой добился теперь, однако Джо уладил дело с ним: совершил акт доброй воли, взяв на себя расходы за подъемный кран, чтобы установить перед новой водопроводной станцией статую мэра Фрэнсиса Дейда. В те времена Джо с мэром иногда встречались у Берни за стейком и пивом, однако Ванесса Белгрейв ясно дала понять, что перед ней он вины не загладил и ее мнение о нем не изменится. Люди слышали, как она называла Джо «янки-гангстером, лишенным, как всякий янки, манер и такта».

Мэр сиял выжидательной улыбкой, глядя на жену:

Джо чуть наклонил голову, развернувшись к молодой женщине. Репутация у нее была столь устрашающей, что он зачастую забывал, насколько она хороша собой, и губы у нее того же оттенка, что и волосы: темные, как запекшаяся кровь.

Она понимала, что он наслаждается зрелищем, и уголок рта у нее чуть дрогнул, прежде чем она устремила на него взгляд пронзительно-голубых глаз.

– Как и большинство благотворительных фондов во время войны, он переживает тяжелые времена, и я открыто об этом говорю.

– Ну же, мистер Коглин, я говорю о ваших благотворительных организациях в Тампе. Видела, вы только что построили новый приют для женщин Лутца.

– Это как раз и есть прямое следствие войны, – сказал Джо. – Все больше и больше женщин остаются без мужей и без средств для воспитания детей. Все больше и больше детей лишаются родителей.

– Да, конечно, Джо, – сказал Джонатан Белгрейв, – эта теория по большей части верна. Но даже если и так, любая благотворительность, не нацеленная на военные нужды, наносит большой ущерб кошельку учредителей. Однако ваши начинания вроде бы успешны. Взять хотя бы ту вечеринку, которую вы закатили накануне Рождества. Могу побиться об заклад, она принесла порядочную сумму.

– Так чего же вы хотите, список моих жертвователей?

– На самом деле, – вмешалась Ванесса, – именно этого я и хочу.

– Ну, требовать от вас список прямо здесь и сейчас было бы несколько грубо. Я хочу предложить вам место в совете Благотворительного фонда Слоунов.

Ванесса Белгрейв была урожденная Ванесса Слоун, единственная дочь Артура и Элеоноры Слоун из Атланты. Семья Слоун – лесная промышленность, банки, текстильные фабрики, летний отдых на Джекилл-Айленд, два раза в год балы, каждый сезон задающие тон всем прочим светским мероприятиям, – могла похвастаться генералами и Войны за независимость, и Гражданской. В общем, если какое семейство в Джорджии могло претендовать на королевский статус, то разве что Слоуны.

Джо поглядел в сияющие глаза Ванессы. Это явно ее угнетало. Но ведь правда, все остальные благотворительные фонды шли ко дну, тогда как основанные Джо если и не процветали, то хотя бы крепко стояли на ногах. Частично ввиду способности Джо организовывать сбор средств, но главным образом ввиду того, что можно здорово снизить накладные расходы, если умело выцыганить половину товаров и строительных материалов.

– Пусть кто-нибудь позвонит моей секретарше, – сказал в итоге Джо.

– Очень близко к тому, дорогая. – Ее муж улыбнулся Джо. – Мы пока еще работаем над пониманием того, что отсутствие отказа не всегда означает согласие.

– На самом деле мы работаем над пониманием того, что я предпочитаю слышать «да».

– Пусть утром кто-нибудь свяжется с моей секретаршей. Мы должным образом все обсудим.

Ее рукопожатие было крепким, и он не удивился бы, услышав, как хрустят его кости или скрипят ее зубы.

– Обязательно, – сказала она. – И спасибо за участие.

