Читать онлайн книгу «Хюррем, наложница из Московии» автора Демет Алтынйелеклиоглу

Издательство выражает благодарность Министерству культуры и туризма Республики Турция и проекту ТЕДА за поддержку в публикации настоящей книги

***

Благодарю за помощь в работе моего супруга Александра – без его любви к книгам эта история не получилась бы такой достоверной и захватывающей… Апполинария Аврутина

Вместо предисловия

Я очень рада, что моя книга выходит наконец и в России, поскольку давно мечтала о переводе этого романа на русский. Мне известна любовь русских к искусству и особенно к литературе. Мне известны сила и мощь русских писателей, я знаю, каких великих мастеров слова породила Русская земля. Мне кажется, любой писатель мечтает, чтобы его перевели на русский язык.

Подумать только – народ, у которого есть такие литературные титаны как Толстой, Достоевский, Горький, Пушкин, Пастернак, Зощенко, Бродский, Тургенев, Маяковский, Солженицын, будет читать и мою книгу! Это большая честь и большая ответственность. Русский читатель – читатель особенный. Он воспитан на качественной литературе. Именно поэтому русские издательства никогда не будут издавать первый попавшийся роман и выкладывать его на прилавки книжных магазинов. То, что мою книгу «Хюррем, наложница из Московии» выбрало русское издательство, – чрезвычайно приятно. Надеюсь, что русским читателям она понравится, как понравилась турецким читателям и читателям других стран, где была переведена.

«Хюррем, наложница из Московии» – мой первый роман. Признаться, я никогда не предполагала, что буду писать романы. Раньше я только переводила книги с английского языка – на моем личном переводческом счету более тридцати романов. На мысль о писательстве меня натолкнули произведения англичанки Филиппы Грегори. Я переводила ее романы на турецкий. Особое впечатление произвела на меня серия книг об Анне Болейн. Когда читаешь эти увлекательные сочинения, узнаешь, сам того не замечая, многое и об английской истории. И при этом – никакой сухости и скуки. Вводя своих героев в контекст эпохи, Филиппе словно бы оглядывает данное время их глазами – получается, что история, рассказанная ею, не оторвана от реальности, а наоборот, позволяет по-новому взглянуть на эту реальность. За любыми историческими событиями всегда стоят конкретные намерения, замыслы и конкретные человеческие судьбы – именно об этом Филиппе Грегори и пишет в своих романах.

Наша турецкая история в этом смысле – настоящий кладезь для литературы. Герои и события здесь подчас выглядят просто невероятными. Но почему-то до сих пор в Турции писатели пренебрегают историческими темами. Никто так и не попытался рассказать о событиях прошлого не с высоты сегодняшнего дня, а с точки зрения рассказчика из той, прежней, эпохи. Я тоже не предполагала, что возьмусь за подобное дело. Но однажды мой издатель спросил меня: «Почему вы не пишете романы?» Это была провокация, вызов. И я решила попробовать.

Но о чем писать? Я решила писать об истории дома Османов.

Я не собиралась осуждать историю кого-либо из ее героев, но мне хотелось проверить – в самом ли деле является правдой то, что принято считать правдой? Конечно же, сама я решить эту задачу не могла. Такое решение предстояло принять читателям. Мне лишь надлежало задать вопрос: «Почему все сложилось именно так, а не иначе? Могло ли сложиться по-другому?»

Проблема оказалась не из легких. Дело в том, что до сегодняшнего дня историей руководят мужчины. Мужчины, собственно, ее, историю, и написали. То есть они предложили свой взгляд на историю и свои суждения о ней. А с женщинами, причастными к историческим событиям и процессам, обошлись довольно несправедливо. Сколько женщин заняли место в истории? Совсем немного. И все они по преимуществу героини с весьма сомнительной репутацией: предательницы, шпионки, интриганки, вредившие, как правило, правителям-мужчинам. Поэтому я решила, что если буду писать о женщине, то должна поставить на передний план женскую судьбу, и лишь затем определять место моей героини в истории. Я должна написать о том, как трудно быть женщиной. Ведь женщина часто подвергается несправедливому обращению со стороны мужчин, а между тем она устроена ничуть не проще: в ней тоже заложено творческое начало – трудолюбие, способность влиять на окружающих, и даже интриги, которые она сплетает, часто непосредственно определяют развитие исторических событий. Мне хотелось написать именно об этом.

По мере того как я погружалась в эти мысли, мне все больше хотелось писать. Но о ком? И тут я вспомнила о Хюррем.

Наложница, волею судьбы попавшая в османский гарем, деревенская девочка из Рутении – как она сумела превратиться в Хюррем Султан, властительницу сердца величайшего правителя той эпохи, правителя, который заставил весь мир называть себя «Великолепным»? Как прошла их первая встреча с султаном Сулейманом, как она сумела пленить его?

В школе на уроках истории о Хюррем рассказывают примерно так: «Султан Сулейман был великим правителем, блистательным полководцем и мудрым законодателем. Все свои дурные поступки он совершил по злой воле именно этой наложницы, сумевшей оплести его сетью коварных интриг. По ее наущению Сулейман приказал убить своего сына, шехзаде Мустафу. Да и великого визиря, Ибрагима из Парги, которого султан считал своим другом, казнили тоже из-за нее». В общем, что бы плохого ни совершил султан Сулейман, во всем винили эту девушку.

Разве так было в действительности? Если именно так, каковы причины, толкнувшие Анастасию из Рутении на эти поступки?

И еще одно затруднение ожидало меня. Из исторических источников мы знаем, что Анастасию украли из родной деревни в девять лет. До пятнадцати лет она жила во дворце крымского хана, а затем была отправлена в качестве подарка в османский дворец. Больше ничего о детстве Хюррем историкам неизвестно. Нет никаких сведений о целых шести годах ее жизни. Мне следовало воссоздать детство Анастасии Лисовской с помощью писательского воображения. У нее должно было быть такое детство, которое бы объясняло все то, что произошло с этой деревенской девочкой впоследствии, то, как сложилась ее жизнь.

Именно так я и поступила. Я подарила ей детство – от рождения и до того момента, как она попала в османский дворец, детство, из которого выросла Хюррем Султан. Пусть меня ругают за это, пусть уличают в обмане, но моя Хюррем мне нравится! Надеюсь, понравится она и читателям.

Я очень долго собирала материал для моей книги. Увы, я не владею османским – не умею читать на арабице, так что источники той эпохи оказались для меня недоступны. Но все, что написано о Хюррем по-английски, по-турецки и на других европейских языках, я прочитала. В поисках литературы мне очень помог супруг, он историк, и его советы оказались воистину бесценными.

Когда книга вышла, она стала такой популярной, что следом сразу появился целый рой историй, книг, фильмов о Хюррем. Знаменитый сериал «Великолепный век» тоже появился благодаря именно моей «Хюррем». Его съемки начались через несколько месяцев после выхода этой книги – тогда издательство переиздавало ее чуть ли не каждую неделю, так хорошо она продавалась. Кстати, на сегодняшний день только в одной Турции книга выдержала тридцать восемь переизданий. Правда, когда вышел сериал, я смогла посмотреть только первую серию – потому что Хюррем, которую рисовала я, была немного иной, и мне было больно смотреть на искаженный образ. Впрочем, я тут не одинока – многие писатели выступают против экранизации своих книг, так как появление актера или актрисы, представляющих того или иного придуманного автором персонажа, является серьезным ударом по воображению и автора, и читателя. Так что мне пришлось нелегко. Но все равно я радуюсь такой популярности моей героини. Могу сказать, что я достигла своей цели. После того как история Хюррем получила такую известность, на роль женщины в истории многие посмотрели другими глазами, по крайней мере, в нашей стране. А сейчас история о Хюррем выходит и в России.

Демет Алтынйелеклиоглу (Беседовала Аполлинария Аврутина)

За деревьями двигались беспокойные тени. Тени эти принадлежали десяти мужчинам, которые, согнувшись под хлеставшим, словно плети, дождем, то и дело останавливались, прислушиваясь, а затем двигались вперед. Лес объяла тьма темнее ночи. Если бы не клинки мечей, то и дело вспыхивавшие стальным блеском во тьме, то заметить людей было бы невозможно. В недобрую погоду они шли на недоброе дело.

До того, чтобы залечь в засаде, было еще далеко. Они шагали уже много часов. Они промокли до нитки, а вода лилась и лилась на них с неба и с листьев деревьев, за которыми они усердно прятались.

По знаку поднятой руки главаря они прижались к земле и остались неподвижны. Десять пар ушей вслушивались в тишину леса. Десять пар глаз вглядывались в стену дождя, пытаясь что-то в ней разглядеть. Но никого не было. Ничего не было.

Никогда еще лес не был таким безмолвным. Видно, даже олени да зайцы нашли себе убежище.

Кровавое дело ожидало их. А грел их всех один лишь полный кошель.

Поднятая рука опустилась, и десять теней двинулись вперед. Тень, которая следила за ними за несколько метров поодаль, двинулась тоже.

Когда они добрались до маленькой поляны, они изрядно устали. Десять человек остановились. И следовавшая за ними тень тоже спряталась за одним из деревьев.

Люди, чтобы отдышаться, легли на влажную землю. Плащи, под которыми они скрывались, прилипли к ним. Чей-то голос – чей, нельзя было разобрать из-за капюшонов, скрывавших лица, тихонько ругнулся: «Проклятие! Эта дрянь тяжела, как тело гяура! Если мы не снимем плащи, будет трудно драться мечом!»

Кто-то, лежавший поодаль, сдвинул капюшон с лица. «Зато будет легко опускать в карман золото!» – сказал он, пытаясь скрыть усмешку, а затем обтер стекавшую по лицу воду.

Из темноты раздался голос еще одной тени: «В такую погоду не ездит даже сам дьявол. Как знаете, но, по мне, мы тут напрасно стараемся. Что, Эльоглу такой же дурень, как мы? Они давно уже греются в каком-нибудь хане[1]. Храпят до утра в теплых постелях».

– Ну да, может, они сейчас сидят себе у очага да потягивают винцо, сукины дети?

Главарь, до того поднимавший руку, теперь гневно поднял голову:

– Какой хан, какое вино, что вы за бред несете, дурни тупоголовые! Если люди Хюррем получили приказ, их никакой дождь не остановит! Хватит ныть, как бабы. Двигайте дальше. До места засады недолго осталось.

Послышались недовольные голоса. Люди вновь зашевелились. Через некоторое время стена дождя скрыла их из виду.

Теперь устроители засады ушли далеко вперед. Главарь приказал им остановиться и ждал, пока приблизится тень, которая шла следом. Человек, преследующий их, завернулся в кожаный плащ, волочившийся по земле, и попытался вытереть воду с лица: «Разверзлись, видимо, хляби небесные!»

– Это все оттого, что мы тут ждем кого-то, кому пустим кровь!

Человек в кожаном плаще вздохнул: «Кровь-то мы пустим, но тела останутся. Все узнают людей Хюррем. Ты все проверил, чтобы нас ничто не выдавало?»

Сказав это, главарь усмехнулся: «Чисты? Вот уж смех!»

Человек в кожаном плаще пробормотал: «Но ты все же будь повнимательнее. Не забудь о том, о чем мы договорились. Наших раненых мы не оставляем в живых. Если кто-то пострадает, не вздумай мне говорить, что он как-нибудь отдаст душу Аллаху сам. Закончишь дело».

– Если останусь жив, конечно, – сказал главарь и обернулся. – А если меня ранят, кто завершит дело? Ты?

Человек в кожаном плаще сделал вид, что не слышит: «Твои что, до сих пор не заметили, что я иду за ними?»

– Они что, могут сейчас что-то заметить? – грубо спросил главарь. – Они вымокли до нити. У всех сейчас думы только о том, чтобы поскорее закончить дело да оказаться в тепле под крышей. Кто сейчас будет оборачиваться да смотреть назад? К тому же ты сам захотел идти за нами. Мы могли бы закончить дело, найти, что тебе нужно, и отдать. Ты мог бы не впутываться в эту грязь.

Холодная капля дождя, попавшая за ворот кожаного плаща, заставила человека вздрогнуть. Он завернулся плотнее. Ночь должна была быть не только мокрой и длинной, но еще и кровавой. Он не хотел даже думать о том, что с ними будет, если они не найдут людей Хюррем. Они должны доставить его господину тот мешочек-кесе.

– Человек, который отдал мне приказ, очень дотошный, – проворчал он. – Мы обязательно должны заполучить то, что он просит. Но этого недостаточно. Нужно убедиться в том, что дело закончено и не осталось следов.

– И ради этого ты здесь. Чтобы убедиться, что все чисто? – спросил главарь.

Человек в кожаном плаще не ответил. Отвернулся во тьме ночной, в которой не было видно даже его глаз, и стал смотреть в другую сторону.

– Кто тебе отдал этот злополучный приказ? – вырвалось у главаря.

Человек в плаще ругнулся про себя. Ну что за дурацкий вопрос. Смешно даже.

Но он только еще раз обтер ладонью стекавшую по лицу воду. И тяжело вздохнул: «Тот, кто приказывает мне исполнять приказы!»

– А если будет так, как наши говорят? А если они, вместо того чтобы скакать куда-то под эдаким дождем, укрылись в теплом месте? Ты же знаешь, когда рассветет, засаду поставить будет трудно.

– Ночь или день, дождь или снег – неважно. Дело должно быть сделано. Таков приказ! – прошипел он. – Они появятся. Ты же только что сам говорил. Люди Хюррем никогда не ждут.

Все вышло так, как он сказал. Люди Хюррем не ждали. Пять всадников, одетых в черное, перемахнув через ручей, въехали в лес. Они были полны решимости продолжать путь, даже если тьма и деревья преградят им дорогу. Они пригибали голову, чтобы проехать под низко свисавшими ветвями деревьев, и мчались вперед. В огромном лесу не было слышно ничего, кроме дыхания усталых лошадей.

Когда всадники выехали на пролесок, они поскакали быстрее. Теперь им оставалось преодолеть только четверть лесной дороги.

Все произошло внезапно. Перед пятью всадниками рухнуло на дорогу дерево. Лошади испуганно заржали и поднялись на дыбы, всадники яростно закричали.

В тот же самый миг тьму пронзили стрелы. Двое всадников повалились мертвыми на землю. Оставшиеся, выхватив мечи, спрыгнули с лошадей. «Выходите, отродье шайтана!» – прокричал один из них.

Сидевшие в засаде и так не собирались ждать. Из-за десяти деревьев выскочили десять теней. Десять человек окружили троих всадников Хюррем Султан. Лязг мечей смешался с бранью.

Искры мечей освещали ночь, как молнии. Двое нападавших рухнули на землю и остались недвижны. Один из людей Хюррем накинулся на оставшихся с криком: «Берегитесь, чертовы прихвостни Соколлу!» Меч его унес еще две жизни, но тут его ранили в руку. Он переложил меч в здоровую и продолжил схватку. На него накинулись вдвоем, одному он вспорол живот. Другому отсек руку. Слишком поздно заметил он подошедшего сзади, а когда обернулся, было поздно. Огромный меч, рассекая воздух, снес ему голову. Обезглавленное тело мгновение дергалось в судорогах, а потом замерло. Голова упала на мокрую землю и исчезла в темноте.

Всадники сражались отчаянно, поляна превратилась в кровавое озеро. Девять устроителей засады и четверо людей Хюррем лежали в темноте на земле. Остались только двое. Дождь смывал остатки вытекавшей из ран крови. Главарь и последний всадник Хюррем из последних сил осыпали друг друга ударами. Тьму прорезал свист. Стрела пробила сердце последнего всадника Хюррем и вышла из спины. Просвистела еще одна стрела. А за ней – еще. Всадник скорчился в грязи, и все было кончено. Какое-то время тишину не нарушало ничто, кроме шума дождя.

Главарь засады проворчал показавшемуся из кустов человеку в кожаном плаще: «Еще немного, эта тварь и меня бы порешила. Твои стрелы спасли мне жизнь».

Человек в кожаном плаще проговорил: «Хватит болтать. Твои воины сражались лучше тебя. Если бы я не подоспел, засада оказалась бы напрасной. Ну-ка, расстегни им всем рубахи. У одного из них должна быть пурпурная сумка».

Пока главарь обыскивал мертвых всадников, человек в плаще прохаживался между телами. Иногда даже проверял, не дышит ли кто. Главарь подошел к нему: «Нет у них никакой сумки».

– Что значит «нет»? Должна быть. Поищи еще. Может быть, они бросили ее в траву? Наверняка она где-то спрятана, – голос выдавал волнение.

Второй обыск тоже был напрасен. В третий раз человек в кожаном плаще принялся искать сам. Он даже раздел покойников и проверил, не привязано ли что у них под одеждой, но нет – все было напрасно.

Внезапно он вскричал: «Аллах! Это была ловушка!»

– Конечно, ловушка! Этот отряд отвлек наше внимание. Нам сообщили, каким путем они поедут. Пока мы устраивали засаду и ловили их, сумку провезли другим путем, и сейчас она там, куда должна прибыть! Так что это мы попали в ловушку Хюррем Султан, видишь ли. Эта московитская змея самого дьявола обманет!

– Надо же, столько моих людей напрасно душу отдали!

Человек в кожаном плаще обернулся и гневно посмотрел на главаря: «Трое до сих пор живы. Я оттащил их вон к тому дереву. Иди и прикончи их».

Меч оборвал жизнь тех, кто замешкался на пороге смерти. Когда главарь закончил свою работу, он услышал хорошо знакомый свист. Уворачиваться было поздно. Первая стрела попала ему в живот. Он с ужасом смотрел на огромное, быстро росшее кровавое пятно на животе. Вторая стрела оборвала его жизнь.

Человек в кожаном плаще, поняв, что третья стрела не требуется, пробормотал: «Шайтан бы тебя побрал! А письмо московитки Хюррем уже, наверное, доставили».

Два гонца, оба в черном, один – на гнедой, другой – на белой лошади, скакали во весь опор к воротам дворца, освещенного большими фонарями. По обеим сторонам дороги, по которой они неслись, словно молнии, – только топот копыт раздавался в тишине – выстроились в почетном карауле кипарисы. Весь день лил дождь, и дорога была в лужах. Мокрые от пота гривы, развеваясь на ветру, били всадников по лицу. Брызги луж, словно стрелы, неслись в разные стороны, а всадники между тем ворвались во двор через ворота между двух башен. Всадник, сидевший на белой лошади, взмахнул правой рукой, будто замахиваясь мечом на врага, ударил лошадь концами длинного повода, чтобы скакала быстрее.

– Прочь с дороги! Дорогу гонцам Хюррем Султан!

В сумерках опускавшегося вечера по усталым камням двора зашаркали торопливые шаги. Сбежалась дворцовая охрана. На приезжих нацелили пики. Показались мечи, несколько солдат, вооруженных ружьями, взяли прибывших на прицел. Солдаты всадников остановить не сумели. Обе лошади, вытянув шеи и шумно дыша, пролетели над ними и помчались дальше.

– Пропустите гонцов Хюррем Султан! – опять нарушил тишину громогласный крик черного всадника на белой лошади.

Стражники, на мгновение замявшиеся в нерешительности, разбежались врассыпную от мчавшихся прямо на них всадников – и те, словно ветер, влетели в еще один двор. Искры, сыпавшиеся на камни из-под копыт, светились в темноте, как светлячки. Солдаты на сей раз попытались удержать яростных, разгоряченных, шумно дышавших лошадей. Гнедая лошадь, испугавшись толпы и криков, поднялась на дыбы. Лягая воздух передними ногами, она яростно заржала. За ней на дыбы поднялась и белая и так заржала, что задрожал весь двор.

Четверо конюхов, поймав поводья, попытались успокоить животных, а двое гонцов тем временем ловким движением высвободили ноги из стремян и соскользнули с седел. Оба замерли перед дверью, на которой красовалась тугра[2] Фатиха Султана Мехмед Хана[3]. Дворцовые евнухи поднесли им кувшин со свежей колодезной водой – напиться, и они пили, чашка за чашкой.

Чавуш-баши[4], забеспокоившись, выглянул в караульную дверь башни с островерхим куполом, которая отделяла площадь от второго двора, и крикнул: «Эй, это кто там нарушает покой? Вы разве не знаете, что во дворец нельзя врываться, как в хлев?»

Один из всадников засунул руку за пазуху, вытащил шелковую сумку пурпурного цвета и поднял ее над головой. Увидев пурпурную сумку, чавуш-баши вытянулся и подобрался. Голос второго гонца отозвался эхом в высоких стенах дворца.

– Мы несем весть из дворца в Эдирне. Тебе нужны доказательства? Вот, смотри.

Чавуш-баши, крутя двумя пальцами кончики своих черных пышных усов, вздымавшихся по обеим сторонам его рта, которые он каждое утро заботливо смазывал маслом фундука, попытался сгладить неловкий момент. Он понизил голос, но в его тоне все равно слышался приказ: «Ну-ка быстро говорите, что за весть. Чего стоите?»

– Мы уполномочены сообщить известие только Джаферу-аге. Таково повеление нашей госпожи.

– Ах ты, дурень пустоголовый, разве можно вот так запросто появляться перед самим главным евнухом? Ты что, ни правил, ни порядка не знаешь, тебе и простое воспитание неведомо? Скажи, что собирался доложить мне, забирай своего дружка да проваливай!

Чавуш-баши смотрел на сумочку-кесе, которую гонец продолжал держать перед собой. Едва увидев, он узнал ее. Пурпурный цвет был печатью Хюррем Султан. В государстве Османов не было двери, которую бы не могла открыть такая сумочка. Не было и такой жизни, которую бы она не могла унести. Несмотря на это, он не сдержался. Потянувшись, он попытался выхватить ее. Весь в черном, всадник с острыми, как у сокола, глазами отпрянул быстро, как молния. А рука его товарища потянулась к кривому кинжалу на поясе.

– Перестань, чавуш-баши, – шипящий голос был полон угрозы. – Что нам велено сообщить тебе, то я тебе и сообщу.

Стражники, окружившие чавуш-баши, увидели в той тьме молнии, сверкнувшие в глазах обоих гонцов. Чавуш-баши попридержал ругательство, чуть было не сорвавшееся с его языка. «Несчастные дурни, безбожники, ублюдки бесчестные, прихвостни московитские», – подумалось ему, но никакого намерения произносить эти слова вслух у него не было. Ведь он знал, что значит прогневать Хюррем. «Следуйте за мной», – только и бросил он и, развернувшись, положив руку на кривой меч на поясе, покачивая хвостом войлочного колпака, висевшего у него на затылке, пошел прочь с важным видом. Гневно вышагивая в своих красных кожаных сапогах, он пытался скрыть свой испуг.