Глава шестая

Земля слухом полнится

Фредди Диджакомо отыскал Уайетта Петтигрю в родильном отделении больницы Святого Иосифа. Уайетт обеими руками держал новорожденную дочь, а его сигарета дымилась в пепельнице на колене. Имя еще не выбрали, хотя жена его, Мэй, почти решила назвать ее Вельмой, в честь своей бабушки. Уайетт предложил назвать Гретой, но Мэй отнеслась к этому с прохладцей, потому что давно заметила, как Уайетт слишком подолгу листает номер «Фото плей» с фотографией Греты Гарбо на обложке.

Пришла монахиня, сестра Мэри Теодора, и забрала у него дочь. Уайетт смотрел ей в спину, и чувство гордости за новую жизнь, именно им приведенную в мир, боролось с облегчением от того, что больше не нужно держать в руках этот сверток, визжавший, как поросенок, который свалился в колодец. Пока сестра его не забрала, Уайетт со страхом думал, что вот-вот его уронит. А еще ему казалось, что он дочери не понравился – она на него даже не смотрела, она пока ни на что не смотрела, – но она чуяла его запах, и запах ей был неприятен. Уайетт понятия не имел, что будет делать, как жить дальше, как нужно изменить свой образ жизни и свои планы, чтобы в них поместилось это крохотное неразумное существо. Он не сомневался, что с ее появлением в сердце Мэй останется еще меньше места для него.

«Господи, – подумал он, – а она хочет еще троих!»

– Хорошенькая девочка, Уайетт, – сказал Диджакомо. – Вырастет, задаст жару парням. Вот увидишь.

Уайетт обнаружил коробку в кармане своего твидового пиджака. Достал одну сигару, срезал кончик, дал Фредди прикурить, и тот хорошенько затянулся, чтобы разгорелся алый огонек.

– Уайетт, мне нужно, чтобы ты кое-что для меня сделал.

Вся семья Мэй была в сборе, половина родни торчала в больничной палате, другая – дома. Та, что торчала дома, ждала, чтобы он наполнил холодильник, опустошенный ими же накануне. А та, что в больнице, считала, что он должен ухаживать за женой, у которой были трудные роды, или, по крайней мере, стоять рядом, пока они ухаживают за ней. Положение было безвыходное. Все они – пять братьев, четыре сестры, сердито молчавшая мать и сердито ворчавший отец – давно поставили на нем крест как на человеке никчемном. И теперь если и обращали на него внимание время от времени, то лишь для того, чтобы укрепиться в своем мнении.

– Ума не приложу, – сказал Уайетт, – как ей объяснить, что мне нужно на работу.

– Знаешь, что я заметил? Намного легче просить у женщины прощения, чем разрешения. – Он снял со спинки стула свой плащ. – Так тебя ждать?

Последние несколько недель Уайетт Петтигрю тенью следовал за Монтусом Диксом по негритянскому кварталу в Айборе. Задача практически непосильная для большинства белых, но Уайетт с детства умел быть незаметным, и это была его отличительная черта. В школе его не только никогда не вызывали к доске, но пару раз учителя даже забывали выставить отметки за четверть. Автобус спортивной команды уезжал без него, коллеги по работе обычно называли его чужими именами (Уильям, Уэсли и даже почему-то Ллойд), даже собственный отец порой щелкал пальцами, чтобы вспомнить, как его зовут. Последние три недели Уайетт Петтигрю приезжал в Айбор каждый день, пересекал на Одиннадцатой авеню линию, отделявшую белый квартал от цветных, и катил по улицам, жители которых если и видели за последние пять лет белых людей, то исключительно молочников, мороженщиков, пожарных, полицейских и, в редких случаях, домовладельцев.

Уайетт таскался хвостом за Монтусом Диксом от квартиры Большого Негра, расположенной над бильярдной, до кофейни на Десятой улице, прачечной на Восьмой авеню, аптеки на Небраска-стрит, куриного ресторана на Меридиан и крошечного, зато чистенького кладбища на Девятой улице. За исключением кладбища, где, как выяснил Уайетт, покоились отец Монтуса Дикса, его мать, две тетушки и дядя, все прочие заведения платили Монтусу за «крышу», или держали для него тотализатор, или вели торговлю его незаконным алкоголем, по-прежнему приносившим немалый доход, потому что всегда находились клиенты, которым наплевать, есть на бутылке акцизная марка или нет. Клиентам Монтуса Дикса было наплевать. Клиенты Монтуса Дикса были единственными людьми, еще более незаметными, чем Уайетт Петтигрю. В негритянских кварталах Айбора, и без того обособленных, афрокубинцы были отделены даже от афроамериканцев, потому что цвет шоколада отличался от цвета кофе.