Они дошли до ворот третьего двора вместе – впереди чавуш-баши со стражником в красно-белой одежде и пикой, следом – двое гонцов в черном. С лошадьми остались двое конюхов. Ведь в ворота третьего двора никто, кроме самого падишаха – будь то хан или король, – не мог въехать на лошади.

Один из всадников, обернувшись, посмотрел назад. Конюхи пытались успокоить лошадей, яростно бивших копытами и пытавшихся, задрав голову, вырвать удила.

Когда они проходили под воротами, по обеим сторонам которых красовались две остроконечных деревянных башни, к ним присоединились еще четверо слуг с фонарями в руках.

Они прошли мимо Павильона правосудия[5], в котором каждое утро после утреннего намаза визири на заседании Дивана[6] обсуждали государственные дела. Здание стояло в темноте, если не считать несколько фонарей, горевших в караульной будке. Стены возвышались так, будто скрывали в своей тьме какую-то тайну. Одетые в черное гонцы Хюррем Султан были по-прежнему напряжены. Тени в свете фонарей стелились по земле, по белому мрамору и неотступно следовали за ними – то спереди, то сзади.

Здание, оказавшееся справа от ворот третьего двора, было, в отличие от Павильона правосудия, залито светом. Прислужники торопливо входили и выходили с большими подносами в руках. Чудесные запахи, доносившиеся из дворцовой кухни, где каждый день готовили по сорок – пятьдесят разных блюд, сладостей, сиропов, шербетов, напомнили двум гонцам, что у обоих со вчерашнего дня не было во рту ни маковой росинки.

Наконец они прошли через переходы, через сады, в которых поднимались волшебные ароматы, мимо фонтанов, от которых днем не отходили все жители дворца, наслаждавшиеся оставшимися от лета теплыми деньками, – хотя стояла середина осени. Они прошли мимо Эндеруна[7], где молодые люди из самых разных краев, приняв ислам, изучали дворцовые порядки и обычаи, а также религию, науку, историю, политику, турецкий и персидский языки, а затем подошли к гарему. Дальше хода не было.

Гонцов Хюррем Султан впустили в караульную будку подождать прихода Джафера-аги, а в это время слуга уже мчался в гарем, чтобы немедленно доложить об их приезде, и ему даже не мешали его туфли с острыми носами. Парень бежал, задыхаясь, по длинным узким коридорам, вымощенным камнями, по узким переходам, вившимся между дворцовых павильонов и особняков. Ему хотелось закричать: «Черный Ага, Кара Ага, приехали вестовые», но от страха он мог произнести эти слова только шепотом.

Джафер-ага, которому отправила весточку Хюррем Султан, был самым влиятельным человеком в гареме. Звать-то его звали Джафером, но говорили все про него Черный Ага – Кара Ага. Славу эту ему снискал уж, конечно, не цвет кожи – черный, как безлунная ночь. Этот суданец с огромным носом, огромным ртом, как у дэвов[8] в сказках: одна губа на небе, вторая – на земле, с первых дней, как Хюррем попала в гарем наложницей, был хранителем всех ее тайн, делил с ней все радости и печали, иногда был ее уполномоченным лицом, но чаще – шпионом. В этом и была главная причина того, что вокруг него высилась стена страха.

Так как его огромное тело было совершенно лишено шеи, казалось, что огромная голова покоится прямо на плечах. Если бы не белки его глаз и – когда он изредка улыбался – ненадолго вспыхивавшая улыбка, то в темноте его было бы совершенно не видно. Долгое время гарем просыпался по ночам от очередного вопля той или иной испуганной наложницы, но потом, когда в происходящем разобрались, было решено, что Джафер отныне всегда будет ходить только в белом. Однако на этот раз Черный Ага появился в коридорах гарема в черных шароварах.

Сколько Джафер помнил себя, он всегда был при дворце. Он даже не знал, как попал сюда и где была его родина. Его называли суданцем, но, кажется, он был абиссинцем. О детстве у него сохранилось несколько полустертых воспоминаний. Какой-то пиратский корабль, пропахший сыростью подвал, в котором его лишили мужского достоинства, а он корчился от боли. Собственные крики до сих пор стояли у Джафера в ушах.

Хюррем попала во дворец именно в те печальные, одинокие и полные боли для Джафера дни. Ее звали тогда Александра. Кажется, они были одного возраста. Слуги смеялись над ней: «Пятнадцатилетняя проказница!» Вот и Джаферу было примерно столько же лет.

Непокорной была Александра, которую в глаза и за глаза все называли московиткой. Эта славянка была с норовом. Если хоть какая-то мелочь была ей не по нраву, она мгновенно взрывалась, ставила все и всех на голову, не слушала ни самого падишаха, ни Валиде Султан. Даже ее поход в баню превращался в проблему. Вместе с ней в гарем попала татарская девочка из Крыма, Мерзука, и они с Александрой часто сидели вдвоем, забившись в угол. Иногда по ночам Джафер слышал, как Александра плачет. А еще по ночам, когда откуда-то издалека, с моря, оттуда, где стояла Девичья башня[9], мягко струился лунный свет, он слышал песню на непонятном ему языке. Голос Александры иногда журчал ручейком, но чаще всего срывался с ее губ не то тихим стоном, не то шепотом. Ясно было, что в песне ее – тоска по родине. Наверное, она очень тосковала по родному краю, по родному селению. Вспоминала, наверное, о матери, об отце. Джафер тогда делал вид, что занимается чем-то важным, и ждал, пока Александра не допоет.

Он видел, как из родников глаз девушки по щекам стекают жемчужинки слез. Девушка тоже ведь была несвободна. И вот в одну из таких ночей их взгляды встретились.

Он решил немедленно взять себя в руки и уйти, но девчонка, которая только недавно начала учить турецкий, неловко растягивая слова, произнесла: «Не уходи! Кто ты?»

Девчонка путала слова и к тому же плохо выговаривала букву «р», вместо этого у нее получалось нежное «г». И так она продолжила говорить и потом, долгие годы. Даже сейчас, когда Хюррем Султан начинала нервничать, кричала она, картавя: «Скажите всем стагшим агам. Таков наш пги… пги… пгиказ!»

Той ночью Александра сказала: «Не говори никто. Пусть будет стгашная тайна. Наш тайна».

Эта тайна стала первой тайной русской наложницы Александры и Джафера. Им предстояло придумать еще много общих тайн. Платой за эти тайны были пугливое уважение, которым пользовался в гареме Черный Джафер, и небольшое состояние, которое ему удалось скопить.

Сколько долгих-предолгих лет осталось позади? Тридцать? Или сорок? Скандальная наложница стала одной из самых влиятельных женщин мира. Да и Джафер теперь был не тем несчастным, всеми понукаемым и побиваемым скопцом, которого каждая женщина двора норовила обсмеять: «А говорят, что у тебя все совсем отрезали! Ну-ка покажи!» Да и гарем теперь был уже не тот. Он стал просто домом, где жили падишах и его семья: шехзаде[10] и принцессы. Девушек, которые так нравились молодым шехзаде, не убрали, но гарем уже не был прежним. И главой этого нового гарема уже долгое время пребывал бывший раб-абиссинец Джафер-ага.

Джафер сидел на караульном посту, который назывался Колонная Передняя, предаваясь воспоминаниям, когда вбежал слуга с раскрасневшимися от волнения щеками и позвал его: «Кара Ага, Кара Ага!»

– Ах ты, дурень! Что за спешка такая? Тебе что, жить надоело? Разве можно кричать в доме самого падишаха? Ну-ка замолчи немедленно, не то велю приказать тебя приколотить прямо здесь за уши!

– Мой ага, прибыли гонцы от Хюррем Султан! Говорят, или самого Джафера-агу зовите, или ответите головой!

Уже первых слов мальчика-слуги хватило, чтобы Джафера-агу сдуло с места.

На ходу он говорил слуге, еле поспевавшему следом:

– Раз уж моя Султан Ханым шлет мне известие, чего же ты медлил, глупый босниец? Вместо того чтобы вызубрить мое имя, лучше бы об известии побыстрее сообщил!

Увидев, как быстро пришел Джафер-ага, гонцы вышли из караульной, расположенной под правой башней ворот. Один из них грубо спросил:

– Если ты пришел сообщить мне что-то от госпожи, то есть.

– Тогда другое дело. Меня зовут Йылдырым Гром, – гонец указал на своего спутника. – А его – Шимшек Молния.

– Если нам попадутся враги Хюррем Султан, мы их уничтожим, обратим в прах.

– Если кто-то посмеет злословить про Кадын Султан[11], мы вырвем ему язык с корнем.

Джафер-ага отозвал всадников подальше от фонаря, в укромное место в тени дерева. И вновь на его лице не было видно ничего, кроме белков глаз да белоснежных зубов, которые то появлялись, то исчезали во тьме. Пытаясь, насколько можно, придать грозный тон своему высокому голосу, он промолвил: «Не нужно больше ничего говорить. Вам бы все бы кому-то угрожать». Почувствовав, что оба гонца напряжены, как натянутые луки, он усмехнулся:

– Ладно, Джафер – это я. Ты – Йылдырым, а ты – Шимшек. И уничтожите, и в прах обратите. Это, конечно, хорошо, но как я узнаю, что вас прислала сама Хюррем Султан? Чем докажете?

Один из гонцов вытащил из-за пазухи пурпурную шелковую сумочку-кесе. Кара Ага почтительно взял сумку и понюхал ее. Другой всадник подал голос: «А каков твой пароль?» Хюррем Султан сказала: «Спросите у аги, как звали мою первую служанку, если он назовет имя, то сообщите ему известие, если не знает – убьете его. Так что говори».

Оба всадника переглянулись. Тот, кого звали Йылдырымом, быстро оглядевшись, не слышит ли кто слова, которые он собирался произнести, наклонился к уху Джафера-аги: «Хюррем Султан завтра перед вечерним намазом будет во дворце. Она сказала: “Увижусь наконец с моим Джафером-агой. Пусть начинает приготовления”».

«Вот это да, – подумал ага. – Столько мер предосторожности – и только ради этого? Все эти церемонии были для того, чтобы сообщить, что Хюррем Султан возвращается из Эдирне?»

– Это все? – спросил он, подозрительно глядя на них.

– Сумку отправишь Садразаму[12] Рустему-паше. Так как этот приказ срочный и важный, тебе необходимо немедленно выполнить его. Остальное знает паша Хазретлери[13].

Джафер совершенно запутался: «Да, но сумка-то пуста!»

Шимшек горящими глазами смотрел на Джафера. А Джафер вперил в него взгляд своих белевших в кромешной тьме глаз. Ясно почему гонца называли Молнией. Глаза у него горят огнем. Пока он думал об этом, на лице гонца появилась широкая улыбка.

Усмехнувшись, он сказал: «Именно ты знаешь, что положить в сумку, ага».

В тот момент Джафер понял смысл тайного послания Хюррем. «Яд, – пронеслось у него в голове. Опять – смерть, опять – бедствие», – эти мысли, словно искры, прожгли его мозг. Руки вмиг стали холодными, как лед.

Ночью два всадника в черном, прибывшие из Эдирне, направили лошадей туда, откуда приехали, не заезжая в город Стамбул.

Джафер немедленно приступил к своему печальному поручению. Он шагал по дворцовым переходам, утопавшим в ночной тьме, под крепостными стенами, под карнизами, плотно, с головой, завернувшись в черный плащ. Теперь даже белков глаз не было видно на лице этого черного, как смоль, человека. Сейчас он превратился в ночного зверя, став хитрым, как лиса, коварным, как паук, жаждавшим убивать, как волк. Он то и дело останавливался и, прислонившись спиной к стене, прислушивался. С внешнего двора доносились крики караульных, им вторили голоса женщин из окна гарема, от которого лился тусклый свет.

Убедившись, что никакой опасности нет, Джафер двинулся дальше, ступая как можно тише. Должно быть, грамота с поручением уже в целости и сохранности достигла супруга единственной дочери султана Сулеймана, великого визиря Рустема-паши. Так что призрака в черном не должен был видеть никто. Никто не должен был знать, что в кармане своих шаровар, бездонном, как колодец, он нес в шелковой сумочке пурпурного цвета смерть. В крошечной бутылочке, что лежала там, содержался яд сорока змей, которого было достаточно, чтобы убить целый отряд.

Чья жизнь была целью на этот раз? «Брось ты», – бормотал себе под нос Джафер-ага. Он уже давно узнал и хорошо помнил, что, если живешь во дворце, самое опасное – любопытство. Он дожил до своих дней, потому что ничем не интересовался, точнее, тщательно скрывал свой интерес. «Меньше знаешь – крепче спишь», – говаривал он новичкам из слуг. Джафер-ага знал многое, но все, что знал, предпочитал немедленно забывать.

Через потайную дверь он прошел сквозь стену, окружавшую дворец, и с неожиданной для своего огромного тела ловкостью нырнул в кромешную тьму. Он был уверен в том, что двигается беззвучно, но звук собственных шагов казался ему грохотом барабанов. «Ах, шайтан», – ругнулся он. Нервы его были напряжены.

На небе не было ни одной звезды. Он двинулся к крытой повозке, стоявшей поодаль в рощице. Некоторые извозчики, знавшие, что иногда по ночам кто-то тайком покидает дворец, ожидали здесь клиентов, готовых заплатить полный кошель золотых монет за все превратности судьбы, которые могут встретиться на пути. Тусклый свет свечи под стеклянным колпаком у дверцы повозки то разгорался ярче, то едва не гас от ветра, качавшего ветви деревьев вокруг. Джафер-ага встал за одним из деревьев и несколько минут стоял так, чтобы убедиться, что никто не следит за ним. Убедившись, что никого нет, он протиснулся в повозку, запряженную парой лошадей. На козлах возвышался возница. Джафер бросил ему: «Поезжай прямо. Я скажу, где тебе остановиться».

– Очередной бабник из гарема, – думал возница, подхлестнув коня. Обе лошади зашагали медленными, сонными шагами.

Джафер, усевшись в повозке, еще раз проверил, на месте ли бутылочка с ядом. Смерть была там, куда он ее положил. Повозка, трясясь и раскачиваясь, медленно катилась, а Джафер думал о том, как он боится ядов. Он боялся умереть от яда. Он вытащил из-под плаща свои огромные руки, которые обычно не помещались ни в какие карманы. Джаферу хорошо был знаком звук, с каким ломаются шейные позвонки. Повисшее тело начинает вдруг напоминать пустой мешок. Он уже и забыл, сколько именно человек встретили свой смертный час в его руках.

– Остановишься перед развалинами, которые будут справа.

Повозка проехала еще немного. Возница натягивал поводья, понукая лошадей. Наконец усталые животные встали. Возница подумал: «Кто, интересно, этот несчастный, который в ночной час лезет в такую дыру?» Он повернулся, пытаясь разглядеть пассажира. Однако последнее, что он увидел в жизни, был кривой кинжал, сверкнувший жутким блеском во тьме ночи и, словно молния, поразивший его в сердце.

Свидетелей не осталось. Джафер вытер кинжал об одежду убитого и, спрыгнув с повозки, вошел в заброшенный дом. Здесь ему предстояло встретиться с человеком, которому он должен был отдать яд.

С тех пор как гаремная процессия отправилась в путь, прошло много времени: солнце было уже высоко.

Хотя стояла середина октября, оно все еще припекало. Дорогу, вившуюся по полям, было не видно в столбе пыли, поднятом лошадьми. Облако пыли разукрасило в серый цвет даже черный лак султанской повозки, обычно слепивший своим сиянием. Повозка на парных рессорах, запряженная шестью лошадьми, в окружении стражников и янычар[14] высоких званий, несмотря на все усилия возницы, подскакивала, то и дело попадая на невидимые в пыли ухабы.

Сколько Хюррем Султан себя помнила, она всегда ненавидела в таких случаях служанку, которая, преданно ловя ее взгляд, обычно обмахивала ее руками, словно веером, пытаясь сделать тесную клетушку повозки не такой душной. Поэтому она велела служанке не ехать с ней и осталась одна. Даже не взяла к себе Мерзуку. Подруга также мучалась в повозке, следовавшей позади. Хюррем было скучно, ей все надоело, она чувствовала, что устала от всего. От долгого сидения у нее болело все тело. Лиловый кафтан, расшитый золотом, бриллиантами и изумрудами, расстегнулся, и одна половинка подола осталась на своем месте, а вторая сползла на шелковый ковер, покрывавший пол. Высокий ворот рубашки из небесно-голубого муслина, которую она надела под кафтан, впивался ей в шею. Свой остроконечный хотоз[15], инкрустированный бриллиантами размером с горошину, который служанки долго и тщательно закрепляли на ее рыжих волосах, красавица жена султана Сулеймана уже давно сняла с себя и в сердцах кинула на сиденье напротив.

Занавеси на повозке были плотно задернуты. Несмотря на шелковую сетку, свисавшую с золоченой розетки на потолке, пыль проникала внутрь. Даже рыжие волосы Хюррем стали белыми, как снег. Но у вездесущей пыли не хватило сил затенить волшебство глубоких, временами синих, временами зеленых глаз Хюррем.

Хюррем Султан раздвинула занавески. Рядом с повозкой следовал офицер высшего ранга, а за ним – отряд всадников с обнаженными мечами. Брови офицера были сурово сдвинуты. Блестящие пышные усы придавали его лицу, почерневшему от солнца, величественное выражение.

«Очень симпатичный», – подумала Хюррем. Она сразу заметила, что он красит усы маслом фундука. Раньше она никогда не видела этого смуглого юношу. Интересно, ехал ли он с ними из Эдирне или возглавлял отряд стражников, присланный из Стамбула? Офицер почти сразу заметил, что занавески на дверце повозки раздвинулись. Ему стало неловко, он растерялся, и это стало сразу заметно по тому, как он постарался спрятаться от взгляда женщины, легонько подстегнув коня.

Хюррем задумалась. Ей было о чем задуматься. Ее сердце сжималось. Последнее время она часто чувствовала, как сердце начинало колотиться, дыхание становилось прерывистым, а в руках и ногах появлялась слабость. А еще – предательская резь в животе. В это время года в Эдирне по ночам холодно уже сейчас. «Наверное, я простудилась», – подумала она.

Хюррем Султан страдала. Очень страдала. Ведь план, который она плела, словно кружево, несколько лет, тратя на него все свои силы, был близок к краху.

– Зачем ты так поступил, Селим, сынок? – пробормотала она. – Вот видишь: трон султана Сулеймана тебе велик. А трон, который велик, может отобрать жизнь. Почему ты не можешь послушать свою матушку и не пустишь Баязида?

Какое-то время она задумчиво смотрела по сторонам. И помолилась: «Пусть трон, которого я лишила Мустафу, сына Махидевран Гюльбахар, достанется моему льву Баязид Хану».

Одно лишь упоминание имен Махидевран Гюльбахар Султан и Мустафы расстроило ее. Уже много лет, как из одной руки Гюльбахар она вырвала Сулеймана, из другой руки – османский трон, но ненависть Гюльбахар и проклятие Мустафы не прекращали преследовать ее.

Конечно, Хюррем очень любила обоих оставшихся в живых сыновей. Когда она вспоминала рыжие волосы Селима и светившиеся внутренней силой карие Баязида, про которого говорили, будто он похож на Хана Баязида Йылдырыма[16], нежная улыбка озаряла ее лицо. Когда ее спрашивали, кто из сыновей в кого пошел, она отвечала: «Селим похож на меня, а Баязид – на отца». Все вокруг знали, что единственное, что передалось Селиму от отца, – талант к поэзии. Оба ее сына были плоть от плоти ее, кровь от крови, но государству требовался такой, как Баязид. Селим был хорошим, милым, да только женщин и вино любил больше государственных дел. Если бы такой человек возглавил государство, то правил бы не он, а визири.

– Хм, – пробормотала она. – Если трон достанется Селиму, то тогда этот спустившийся с гор Соколлу, с наставничком своим, Кара Мустафа-пашой, хозяйничать примутся, как им заблагорассудится. Будь на то воля Аллаха, они и трон могут прибрать к рукам, устроив заговор.

Если уж кто и должен хозяйничать, как ему заблагорассудится, то только сама Хюррем. И хозяйничать она будет вместе с Баязидом. Ведь он такой смышленый. И плечи у него такие сильные, что им под силу удержать государство. Он умен настолько, что знает – государство держит на высоте не только его отец-падишах, но и его мать Султан. Он верен настолько, что останется преданным целям матери.

Хюррем тяжело вздохнула. Нужно перейти к действиям, пока план, над которым она трудилась долгие годы, окончательно не разрушится. Нужно найти новых пешек, нужно сделать так, чтобы султан Сулейман не поддерживал никого из своих сыновей, пока не настанет ее очередь сделать ход. Нужно открыть путь Баязиду, но и Селим не должен погибнуть. Именно для этого она сбежала из шумного дворца и удалилась в Эдирне, подальше от ушей визирей с завидущими глазами, от глаз их вездесущих шпионов, от бесконечной грызни гарема. Несколько месяцев она отдыхала там, и в то же время заново строила план, чтобы предотвратить кровавую распрю за трон между братьями.

Она не раскаивалась ни в чем, что делала до этого дня ради того, чтобы ее сыну достался трон отца. Она сражалась долгие годы не покладая рук. На краю гибели. Минуя ловушки. Кто-то погиб, а она осталась. И теперь была совсем близка к своей цели. Дорога к власти обильно полита кровью. Но ни один из ее сыновей не окропит своей кровью ту дорогу. Разве недостаточно того, что Хюррем уже пожертвовала двоих сыновей этому трону? Она больше не хотела терять детей.

Эдирне всегда напоминал Хюррем ее родину, ту маленькую деревню в Рутении[17], ее детство, завершившееся в мгновение ока. Она вспоминала запах хлеба, который пекла ее мать. Она подумала: «И у нас там зимой ветер дует, как безумный». Ветер заставлял содрогаться заснеженные верхушки холмов, вился по равнинам, стучался в дома. Он развеивал дым печных труб, сминал все, что попадалось на его пути, и уносил прочь. Ветер выл так, что было не слышно даже воя голодных волков.

– Быстро иди в дом. Или ты хочешь, чтобы тебя съели волки?

Хюррем Султан вздрогнула. Ей показалось, что кричал кто-то совсем рядом с ней. Но кричали на другом языке. Не на турецком, не на персидском. Она знала этот язык, понимала его. Это был язык ее грез. Хотя она уже много лет не говорила по-русски, сны продолжала видеть на русском. Так, значит, если годами не слышать родной язык, все равно его не забудешь.

Кто ее звал? Мать? Она не помнила ни лица матери, ни ее голоса. Все давно забыла. У нее защемило сердце. «Полвека», – пробормотала она. Прошло почти пятьдесят лет с того дня, как она в последний раз слышала тот голос. Но сейчас голос был таким знакомым и таким живым. Она слышала этот голос тысячу раз: «Александра, быстро иди в дом…»

В голосе слышался приказ, но гораздо больше – забота.

Хюррем забеспокоилась. Повозка сейчас словно бы плыла по спокойным водам моря. Тряска прекратилась. Или ей только так казалось? Она махнула рукой, будто отгоняла кого-то. Что-то в дальнем уголке сознания не давало ей покоя. Но Хюррем никак не могла понять, что ее беспокоит.

По ночам она пугалась, слушая гул ветра, кутаясь в лоскутное покрывало, которым накрыла ее мать. Оно было таким маленьким, что она не могла понять, от холода ли она дрожит или от страха. Ей все время казалось, что сейчас дверь откроется и в дом войдет оборотень из сказок. Часто мигая, она бормотала: «Матерь Божья, спаси меня».

Перед глазами Хюррем встал образ маленькой девочки, которая, стоя на коленях перед кроватью, молилась маленькой иконе Девы Марии. Волосы были тщательно заплетены в косичку и свисали с обоих плеч у нее по спине. Завязаны были в косах красные и голубые ленты. Ручки были маленькими. Пальчики она держала перед постоянно дрожавшим ртом.

Хюррем Султан вздохнула. Она вновь попыталась понять, что ее беспокоит, но не смогла.

Единственное, что осталось неизменным с тех дней, – это пара озорных глаз, смотревших на нее из облупившегося зеркала; смотревших на нее так, будто вот-вот раздастся: «Хочешь поиграть со мной?», глаз, взгляд которых был глубоким, чувственным, жадным, мечтательным, стыдливым, надменным, веселым и живым; глаз, про которые было не понять, голубые они или зеленые.

Хюррем вытащила из ловко спрятанного в складках рукава кафтана кармана маленькое зеркало с короткой ручкой. В ее дворцовых покоях были всевозможные зеркала, ценность которых не могла бы сравниться с этим зеркальцем. Например, в казне хранилось усыпанное бриллиантами зеркало, которое султану Сулейману привезли из самой Индии. Было и венецианское зеркало, которое преподнес ей Хайреддин-паша, отобрав его из трофеев, захваченных во время сражения в Превезе. А это маленькое, не примечательное зеркальце, которое не было украшено ничем, кроме красных стекляшек, бледно смотрелось рядом с ними, но Хюррем все равно всегда носила его с собой. Потому что много лет назад ей подарил его молодой Фредерик.

Хотя в повозке было жарко, Хюррем Султан дрожала. Словно бы до нее донеслось холодное дыхание смерти. «Милый Фредерик», – пробормотала она. Перед глазами у нее стояло лицо юного сына польского купца. Она всегда помнила его таким, каким он был, когда они впервые встретились на базаре. Непокорные светлые волосы, падавшие на лоб, сияющие глаза, тонкий вздернутый нос, губы, которые никогда не покидала улыбка.

Если бы он знал, что произойдет, то наверняка проклял бы тот день, когда судьба свела их. Но ведь и Хюррем ничего не знала… Первый взгляд, крепкий поцелуй и разлука. Откуда она могла знать, где вновь пересечется ее путь с этими глазами и постоянно смеющимися губами? Фредерик ринулся к ней, как мотылек, который летит на огонь, сознавая, что умрет. Интересно, улыбался ли он во время встречи со смертью? Как бы Хюррем хотелось, чтобы так оно и было. Может быть, тогда боль от терзавшего ее душу греха стала бы легче.

Подняв зеркало, она долго смотрела на отражавшуюся в нем женщину. «Нет, та девочка не я», – вздохнула она. Пусть глаза все еще были красивы, пусть взгляд их по-прежнему был глубок, но больше не было в них ни веселья, ни радости, ни беззаботности взгляда той маленькой девочки. «Я – это не она, – пробормотала она. – Я Хюррем Султан».

Она никак не могла оторвать взгляд от зеркала. Если она Хюррем Султан, то что за женщина тогда смотрела на нее с блестящей поверхности стекла? «Кто ты?» – спросила она свое отражение.

Уже собираясь отвести взгляд от зеркала, Хюррем вновь услышала прежний голос: «Александра… иди сюда, доченька».

Голос звучал вновь и вновь: «Александра… Александра… Александра…»

Хюррем вздрогнула, будто пробудилась от ночного кошмара. Бросила зеркало на сиденье. «Нет, – сказала она, – я не Александра, меня зовут Хюррем. Я любимая жена султана Сулеймана, перед которым падают на колени ханы и короли, который свергает с тронов и дарует короны. Я мать нескольких шехзаде и одной принцессы».

Пот струился у нее по спине. Лоб горел. Повозка, которую везли шесть сильных лошадей, начала раскачиваться, словно от сильного ветра. Рессоры скрипели на каждой яме.

Вся ее жизнь прошла в том, чтобы удержаться за жизнь. О той Александре в какой-то момент жизни все позабыли. Все забыли ее. Она исчезла. Словно бы никогда не жила. Ей больше не хотелось еще раз быть забытой и исчезнуть. Теперь ей хотелось что-то оставить после себя, оставить какой-то след или имя… Таково было ее желание – не исчезнуть в небытии, когда однажды она уйдет из этого мира! Она не могла произнести слово «бессмертие», но вот не быть забытой… Да, все было в этом. Но возможно ли это? Кто знает, сколько бессонных ночей, сколько мучительных ночей она искала своим детским умом ответа на этот вопрос.

Хюррем, казалось, разгадала тайну. Чтобы не быть забытой, нужно быть сильной.

Вновь подняв зеркало, она посмотрела на отражавшуюся в нем женщину. «Какая разница, кем ты была вчера, сегодня ты императрица. Скоро на трон Османов взойдет твой сын. Свидетелями мне месяц и звезды, земля и небо, пророки Мухаммед и Иса, будет именно так, клянусь». Но все-таки что-то пошло не так. Императрица была безымянной. «У меня нет даже имени, – пробормотала она, яростно ударив кулаком по сиденью. – Хюррем ведь даже и не имя. Низкосортное прозвище. Вот и все. Я просто прозвище».

Хюррем обладала такой же силой и властью, как падишах самой великой империи, которую когда-либо видел мир, но не в государственных документах, ни в вакуфных[18] записях, ни в выполненных для нее на заказ рукописях поэтов не стояло ее имени. «Валиде, матушка шехзаде Баязид Хана», – так писали, когда речь шла о ней. Либо писали: «Мать шехзаде Мехмед Хана…» Вот и все. Императрица, только без короны и даже без имени!

Лицо ее сморщилось от боли. Ее будут знать только как Валиде. Неужели напрасно было столько боли, усилий, страха, слез и встреч со смертью? Неужели память с ней исчезнет? Нет, Хюррем больше никогда не допустит, чтобы о ней забыли. Той страшной ночью, когда ее перекинули через седло и привезли на гору, когда огни деревни исчезли вдали, она попыталась поднять голову и прокричала: «Не забывайте меня! Не забывайте меня!»

Хюррем сказала зеркалу: «Но вот же тебя забыли и ты уходишь. Еще несколько лет тебя тайком будут обзывать московиткой падишаха. Когда-нибудь, может, напишут “Мать падишаха Валиде Султан”. И на этом все кончится. Никто не вспомнит ни Александру, ни Хюррем».

Взгляд ее затуманился. Откуда сейчас взялись эти слезы? Она ведь так давно не плакала. С тех самых дней, когда сердце ее стало твердым, как скала. Неужели она плакала последний раз тогда, когда получила дурную весть о шехзаде Джихангире? «Ну-ка скажи, – обратилась она к своему отражению, – неужели столько лет, столько боли, столько усилий, страха, столько унижений было для того, чтобы оказаться забытой? Неужели ты страдала ради этого? Для того чтобы уйти как пустое прозвище?»

Она повернулась к окну повозки и смотрела на поля подсолнухов. Подсолнухи, напоминавшие огромные тарелки, повернули свои головы к солнцу.

На самом деле всю жизнь от нее требовали забвения. Первым об этом ей сказал Тачам Нойон в ободранной комнатке постоялого двора неподалеку от Бахчисарая: «Забудь обо всем, что произошло, девочка».

Затем мать Мехмед Гирей Хана в Крымском дворце: «Забудь обо всем, что было, девочка. Все осталось позади. Теперь смотри вперед. Перед тобой будущее».

«Будущее?» – Александра тогда еще не знала значение этого слова. Разве тогда у нее было будущее?

Даже дворцовые девушки требовали от нее забыть все, когда она попала в гарем: «Александра? Ох, какое трудное имя. Забудь ты о нем. Мы будем звать тебя Руслана».

Однажды одна из служанок в гареме спросила у нее: «Слышали ли вы, госпожа, о чем говорят в других странах: “Русская рабыня султана Сулеймана и красивая, и жестокая, ее зовут Роксолана”».

Александру никто не помнил. Руслану быстро забыли. Потому что султан Сулейман тоже сказал ей однажды: «Забудь». Теперь Александра не была ни Русланой, ни Роксоланой. Теперь она была Хюррем. Единственная жена падишаха Хюррем Султан.

Внутрь повозки проникало солнце. Хюррем на мгновение задержалась в луче танцевавших на свету пылинок. Ее губы прошептали: «Александра умерла. Да здравствует Хюррем!»

Она внезапно вспомнила совет шейх-уль-ислама[19] Зембилли Али Джемали Эфенди: «Ты изменилась, стала другим человеком. Оставь прошлое в прошлом, чтобы оно не омрачало твое будущее. Падишах тобой доволен. Проявляй рвение в вере, в своих молитвах, чтобы Аллах тоже был тобой доволен».

Султанскую повозку еще раз сильно тряхнуло. Если бы Хюррем не держалась, то запросто ударилась обо что-нибудь головой. Несмотря на это, она продолжала бродить в лесу воспоминаний.

«Как легко сказать, как сложно сделать», – подумала она. Невозможно было забыть ни боли, ни страха, ни счастья. Прошлое не отпускает человека. Даже если ты скажешь «забыл», то кровь не забывает. Несмотря на то что Хюррем подарила османскому падишаху четырех сыновей и дочь, ей вслед продолжали шептать: «Московитка».

«Даже этот подлый змей Соколлу, – думала Хюррем, и ненависть читалась на ее лице, – можно подумать, он сам, хорватский интриган, из рода Османов!»

Соколлу Мехмед-паша на собраниях Дивана то и дело, выбрав удобный случай, заводил речь о том, что яблоко от яблони недалеко падает: «Ясно, что яблоко всегда падает на землю, дорогие паши». Все понимали, на кого он намекает. На Хюррем Султан, которая надеется привести к власти после смерти Кануни[20] своего сына Баязида.

«Хорошо, – прошипела Хюррем. – Московитское яблоко падает на землю, а хорватское подпрыгивает, что ли, или катится вперед? Да кто ты такой, оборванец из Хорватии!»

Хюррем посмотрела в зеркало, которое держала в руках: «Но вот так. Смотри, даже Соколлу с гор и тот говорит такое. Человек не меняется, если ему просто повелеть измениться».

Много лет назад она спросила своего зятя, Рустему-пашу: «Неужели человек изменится, если ему сменить имя, религию, Писание? Если научить его молиться на киблу[21], разве он станет другим? Разве он забудет о своей душе, Рустем-ага?» в глазах Рустема, который сам был родом из Хорватии, показался страх, который ей запомнился.

Хюррем Султан вспомнила, как ее зять пытался спрятать постоянно бегавшие глаза и укрыть свою хромоту в соболиных мехах, которые всегда волоклись по полу, пока он беззвучно перемещался по дворцу. Интересно, что сделал Кара Ага? Дошла ли весточка до адресата?

«Я раздавлю змее голову, – пробормотала Хюррем. – Иначе ни мне, ни моим шехзаде покоя не будет».

– Что происходит? – спросила она офицера-чавуша.

Тот пришпорил лошадь и приблизился к повозке.

– Музыканты, госпожа. Солдаты устроили шествие в честь вашего возвращения. Военный оркестр играет ваши любимые мелодии.

Пока она разбиралась с собственными мыслями, процессия подъехала к пригородам Стамбула. Когда облако пыли осело, Хюррем увидела тоненький минарет мечети, который ее муж повелел построить для их сына, шехзаде Мехмеда, умершего в двадцать два года от оспы. Их младший сын Джихангир тоже лежал рядом со своим старшим братом. Хюррем сказала офицеру: «Перед мечетью мы остановимся. Мои шехзаде ждут молитвы своей матери».

Офицер сразу же отправил человека, чтобы в мечети подготовились к приему Хюррем, и в это время Хюррем Султан увидела позади отряда двоих всадников, одетых в черное. Один был на гнедой лошади, другой – на белой. Она встретилась со всадниками взглядом и прочитала, о чем говорили их глаза. Джафер получил сообщение. На ее лице появилась коварная улыбка. Все получилось так, как она задумала. Когда во дворце распространилась весть о том, что телохранители везут во дворец важное донесение, то на дороге им устроили засаду. А на самом деле в засаду попали те, кто ее устраивал. Конечно же, пять ее слуг пожертвовали собой, но оба всадника, которые на самом деле везли указания, сумели сообщить их Кара Аге.

«Ну а сейчас трепещи, Соколлу! И ты, Лала Мустафа, тоже», – сказала она себе.

Беспомощная, слабая женщина, которая много часов терзала себя сомнениями, которая мучилась, не понимая, кто она, теперь ушла, а на ее место вернулась Хюррем Султан во всей своей силе и красе.

В ее зеленых глазах показалась искорка, которая до сих пор еще никому не приносила добра.

Когда Хюррем выходила из повозки, она постаралась взять себя в руки, чтобы солдаты не видели, что она устала. Она надела свой остроконечный хотоз. Вокруг началась торопливая суматоха. Из повозок, ехавших следом, выскочили служанки гарема, горничные, рабыни. С абсолютно прямой спиной, словно каменная, направилась Хюррем Султан к усыпальнице, где вечным сном спали два ее несчастных сына.

Никто не заметил, какая буря бушевала в ее душе. А между тем, если бы кто-нибудь слышал слова, которые в тот момент твердила про себя Хюррем, то у него застыла бы от страха кровь в жилах: «Око за око. Зуб за зуб».

III

Тусклого, дрожащего огонька, что развели разбойники, не хватало, чтобы осветить бездонную тьму пещеры. Страшная буря, поднявшаяся снаружи, задувала внутрь снег. Александру швырнули в угол, и ее сердечко, и так колотившееся от ужаса, забилось от безысходного грохота разбушевавшейся стихии еще быстрее.

Разбойников было четверо. Лошадей они отвели вглубь пещеры, а сами уселись у огня погреться. Александра была крепко связана по рукам и ногам. Один из разбойников усадил ее перед костром. Кляп мешал Александре дышать. Когда испражнения лошадей, стоявших посреди пещеры и дрожавших в темноте от холода, и мокрая одежда на разбойниках начали подсыхать, ужасное зловоние заполнило все вокруг. Александра видела, как другие три женщины, прижавшись друг к другу и мелко дрожа, беззвучно плакали.

Один из рослых разбойников снял огромный колпак, опускавшийся ему чуть ли не на глаза. Распустил по плечам слипшиеся от грязи волосы. Снял со спины лук и колчан со стрелами и положил рядом. Александре он показался похожим на филина. На его огромном лице, почти не видном из-за волос и бороды, выделялся крючковатый нос. Усы свисали почти до груди. Губы, скрытые в зарослях волос, зашевелились:

– Твоя удача бегает быстрее тебя, Тачам Нойон.

Разбойник, тащивший Александру, сидел, вытянув руки к огню, и грелся. Значит, его так звали: Тачам Нойон. Не поворачивая головы, он буркнул: «Это еще почему?»

Тачам ничего не ответил. Разбойник с грязными и свалявшимися, как у козы, волосами, смеясь, показал на трех женщин, сжавшихся рядом с лошадьми: «Посмотри на них, они все похожи на старых несушек, с трудом спасшихся от ножа».

Другие два разбойника тоже засмеялись – смех их напоминал, скорее, рев диких животных.

Тачам Нойон, ожидая, пока смех смолкнет, некоторое время смотрел на троицу.

– Чему ты завидуешь, Беркуль Джан? – подал он голос. – Жизнь дает Аллах, он же ее и отбирает. Каждому Аллах дает по своей воле.

В пещере воцарилось ледяное молчание. Александра сжалась. Она смотрела на все широко раскрытыми глазами, стараясь не пропустить ни одной детали. Ясно было, что трое разбойников задумались над словами Тачама Нойона. Хотя Александра не понимала, о чем они говорят, она чувствовала царившее в воздухе напряжение. Опасную тишину прервал разбойник с раскосыми глазами, поправивший шерстяной колпак у себя на голове:

– Завидовать нехорошо. Это харам[22]. Вот что я скажу.

– А на молодую козочку смотреть – богоугодное дело? – спросил Беркуль.

Беркуль хрипло расхохотался: «Если она достает до стремени, то все в порядке».

– Она еще ребенок, – повторил Тачам. Голос его был холодным, как лезвие ножа.

На этот раз в разговор вмешался разбойник с плешивой головой: «Говорили мне, что вы, ногайцы, тупоголовые, да я не верил».

Рука Тачама скользнула к поясу из козлиной шерсти: «Зато, говорят, ножи у нас острые, ты не слышал?»

Александра увидела, что и Беркуль опустил руку на пояс. И тогда разбойник с раскосыми глазами внезапно вскочил на ноги и принялся приплясывать, напевая: «У каждого своя добыча». Плешивый начал ему хлопать, Беркуль Джан, язвительно скалясь, смотрел на Тачама. Александра увидела, как в глазах этого человека на мгновение зажглось и погасло что-то коварное. «Воинам крымского хана зависть не подобает», – сказал наконец Беркуль. Тачам ничего не ответил. Убрав руку с пояса, он принялся ворошить веткой угли костра.

Тачам Нойон тоже был длинноволосым. Нос его был похож на клюв орла. В густой бороде виднелись мясистые губы. Тело казалось невероятно огромным.

Она впервые его увидела, когда со скрипом приотворилась дверь ее комнаты. В тот момент она еще не до конца проснулась. И когда в дверях показался какой-то черный великан, она решила, что видит сон. Она плотнее закуталась в одеяло, а черный великан приблизился, на мгновение остановился и прислушался. Александра изо всех сил зажмурилась, однако все же разглядела его темное, заросшее бородой лицо. Когда великан наклонился над ней, девушка почувствовала у себя на лице его горячее смрадное дыхание. Тогда она сказала себе: «Нет, это не сон», попыталась закричать, но не успела. Великан молниеносно зажал ей рот огромной рукой.

Затем разбойник перекинул ее через плечо, словно маленький мешок. Александра билась изо всех сил, пытаясь освободиться из его лап, молотила его своими крошечными кулачками по рукам и лицу. И в какой-то момент закричала изо всех сил: «Мама, отец, на помощь! Помогите!»

Уже теряя надежду, Александра закричала еще раз: «Отец! Спаси меня!»

Разбойник, поняв, что заставить замолчать девчонку не удастся, снял ее с плеча и отвесил ей хорошую оплеуху. Затем затолкал ей в рот огромный кляп. И хотя она еще пыталась сопротивляться, связал ей руки и ноги кожаными ремнями. Александра увидела глаза, мерцавшие, как горящие угли, и ужас охватил ее. Должно быть, это был сам дьявол. Она была дочерью священника. Ее отец каждое воскресенье говорил прихожанам, теснящимся в их маленькой сельской церкви: «Бойтесь дьявола. Все зло и все грехи – от него».

Разбойник с Александрой на плече вступил под обжигающий, стегавший ледяными плетками ураганный ветер. Ураган, примчавшийся с гор, с печальными стонами вздымал в воздух снег, а в это время тени волокли за собой то и дело падавших женщин к стоящим поодаль лошадям.

Александра заплакала. Пресвятая Матерь Божья! Была ли среди этих женщин ее мать? Она изо всех сил закричала: «Мама!», но ее крик не смог вырваться из-за кляпа во рту. Был слышен только вой урагана, оглушавший всех вокруг. Александра и несколько женщин, которых пытались тащить люди с мечами, казались в облаке снега неясными призраками. Некоторые пленницы пытались бежать, однако удар разбойничьего кулака сбивал их с ног. Женщин это не останавливало, они снова и снова пытались скрыться. Где же отец? Неужели?..

Разбойник, укравший ее, подбежал к кустарнику – там стояла привязанная лошадь. Он тяжело дышал от бега. Изо рта у него валил горячий пар. Он швырнул девочку на спину коню. Конь тихонько заржал, гневно тряхнул головой, и с его влажной густой гривы в лицо Александры полетела вода.

Разбойник ловким движением вскочил в седло, и конь встал на дыбы. Девушка на мгновение понадеялась, что она сейчас соскользнет с лошадиной спины и спасется, но ничего не получилось. Великан держал ее железной хваткой.

Слезы Александры начали замерзать на морозе.

Прозвучавший голос заглушил вой урагана. Сапоги из толстой кожи яростно ударили в животы лошадям. Лошади сначала поскакали рысью, вздымая снег, а затем, перейдя в галоп, бросились во тьму.

Вися через седло, Александра рассмотрела тела, лежавшие на земле без движения. Матери среди них не было. Но она не обрадовалась. Среди погибших она узнала Анну, Татьяну, Наталью, которая меньше года назад вышла замуж… А еще Дуняшку. Ее любимая подружка Дуня, с которой они еще этим вечером играли у печки, была мертва. Слезы лились на чепрак из грубой шерсти под седлом разбойника. «Я вас никогда не забуду, – простонала Александра. – Клянусь. Я никогда ничего не забуду».