Монтус Дикс был там их мэром, их губернатором, их королем. Он сам устанавливал тарифы на свои услуги, зато и предоставлял эти услуги. Когда люди выходили на забастовку, он защищал их от полиции, оставлял у них на задней веранде еду, если они заболевали, даже списывал иногда долги, когда в последние, голодные годы войны мужчины уходили и уже не возвращались. Большинство его подданных любили Монтуса Дикса, даже его должники.

А таких было больше, чем когда-либо, во всяком случае с начала выхода из Великой депрессии в тридцать восьмом. Второй раз за текущий месяц несколько человек, платившие еженедельно, заявили, что денег нет, поэтому Монтус решил навестить их лично. Кинкейд, торговец фруктами с Девятой улицы, сдался сразу, стоило Монтусу войти в дверь. Монтус, в котором было шесть футов и два дюйма, обычно носил шляпы, добавлявшие ему еще три дюйма, и потому выглядел весьма внушительно. Кинкейд был первым из трех должников, кто чудесным образом нашел деньги, причем очень быстро.

Это избавило Монтуса – который в последнее время не просто от всего устал, его достало все это дерьмо, достало держать твердую руку на неровном пульсе – от необходимости задать вопрос, почему его должники эти полмесяца делали выплаты столь небрежно. Ровесник своего века, с недавних пор Монтус чувствовал себя стариком. С возрастом, видимо, понимаешь, что у тебя за спиной встает новое поколение людишек, которые занимаются теми же бесполезными глупостями, что и предыдущее. Никто ничему не учится. Никто не идет вперед.

Черт возьми, как же Монтус скучал по тем дням, когда все шло своим чередом, все с радостью зарабатывали деньги, тратили деньги и просыпались на следующее утро, чтобы все повторить. Монтус давно считал, что те времена, когда делами заправлял Джо Коглин, были золотым веком Айбора. А теперь, по крайней мере, пока война не перестанет забирать лучших бойцов и лучших клиентов, придется жить в режиме ожидания. В режиме ожидания нет ничего плохого, во всяком случае на первый взгляд, но обычно в такие времена люди становятся дергаными и связаны друг с другом прочнее, чем колючей проволокой.

Лишь под самый вечер он добрался тогда до Мильтона Жемчужные Глаза, продавца мужской одежды с Десятой улицы, и Жемчужные Глаза сказал, что ему нечем платить, «по крайней мере на этой неделе и, наверное, на следующей тоже», и вот тогда Монтус задал вопрос, ответ на который знать не хотел.

– Почему ты так со мной поступаешь, Жемчужный?

– Мистер Дикс, ты же знаешь меня, я ничего такого…

Монтус взял с ближайшей полки шелковый галстук, почувствовав, как импортный шелк скользнул по ладони. Черт возьми, с начала войны он уже и забыл, до чего нежный этот шелк на ощупь.

Жемчужные Глаза, добрый старик, дед девяти внуков, ответил:

Жемчужные Глаза уперся локтями в прилавок и вытянул шею, заглядывая за край. Монтус набросил ему на шею петлю из шелкового галстука и принялся душить старого олуха. Придвинулся ближе и заговорил Мильтону прямо в заросшее волосами розовое ухо:

– Кому ты платишь, если не платишь мне? Кому?

Монтус сильнее потянул за концы галстука, дернул Мильтона Жемчужные Глаза через прилавок, сбрасывая на пол. Выпустил концы галстука. Старик лежал на полу, раскачиваясь, стеная и тяжко охая.