Повернув голову, она долго смотрела на бледный дрожавший желтый свет ее исчезавшего вдали дома. «Мама, – всхлипнула она, – мама… Отец! Не забывайте меня!» Голоса ее не было слышно, но крик разрывал каждую клеточку ее тела: «Не забывайте меня! Не забывайте! Я вас никогда не забуду!»

Александра была без сил от усталости, горя и страха.

От долгой поездки у нее все затекло и болело. Она замерзла. Она то и дело проваливалась в сон, однако из последних усилий старалась не поддаться ему. «Мне нельзя спать, мне нельзя спать», – все время приказывала она себе. Она не заметила, как Тачам Нойон, когда трое его товарищей уснули, поднялся от костра и приблизился к ней. Он медленно вытащил у нее кляп изо рта. Прижав палец к своим губам, он сделал ей знак молчать.

Впервые за много часов она смогла глубоко вздохнуть.

Тачам Нойон посмотрел на троих разбойников, лежавших у костра. Все трое громко храпели.

Разбойник вновь повернулся к девушке. Он протянул руку к ее ногам, и Александра вздрогнула от ужаса. Они вновь встретились взглядами. В глазах человека исчезло то ужасное сияние. Или же ей так показалось? Разбойник развязал ей руки и ноги. Александра попробовала пошевелить ими, но все затекло. Наконец она почувствовала, как кровь приливает к ногам.

«Попытайся уснуть, – прозвучало по-русски. Теперь голос не казался девушке страшным. – Даже не думай сбежать, – добавил Тачам Нойон, указывая на спящих разбойников, – если ты и выберешься из пещеры, то не сделаешь и трех шагов, как достанешься стае голодных волков или замерзнешь».

Александра прошептала: «Не сбегу». На лице разбойника появилось нечто похожее на улыбку:

Он обвил ей руки и ноги кожаными ремнями, которыми она была связана, чтобы казалось, что она связана по-прежнему. Снова сделал пальцем знак «Молчи» и вернулся к костру. Убедившись, что все в порядке, он прислонился спиной к снятому седлу и уронил голову на плечо. Вскоре его храп присоединился к звучавшему хору.

Александре снилось, что она бежит по зеленому лугу и ловит разноцветных бабочек. Вдруг она увидела Дуняшку. Александра радостно прокричала: «Так, значит, ты не умерла!» – «Умерла? – Дунин смех прозвенел, как весенний ручей. – Люди умирают только тогда, когда о них забывают, – сказала ее любимая подруга. – Если ты меня не забудешь, то я не умру». Держась за руки, они побежали за бабочкой с золотыми крыльями по усыпанному полевыми цветами лугу.

Вдруг они увидели церковь, перед которой собралась толпа. Парни танцевали под волынку. Девушки, положив одну руку на пояс, в другой держали бубенцы и звенели ими, а в это время парни вокруг них изо всех сил топтали новыми сапогами землю. Александра тоже танцевала с Дуней. И вдруг голоса стали удаляться, а краски бледнеть. Именно в этот момент в дверях церкви она увидела мать. Рядом стоял ее отец. Оба махали ей:

Александра захотела побежать к ним, но не смогла. Перед ней встал черный, как смоль, человек. Его глаза горели, как угли. Руки его сжали ее тело, как железные обручи. От зловонного дыхания ей сделалось дурно. Он приблизил к ее лицу рот, из которого текла слюна. Мокрые, нетерпеливые, грубые, как кора дерева, мозолистые руки вдруг начали задирать ей платье…

Александра проснулась от ужаса. Теперь она пыталась выбраться из-под тяжелого тела навалившегося на нее разбойника с раскосыми глазами. Тот одной рукой пытался закрыть ей рот, чтобы она не закричала. Александра изо всех сил укусила руку, прикрывавшую ей рот, и завопила. От боли разбойник привстал на колени.

В этот миг все перевернулось. Первым вскочил Тачам Нойон. Проснулись три женщины, которые спали неподалеку, рядом с лошадьми. Пещера наполнилась криками, воплями и ржанием испуганных лошадей.

Тачам Нойон схватил разбойника с раскосыми глазами и швырнул его об стену. «Я же тебе сказал, – прогремел он. – Она еще маленькая. Она совсем ребенок». Тот яростно возражал: «У нас такие, как она, детей рожают!» В руках у него теперь сверкала сабля. Его товарищи тоже выхватили свои сабли и встали рядом с раскосым. Тачам Нойон загородил собой Александру. «К другим женщинам, быстро!» – скомандовал он ей. Александра тотчас послушалась и побежала к трем женщинам, вновь принявшимся голосить от страха. Все четверо крепко прижались друг к другу. Беркуль чертил саблей в воздухе круги: «Разве во время общего дела можно идти против товарищей?» Раскосый, который так и не добился своего, был вне себя от ярости, он тоже размахивал саблей и кричал: «Когда все идут на общее дело, то все делится поровну на всех. Так гласит обычай».

Разбойник с плешивой головой, который до тех пор не проронил ни слова, скалясь, внимательно посмотрел на Тачама, так как понял, что нашел голову, на которую сейчас опустит свою саблю.

Козлобородый Беркуль с раскосым попытались обмануть Тачама Нойона, обойти его с двух сторон, зайти ему за спину и так добраться до Александры. Длинная сабля ногайского воина с рукояткой в виде головы волка всякий раз преграждала им путь. Раскосый попытался нагнать страху: «Мы же говорим тебе, несчастный глупец, что эта козочка одному тебе не достанется. Мы тоже на нее права имеем, так что давай соглашайся, и съедим эту козочку вместе или оставь ее нам, а сам иди подобру-поздорову. А нет, мы и душу твою заберем, и причитающееся нам по праву получим. Так гласит обычай».

«Девчонку не трогать! – прогремел Тачам Нойон. Его звучный голос отозвался эхом в сводах пещеры. – Мой обычай и моя вера гласят именно так».

В одно мгновение закаленные сабли, озаряя все вокруг искрами, столкнулись друг с другом. Крики смешались с угрозами. Александра молилась, чтобы укравший ее человек вышел в этой схватке победителем. Ведь теперь разбойник был ее спасителем.

«Разойдитесь, сучьи отродья!» – гремел Тачам.

Раскосый прокричал: «Сдохни, предатель!», кинулся к Тачаму, но не допрыгнул. Ногаец, быстро повернувшись на одной ноге, словно волчок, рубанул негодяя по брюху. Тот выронил свою кривую саблю. Руки его в растерянности потянулись к животу. Поглядев с ужасом на вывалившиеся ему на руки собственные внутренности, он рухнул замертво.

Тачам, крикнув: «Шайтан, забери его душу!», продолжал размахивать саблей и одним ужасным ударом отбросил кинувшегося к нему плешивого. Тот после удара, пришедшегося в голову, тоже рухнул к его ногам без дыхания.

Теперь степной всадник остался один на один с Беркулем. Опять зазвенели сабли. Опять полетели в воздух искры. И опять раздались крики, послышались угрозы и ругательства. Когда человек с длинными волосами ранил Тачама в плечо, Александра и остальные женщины вскрикнули от страха. Но внезапно Нойон, как молния, ударил врага саблей в живот. Беркуль пробормотал: «Гореть тебе в аду!» – и начал оседать. Сабля выпала из его слабеющей руки.

Битва закончилась. Тачам немедленно схватил свое седло, лежавшее у костра.

Быстро оседлав коня, он поднял Александру и усадил ее в седло. Затем сказал трем оставшимся растерянным женщинам: «Чего стоите, бегите. Вокруг полно грабителей. Свезет вам – спасетесь».

И, тронув лошадь, он направился к выходу из пещеры.

Страшный ночной ураган успокоился. Снег, покрывший деревья, стоило подуть легкому ветру, сыпался на двух путников и коня.

Александра замерзла. Она обхватила себя руками, пытаясь согреться, и молилась. Она дрожала так, что зуб на зуб не попадал.

Тачам Нойон наконец слез, вытащил шкуру из мешка, притороченного к седлу, и протянул девушке:

Александра сделала вид, что ничего не слышала, не собираясь прощать его только за то, что он убил троих негодяев. Если бы этот разбойник ее не украл, то сейчас бы она была у себя дома, в своей теплой постели и теперь бы просыпалась от запаха хлеба, поджаренного в печи, растапливаемой шишками.

Александра колебалась. Вся ее душа восставала против помощи от человека, который был причиной ее несчастий. Однако ей было очень холодно. К тому же смертельно хотелось спать. Ей хотелось уснуть немедленно. Она думала, что если она уснет, то вновь увидит дом, мать, отца, Дуню, колокольню их сельского храма с белеными стенами. Но сон сулил смертельную опасность. «Нельзя спать», – пробормотала Александра. Покачиваясь на лошади, она боролась из последних сил с холодом и усталостью.

Ее будущее упрямство в эту минуту впервые проявило себя.

Краем глаза она внимательно смотрела на разбойника, стоявшего по колено в снегу. Борода и волосы Тачама, падавшие на плечи из-под колпака, были покрыты инеем. Густые брови побелели.

Нойон вновь протянул Александре шкуру. Теперь его голос звучал грозно.

– Немедленно возьми и завернись, или я тебя хорошенько поколочу.

На сей раз Александра нехотя, то ли из-за боязни побоев, то ли из-за того, что больше и в самом деле не могла терпеть холод, наклонилась и взяла шкуру, которую он протягивал.

Когда девушка с отвращением пыталась завернуться в шкуру, она увидела в руках разбойника довольно длинную веревку.

– Нет. Это твой пояс, чтобы края шкуры не расходились.

Затем он вытащил из своей сумки маленькие обрывки меха.

В ответ Тачам Нойон аккуратно обернул кусочками меха правую ступню девушки. Обошел коня и то же самое проделал с левой.

Он взглянул и на обмороженные руки Александры. Взяв их в свои, поднес ее ручки ко рту и попытался согреть дыханием.

Увидев, что девушка больше не боится, он взял поводья и зашагал рядом.

– Почему ты меня не связываешь? – спросила Александра.

– Вчера я тебя воровал. А сегодня я твой попутчик.

– Если бы ты не кричала, не звала на помощь и не пыталась вырваться, то я не стал бы тебя ни бить, ни связывать.

Разбойник внимательно посмотрел на нее. Александра растерялась.

– Куда ты убежишь? – усмехнулся Тачам Нойон.

Конь внезапно остановился. Вдохнув полными легкими холодный воздух, он затанцевал на месте. Разбойник тоже насторожился. Внезапно в его левое плечо вонзилась стрела. Тачам пронзительно закричал. Александра не на шутку перепугалась. «Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа, – торопливо закрестилась она. – Пресвятая Матерь Божья, спаси меня».

Разбойник тоже был растерян: «Немедленно прыгай с лошади!» Александра от страха с лошади не соскочила, а свалилась. В то время, когда разбойник пытался закрыть ее собой, над ними пролетела вторая стрела и со свистом воткнулась в огромную сосну. Разбойник потянул коня за поводья и заставил того лечь на снег. Конь, повидавший уже тысячу сражений, повиновался. Ногаец велел девчонке тоже лечь на снег. Вытащив свою саблю с рукояткой в виде волка, он закричал: «Чтоб вам всем гореть в аду! Разве настоящие воины прячутся, как муравьи, под деревьями? Ну-ка выходи, песье отродье!»

Из-за деревьев послышался жуткий хохот. Александра сразу же узнала этот мерзкий голос.

Да, это был Беркуль, которого Тачам Нойон оставил в пещере, решив, что тот мертв.

– Если бы я знал, что у тебя девять жизней, как у кошек, то я бы прямо там тебя обезглавил, Беркуль Джан.

Снова раздался хохот. На этот раз гораздо ближе. Разбойник прошептал Александре: «Больше у него нет стрел».

– Если бы были, он давно бы проделал во мне несколько дыр.

Тачам хотел успокоить Александру, но хорошо понимал, что сейчас им грозит гораздо бо́льшая опасность, чем накануне ночью. Он постоянно терял кровь, и силы его иссякали. Враг, не показываясь, наверное, именно этого и ждал.

Наконец Беркуль, скалясь, вышел из засады. Как Тачам и предполагал, у него не оставалось стрел. Негодяй снял со спины пустой колчан с луком и отбросил в сторону, вытащив длинную кривую саблю. Рану на животе Беркуль перевязал синей тряпкой. Тачам узнал окровавленную ткань. Это был кусок платья одной из женщин.

Двое мужчин какое-то время смотрели друг на друга, оценивая силы.

– Если бы тебе не взбрело в голову отпустить баб и нарушить уговор, то, может быть, я и загнал бы старых куриц по хорошей цене какому-нибудь глупому торговцу, – начал Беркуль. – Но из-за тебя я их лишился. Кто же станет платить деньги за мертвецов?

Александра видела, что Беркуль серьезно ранен. Его одолел приступ кашля. Он трясся всем телом, лицо напряглось от боли. Подул ветер. Сосна, к которой прислонился Беркуль, устроила ему настоящий снегопад. Беркуль смотрел на падавший на него снег. Несмотря на рану, он, гонимый жаждой мести, сумел настигнуть их, но силы его были на исходе. И теперь смерть тянула руки к нему, спасения не было.

Тачам, заметив, что Беркуль не в состоянии даже пошевелиться, решил попытать удачу. Он обернулся и посмотрел на Александру. Увидел, что она почти полностью скрыта огромным крупом коня. Он вновь посмотрел на Беркуля и бросился вперед.

– Ах ты, недоносок! – закричал Тачам. – Ты что, совсем не чтишь закон Золотой Орды?

Ноги больше не держали Беркуля. Сначала из его рук на снег выпала сабля, вслед за нею он упал сам. «Я чту, – пробормотал он, – не поднимай меч на того, кто просит о помощи, на безоружного».

– А ты что сделал? – Тачам уже с трудом стоял на ногах. У него закружилась голова. Из его плеча сочилась горячая кровь, капала на снег, который от ее жара таял.

Беркуль простонал: «А я поднимал меч на того, кто просил о помощи, на безоружного». Теперь Тачам тоже рухнул на колени. Лоб его покрылся испариной. Рана его пылала, несмотря на страшный мороз.

Во взгляде Беркуля светилось изумление, как будто бы он впервые видел стрелу у Тачама в плече. Затем радость осветила его лицо. «Ты ведь идешь за мной, ногайский пес, – с трудом осклабился он. – Даже отправляясь в ад, ты не бросаешь своего товарища. Ты ведь тоже подыхаешь».

Глядя на них, Александра вздрогнула. Ее охватили и страх, и радость. Смерть обоих означала ее спасение. Конь ее непременно куда-нибудь вывезет. Сердце ее наполнилось надеждой. Внезапно она почувствовала себя очень сильной.

Боль объяла все тело Тачама, хотя ранено было только левое плечо. Боль была такой сильной, что теперь ему было не поднять сабли. Он и рукой пошевелить не мог. И все-таки он был полон решимости исполнить закон Великой Степи. Его пальцы разжались, и сабля с рукояткой в виде волчьей головы упала на снег. Здоровой рукой он схватил за шею Беркуля: «Знаешь ли ты, Беркуль Джан, что повелел наш отец Чингис-хан делать с теми, кто не чтит закон?» Тот попытался открыть глаза, но не смог. Заикаясь, шепотом, он сумел прошептать лишь одно: «Зна… Зна… Знаю… Повеление… Смерть…»

Рука Тачама медленно опустилась к поясу. Александра задрожала от страха, увидев острый кинжал.

Воцарилось долгое молчание. Беркуль задышал часто. Он уронил голову. Затем, тратя последние силы, вновь ее поднял. Глаза его с трудом открылись. И вдруг с совершенно неожиданной силой он опустил руку на раненое плечо Тачама. «Повеление есть повеление, – прошептал он, – его нужно исполнить».

Совершенно растерявшись, Александра смотрела, как на этот раз Тачам Нойон с трудом поднимает свою руку и кладет ее на плечо Беркулю. Боль, которую он испытывал, читалась у него на лице.

Теперь оба стояли на коленях, словно обнявшись. Конь, будто почувствовав злосчастную судьбу хозяина, встал и медленно подошел к нему. Александра не могла оторвать взгляд от обоих разбойников. Ей хотелось видеть, что произойдет. Конь фыркнул, замотал головой.

– Ты прав, Беркуль Джан… Повелением Чингис-хана… пренебречь нельзя…

На лице Беркуля появилось выражение спокойного счастья. Потерявшее силу тело ногайца повалилось на него. И в тот же миг злосчастный кривой кинжал вонзился по самую рукоятку в живот Беркуля. Глаза его широко раскрылись. Из уст вырвался глубокий вздох. «Аллах» – было его последнее слово. И оба повалились. Задрожали ветки, и на упавших посыпался снег. С веток взлетело несколько испуганных птиц. А затем наступила тишина. Бесповоротная, как смерть.

Александра не испугалась, не закричала. Сердце ее словно окаменело.

Она посмотрела на разбойника, лежавшего бездвижно на Беркуле. «Неужели он умер», – подумалось ей. А если не умер, то рана от стрелы на его плече не позволит ему на таком холоде прожить долго. Но Александра Лисовская будет жить. Она должна жить.

Она взяла за поводья коня. Конь не хотел покидать хозяина. «Пусть твое имя теперь будет Друг, – сказала Александра, – мне он так сейчас нужен». Ее голос звучал, как нежная музыка.

Конь посмотрел сначала на Тачама Нойона, лежавшего ничком, а потом на девушку, гладившую его по лбу. Александра видела тоску в глазах коня. «Я знаю, – прошептала она ему на ухо. – Тебе очень грустно из-за того, что предстоит оставить хозяина. Он был не таким плохим человеком, каким казался. Смотри, как он укутал мне ноги!»

Лошадь, конечно, ничего не поняла, но Александра посмотрела на куски меха, которыми Тачам укрыл ее маленькие ножки. Сердце девушки дрогнуло. Неужели смерть разбойника, который перевернул ее жизнь, расстраивала ее? «Да ладно, – сказала она себе, – умрет так умрет».

Она возилась довольно долго, но в конце концов ей удалось вскарабкаться в седло на спину Другу:

«Ну давай, увези меня отсюда. Только ты знаешь дорогу домой».

Конь посмотрел на прежнего хозяина, будто бы прощался с ним, а затем нехотя зашагал по снегу.

В этот момент произошло нечто совершенно неожиданное. Она услышала голос:

Тачам Нойон, лежа на земле, тянул к ней руку. Снег, сыпавшийся с веток деревьев, уже почти закрыл его, словно одеялом.

Голос его звучал почти как шепот, но Александра услышала его всем своим существом.

Из-за занавески Александра смотрела на покрытые белым цветом, словно невесты, деревья. Весна захватила уже сад Бахчисарайского дворца, подчинив его своей красоте, повсюду летали бабочки. Они весело трепетали своими красно-зелеными крылышками. Александра смотрела на них из окна, из-за полупрозрачной занавески. Как бы ей хотелось вновь со смехом побежать за ними. Душу охватывала смертельная тоска. С той зимней ночи прошло четыре зимы. А с того момента, как ее отдали в Бахчисарайский дворец, – два года. И теперь Александре было двенадцать лет.

Некоторое время она еще смотрела на ветви, украшенные белыми и светло-лиловыми цветами. Едва покачивались они от легкого ветерка. У багряника, казалось, была своя особенная красота. Багряник стелился по земле свободно и вольно. Раньше она любила полевые цветы, но, когда два года назад жарким летним днем приехала в Бахчисарай и увидела багряник, бугенвилии, колокольчики, стелившиеся по белым стенам дворца, ее поразило это буйство красок. С ними мир казался прекраснее. Всякий раз, когда багряник расцветал, ей хотелось петь песни.

В те дни Александра рассказала об этой своей привязанности своей госпоже, матери крымского хана Мехмеда Гирея, Гюльдане Султан.

– Если моя госпожа позволит, я хотела бы повышивать на батистовой ткани цвета багряника.

– А что, батист должен быть обязательно пурпурного цвета?

Пожилая женщина внимательно посмотрела в сине-зеленые глаза Александры. Она любила эту улыбчивую русскую девочку. Гюльдане Султан сказала: «Милая моя, пурпурный цвет – это цвет силы, славы, императоров, императриц. Я желаю, чтобы твоя жизнь прошла в цвете багряника».

С того дня пурпурный цвет стал цветом Александры.

Еще с первых дней, когда девочку, которой исполнилось только десять лет, впервые привезли во дворец, Гюльдане Султан поразила боль в ее глазах, свидетельствовавшая обо всех пережитых ею несчастьях и перенесенных страданиях. Человек, который украл ее, никак не соглашался ее продать, хотя за ним бегали все работорговцы. Пожилую женщину заинтересовали слухи об этом. Почему он не продает девочку, хотя ему за нее предлагают большие деньги? Почему отгоняет всех, кто хотел бы ее купить? Она приказала привести человека во дворец и сразу же поняла, что этот разбойник, привыкший всю жизнь воевать, любит украденную девочку, как родную дочь, и предпочел бы умереть, нежели увидеть ее в руках работорговцев.

– Пусть отважный воин поймет меня, я не хочу покупать ее, как рабыню, – сказала Гюльдане.

– Александра привыкла к свободному воздуху гор, лесов, рек. Здесь она будет чувствовать себя пленницей, госпожа.

– Сколько ты еще можешь ее прятать по караван-сараям, ты об этом думал? Ведь она растет.

В тот день мать крымского хана долго разговаривала с Тачамом Нойоном. На следующий день Нойон передал девочку людям, которых прислала Гюльдане.

Александра кричала и умоляла. «Ты продал меня, ты продал меня!» – плакала она и осыпала проклятиями человека. Она колотила его маленькими кулачками, совсем как в первую ночь. Сопротивлялась, не желая уходить со стражниками, пришедшими из дворца. Ей даже удалось изрядно расцарапать некоторых из них, но в конце она сдалась.

– Да сопутствует тебе всегда удача, доченька.

– Не бросай меня… Я ведь тебя не бросила. И ты меня не бросай.

Повозка удалялась, оставляя Тачама одного. Какой-то толстый татарин, изумленно смотревший, как крохотная девчонка перевернула вверх дном все вокруг, спросил: «Чего ты плачешь, воин?»

– Ступай подобру-поздорову, дурень. Разве мужчины плачут? Не видишь, мне пыль в глаза попала.

Но он плакал. Его очерствевшее сердце обливалось горячими слезами. Тачам Нойон смотрел вслед повозке до тех пор, пока она не скрылась из виду, и бормотал: «Я никогда тебя не брошу, доченька», вытирая тыльной стороной ладони слезы.

Когда повозка приехала во дворец, глаза Александры были красными от слез. Вывести ее из повозки тоже оказалось делом непростым – она вновь превратила все вокруг в поле боя. Были расцарапаны лица еще нескольких стражников и трех служанок.

На протяжении многих дней она сидела, забившись в угол. В тех, кто пытался открыть к ней дверь, швыряла первое, что попадалось под руку. Служанки рассказывали матери хана, как по ночам Александра молится: «Смилуйся, Матерь Божья, спаси меня». Первые дни во дворце девочка словно бы ждала, что на ее голову свалятся новые страдания.

Александра, погруженная в печальные мысли, услышала шаги снаружи. Она встала, открыла дверь и увидела, что к ней медленно подходит Гюльдане Султан, а позади нее следуют служанки. С того самого дня, как умер Менгли Гирей Хан, печаль не покидала лицо его жены. Александра почтительно согнулась перед пожилой женщиной в поклоне. Они очень редко виделись, потому что Гюльдане Султан теперь редко выходила из своих покоев. Иногда она звала Александру и отдыхала душой, слушая, как та поет песни.

Стоило только Александре попасть в Бахчисарайский дворец, служанки объяснили ей: «Не вздумай говорить прежде, чем заговорит госпожа. Ты не должна говорить раньше супруги Мехмед Гирей Хана и Ай Балы Хатун и матери хана Гюльдане Султан».

– Очень неприлично подавать голос раньше. А когда госпожи говорят, даже голову не поднимай.

Александра назло сделала ровно наоборот. Она посмотрела прямо в глаза Гюльдане Султан и громко спросила:

Александру поразил голос женщины – звонкий, словно ручей, чистый, нежный.

Пожилая женщина улыбнулась девочке, смело смотревшей ей в глаза, и нежно спросила: «Почему?»

Чтобы доказать, что она говорит правду, Александра попыталась показать свои густые рыжие волосы, волнами спадавшие с плеч до пояса. Услышав эти слова, Гюльдане Султан резко повернула голову и посмотрела на служанок. Одна из них повалилась на колени и поцеловала подол ее платья.

– Она не хотела мыться, госпожа, – пробормотала служанка. – По-хорошему в хамам мы не смогли ее отвести. Решили проучить ради Аллаха…

Гюльдане Султан одним движением руки заставила дрожавшую от страха женщину замолчать. «А сейчас и мне влетит», – подумала Александра. Но этого не произошло. Голос женщины был, как и прежде, мягким.

– Они били меня по рукам. Били меня по голове. Царапали мне голову расческой. Лили на меня горячую воду.

Пожилая женщина увидела, что глаза Александры наполнились слезами, и тихо сказала: «Подойди. Сядь рядом со мной».

Александра, которая думала, что мстит своим обидчицам, смело под растерянными взглядами служанок подошла к госпоже и запросто уселась рядом с матерью крымского хана на седир[23]. Для своего возраста она казалась высокой, но так как седир тоже был высоким, ноги у нее болтались в воздухе.

Александра не задумываясь ответила: «Очень люблю».

– Я не могу мыться рядом с ними, они все смотрят на меня.

Женщина, отвернувшись, закрыла лицо рукой, чтобы никто не видел, как она смеется. Служанки, увидевшие, что гнев госпожи прошел, успокоились. «Хорошо, – сказала Гюльдане Султан, – раз уж ты очень любишь мыться, то отныне ты будешь в бане одна. Никто на тебя смотреть не будет, договорились?»

– Деточка, ты все еще хочешь знать, почему тебя сюда привезли?

– У меня была дочь, точно такая, как ты. Если бы она была жива, она, может быть, была бы на тебя похожа. Но Аллах любил ее больше, чем мы, и забрал в рай. Ей не было еще и пяти лет. А другая моя дочь уехала очень далеко. Айше в стране Османов. Стала супругой султана Селима[24].

Голос пожилой женщины дрогнул, но она продолжила:

– Я думаю, что красивым и маленьким девочкам не место в отвратительных постоялых дворах, пивных, там, где слоняются пьяницы и разбойники, у них должен быть материнский очаг. Мы, конечно, не можем заменить тебе родную мать, но дом у тебя все же должен быть.

Женщина захотела погладить девочку по шелковистым волосам, но Александра испуганно отодвинулась. «Меня будет охранять тот, кто меня украл», – упрямо сказала она.

Гюльдане Султан увидела ужас и боль в глазах Александры. Кто знает, какие страдания, какие страхи пережила эта крохотная девочка.

– Я знаю, – сказала Гюльдане, – я слышала, что работорговцы на рынке из страха перед воином Нойоном к тебе даже близко не подходили. Но, когда я тебя у него попросила, он согласился.

– Ты ошибаешься, – сказала она и посмотрела девочке в глаза. – Тачам Нойон не взял у меня за тебя ни одного акче[25], Александра. Он тебя не продал, а спас.

– Ты не должна ненавидеть Нойона. Наоборот, ты должна любить его, доченька. Разве не так?

Любить? Могла ли она любить разбойника, который выкрал ее из родного дома? Разве это было возможно? Нет, никогда. Но почему она не таила на него зла?

Гюльдане Султан повторила вопрос: «Разве не так? Отвечай, доченька».

Александра, сама того не замечая, утвердительно кивнула.

Мать хана вновь протянула руку, погладила ее по волосам. Прошло уже столько времени с тех пор, как мама гладила ее по волосам. Александра представила, что сейчас не эта женщина, а мама гладит ее по голове. Ей хотелось, чтобы Гюльдане не переставала гладить, но женщина взяла Александру за подбородок. Долго смотрела в ее сине-зеленые глаза.

– Я думаю, вы оба друг по другу соскучились, – сказала Гюльдане Султан, поворачиваясь к служанкам. – Давайте сообщим воину Нойону, пусть придет навестить нашу девочку. И у него сердце спокойнее будет, когда он увидит, что с его дочерью все в порядке.

Его дочь? Этот вопрос иглой впился в сердце Александры. «Он мне не отец, – пробормотала она тихим голосом. – Он меня украл. Мой отец остался очень далеко».

В тот день в сердце Александры что-то дрогнуло. Она почувствовала то, чего не чувствовала раньше. Какую-то дрожь. Когда мать хана сказала: «Если не хочешь, не будем его звать, детка», Александра сразу воскликнула: «Нет, пусть придет!» – и обняла пожилую женщину.

– Хорошо, договорились. Мы позовем воина Нойона. Но у меня одно условие. Ты подробно расскажешь обо всех приключениях, которые вы с ним пережили. Хорошо?

Гюльдане Султан на мгновение растерялась. Мысли ее улетели очень далеко, за море и она пробормотала: «Это долгая история».

– Ну и пусть. Я буду слушать. Я люблю долгие истории.

Пожилую женщину поразила настойчивость Александры и ее слова. Она постаралась не улыбнуться: «Но эта история огорчит меня, Александра. Ты же не хочешь, чтобы я расстраивалась, не так ли?»

Девочка кивнула в знак согласия. Гюльдане Султан медленно произнесла:

– Я даю тебе слово, однажды я расскажу тебе историю Айше. Даю слово. Хорошо?

Гюльдане Султан в тот же день приказала перевести Александру из комнаты для служанок в собственные покои. Там ей выделили комнату. Выделили и татарскую служанку, чтобы она ухаживала за девочкой. Мерзука была на семь лет старше Александры. Она не была дурнушкой, но и красивой назвать ее было нельзя. Однако девушка была мастерица на все руки. Начиная с того дня Гюльдане Султан, супруга крымского хана Менгли Гирея, Ай Бала Хатун и Мерзука принялись делать из русской девочки, пережившей в юном возрасте столько бед и страданий, настоящую дворцовую госпожу. Девочка схватывала все на лету, запоминала все мгновенно.

Теперь Тачам Нойон часто приезжал ее навещать. Сидя друг напротив друга, они часами болтали о том о сем.

По мере того как проходили месяцы, дикарка, готовая при каждом удобном случае наброситься на первого встречного, превратилась в милую девочку, которой было легко и спокойно, которая уверенно шагала по дворцовым коридорам, шаркая ногами в тапках, и могла засыпать градом вопросов любого, даже самого крымского хана Мехмеда Гирея.

И однажды дворец наполнился смехом, напоминавшим журчащий ручей. Александра, которую никто никак не мог развеселить с того дня, как ее привезли, несмотря на всю нежность и заботу, бегала по саду за бабочками от цветка к цветку, размахивая полами чепкена[26]. Следом за ней с трудом поспевала Мерзука, кричавшая ей вслед: «Стой, сумасшедшая девчонка, стой!» Гюльдане Султан позвала невестку: «Смотри, дорогая Ай Бала, мать моих внуков, жена моего сына, – говорила она, – я этого уже не увижу, но ты увидишь. Дочери моей, Айше, не выпала такая судьба, но эта девочка однажды получит все. Когда я умру, ты будешь заботиться о ней. Будешь заботиться, как о моей дочери».

В тот день Александра впервые с радостью побежала в раскрытые объятия пожилой женщины. В тот день она впервые восхитилась походкой крымских женщин. Ноги их были скрыты длинным, до пола, подолом. Они ходили маленькими шажками и почти на цыпочках, и казалось, что они не идут, а скользят. Теперь Александра тоже носила длинную одежду, волочившуюся по полу. И хотя она пробовала много раз ступать, как они, у нее не получалось. Она никак не могла ходить, не придерживая подол.

Гюльдане Султан напомнила Александре о данном слове.

Мать султана сидела на своем роскошном седире. За окном стоял сильный мороз. Собирался пойти снег. Несмотря на тепло, разливавшееся из очага, в который служанки постоянно подбрасывали дров, комната так и не прогрелась. Ай Бала Ханым укрыла колени свекрови огромной шкурой. Александра тоже сидела на большом тюфяке перед седиром. «Ну что, Александра, – вздохнула пожилая женщина, нарушив тишину, – а теперь расскажи нам обо всех приключениях, которые ты пережила с Нойоном».

Александра обо всем рассказала. О том, как ее украли, о том, как погибли женщины, пытавшиеся спастись, о том, как она спасла Тачама. Гюльдане Султан и ее невестка слушали, затаив дыхание, с широко раскрытыми от волнения глазами.

Гюльдане Султан были знакомы страдания пленницы. Когда османский падишах Мехмед Фатих забрал их с мужем Менгли Гиреем из Крымского ханства и пленниками отвез в Стамбул за неповиновение Османам, она хлебнула изрядно. Конечно, в их распоряжение предоставили и особняк, и слуг, и служанок, но плен оставался пленом. Если бы они не побывали в плену у Османов, разве отдала бы она свою дочь Айше этому Селиму, глаза которого ей так не понравились.

– Как велик Аллах. Человек, который вырвал девочку из родного гнезда, в один прекрасный день становится ей как родной отец.

Александра пристально посмотрела на обеих женщин.

После этого она вдруг вскочила и сделала нечто совершенно неожиданное – весело спросила: «Поиграть с вами в озеро?»

Гюльдане Султан и Ай Бала Ханым совершенно растерялись:

– Да, в озеро. Мы так играли с отцом… Мама научила.

Пожилая женщина и ее невестка наконец смогли отвлечься от той ужасной истории. Ведь они были у себя во дворце. Были сыты, были одеты. Им не грозили ни разбойники, ни убийцы. К некоторым судьба милостива, а к некоторым жестока. Пока одни смеялись и радовались жизни, другие мучились и страдали. Интересно, кто это так придумал? Ай Бала Хатун была истинной мусульманкой, молилась пять раз в день. Но тут вдруг она отчаянно возмутилась: «За что ты, Аллах, заставил так страдать этого ребенка?» Жена хана решила поиграть с девочкой.

– Ах, Александра, почему я раньше никогда не слышала об игре в озеро!

– Ну и где ты собираешься играть в свое озеро?

– Конечно. Только сначала расставлю свечки.

Александра расставила свечки на столе по порядку, известному одной ей. Женщины с любопытством следили за ее движениями.

– А сейчас зажмурьтесь и, пока я не скажу, глаз не открывайте. Иначе нарушите правила.

Жена хана засмеялась. Свекровь ее сделала вид, что сердится: «Ах, что за ребенок!» Но обе сделали так, как хотела Александра.

Девочка села перед свечами, изображая руками и пальцами какую-то фигуру. Все посмотрели на тень на стене. «Ну что, попробуйте, догадайтесь, кто это, – смеялась Александра, – смотрите, это бабочка».

Женщины с изумлением смотрели, как бабочка из пальцев машет крылышками на стене.

Тотчас на стене показался голодный волк с открытым ртом, который к чему-то прислушивался.

– А это отец, – сказала Александра. На стене показалась тень мужчины с бородой до пояса и в огромном колпаке.

В тот вечер дворец наполнился звоном радостного смеха Александры. А смех матери хана и его жены вторил ему.

VII

Наступило время, когда Александра начала превращаться из хорошенькой девочки в прекрасную юную девушку.

Она стеснялась происходивших в ней перемен и перепугалась, когда у нее между ног впервые показалась кровь. В ужасе она побежала к Мерзуке: «Я умираю. Найди лекаря! Сообщи Гюльдане Султан».

Мерзука забеспокоилась: «Да успокойся ты, сумасшедшая. Хоть расскажи, что произошло».

Когда Александра рассказала, то татарка долго хохотала.

«Подари тебе Аллах здоровье! – воскликнула она и обняла Александру. – Ты не умираешь, ты просто становишься взрослой женщиной».

От Мерзуки о произошедшем узнала Ай Бала Хатун, которая сообщила обо всем свекрови.

Сильно постаревшая Гюльдане Султан сидела и расчесывала поредевшие седые волосы гребешком из слоновой кости. Сначала она счастливо улыбнулась, а затем на ее глаза навернулись слезы.

– Дорогая моя невестушка, сейчас нам с тобой придется еще сложнее, – сказала она дрожащим голосом. – Сегодня я жива, а завтра меня может не стать. Мой путь на земле подходит к концу.

Ты знаешь, что и с небес я буду смотреть на тебя. Наша девочка становится краше с каждым днем. Береги ее. Береги ее даже от своего мужа, моего сына. То, что поручил мне Аллах, теперь будет твоим долгом, Ай Бала. Прошу тебя.

Женщина долго смотрела в глаза своей свекрови, которые видели восемьдесят зим.

– Дорогая моя матушка, – сказала она тихо, – неужели ты что-то видела или что-то слышала, раз хочешь, чтобы я берегла Александру от своего мужа?

– Доченька, отец Мехмед Гирей Хана был благородным человеком. Я тоже. И Айше, которая уехала наложницей к османскому хану Селиму, я тоже воспитала такой. Муж твой из всех женщин видит только тебя, а их всех врагов – только московского князя Василия, который решил, что уже освободился от Золотой Орды.

– Но Александра совершенно не такая, как все, – продолжала пожилая женщина. – Мы обе знаем, что девочка пережила много горя. В таком юном возрасте она видела слишком много страданий. Все, что она пережила, закалило ее волю и охладило ее сердце. Она уже три года здесь. Она успокоилась. Обо всем забыла. Здесь она в надежном месте, после всех страхов, которые пережила. Поставь себя на ее место. Хотела бы ты потерять все то, что сейчас имеешь?

– И она не захочет. Она сделает все, чтобы не потерять, поэтому решится на все.

Пожилая женщина замолчала. Внимательно смотрела она на страх в глазах невестки.

– Ты должна беречь Александру ото всех, Ай Ханым. Даже от себя самой.

На следующий день Гюльдане Султан позвала Тачама Нойона, чтобы сообщить ему радостную весть. Воин по воле матери хана был взят на службу в ханскую конюшню. Конь, которого Александра назвала Другом, а он звал Бураном, как и его хозяин, был тоже доволен новой жизнью. Теперь им не нужно было сражаться за существование. К тому же оба были рядом с Александрой, которую очень любили. Тачам часто видел девочку, и хотя много они не разговаривали, но радовались тому, что у обоих все наладилось. Теперь Александра ездила на лошади так же хорошо, как татарки. Казалось, что между ней и Нойоном было молчаливое соглашение. Ни один, ни другой ни словом не вспоминали прошлое. Ни ту ночь, когда Александру похитили, ни то, что произошло с остальными разбойниками, ни то, как девочка вытаскивала стрелу и прижигала рану Нойону, ни то, как она спасла ему жизнь.

Что касается того прошлого, они долго жили тогда в пещере. Нойон смог встать на ноги только через десять дней. Они утоляли голод лишь вяленым мясом, хранившимся в седельной сумке. Первые дни Тачам подолгу жевал кусочки мяса, которые давала ему Александра. Он сказал Александре делать то же самое:

– Жуй подольше. Так притупляется чувство голода.

Александре сначала не хотелось есть твердое, как кремень, мясо. Однако делать было нечего, и она с трудом пыталась его проглотить. Воду они получали, растопив на костре снег.

Однажды она проснулась утром и, не увидев Тачама с Другом, испугалась. Неужели он бросил ее на смерть? Разве он мог так с ней поступить? «Почему бы и нет, – подумала она. – Безбожный разбойник способен на все. Надо было сломать стрелу у него в ране».

Но, оказалось, она напрасно испугалась – Тачам вернулся в пещеру с добычей. Они устроили пир. Александра, облизывая пальцы, в тот день впервые засмеялась. Потом она заметила, что разбойник внимательно смотрит на нее, и спросила:

– Я смотрю, как ты смеешься. Тебе очень идет смех. Желаю тебе, чтобы ты всегда смеялась.

На следующий день они отправились в дорогу. Стояла холодная, но солнечная погода. Ближе к вечеру они добрались до постоялого двора – хана. Ханщик был пузатым и лысым. Злые мысли, блестевшие в его глазах, заметила даже Александра. Той ночью ничего не произошло. Кровать была грязной, но Александре она показалась такой уютной, что, как только она положила голову на подушку, цвет которой от грязи и жира определить было невозможно, провалилась в глубокий сон. Утром воин с девочкой насытились брынзой и черствым хлебом, который лениво принесла жена ханщика. Разделили на двоих миску буйволиного молока.

Пришел ханщик и уселся рядом с Тачамом. Он то и дело бросал на девочку сальные, назойливые взгляды.

– Скажи мне, мой воин, где ты подобрал эту сопливую девчонку?

– Не сердись, мой воин. Она ведь уж точно тебе в тягость. Хочешь, продай ее мне. А сам ступай своей дорогой.

– Что скажешь, женщина? Дать мне пять акче за эту тощую девчонку?

– А мне-то что? Если денег у тебя много, а ума ни на грош, то и сам все знаешь. Если найдешь на базаре другого дурня, чтобы перепродать ее, то я вмешиваться не буду.

Ханщик потянулся к кошелю, висевшему у него на поясе. Развязав веревку, он запустил туда пальцы:

– Скажи мне, любезный, что делать девочке рядом с доблестным воином, который живет тем, что пошлет дорога? Лучше я помогу этому воину. Вот увидишь, мне воздастся за мою доброту.

Он положил перед Нойоном на стол пять акче и попытался придвинуть их к Нойону, но Тачам тут же схватил его за волосатую руку. Оттолкнув ее, воин снова проворчал: «Я же сказал, она не продается».

Увидев молнию, сверкнувшую в глазах воина, он наконец замолчал.

Буря не позволила Тачаму и Александре сразу уехать.

Вечером они спустились. Комната перед печкой была полна подозрительных личностей. Александра увидела краем глаза, как пузатый ханщик оживленно разговаривает с таким же мерзким, как и он сам, человеком. Его уродливая жена разносила в это время по столам вино в чашах, и пьяные смеялись ей вслед. Качая бедрами, она подходила к каждому столу, и мужчины, не видавшие женщин много месяцев, приставали к этой пышнотелой, низкорослой, неопрятной бабе и даже пытались шлепать ее. Та реагировала на приставания только хриплым смехом. Кто знает, сколько из этих диких людей окажется этой ночью в ее постели и сколько денег потом пересчитает ее муж.

Нойону не хотелось, чтобы Александра смотрела на эти грубые сцены. Когда они поднимались к себе в комнату, то оба заметили, что почти все мужчины, сидящие за столами, не отрывают от нее глаз. Засыпая, девочка видела, что Тачам приставил к дверям колченогий стул и сел на него.

Александра не заметила, сколько проспала. Ее разбудил шепот Нойона: «Просыпайся и не двигайся». Он поднес указательный палец к губам, призывая не шуметь.

В коридоре кто-то был. Александра расслышала тихие шаги; ясно, что пришедшие ступают на цыпочках, но их выдавал шорох одежды. Нойон тихонько снова встал к двери. В темноте блеснула холодным пламенем сабля с рукояткой в виде головы волка. А затем Александра увидела блеск хорошо знакомого ей кинжала. Когда дверь потихоньку отворилась, сердце Александры колотилось, как сумасшедшее. В свете дрожащей свечи на пороге возникли две огромных тени в плащах с капюшонами. Нойон продолжал оставаться за дверью. Две тени тихонько двинулись к ней, и Александра зажмурилась.

Пока двое на цыпочках приближались к ней, Александра успела рассмотреть, что они держат огромное покрывало. Когда они, наклонившись над ней, уже были готовы набросить покрывало ей на голову, Тачам яростно хлопнул дверью и с жутким воплем выскочил из засады.

Сабля с рукояткой в виде головы волка обрушилась на голову первого, кинжал вонзился в спину второму. Брызнуло два фонтана крови, и оба повалились на пол, а Александра в этот момент увидела, как в проеме показалась третья тень. «Обернись!» – закричала она изо всех сил. Тачам Нойон обернулся и тут же вонзил саблю в живот приближавшегося человека. Все произошло в мгновение ока. Он схватил Александру за руку и бросился в коридор.

Перед одной из дверей у самой лестницы воин остановился. Александра вновь увидела в глазах великана тот же дикий блеск, который заметила еще в первую ночь. Тачам вышиб дверь одним ударом. В лицо им ударила отвратительная вонь. Ханщик сидел на грязной кровати с широко открытыми от страха глазами, а его жена пыталась схватить кинжал, лежавший у изголовья. Тачам одним ударом заставил ее отлететь в угол, а кинжал приставил к горлу ее мужа.