Монтус смахнул с пола пыль носовым платком, взятым с другой полки. Уселся напротив Жемчужных Глаз.

– Что? – выдавил тот, захлебываясь и кашляя. – Что?

Жемчужные Глаза срывал с шеи галстук, словно тот был живой. Сорвал и бросил на пол.

– Одежда – это то, что лежит у тебя на полках. – Монтус помотал головой и фыркнул. – А продаешь ты стиль. Братья, которые входят в эти двери, хотят элегантности. Изысканности. Я это к чему… Вот посмотри сам на свой костюм. Сколько он стоит в розницу?

– Восемьдесят долларов. Ого! – Монтус присвистнул. – Многие братья, с которыми я знаком, столько и за месяц не зарабатывают, а ты ходишь в таком костюме и уверяешь меня, что не можешь отдать долг.

– Кто обчищает твои карманы раньше, чем ты успеваешь заплатить мне? – спросил Монтус.

Монтус остановился перед столом с разложенными белыми рубашками и обернулся:

– Кто-нибудь из моих ребят к тебе заглянет, либо домой сегодня вечером, либо завтра утром сюда, но скоро. Я бы и сам занялся, только кровь, как ни старайся, попадает на одежду, а у меня сегодня свидание со средней женой в клубе «Джин-джин».

– Придется порезать тебе физиономию, Жемчужный. Разделать, как цыпленка для пикника. Посмотрим, сколько стиля и элегантности ты тогда продашь. Спокойной ночи.

Направившись к двери, он увидел серый «плимут», ехавший по противоположной стороне улицы на север. Что-то в этом автомобиле Монтусу не понравилось, но он не успел понять что, так как в этот момент Жемчужные Глаза просипел со стороны прилавка:

Монтус наблюдал, как старик поднимается на ноги.

– Крошка Ламар сказал, он берет все на себя. Говорит, твое время прошло. Говорит, этим городом теперь правит другой босс.

– А когда я выставлю его из квартала и отправлю в могилу, что ты скажешь тогда?

– Крошка Ламар говорит, у него есть поддержка.

– Сынок, – сказал старик, и в его голосе сквозила тоскливая жалость, полоснувшая Монтуса по сердцу, – ходят слухи, что теперь тебя поддерживает разве что собственный хребет. Все, чего ты добился в мире белых, теперь превратилось в пшик.

Монтус наблюдал, как старик, шаркая, бредет в его сторону. На ходу Мильтон Жемчужные Глаза расправил манжеты рубашки, и стали видны старинные алмазные запонки, которые он носил постоянно. Поговаривали, что примерно век назад они принадлежали какому-то белому из Филадельфии, бывшему помощнику мэра. Жемчужные Глаза вынул запонки и протянул их Монтусу:

– Они покроют мой долг как минимум за месяц. Забирай. Больше у меня ничего не осталось.

Монтус раскрыл ладонь, и Жемчужные Глаза бросил в нее запонки.

– Я разберусь с Ламаром, – сказал Монтус. – То, что ты слышал, просто ветер.

– Ветер перемен, наверное, – негромко проговорил Жемчужные Глаза. – Я достаточно стар, чтобы узнать его, когда он треплет мне волосы.

Жемчужные Глаза повернулся к Монтусу спиной и скрылся в глубине магазина.

Как только Монтус шагнул на крыльцо магазина мужской одежды, серый «плимут» выскользнул из мягких сумерек. На этот раз он двигался прямиком на юг, мимо Монтуса. Заднее стекло было опущено, и Монтус не стал дожидаться, пока высунется ствол, который прятался внутри. Он упал на колени за ближайшей к нему машиной и двинулся дальше ползком.

Пули металлически защелкали по корпусу автомобиля, словно на него вывалили ведро гаек. Из стены полетели осколки кирпича. Из машин посыпались стекла, и Монтус, прижимаясь пониже к земле, пополз по тротуару в сторону переулка. Раньше в него стреляли из пулемета, но тогда это было на войне, почти двадцать лет назад, а такой грохот, такой смертоносный град, чертовы пули, рикошетившие со всех сторон – пиу-пиу-пиу, – могут свести человека с ума. Черт возьми, на какой-то миг он вообще забыл, что делает на этой улице, забыл, как его зовут.