– Ты должен мне десять акче, грязная свинья!

Александра с порога видела, что лицо ханщика стало бледным, как известка.

– Замолчи, свинья! – рявкнул Тачам. – Это плата за кровь, посмотри, в каком виде моя дочка из-за тех шайтанов, которых ты к нам послал.

Лицо ханщинка напряглось от боли. Он пошарил под подушкой и вытащил кошелек. Тачам позвал Александру. Высыпал ей в ладони деньги, а кошелек бросил в лицо ханщику.

– Вот теперь ты свой долг выплатил, грязная свинья, – сказал он, – но я взял еще про запас.

Начинало светать, когда они уехали из хана. Друг летел на юг, закусив удила.

VIII

«Доченька»… Это слово звенело у Александры в ушах одинокими ночами в крымском дворце.

Однажды вечером Гюльдане Султан, вновь слушая рассказ Александры, проговорила, гладя ее по голове: «Детка моя, кто поверил бы, что такая красивая девочка может быть дочкой такого дикаря?»

А никто и не верил. В каждой деревне, в каждом городке, в каждом хане, куда они приезжали, с ними непременно случались неприятности. И каждый раз Тачам Нойон выхватывал свою саблю с рукоятью в виде головы волка.

Однажды они заехали в один городок, и там Александре понравилось. Двухэтажные дома с нависающим над улицей вторым этажом были нанизаны на узкие извилистые улочки, как бусины в ожерелье. Посреди домов возвышалась остроконечная башня.

– Что это такое? – спросила Александра Тачама.

– Специальный человек поднимается на минарет. Вон там, видишь, балкон? Вот оттуда и призывают.

Пока Александра размышляла, не опасно ли подниматься так высоко, Тачам, крепко держа ее за руку, вышагивал по улице, пристально глядя по сторонам.

На главной площади городка повсюду под навесами на прилавках были разложены разноцветные ткани, какие-то цветные порошки, показавшиеся Александре волшебными, медная утварь, бусы, мечи, ножи, луки со стрелами, в общем, все, что только можно продать. Каждый продавец что-нибудь кричал, каждый выкрикивал, что именно он предлагает лучшую ткань, лучшую приправу, лучшее, что только может быть.

Внезапно Александра замерла. Какой-то человек в огромной чалме засовывал себе в рот горящие палки, глотал пламя и выплевывал еще больше пламени. Его окружила толпа, люди с изумлением смотрели на представление, а некоторые кидали ему на ткань, расстеленную на земле, монетки.

– Разве у него не сгорит рот? – спросила Александра.

Нойон утвердительно кивнул: «Я был еще ребенком, я не успел пламя даже в рот запихнуть, как обжег губы. Но этот человек не обжигает. Там непременно есть какой-то секрет, но он никому его не открывает».

Александра попыталась представить, как огромный человек, пытаясь проглотить огонь, обжигает губы.

Они остановились на какое-то время и посмотрели на глотающего огонь человека. Оставив палки, он взял огромный длинный меч, поднял его в воздух и прокричал: «Сейчас вы увидите, как я проглочу этот меч!»

В толпе послышался взволнованный ропот. «Не может быть, – подумала Александра. – Разве можно проглотить большой меч?» Она не сдержалась:

Несколько человек обернулись и посмотрели на Александру, а факир уже стоял рядом с ней: «Ты что, не веришь мне, малышка?»

Александра, не моргнув глазом, ответила: «Не верю. Ты не сможешь его проглотить».

Их окружила толпа. Некоторые согласно кивали. А другие пересмеивались, подталкивая друг друга.

– Потому что меч разрежет тебе язык и горло.

Александра посмотрела на Нойона. Она впервые увидела, как в глазах воина сверкают веселые искорки. И девочка, не отпуская его руку, бросила две монетки, которые тот вытащил из-за пояса и отдал ей, на ткань факиру.

Факир рассмеялся, на этот раз с вызовом: «Разве за два грошика огромный меч глотают? Смотрите, этот человек, как слон, но карман у него, как у мыши. Нет ли здесь еще доблестного воина, который бросит сюда еще пять монет? Я хочу, чтобы разыгрался мой аппетит, хочу показать этой тощей девчонке, как глотают меч».

В толпе раздался хохот, и на ткань упало еще несколько монет.

Факир осторожно поднял меч за острый конец. Когда меч медленно начал входить в его рот, глаза Александры широко раскрылись от изумления. Она напрасно ждала, что сейчас ко всеобщему ужасу потечет кровь. Меч вошел в рот факиру почти по рукоять. Под аплодисменты он медленно вытащил его и поклонился Александре:

Они отошли от факира. Толпа вокруг меньше не становилась. Вокруг было множество людей. Нойон, таща Александру за руку, словно почуяв что-то, старался скрыться с площади, но два рослых человека преградили им дорогу.

– Ну-ка стой, воин, – сказал один из них. – Куда торопишься? Давай поговорим.

– Я тебя не знаю, и ты меня не знаешь, нам не о чем разговаривать.

Тачам толкнул человека в грудь и попытался пройти. Но тот схватил его за руку. Появились еще трое с недобрым выражением лиц.

– А по-моему, есть, – продолжал человек. – Кем тебе доводится эта девчонка? Говори и проваливай.

– Смотрите-ка, – ответил первый, оборачиваясь и глядя на тех, что стояли за спиной, – у черноволосого человека рыжеволосая дочь.

Стоявшие сзади нагло захохотали. Александра почувствовала, как рука Нойона, сжимавшая ее руку, сильно напряглась. Преградивший им путь не сводил глаз с Тачама: «Ври-ври, да не завирайся, воин». И, не отрывая взгляд от Нойона, он спросил у своих спутников: «Что мы делаем с теми, кто врет?»

Человек усмехнулся: «Ну что вы. Этот большой обманщик кажется вполне понятливым человеком. Я думаю, мы договоримся». Он сделал шаг вперед и сказал: «Если не хочешь потерять свой язык, отдавай девчонку и убирайся».

Он протянул руку, чтобы поймать Александру, которая, дрожа от страха, слушала их разговор, спрятавшись у Нойона за спиной. И в тот момент пружина лопнула. Огромный кулак Нойона, словно молот, обрушился на голову преградившему ему путь. Тот рухнул, где стоял. Тачам выхватил одновременно и свою саблю с волчьей рукояткой, и кинжал и накинулся на обидчиков.

Стычка продлилась недолго. Никто из нападавших не ушел живым.

Так бывало всегда. Великан, путешествовавший с маленькой девочкой, притягивал внимание всех работорговцев. Они делали все возможное, чтобы вырвать эту девочку из рук степного воина. Но каждый раз их головы встречали саблю Нойона.

Когда начали распускаться весенние цветы, Тачам стал собирать коня. Он даже сменил ему подковы. Усадив Александру, воин тронулся в путь. Они ехали четыре ночи и четыре дня. Нойон гнал лошадь сквозь темные леса, по высоким горам, по холмам, на которых все еще лежал снег. На пятый день, когда солнце всходило над холмами, Александра внезапно увидела бабочек. Взмахивая цветными крыльями, они перелетали с цветка на цветок.

Девочка закричала от распиравшей грудь радости. Счастливая, благодарная, повернулась она и изо всех сил поцеловала сидевшего за ней человека. Значит, теперь разбойник вез ее домой. Но что-то было не так. Что-то не давало ей покоя. Она заметила, что не слышит ни одной птицы.

Она посмотрела по сторонам. Пшеничное поле начало зарастать, колосьев видно не было. Неужели в этом году никто не сеял? Девочка попросила Тачама остановиться. Слезла с коня и, сев на корточки, погладила землю. Земля оказалась черной, твердой и совершенно сухой. Было ясно, что ее давно никто не обрабатывает. Земля была мертвой.

Александра поднялась на холм, и перед ней открылась картина настолько ужасная, что Александра не смогла даже закричать. Ее деревня сгорела. На месте белокаменной церкви чернели развалины. От дома, где она родилась, остались только печная труба и несколько обуглившихся бревен.

Она долго копалась на пепелище и наконец вытащила маленькую иконку. Иконка потемнела от сажи, но Божья Матерь все равно улыбалась Александре. Александра показала иконку Тачаму.

Ее слезы закапали на измазанное копотью лицо Божьей Матери. Она обтерла их рукой. Аккуратно положила иконку за пазуху.

Держась за руку, протянутую воином, она взобралась на коня и заплакала навзрыд. Пока Александра рыдала, Тачам гладил ее по голове. «Доченька, моя милая доченька», – только и услышала она.

Когда вечернее солнце красно-лиловыми лучами окрасило горы, покрытые лесом, они уехали из деревни, которая теперь была похожа на призрак.

Теперь в сумке, привязанной к седлу Друга, лежало приданое Александры: несколько черепков от материных тарелок и потемневшая иконка.

Влетев в комнату Александры, Мерзука сияла от радости.

«Ну-ка вставай, маленькая госпожа, – сказала взволнованная девушка, – собирайся, мы уходим».

Александра растерялась. Мерзука нетерпеливо, с хохотом, сорвала с нее одеяло.

– Говорю же, на базар. Воин Нойон тоже пойдет с нами, если только мы не опоздаем из-за твоих вопросов. Ведь Ай Бала Хатун и ее стражники не собираются тебя ждать.

Прошло немного времени, и они оказались на рынке. Ай Бала Хатун шествовала в окружении нескольких стражников и служанок. А Мерзука крепко держала Александру за руку. Рядом с ними, раздвигая толпу, вышагивал Тачам Нойон.

Стояла ясная солнечная погода. Со всех сторон раздавались музыка и крики торговцев.

– Не проходите мимо, посмотрите, какие здесь османские полотенца тонкой работы!

– Медная посуда, кому медная посуда – и прочная, и красивая!

Перед одним из прилавков полная женщина исполняла танец живота. Все вокруг, раскрыв рты, глазели на искусную танцовщицу. Александра краем глаза покосилась на Нойона. Нужно было быть слепым, чтобы не видеть, как он размечтался, хотя бесстрашный воин старался этого не показывать. Обе девушки, переглянувшись, усмехнулись.

Посмеиваясь, они направились к другому зрелищу. Нойон нехотя проследовал за ними.

Их ждал полуобнаженный человек, который приговаривал: «Вы еще не видели таких чудовищ».

На большом куске ткани, натянутом перед большим шатром, были рисунки зверей. Дикий кабан пристально разглядывал толпу, выставив два пугающих клыка. Других животных Александра действительно никогда до этого не видела. Одно из них оказалось невероятно большим. У него были огромные уши, а нос такой длинный, что доставал до земли. По обе стороны от носа торчали два длинных изогнутых зуба. Еще одно походило на кошку, шею которой покрывала пышная грива. Кроме того, там изогнулась огромная страшная ящерица.

Нойон заметил, что девушки, как зачарованные, разглядывают картины, и тут же сунул в руку зазывале несколько монеток. Александра с Мерзукой оказались в шатре. Там они увидели слона, который тянул к ним хобот. Лев в клетке посмотрел на девушек голодными глазами и широко раскрыл пасть. Александра заметила два его кривых зуба, напоминавшие кинжалы, и, прижавшись к Мерзуке, зашагала быстрее. Совершенно бездвижно лежал крокодил. Боже, какой он был большой и страшный! Его длинная пасть была полна страшных острых зубов.

Наконец они выбрались наружу из удивительного шатра.

Огромный Тачам рассекал толпу, как корабль волны. Вид у Тачама был настолько внушительный, что все невольно расступались.

Какой забавной оказалась обезьяна! Она подпрыгивала и раскачивалась на двух натянутых ее хозяином веревках. Стоило дать ее хозяину несколько монет, как она прыгала на плечи зрителя. Когда она забрала у какого-то ребенка шапку, толпа расхохоталась. И только когда хозяину дано было еще несколько монеток, обезьяна бросила обратно шапку ребенку. А напоследок она украла сумку с деньгами, которые ее хозяин собирал у зрителей. Так они исчезли оба в палатке, впереди обезьяна, следом ее хозяин, кричавший «Где мои деньги?», а в это время толпа снаружи аплодировала.

Александра хлопала и смеялась больше всех. Она не могла устоять на месте, чуть ли не прыгая от радости. Ее щеки раскраснелись. Глаза сияли. Внезапно она заметила, что Тачам ее пристально разглядывает. Он смотрел на нее с очень светлой улыбкой. Александре даже показалось, что у него заблестели глаза.

Они свернули на улицу, где Ай Бала Хатун принялась разворачивать и разглядывать рулоны тканей. Откуда-то доносилась музыка. Александра побежала на ее звуки, следом бросилась Мерзука. Они даже не услышали, как Тачам крикнул: «Стойте!» Перед небольшим возвышением, вокруг которого свисали синие, зеленые и желтые занавески, собралась толпа мужчин. Там были воины, юноши, пузатые старики, уродливые прислужники и даже какие-то черные, как смоль, люди. Александра впервые в жизни увидела чернокожих. Белели только их глаза и зубы. Господи, какими же огромными были у них губы!

Мужчины окружали подмост. Александра могла только лишь слышать звук музыкального инструмента, на котором играл плешивый музыкант, единственный, кого ей удалось разглядеть.

– Подходите, подходите! Вы еще не видели таких красавиц.

Именно в этот момент на подмосте показалась полуголая девушка. Толпа оживленно загомонила.

– Посмотрите на эти волосы, на эти глаза, на эти бедра и на эту грудь! Смотрите, какая у нее тонкая талия и длинные ноги!

Девушка, подняв руки, начала танцевать в такт музыке. Но было видно, что танцует она против воли. На нее было устремлено множество голодных жадных глаз. «Пятьдесят акче! – прокричал плешивый. – Кто даст больше?»

Александра внезапно все поняла. «О господи», – чуть не вскрикнула она. – Это же невольничий рынок, они продают людей». Схватив Мерзуку за руку, толкая мужчин, она постаралась выбраться в первый ряд.

Плешивый сказал: «Ну что, давайте, раскрывайте свои кошельки, эта персидская красотка должна стоить по меньшей мере сто акче».

– Пятьдесят пять! – раздался голос. Другой выкрикнул:

– Продаю! – закричал плешивый. – Продаю за шестьдесят акче этому знатному бею. Никто не даст семьдесят?

Никто не давал. Работорговец подошел к человеку с неприятным лицом, которого он только что назвал знатным беем. Тот бросил на подмост кошелек. В ответ на это плешивый столкнул девушку прямо к ее новому хозяину.

Тем временем на подмост вывели восемь девушек в цепях.

Некоторые из пленниц были даже моложе Александры. Им было столько лет, сколько Александре, когда Тачам украл ее из дома. Платья на них были совершенно изодраны. Будущие покупатели жадно их разглядывали.

Александра поняла, что вот-вот расплачется. Она закусила губу. Одна девочка была рыжеволосой. «Совсем, как я», – подумала Александра.

Плешивый человек выстроил девушек в шеренгу и закричал: «Ну-ка, давайте! Решайтесь быстрее, этот товар уйдет, не успеете глазом моргнуть! Больше такого нигде не найдете! Каждая из этих красавиц, словно из дворца».

– Не заливай! Ну какой им дворец? Все они давным-давно завшивели! Ты не баб продаешь, а вшей.

А девушки-пленницы, смутившись еще больше, ниже склонили головы. Остряк не унимался:

– Слышь, ты, продавец старых кляч, что ты там понимаешь во дворцах и красивых девушках! Шагай к своим ишакам и ослам!

Работорговец, не обращая внимания на критику, вновь закричал: «Давайте, давайте! Что тут нет никого с деньгами?»

Александра даже не заметила, как к ней подбежал запыхавшийся Нойон. Плешивый продолжал торги.

Рыжеволосая девочка с нежно-золотистым цветом лица, волоча за собой цепь, сделала шаг вперед. Работорговец поднял ей голову, взяв ее за подбородок:

– Это королева из Московии. Посмотрите на эти глаза. Посмотрите на этот стан. Этому нераспустившемуся бутону еще только восемь лет. Ну же, открывайте ваши кошельки. Где-нибудь в другом месте я бы назначил за нее две сотни, но вы мне нравитесь. Так что сто акче. Кто даст больше?

Кто-то в толпе выкрикнул: «Сто одно!» Другой ответил: «Сто пять». С самого последнего ряда кто-то выкрикнул: «Сто пятнадцать!»

И в этот момент произошло нечто совершенно неожиданное даже для самой Александры. Внезапно изо всех сил она закричала: «Послушай, ты!» Она показывала на торговца. Все головы тут же повернулись к ней.

– Тебе не стыдно продавать такую маленькую девочку?

Работорговец захохотал. Он поманил Александру:

– Смотрите-ка, среди нас имеется еще бутончик. Красавица моя, поднимись сюда, я и тебя продам. Ты будешь стоить дороже, чем все они, вместе взятые.

В этот момент сильные руки Нойона сжали Александру. Отбиваясь, она кричала торговцу: «Пусть небеса тебя покарают!» Однако ее голос потонул в хохоте толпы.

«Значит, меня тоже собирались точно так продать?» – поняла Александра.

Может быть, прямо на этом базаре торговец кричал бы толпе, стараясь поднять ей цену: «Александра. Из Московии. Бутончик, которому еще только девять лет. Есть ли желающие понюхать бутончик? Ну что, давайте больше, давайте больше!»

И кто знает, какому бы покупателю с уродливым лицом она бы сейчас досталась.

Александра собственными глазами увидела ту участь, которая ждала ее.

Она обняла Нойона. «Большое спасибо, большое спасибо», – пробормотала она.

Вот уж не думала Александра, что однажды с благодарностью бросится на шею этому человеку, забыв о том, какой огромный грех он совершил.

– Пойдем, – сказал он, выводя Александру из толпы. – Смотри, вон там клоуны.

Обе девушки уже не улыбались. Александра изо всех сил обняла Мерзуку. Она дрожала и не слышала разговоров клоунов, не видела, как они со звоном отвешивают друг другу затрещины.

В тот момент Александра заметила, что кто-то в толпе пристально смотрит на нее. Девушка попыталась сосредоточиться на том, что клоуны показывают на сцене, но тщетно. На нее смотрел какой-то молодой человек. Интересно, кто это? Почему он смотрит на нее?

Она подумала: «Судя по его шляпе с пером и одежде, он чужестранец. Не показывай ему, Александра, что заметила взгляд».

Не менее внимательная Мерзука толкнула ее под локоть: «Эй!»

– Вон тот человек, – прошептала девушка. – Он уже долгое время не сводит с тебя глаз.

Александра ощутила, что ее сердце заколотилось.

Александра сделала вид, что очень заинтересована клоунами. Не отрывая глаза от сцены, она тихонько спросила Мерзуку: «Он все еще смотрит?»

– Да еще как. Милая моя, взгляни хоть одним глазком, что от этого будет?

Мерзука была права. Что случится от одного взгляда?

Александра медленно повернула голову. «Красив ли чужестранец? Не знаю, – сказала она себе. – Кажется, да». Юноша оживился, заметив, что Александра тоже смотрит на него.

Александра невольно улыбнулась. Юноша в шляпе с пером был очарован улыбкой девушки. Он осторожно поклонился Александре.

Девушка попыталась успокоить бьющееся сердце. Молодой человек в шляпе с пером приветливо кивнул. Александра толкнула Мерзуку локтем:

– Ни за что на свете не пойду. Наверное, он сумасшедший.

Тем временем юноша направился в сторону длинного прилавка, где продавались различные сладости.

Находчивая Мерзука не растерялась. Она спросила у Нойона: «Пойдем вон туда, где продаются сладости?» Тачам внимательно посмотрел в глаза татарке. Воцарилось долгое молчание. Затем воин сказал: «Нет». И когда Александра уже было подумала: «Ну вот, все кончилось», добавил: «Я не люблю сладкое, а вы идите, я подойду позже».

Обе девушки с волнением подошли к прилавку. Молодой человек в шляпе с пером ждал их. Со стороны можно было поклясться, что Мерзуку и Александру не интересовало ничего, кроме сладостей. Но Нойон, который не сводил с них глаз, знал, что никто из троих не думает о сладостях.

Молодой человек, с восхищением глядя на Александру, снял шляпу. Он был всего на три-четыре года старше нее. Непокорные светлые волосы упали ему на лоб. У него были ясные голубые глаза, изящный, немного вздернутый нос. На подбородке виднелись редкие волоски намечавшейся светлой бородки.

«Ох, – подумала Александра, – какой хорошенький».

– Господи, боже мой, – только и выдохнула Александра.

Мерзука отошла в сторонку и оставила их наедине.

Молодой человек внимательно посмотрел девушке в глаза и тихим робким голосом почтительно произнес: «Простите. Меня увлекла ваша красота, и я забыл представиться. Меня зовут Фредерик… Фредерик Любанский».

Александра нежно посмотрела на него: «Александра. Александра-Анастасия Лисовская».

Фредерик ничего не замечал. Он рассказал, что является сыном польского купца, который находится здесь по делам. Потом угостил девушку и Мерзуку вкусным молочным киселем на рисовой муке.

Александра смогла прошептать только то, что состоит при свите Гюльдане Султан. А потом нехотя добавила: «Мне пора идти».

Фредерик вытащил что-то из кармана и протянул Александре.

– Зеркальце. Не окажете ли вы мне честь принять его в подарок?

– Когда вы будете любоваться своей красотой, вы вспомните меня и этот миг.

Александра положила зеркальце в маленькую сумочку, висевшую у нее на поясе. Все ее лицо горело: «Мне пора идти. Меня ждут».

– Я все равно буду здесь, Александра-Анастасия.

Той же ночью Александра достала свою сумку и долго смотрелась в зеркало, представляя, что принимает этот подарок вместе с помолвочным кольцом.

Фредерик Любанский сдержал свое слово. Он каждую неделю в один и тот же день приходил на рынок. Ждал подолгу у прилавка со сладостями, но девушка не появилась.

Александра плыла на корабле по Черному морю к Стамбулу. Сумка была при ней. Ее приданое было аккуратно сложено на самом дне сундука: несколько платьев, которые ей оставила Гюльдане Султан перед смертью, и подарки от Ай Балы Хатун.

Мать хана как-то раз усадила ее рядом с собой и сказала: «Все, твое детство закончилось, Александра». А спустя короткое время Мерзука вошла к Александре с заплаканными глазами и позвала ее. Александра тут же все поняла. Она давно со страхом ждала этого события. Войдя в комнату старой ханши, Александра увидела, что смерть уже стоит возле изголовья Гюльдане Султан.

На бледном лице женщины появилась слабая улыбка.

В изголовье читали молитву. С того дня, когда Александра впервые услышала, как нараспев читают Коран, всякий раз эти звуки волновали ее. Однажды ночью она даже вытащила иконку и в дрожащем свете свечи принялась молиться: «Пресвятая Матерь Божья, помилуй меня. Я позволила, чтобы другая вера коснулась моего сердца. Иисус, сын Божий, прости меня».

Хотя она и не понимала Коран, но, когда слушала его, поразительное чувство охватывало ее.

Гюльдане Султан пошевелила беспомощной рукой, и Александра взяла эту тонкую костлявую руку в свою, затем поднесла к губам и поцеловала. Влажными глазами, с благодарностью, смотрела она на пожилую женщину, которая спасла ей жизнь и которую она втайне ставила на место матери.

– Александра, – прошептала та, – наклонись, доченька.

– Время на исходе, доченька. Подошел мой судный день. Помолись за меня, чтобы Аллах принял меня в рай.

– Для Аллаха все равны. Все мы пришли от него.

Александра едва слышала дыхание пожилой женщины.

– Достань свою икону. Помолись за меня. Пусть твоя Мария будет мне свидетелем: я считала тебя своей дочерью.

«Так она все знает, – подумала Александра. – Значит, Гюльдане Султан знает, что я по ночам молюсь на коленях перед иконкой и плачу».

– Я поручаю тебя Ай Бала Хатун, – прошептала мать хана. – Перед тем как я уйду, я хочу тебе кое-что сказать, Александра… Внимательно послушай меня. Запомни все, что я скажу. И никогда в жизни не забывай то, чему я тебя научила. Тебе пригодится все это.

Женщина замолчала. Несколько раз хрипло вздохнула:

– Не бойся… Твое прошлое было темным, но будущее очень светло. Твоя звезда… в зените, Александра. Смотри… не вздумай оборачиваться к ней спиной. Никогда не жди, пока тебе дадут… то, что ты хочешь… Бери сама… вырывай… держи… и никогда не отпускай… Я вижу твой путь. Ты – белая горлица, а поймаешь орла… Это предначертано тебе судьбой… Смотри, никому не позволяй стереть эту надпись.

Голос Гюльдане Султан становился все тише. Александра, Ай Бала и все женщины, находившиеся в комнате, плакали. Рука умирающей внезапно напряглась. Она попыталась поднять голову от подушки.

– Невестка, дорогая моя, – раздался ее хрип, – Ай Бала, где ты, доченька?

– Дай руку, суженая моего сына Хана. Мать моих внуков…

Ай Ханым сразу же склонилась над свекровью. Гюльдане Султан соединила руки Александры и невестки.

– Ах, моя луноликая! Поручаю тебе теперь огромную страну, славу и трон моего сына, счастье моих внуков и этот бутон, который Аллах подарил мне.

Невестка мокрыми от слез глазами посмотрела на Александру:

– Я принимаю твое поручение, дорогая матушка.

Ай Хатун заплакала навзрыд, но продолжала говорить: «Я теперь в ответе за государство твоего мужа и твоего сына Хана, теперь мой долг разносить по свету огромную славу Золотой Орды и крымского хана, делать счастливой судьбу моих сыновей. Знай, что теперь твоя приемная дочь – твоей невестке сестра. Разве старшая сестра не устроит судьбу младшей?»

Мать хана сжала немощной костлявой рукой руку Александры и невестки.

– Аллах тебе в помощь, доченька. Благодарю тебя. Моя собственная дочь Айше родила османскому хану Селиму двух дочерей, но венец ей так и не достался, достался он другой красавице, которая подарила Селиму сына. Скажи Хафзе Султан, матери Сулеймана, сына Селим Хана: «Мать крымского хана и мать Айше прислала тебе свою самую младшую дочь».

Той же ночью мать хана воссоединилась со своим супругом Менгли Гирей Ханом, по которому всегда очень скучала. Александра плакала всю ночь. Плакала и думала: «Интересно, встретились ли они? Интересно, увидела ли Гюльдане Султан собственную мать с отцом?» Эти мысли вконец растревожили ей сердце. Может быть, ее мать с отцом и не умерли; может быть, где-то продолжают жить – кто знает?

В те дни Александра впервые увидела, какой сильной может быть женщина. С первого взгляда Крымом управлял хан, его приказы немедленно исполнялись. Но Мехмед Гирей Ханом управляла Ай Бала Хатун. И последнее слово всегда было за ней.

Александра часто вспоминала о последних словах матери хана, которые та велела ей запомнить: «Каким бы сильным ни был мужчина, у него за спиной всегда должна быть женщина. Но только такая женщина, которая знает, как им управлять». Как можно управлять мужчиной? Гюльдане Султан так и умерла, не объяснив ей этого.

После смерти пожилой женщины прошли еще два долгих года. Теперь позади были пятнадцать зим и пятнадцать лет с того дня, как Александра родилась. Она превратилась в высокую красивую девушку с ярко-рыжими волосами. Очарование ее глаз уже снискало ей славу среди крымских беков и воинов. Бей Азака[27] приехал издалека в Бахчисарай и пусть и не официально, но посватал ее у Мехмед Гирей Хана. Хан рассказал обо всем Ай Бале. Та ни минуты не сомневалась.

– Она завещана мне твоей матерью. Я никогда не пожертвую ее грубым воинам.

– Да. Сулейман недавно взошел на престол. Он тут же отправился в поход и завоевал Белградскую крепость. Разве сейчас не удачный момент для того, чтобы крымский хан преподнес памятные подарки в честь этой победы султану Сулейману?

– Удачный. Я уже и так отдал приказ, чтобы начинали приготовления.

– Тогда пусть среди подарков будет и Александра.

– Что? – хан с изумлением посмотрел на жену. Его глаза постепенно темнели от гнева.

– Вот как ты верно хранишь то, что поручила тебе моя мать, Ай Бала? Ты хочешь, чтобы я послал девочку наложницей к Османам? Разве ты не знаешь, что произошло, когда мой покойный отец, будучи еще шехзаде, отдал мою сестру Айше султану Селиму? Ему было недостаточно даже того, что она родила двух дочерей! Взял после нее Хафзу Султан. Гарем – это темница. Ты что, хочешь, чтобы девочка попала в эту темницу? Разве нам не достаточно было того, что одного из наших сыновей держали пленником в Стамбуле, чтобы мы были преданы роду Османов?

– Нет, – сказала она. – Это мечта твоей матери. Александра будет не пленницей в гареме, а главной женщиной османского рода. На ее голову наденут тот самый венец Османов, который не достался твоей старшей сестре. Увидишь, что тогда наступит день, когда Османы убедятся в нашей верности и отпустят нашего сына.

Мехмед Гирей недоверчиво посмотрел на жену.

– Османы никогда не отпустят моего сына. Девушка тоже сгинет в гареме, высохнет там. Состарится, даже ни разу не увидев Сулеймана, и ее отдадут какому-нибудь старому визирю. Если с ней, конечно, ничего похуже не случится. Разве наложница может стать главной женщиной рода Османов?

– Ты напрасно так воодушевляешься, хатун. У Сулеймана есть красивая статная черкешенка. Кроме нее, он ни на кого не смотрит.

– Ну и что? А наша дочка – красавица из Московии. Айше тоже была красивой, но Селимом завладела Хафза. К тому же Александра еще очень молода. Она умная, сообразительная, сладкоречивая, страстная, всегда делает, как решила, и держит то, что взяла.

– Черкешенка подарила Сулейману шехзаде еще когда он не был падишахом. Как ты понимаешь, рядом с Сулейманом стоят две женщины, одна – его мать, а другая – фаворитка. Неужели ты думаешь, что простая наложница сумеет поймать в гареме османского султана, оторвав его от войн и от этих двух женщин?

– Ты, Мехмед Хан, ради Аллаха сделай, как я прошу, и не пожалеешь. Так мы и волю твоей покойной матушки выполним.

Потом Ай Бала помолчала немного и продолжила:

– А ты, таким образом, перестанешь караулить Александру везде, где она может пройти.

Мехмед Хану, новому хозяину Золотой Орды, наследнику Тимура, ночному кошмару московитских князей, который крепко держал других ханов и беков, показалось, что в лицо ему ударил жар. Значит, Ай Бала знала, что сердце его сжимается при виде русской девушки. Если он нагрубит ей в ответ, то ничего хорошего не выйдет, а если оставит при себе русскую красавицу, а мать своих детей отправит из столицы, то это будет неподобающим его ханскому титулу. Он вздохнул, затем поднял глаза на свою любимую супругу, с которой они вот уже много лет делили ложе. Ему стало стыдно.

Когда Александра узнала, что ее отправляют наложницей к османскому султану, она объявила всем настоящую войну. «Я не знаю никаких Османов и не хочу никаких их сыновей. Здесь мой родной дом. Матушка хана была мне матерью, Ай Бала – старшей сестрой. Неужели хану стало так тесно во дворце, что он хочет изгнать меня из родного гнезда?» – целыми днями причитала она. От криков Александры во всем дворце никому покоя не было. «Какую оплошность я совершила, что сестричка моя хочет с глаз долой меня прогнать?» – плакала она. Мерзука пыталась ее успокоить, но попытки заканчивались новыми царапинами на лице служанки. Когда наступил день отъезда, Александра продолжала кричать: «Матушка, они собираются отдать меня старому султану. Посмотри, что они делают со мной, встань из могилы!» Наконец терпение Мерзуки лопнуло:

– Вот ты глупая, да какой такой старый султан! Султану Сулейману еще тридцать зим не исполнилось. Европейские правители отправляют к нему самых красивых своих дочерей, чтобы они завоевали его сердце. А ты пытаешься оттолкнуть от себя свою удачу. Все, хватит причитать, собирайся в дорогу.

Александра успокоилась, но не из-за криков Мерзуки, а из-за того, что османскому Сулейману еще не исполнилось и тридцати зим. Сидя в углу и шмыгая носом, она вдруг вспомнила слова, которые велела ей запомнить Гюльдане Султан: «Крепко держи то, что взяла. Бери то, на что положила глаз. А то, что схватишь, не отпускай». Интересно, стоил ли Сулейман того, чтобы его хватать и не отпускать? А если Мерзука права? Если Александра отталкивает от себя свою удачу? А что, если крымский хан, который в последние месяцы то и дело встречался ей в коридорах дворца, рассердится на нее и прогонит? Что, если ей придется снова скитаться? Эти мысли огорошили ее. Ей вспомнились прокопченные комнаты постоялых ханов, грязные засаленные постели, похотливые взгляды сомнительных людей.

Когда возмущение Александры прекратилось, покой вновь вернулся в Бахчисарайский дворец. Ай Бала Хатун пришла навестить путешественницу в Стамбул. Казалось, будто в их прощальных объятиях чувствуется холодок. Хотя на самом деле обе женщины имели схожую судьбу. Мать хана тоже некоторое время была наложницей Менгли Гирей Хана. И разве она не отправила свою дочь Айше Султан, несмотря на все ее слезы и уговоры, в гарем султана Селима? Айше, родив двух дочерей, уступила свое место в сердце Селима другой женщине, которая родила ему сына. И та женщина сейчас стала матерью падишаха. А как жила Ай Бала Хатун? Разве мало она пролила слез, прежде чем родила Мехмед Гирею сына и перестала быть простой наложницей? А что сказать о Гюльбахар Махидевран Хасеки, возлюбленной султана Сулеймана? В конце концов, она была всего лишь простой наложницей. Однако она подарила Сулейману шехзаде и стала самой влиятельной женщиной в османской династии после Валиде Хафзы Султан. Теперь и Александра отправлялась по этому пути. Ей предстояло либо исчезнуть, как несчастной дочери Гюльдане Султан, Айше, либо стать матерью падишаха.

Казалось, они обе думали об одном и том же. Холодный ветерок, задувший между ними, стих. Они обняли друг друга, словно сестры, и расцеловались. Ай Бала, нежно гладя Александру по голове, проговорила: «Поезжай, Александра. Да хранит тебя Аллах. Да хранит он тебя на всех путях, куда приведет тебя судьба. Не поминай лихом свою матушку Гюльдане Султан и ее невестку, твою старшую сестру. Роди падишаха в османском дворце, куда ты войдешь как наложница, чтобы душа Гюльдане Султан возрадовалась после несчастья бедной Айше».

Сейчас, стоя на палубе корабля, паруса которого раздувал северный ветер, Александра плыла навстречу своей новой судьбе. Снизу раздавался плеск волн, ударявшихся о борта.

Девушка смотрела, как, словно огромный огненный шар, заходит на горизонте солнце, таявшее в желто-золотой воде.

Глядя на темневшие облака, Александра прошептала: «Я еду к вам, Османы. Жди меня, Сулейман».

Осень оказалась для Александры нескончаемым кошмарным сном. Как только они прибыли во дворец, какие-то мужчины в черном, с женскими голосами, оставили ее и Мерзуку в просторном помещении. Хотя день был в самом разгаре, там царил полумрак. Откуда-то внутрь проникали пыльные столбы солнечного света. Когда Александра с Мерзукой привыкли к полутьме, то заметили, что помещение разделено на комнаты, которые заполнены прекрасными молодыми женщинами. Мимо них прошла дама. Шелестя длинным кафтаном, надетым поверх шаровар, она попыталась скрыть лицо красной шелковой вуалью, свисавшей с ее странного головного убора. Но усилия ее были напрасны, потому что Александра с Мерзукой сразу заметили, что глаза у женщины красны от слез.

Усевшись возле одной из комнат, они принялись ждать. Александра ни на минуту не выпускала из рук свою сумку с приданым. Куда делся сундук с подарками Ай Балы Хатун, она не знала. Все, что у нее было в этом чужом для нее мире, она держала в руках.

В пространстве гарема царил гул женских голосов. Александра прислушивалась и ничего не понимала. Все говорили на незнакомых ей языках.

Итак, обе ждали, что кто-то придет и займется ими. Но ожидание было напрасным. Сколько времени минуло? Один час или пять? Пыльные столбы света изменили направление. Когда Александра с Мерзукой только оказались здесь, то свет шел из окон слева, а сейчас он светил справа. Кажется, цвет лучей начал меняться от желто-золотого к рыже-алому. Наверное, близился вечер. Александра чувствовала, как постепенно вскипает ее гнев. Она подошла к одной красивой девушке, которая напротив в одной из комнат держала над горячими углями мангала джезву.

Девушка изумленно подняла голову. В ее глазах читалось волнение. Александра заметила, что девушка не понимает ее. Указывая на себя, она терпеливо повторила несколько раз: «Меня зовут Александра. А-ле-ксан-дра. А вон ее – Мерзука. Мер-зу-ка».

Девушка поставила джезву на длинной ручке на угли.

Вышла другая девушка, услышавшая их разговор. Ее черные, как смоль, волосы покрывала белая вуаль.

– Мы ждем уже много часов подряд. Мы голодны, хотим пить, устали. Неужели нами никто не займется?

Голос Александры звучал достаточно громко. Ей не удалось сдержать кипевший в ней гнев. И хотя девушка, стоявшая у мангала, поднесла палец к губам, Александре теперь было на все наплевать.

– Меня зовут Александра! – прокричала она. – Александра-Анастасия Лисовская. Я из Крыма.

Гул голосов внезапно стих. Голос Александры достиг всех комнат. Отовсюду показались головы, пытавшиеся понять, что происходит. Теперь не было слышно ничего, кроме шороха тканей.

Попытки Мерзуки успокоить Александру ни к чему не привели. Она закричала, обращаясь ко всем смотревшим на нее девушкам и женщинам: «Разве так Османы встречают дочь Гюльдане Султан, матери крымского хана Мехмеда Гирея, и сестру ее невестки Ай Балы Хатун?»

В ответ зазвучали изумленные женские голоса. Александра сказала самой себе: «И зачем это я кричу, меня все равно не понимают», а вслух произнесла: «Неужели здесь никто не понимает то, что я говорю?»

Голос, похожий на звериный рык, был таким громким, что Александра и Мерзука подскочили от неожиданности. Головы любопытных женщин тотчас исчезли.

– Ах ты, невоспитанная девчонка, осмелившаяся нарушить покой и тишину гарема, смотри сюда!

Огромный человек стоял за их спинами. Он был совершенно черным. Александра заметила рядом с ним еще одну темную фигуру. В глазах юноши, сверкавших белками, читалось любопытство.

Голос огромного человека был свистящим, словно хлыст.

«Наверное, он не расслышал», – подумала Александра.

– Александра-Анастасия Лисовская. А это Ме…

В глазах темнокожего юноши промелькнул испуг. Его глаза словно пытались о чем-то сказать.

Александру воспитывали в Бахчисарайском дворце, учили ее этикету и манерам. Она знала, как сидеть и как вставать, знала, как полагается разговаривать со старшими, но как могло такое получиться, что слуга мог так неуважительно вести себя по отношению к Александре, которую сама Гюльдане Султан называла собственной дочерью?

Больше Александра не могла сдерживаться. Когда она крикнула прямо ему в лицо: «Александра-Анастасия…», то произошло нечто совершенно неожиданное. Палка ударила Александру по руке. Девушка закричала от боли, а человек прошипел:

На сей раз обжигающая боль поразила ее в плечо.

Девушка, из глаз которой ручьями полились слезы, смогла выговорить только: «Алек…» Вновь просвистела палка.

– Ты наложница. Ты слышала меня, московитка?

И только после пятой палки Александра кивнула в знак согласия. Мерзука заплакала от страха. Александра разглядела сквозь слезы любопытных испуганных женщин, вновь высунувшихся из своих комнат. Все смотрели на то, как ее наказывают. Стыд только усилил боль. Она взглянула на обидчика, стараясь сохранить в памяти каждую черточку этого лица. «Запомни это лицо, Александра, – сказала она себе. – Навсегда запомни, навсегда».

– Послушай меня, московитка. На самом деле тебя еще и наложницей нельзя считать. Тебя надо вымыть, правилам обучить. Если Валиде Султан сочтет, что тебе можно остаться при гареме нашего повелителя, то ты останешься. А нет – уберешься прочь.

Он помедлил немного, а затем взял девушку за подбородок:

– Если тебе повезет, то у тебя будет собственный дворец, как у визиря или паши, а нет – помоги тебе Аллах.

Он пристально посмотрел в ее мокрые от слез сине-зеленые глаза.

– Да, вот еще что. Здесь нельзя кричать и громко разговаривать. Тишина дворца священна. Ее нельзя нарушать. Ты все поняла, московитская наложница?

Александре хотелось умереть. Внезапно она всем существом ощутила, как ей не хватает Тачама Нойона. Где был сейчас воин? Вот если он был бы здесь, если бы снова посадил ее на Друга и умчал в горы!

– Тебе все ясно? – повторил человек. В его голосе слышалась все та же угроза. Палка могла в любой момент обрушиться на нее.

– Хорошо. Перейдем ко второму уроку. Имя ты свое называть не будешь, пока тебя не спросят. Даже если к тебе обратятся, ты будешь говорить, не поднимая головы и не глядя ни на нашего повелителя, ни на Валиде Султан, ни на Хасеки Султан.

«Где же я оказалась», – подумала Александра. За какую такую провинность Ай Бала Хатун отправила ее в эту тюрьму? Наверное, здесь и находится ад. А этот урод наверняка был демоном, ввергающим в ад грешников. В голове у нее вертелась одна-единственная безнадежная фраза: «Подобру-поздорову отсюда не выбраться».

– Ты будешь делать то, что тебе велят, а то, чего не велят, делать не будешь. Ты станешь очень послушной, ты сама будешь стирать себе белье, сама будешь мыть для себя посуду. Если тебе велят постирать чужое белье или помыть чужую посуду, ты не станешь воротить нос. Сделаешь все, что велено…

Человек продолжал говорить, но Александре теперь казалось, что его голос доносится откуда-то издалека, она слушала, но не слышала, да ей и не хотелось слышать.

– Ты поняла меня? – человек принялся трясти ее за плечо, и она вздрогнула. Очевидно, он несколько раз повторил вопрос. Она тут же закивала. Чернокожий юноша сочувственно смотрел на нее.

Когда человек уже собрался уходить, он увидел сумку, которую Мерзука держала в руках.

– А это что такое? Здесь нельзя хранить всякую грязь. Ну-ка дай я посмотрю.

Он попытался вырвать сумку из рук девушки. Александра встала между ним и Мерзукой.

Из уст наблюдавших за происходящим наложниц раздалось одновременное изумленное испуганное восклицание.

В глазах человека сейчас читался не только гнев, но и изумление.

Александра была готова к побоям. Их взгляды встретились. Александра долго, смело, не отводя глаз, смотрела в его глаза, ожидая, что сейчас свистнет палка.

– Хорошо, пусть будет по-твоему. Но чтобы мне эта сумка на глаза больше не попадалась.

Затем великан и следовавший за ним юноша направились к выходу.

Когда они уже стояли на пороге, девушка внезапно крикнула великану:

Человек замер на месте. Чернокожий юноша повернулся и укоризненно смотрел на нее, словно бы спрашивая: «Ну и зачем ты это сделала?» Чернолицый великан не стал оборачиваться, но на вопрос ответил:

– Меня называют старшим над наложницами. Я – ага, московитка! Спроси, и тебе расскажут, кто я такой.

Так Александра оказалась в гареме султана Сулеймана.

Все это было обидно, больно, унизительно. Александра погладила по волосам свою подругу по несчастью. Казалось, это не ее сейчас били палкой, и не ей было больно. Встав, она решительно подошла к мангалу, на котором две девушки заваривали липовый чай. Когда раздался голос аги, девушки от страха бросили джезвы и скрылись, чай вскипел и убежал. На раскаленные угли попало несколько листиков с почками, и теперь все вокруг наполнилось дурманящим запахом, от которого делалось тепло на душе. Запах липового цвета мгновенно изменил пугающую атмосферу, в которой гарем только что напоминал Александре тюрьму. Всегда, когда пахло липой, Александре вспоминался дом. Теперь ее дом был здесь. В комнатах зажглись лампы, светильники, свечи. Александра с Мерзукой опустились на пол рядом с мангалом. Александра сжала свою сумку с приданым в руках. «Московитская наложница, – сказала она себе злобно. – Эта московитская наложница еще станет хозяйкой дома».