Но ничто не могло помешать ему действовать. Он понял – так понимают младенцы, как плачем потребовать пищи, – что надо двигаться, надо ползти, царапаясь о тротуар. Он достиг последней машины у входа в проулок. Как только он до нее добрался, машина, подпрыгнув, осела, потому что этот козел с автоматом последней очередью прострелил шины с пассажирской стороны.

Причина первая могла быть такой: сукин сын перезаряжает оружие. Причина вторая: сукин сын примерно догадывается, где сейчас Монтус, и тогда ствол уже нацелился на переулок в ожидании, когда старина Монтус высунет нос. Монтус достал один из своих револьверов – длинноствольный, сорок четвертого калибра, подарок дяди Ромео, преподнесенный по случаю еще в тринадцатом году. Самое надежное оружие, никогда не подводившее Монтуса.

Причина могла быть и третья: стрелок в «плимуте» точно знает, где Монтус, и теперь собирается выйти из машины, чтобы прикончить его.

Это было бы хуже всего. Если он выйдет из машины, то в три прыжка окажется рядом с Монтусом. С автоматом в руках. И тогда конец всем спорам. В тишине после автоматных выстрелов Монтус услышал тихий рокот мотора, работавшего на холостых оборотах, а за ним знакомый, безошибочно определявшийся щелчок вставленного магазина.

«Ну, Господи, – подумал Монтус, глядя на черное небо с низко плывшими по нему серыми облаками, – надеюсь, я не ошибся?»

Монтус убрал в карман револьвер, уперся ладонями в асфальт и стартанул по тротуару, словно бегун со стартовой колодки, прямиком в проулок, и уже оттуда услышал, как ссорятся двое белых. Вникать не было нужды, поскольку через мгновение суть перепалки стала понятна, когда ночная темнота снова разорвалась грохотом.

Монтус бежал под автоматными очередями, и пули высекали из стен кирпичные осколки, летевшие в лицо, – бежал так, как не бегал со времени, проведенного в окопах во Франции, так, словно помолодел на двадцать лет, словно легкие не жгло и сердце не заходилось от бега. «Парни, где вы были, когда я был молод? – думал он. – Да проживите вы хоть десять жизней, у вас не будет и половины тех красоток, которые перебывали у меня, не будет и половины моей радости и полноты жизни. Вы пустое место, ясно вам? Я – Монтус Дикс, правитель Черного Айбора, а вы дерьмо собачье».

Он выбрал переулок, потому что там стояли большие мусорные баки. По десятку с обеих сторон вдоль стен, и даже если бы «плимут» протиснулся между ними – Монтус не знал такой машины, которая смогла бы это сделать, – он застрял бы не дальше чем на две трети переулка, потому что там была ночлежка Маленького Бо, которая выступала в проулок футов на десять. Так что стреляйте в белый свет как в копеечку сколько душе угодно.

Потом тишина и звук заработавшего мотора – эти белые парни упорно отказывались признать тот факт, что проезда там нет. И не будет. Ни сегодня, ни завтра.

Монтус уже преодолел половину переулка, прячась за мусорными баками из домов доктора-окулиста и мясника, когда «плимут» дал задний ход и выбрался на улицу. Монтус слышал звук их мотора на Десятой, когда парни спешно огибали квартал, надеясь перехватить его по другую сторону от ночлежки. Он же двинулся назад, туда, откуда пришел, свернул налево и шагнул на первое же крыльцо, в дверной проем здания, давно опустевшего, как и многие другие за последние десять лет, и так и не вернувшегося к жизни. Окна были закрыты металлическими листами, выкрашенными темно-зеленой краской, а лампочку над дверным проемом никто не вкручивал здесь года с тридцать восьмого. Увидеть человека, стоявшего в этом дверном проеме, можно было разве что в свете фар, с расстояния в два фута, да и то если он сам захочет, но тогда будет поздно что-либо предпринимать.

«Плимут» объехал квартал и возвращался. Когда он был примерно в десяти футах от входа в переулок, Монтус шагнул на тротуар, вдохнул поглубже, хорошенько прицелился и выстрелил в лобовое стекло.

Когда они, объехав квартал, возвращались, Уайетт, сидевший на заднем сиденье с «томпсоном», оглядывал ряд машин, изрешеченных автоматными очередями, и не мог поверить, что это сделал он. Это было невероятно, чтобы он – маленький человечек, Уайетт Петтигрю со Слосен-авеню, – сумел дорасти до того, чтобы стрелять из автомата в другого человека. Жизнь – странная штука. Если бы Уайетт сделал то же самое за океаном по приказу правительства, он был бы героем. Здесь он это сделал по приказу своего босса. Уайетт не видел разницы, даже если ее видел остальной мир.

Кермит, сидевший за рулем, не заметил, как Монтус Дикс вышел на тротуар. Снова зарядил дождь, и Кермит протянул руку, чтобы включить дворники, когда Уайетт заметил, вернее, уловил какое-то движение слева. Он лишь успел увидеть озаренное вспышкой выстрела лицо Монтуса, возникшее из темноты, будто отдельно от тела, как маска смерти в комнате страха, а в следующий миг лобовое стекло покрылось паутиной трещин. Кермит вскрикнул, и в лицо Уайетту полетели влажные ошметки. Кермит завалился вперед, забрызгав весь салон. В горле у него булькало, как в засорившейся канализационной трубе, а «плимут» набирал скорость. Уайетт толкнул Кермита, чтобы освободить педаль газа, но не успел, и они, ударившись о бордюр, врезались в столб. Уайетт сломал нос о спинку переднего сиденья, а в следующий миг его уже отшвырнуло назад, и он беспомощно забил руками в воздухе.

Примечания

1

Мейер Лански (1902–1983) – один из лидеров американской мафии, друг и партнер Чарльза Лучано, «бухгалтер мафии». – Здесь и далее примеч. перев.

2

Зд.: обязательных мероприятий (фр.).

3

Широкие брюки-гольф, собранные под коленом на манжету.

4

Компактный однозарядный пистолет, предназначенный для самообороны на минимальном расстоянии. Так называемое оружие «последнего шанса».

5

Советник семьи мафии, человек, которому доверяет босс (дон), к чьим советам прислушивается.

6

Чарльз Лучано (1897–1962) – Сальваторе Лукания по прозвищу Счастливчик, американский преступник сицилийского происхождения, один из лидеров мафии в США.

«Ушедший мир» » Деннис Лихэйн » серия «Дэнни Коглин #3» » Современная зарубежная литература

Деннис Лихэйн
Ушедший мир

Пролог

Декабрь 1942 года

Глава первая
Из дела миссис Дель Фреско

Глава вторая
Рысак

Глава третья
Отец и сын

Глава четвертая
Одиночество

Глава пятая
Разговоры

Глава шестая
Земля слухом полнится

Примечания

1

2

3

4

5

6

«Ушедший мир» » Деннис Лихэйн » серия «Дэнни Коглин #3» » Современная зарубежная литература

Деннис Лихэйн Ушедший мир

Пролог

Декабрь 1942 года

Глава первая Из дела миссис Дель Фреско

Глава вторая Рысак

Глава третья Отец и сын

Глава четвертая Одиночество

Глава пятая Разговоры

Глава шестая Земля слухом полнится

Примечания

1

2

3

4

5

6

Деннис Лихэйн
Ушедший мир

Глава первая
Из дела миссис Дель Фреско

Глава вторая
Рысак

Глава третья
Отец и сын

Глава четвертая
Одиночество

Глава пятая
Разговоры

Глава шестая
Земля слухом полнится