XII

Она чувствовала себя совершенно разбитой. Боль от побоев аги, которого, как она узнала, звали Сюмбюль, не проходила. После того как Сюмбюль со своим спутником ушел, появились две рослые темнокожие женщины. На их курчавых волосах красовались остроконечные шапочки. На них были белые длиннополые кафтаны, надетые поверх зеленых рубах, и желтые объемные шаровары. На ногах – кожаные туфли.

Александра еще не знала, что в гареме полно чернокожих служанок и что обязанности каждой калфы – помогать наложницам, а самое главное – наблюдать за женщинами и обо всем, что они видели и слышали, сообщать Сюмбюлю-аге.

– Мы хотим есть, – сказала Александра. – Куда нас положат спать?

Темнокожие женщины не понимали ее слов. Выученный в Крыму татарский был совершенно напрасен. Интересно, а где ага так хорошо выучил ее родной язык? Конечно, говорил он с сильным акцентом, но, по крайней мере, его можно было понять.

Калфа, что была помоложе, указывая на себя, произнесла: «Сетарет», а затем указала пальцем на подругу: «Гюльбеяз».

Если бы Александра понимала язык, она бы расхохоталась, услышав, что черную, как вороново крыло, женщину называют розой, гюль, да и к тому же белой – беяз.

Но Александра лишь попыталась повторить: «Се… та… Гюль… бе… яз». Женщина усмехнулась и поправила ее: «Сетарет и Гюльбеяз». Тогда Александра назвала свое имя и указала на татарку: «Мерзука».

Имя Мерзуки калфа запомнила мгновенно, но имя Александры она никак не могла выговорить.

Двор гарема вновь заполнял привычный гул. То были голоса любопытных женщин.

Александра поднесла руку ко рту и показала, будто ест. Затем погладила себя рукой по животу: «Мы умираем от голода».

Женщина, которую звали Гюль или как-то так, смешно поднесла обе руки к голове: «Хамам, хамам! Сначала хамам, затем еда».

Калфы жестами показали, что надо идти с ними. Мерзуке и Александре пришлось подчиниться, деваться было некуда.

После длинного полутемного коридора они оказались в каком-то месте с высоким потолком, где все было покрыто мрамором, и тут Александра внезапно поняла, что им предстояло помыться.

На мраморной скамейке лежали белоснежные полотенца с толстым ворсом и куски тонкой ткани в разноцветную полоску.

Сетарет сказала, указывая на белую ткань из грубой пряжи: «Берите полотенца. А вот пештамал[28], и наденьте банные сандалии». Увидев, что девушки растерянно смотрят на деревянную обувь, она сняла с них башмаки и одела на них эти сандалии. Сандалии были на высоких подставках, и было непонятно, как можно ходить в такой высокой обуви по скользкому полу. Казалось, женщина поняла, о чем они думают, и, задрав свои желтые широкие шаровары, тоже надела банные сандалии и принялась вышагивать в них, стуча по мрамору. Александра подумала, что никогда в жизни не сможет идти в таких сандалиях. Они выглядели действительно очень странными: одна дощечка поперек и две посередине. А Сетарет умудрялась и топать в них по полу, и болтать со своей напарницей, не глядя под ноги. Наверное, они обсуждали что-то смешное, потому что эта, как ее, Гюль, засмеялась. Смеясь, она прикрывала рот рукой, словно бы хотела спрятать ото всех свои белоснежные зубы.

Она подошла к Александре и указала ей на ее одежду: «Раздевайся».

Женщина показала, что делать, сняв с себя кафтан.

Александра попыталась было дать понять, что не станет раздеваться перед чужими. Если нужно, чтобы она помылась, то калфы должны оставить их вдвоем с Мерзукой.

Ее попытки противоречить начали злить обеих служанок. Когда Гюль попыталась Александру раздеть, разразился настоящий скандал. Поднялся жуткий крик. На этот крик прибежали еще две чернокожих калфы. С четырьмя служанками девушка сражалась отчаянно, но справиться, конечно, не смогла. Александра с Мерзукой остались стоять на мраморном полу в чем мать родила. Уставшие от перепалки служанки не обращали большого внимания на Мерзуку, но изящным и белоснежным, как слоновая кость, телом Александры залюбовались. Кожа ее была такого цвета, какой бывает луна в ясную погоду. Сетарет-калфа только и приговаривала: «Машаллах, машаллах».

Пунцовая от смущения Александра пыталась прикрыться руками, но рук ей не хватало. От взглядов женщин ей делалось совсем не по себе. «Будьте вы все прокляты! – прокричала она, зажмурившись и разворачиваясь к ним спиной. – Черные ведьмы, настоящие черные ведьмы».

Ее горевшее огнем тело завернули в тонкую прохладную ткань. Руки Гюль тщательно закрепили ткань на девичьей груди. Взгляд черных глаз был внимателен и сосредоточен. Александре все это было невероятно противно, и она пыталась с отвращением увернуться от грубых твердых рук женщины.

Женщина опустилась на колени и взяла девушку за маленькие ножки. Подняв одну за тонкую щиколотку, она ловко одела на нее деревянную сандалию. То же самое проделала с другой ногой, и Александра оказалась на высоких деревяшках.

Завернутая в пештамал Мерзука наконец подала голос, сделав несколько неуверенных шагов в деревянных сандалиях.

Сетарет-калфа подошла к большой двери с огромным деревянным кольцом и открыла ее. Оттуда ворвался столб пара.

Александра медленно зашагала к двери, неуверенно переставляя ноги в деревянных сандалиях. Каждый шаг был неловким. Казалось, сандалии вот-вот свалятся с ног, их нужно было постоянно поправлять. Что за глупая мысль, шагать по мокрому мрамору на деревяшках? Какие странные обычаи у этих османов.

Держась за руки, обе девушки, не без помощи Гюльбеяз-калфы, добрались до входа в хамам. В лицо им ударил банный жар. Посреди хамама, под высоким куполом, красовалось мраморное возвышение. Александра села на горячий мрамор и посмотрела на купол. В куполе были разноцветные круглые окошки, но они давали мало света. Гюльбеяз сходила в холодную комнату, где только что раздевала Александру, и принесла два фонаря. Сетарет-калфа помогла Александре подойти к раковине. Открыв блестящий медный кран, она налила в мраморную резную раковину воды. Наполнив водой медный таз, она вылила воду девушке на голову.

Действо продолжилось при участии Гюльбеяз. Александра попыталась объяснить, что она в состоянии помыться сама, но все было тщетно. Сильная женщина сняла с себя кафтан и рубаху и отбросила их в сторону. Александра растерялась, когда увидела перед собой огромное черное женское тело. Ей стало стыдно, она попыталась отвернуться. Гюльбеяз принялась намыливать ее грубыми резкими движениями, словно стараясь причинить ей боль, и в какой-то момент ловким движением дернула за край пештамала и сорвала его.

Бедная Александра, совершенно оглушенная всем, что с ней делали, и особенно горячей водой, вылитой ей на голову, от страха ничего не заметила. И только когда взгляд Гюль потеплел, она заметила, что пештамала на ней больше нет. Калфа с восторгом рассматривала ее. Александра опомнилась, схватила пештамал и завернулась в него. Мокрая ткань соблазнительно прилипла к ней, показав все потаенные красоты ее тела. Затем она оттолкнула калфу, сбросила сандалии и пошла босиком к двери. Сетарет и Гюльбеяз что-то яростно кричали ей вслед, но Александра, с трудом открыв тяжелую деревянную дверь, уже была в холодной комнате.

Их поселили в гареме в покоях для новеньких. Сетарет показала на два небольших тюфяка, лежавших на полу комнаты, в которой было еще семь или восемь женщин. Все протесты Александры кончились тем, что служанка яростно ущипнула ее за руку, а женщины в комнатушке подняли галдеж. Сидя на своих тюфяках, они пронзительно выкрикивали что-то на непонятном языке. Одна девушка со светлыми волосами, сидевшая на первой у входа кровати, даже бросила в Александру свою туфлю. Та не замедлила ей ответить. Туфля тут же улетела к хозяйке. Если бы рядом не было Сетарет, то первая ночь Александры в гареме закончилась бы ужасной потасовкой. В конце концов она уселась на тюфяк, крепко сжимая в руках сумку с приданым, которую никто не мог у нее отобрать, и горько заплакала.

Она чувствовала себя беспомощной, усталой и злой. Натянув на голову одеяло, она захлебнулась плачем. Плакала она долго и все никак не могла успокоиться. «Здесь не дворец, а настоящая тюрьма. Кто меня спасет из этой тюрьмы?» – думала она, поливая слезами подушку. Рядом не было Тачама Нойона, и некому было вытащить саблю с рукоятью в виде головы волка, чтобы защитить ее.

Она стала настоящей рабыней в османском дворце, куда приехала с такими грандиозными мечтами. Ее побили, раздели, унизили, оскорбили, как настоящую рабыню, из тех, что продают на рынке. А что еще можно сделать с рабыней? Достаточной ли платой за все унижения были нарядные одежды и туфли, которые их заставили надеть, когда они вышли из бани? «Мне ничего этого не нужно», – думала Александра. Сейчас она мечтала о грубых постолах, которые самолично шил для нее Тачам Нойон.

«Так все это не может продолжаться», – всхлипывала она. И решила: на следующий день она непременно пойдет к султану Сулейману и обо всем ему расскажет. «Я приехала сюда не для того, чтобы со мной обращались, как с пленницей. Если ты Сулейман, то я – Александра. Я дочь матери первой жены твоего отца. Разве прилично со мной так обходиться?»

Во сне ей снилось, что над ней кружит огромный черный орел.

XIII

Александра не смогла увидеть султана Сулеймана ни на следующий день, ни во все последующие.

Она не видела также и Хафзу Султан, мать падишаха, о которой много слышала, и Гюльбахар Махидевран Хасеки, которая ловко завладела сердцем султана. Но хотя она из-за этого и грустила, жизнь ее понеслась стремительно, как ураган.

Во-первых, сцена в бане повторялась каждое утро. Наложницы раздевались перед чернолицыми женщинами и мылись, и если какая-то наложница пыталась пожаловаться на грубое обращение калфы, то все заканчивалось для нее только очередным ударом палки Сюмбюля-аги.

Их учили, как стоять, как сидеть, как разговаривать, как принимать пищу – в общем, как делать все, вплоть до походки, в присутствии падишаха. Больше всего усилий Александра прилагала к занятиям по языку. Ведь она собиралась однажды оказаться перед Сулейманом. Все, что она собиралась ему сказать, она должна была ему сказать на его родном языке.

Единственное, что делало дни в гареме непохожими один на другой, – постоянные ссоры девушек, которые соперничали друг с другом.

По правде говоря, с того самого дня, когда Александра появилась в гареме, ссоры и стычки стали происходить чаще, ибо именно она становилась виновницей большей части ссор. Она никому не подчинялась, никого не слушала и пользовалась любой возможностью, чтобы с кем-нибудь поругаться. Забыв о предостережении, полученном от Сюмбюля-аги в первый вечер, она противоречила всем и каждому. Теперь каждый день она добавляла в сердцах несколько новых турецких слов. Например, ругаясь с очередной наложницей, могла выкрикнуть выученное слово «уродка». Она научилась говорить черным гаремным ведьмам, которые пытались ее урезонить: «Чтоб вы руки переломали!»

На шум поспевал Сюмбюль-ага. Александре приходилось молча терпеть удары палкой, на которые Сюмбюль-ага не скупился.

Настоящий судный день наступил, когда одна из девушек попыталась порыться в ее сумке с приданым. Вырвать волосы несчастной из рук Александры не смогли даже пять черных служанок. В тот день Александра познакомилась с фалакой[29]. Хотя из ее глаз лились слезы каждый раз, когда палка била ее по голым ступням, из уст не раздалось ни крика, ни стона и ни единой мольбы о прощении. Она лишь вцепилась в свою сумку.

После того случая Александра три дня не могла ходить. Ей было больно даже ползать. Мерзука плакала, смазывая ей ступни мазью.

Александра очень быстро учила турецкий язык, и больше всех этому изумлялся Сюмбюль-ага. Девушка давно обошла в знаниях всех новеньких, которые поступили в гарем за много месяцев до нее. Если бы он доложил Валиде Султан: «Московитская девушка давно уже подготовлена», то краснеть бы ему не пришлось. Но всякий раз он говорил себе: «Подожди немного, пусть еще раз утрут ей нос». Пусть она хорошенько поймет, кто такой Сюмбюль. Пусть зарубит себе на носу, что ее жизнь и ее будущее зависят от пары его слов. Поэтому в тот день, когда Валиде Султан спросила: «Помню, что из дворца первой жены моего покойного супруга, да будет земля ему пухом, приехала девушка. Ее ведь послала ко мне невестка ее матери. Где она, как у нее дела?» Сюмбюль-ага, ответил:

– Она еще не готова, госпожа. Для покоев повелителя.

Он хорошо знал, что пожилая женщина внимательно посмотрит ему в глаза, и поэтому добавил: «Как бы вам сказать, с ней очень трудно. У нее длинный язык. И вздорный характер. Она постоянно ссорит девушек. Очень непослушная. Но не беспокойтесь. Ваш покорный раб Сюмбюль еще и не таких упрямых уговаривал. И с ней мы справимся».

Хафза Султан была довольна слышать это: «Молодец, Сюмбюль, но поторопись. Я хочу увидеть девушку. Ай Бала Ханым написала мне: “Матушка моя поручила мне ее, а я поручаю ее тебе”. Так что не будем оставлять порученное нам без догляда, это грех».

Склоняясь перед Валиде Султан в поклоне, главный евнух подумал, что надо бы наказывать московитку поменьше. К тому же девушка была очень способной. Она будто бы во дворце родилась и выросла. У нее была такая стать, что всякий, кто видел ее, был очарован. У нее были такая гордость и чувство собственного достоинства, что унизить ее было невозможно. Глаза ее сияли каким-то особенным светом, и когда он соединялся с ее горделивым видом, то выглядела она настоящей красавицей. В музыке подобных ей не было. Взяв саз[30], девушка трогала его струны, и мелодия, и голос ее достигали всех комнат. Даже самые спесивые красавицы в гареме затихали, слушая, как она поет.

В гарем было дозволено входить всего двум или трем мужчинам. Одним из этих мужчин был преподаватель музыки Кемали Эфенди. Он восхищался Александрой. Гаремные девушки шептались, что в этом восхищении отчасти виноваты сине-зеленые глаза Александры, хотя ни одна из них не могла похвастаться, что играет лучше нее. Ни у одной из них не было таких ловких и быстрых пальцев, чтобы так перебирать струны. Казалось, она уже много лет играет на сазе. Никто не мог с таким чувством, как она, извлечь мелодию из инструмента.

Но еще прекраснее был ее голос. Сюмбюль-ага не соврал бы, если бы сказал, что никогда в жизни не слышал такого красивого женского голоса. Когда наступал вечер и гарем погружался в тишину, девушек, каждая из которых была прекрасна, как месяц, прибывших в гарем со всех четырех сторон света, охватывала тоска. Когда каждая из них после вечернего азана отправлялась в свой собственный мир, в гареме, где великие мечты и страсти шли рука об руку с великими разочарованиями, сильный, чистый голос Александры возносился ввысь из покоев для новеньких. Даже черствое сердце Сюмбюля было тронуто песнями Александры. Эти песни заставляли вспомнить его о давно былом, грудь его сжимала тоска. Заметив, что на глаза навернулись слезы, он немедленно встряхивался и ворчал: «Безумная московитка». И поэтому, даже когда он заметил, что помощник, мальчишка-абиссинец Джафер, который уже три года находился при нем, по ночам тайком слушает, очарованный, песни Александры, он ничего не сказал. И когда заметил, как парень шепчется о чем-то с девушкой, – тоже. В какой-то момент ему показалось, что парень плачет. Ну и пусть. Если Сюмбюль-аге не дано оплакивать свою участь евнуха, так пусть хотя бы Джафер поплачет. Плач умывает душу. А у Сюмбюля душа не умывалась уже давно. Он сейчас не мог даже вспомнить, когда плакал в последний раз. «А ведь и правда, когда же я плакал? – думал он. – Неужели той страшной ночью, когда попался работорговцам? Или же тогда, когда тот страшный нож навсегда изменил мою жизнь?» Теперь Сюмбюль не мог вспомнить.

XIV

Александра потеряла счет дням. Сколько уже прошло времени с тех пор, как она попала в гарем? Месяц, два, три?

Однажды она вышла в сад вместе с Мерзукой и Сетарет-калфой. Свежий холодный воздух бодрил ее. За деревьями, листья с которых давно опали, виднелось море. Было немного пасмурно, и поэтому море тоже выглядело сероватым. По морю проплывали корабли с красными, синими и зелеными флагами. Огромные парусники напоминали толстяков с раздувшимися животами. А напротив сада, на одном из холмов, красовалась круглая башня с остроконечной крышей.

Александра не обращала внимания на холод. Она даже радовалась ему, потому что он напоминал ей о родине. Она зашагала между розовых кустов, с тоской ожидавших весну. «Интересно, какого цвета будут розы – белого или красного?» – она шла и размышляла о том, сколько цветков принесет каждый куст.

«Интересно, есть ли в саду мой любимый багряник? Если нет, то нужно обязательно об этом сказать», – думала Александра.

И в самом деле, кому? Сюмбюлю-аге с его длинной палкой?

«Сюмбюль-ага, послушай, Сюмбюль-ага. Я очень люблю багряник. Где мои красные цветы? Скажи султану Сулейману, пусть посадит несколько деревьев!»

Интересно, сколько палок бы она получила за такую просьбу?

Голос говорит по-русски. Она тут же повернулась на голос.

Беловолосая девушка сидела на тюфяке в большом садовом кресле.

Она была красивой. Очень красивой. Ее волосы были такими белоснежными, что снег мог бы им только позавидовать. Она заплела их в длинные косы, как делали у Александры на родине, и сложила на голове так, что они напоминали венец. На голове у нее был обитый мехом капюшон. Ярко-синие, как весеннее небо, глаза. Гладкие ровные щеки алели от мороза.

– Разве ты не та самая новая русская девушка, о которой все говорят?

Александра понимала, что от радости говорит глупости.

– Я совершенно не ожидала, что тут будет еще кто-то из моих краев, и разволновалась. Как тебя зовут?

– Александра… Александра-Анастасия Лисовская.

– А меня зовут Екатерина Иванова. Мои родные края еще дальше. Мое село неподалеку от Москвы.

Сердце Александры готово было выпрыгнуть из груди. Больше она здесь не одинока. В гареме жила ее соотечественница.

Совершенно не задумываясь о последствиях, Александра уселась рядом с Екатериной. Поодаль Мерзука пыталась жестами о чем-то договориться с Сетарет-калфой. Но усилия верной татарки были напрасны. Одна не уступала другой, явно тема спора была важной.

Александре хотелось мгновенно рассказать обо всем, что с ней произошло. Хотелось до изнеможения говорить на родном языке. Хотелось обнять эту девушку, одной с ней крови, положить ей голову на грудь и выплакаться. Хотелось расцеловать ее. Впервые за долгие годы она повстречала землячку. Новеньким в гареме было запрещено подниматься на этаж наложниц, а наложницам – запрещено спускаться к новеньким, может быть, им и говорить-то не позволялось, но Александре было все равно. Она была согласна получить от Сюмбюля-аги десять, двадцать, сто, пусть даже тысячу палок.

– Как? Господи, целых три года! Целых три зимы и целых три лета!

Екатерина улыбнулась: «Когда меня сюда привезли, я была на год моложе тебя».

Значит, ей было семнадцать лет. Она была старше ее всего на два года, но показалась Александре гораздо взрослее. Александра радостно посмотрела в голубые глаза девушки: «Как ты сюда попала?»

– Очень просто. Мой батюшка – купец. Он возил товар из Москвы в Киев. В тот раз я поехала с ним. На нас напали татары…

Продолжение было понятно. Татары продали Екатерину какому-то генуэзскому капитану неподалеку от крепости Азак, а у него девушку выкупил торговец невольницами. Сначала ее преподнесли в качестве подарка в особняк одного бея, а оттуда тоже в качестве подарка переправили во дворец османского султана. «А ты как сюда попала?» – спросила Екатерина, прекрасно зная, что услышит похожую историю.

– Значит, ты собираешься увидеть султана? – улыбнулась Екатерина.

– Да. Но до сих пор еще не представилось удобного случая.

Александра отрицательно покачала головой. Екатерина засмеялась: «Послушай, дорогая моя… в гареме существует такое правило. Не ты султана увидишь, а повелитель тебя увидит. Разве можно запросто подойти к великому султану и сказать: “Я пришла к тебе”?»

– Но что сделать, чтобы повелитель заметил меня?

– Договорись с Сюмбюль-агой. Здесь есть два пути хорошо устроиться. Или деньги заплатишь, или…

Беловолосая наложница замолчала. Александра заволновалась:

– А Мерзука сказала, что их нельзя больше считать мужчинами…

– Нельзя, но развлекаться некоторые из них любят. Они еще говорят, что потрогать красоту угодно Аллаху.

Екатерина огляделась по сторонам, не подслушивает ли кто их разговор, а затем еле слышно добавила: «Большинство девушек в гареме достаются евнухам. Но не думай, что все служанки безгрешны. Многие черные калфы очень любят молоденьких девочек».

У Александры внутри все оборвалось от этих слов. Она бы никогда не пошла на такое. Но денег у нее не было. Как ей поступить? Неужели ей никогда не увидеть султана Сулеймана? Неужели так ничем и закончится путь к счастью, о котором мечтала для нее мать крымского хана? Екатерина словно прочитала все, о чем думала девушка.

– Хочешь спросить, как я удостоилась милости попасть в объятия падишаха?

– Ты что… – запинаясь, пробормотала она. – Ты хочешь сказать, что была с повелителем?

– Да, – прошептала та, склонив голову. – Всего только один раз. Вот и все.

А что еще могла сделать простая наложница? Разделить ложе с султаном, склонить голову перед его волей и делать все, что он повелит.

Александра не знала, что и ответить. Ей стало не по себе, но в то же время странная радость охватила ее. Раз эта девушка повелителю пришлась не по нраву, Александра все еще могла попытать счастья. Тут ей стало стыдно оттого, что у нее такие мысли. Она взяла в свои ладони маленькие холодные руки девушки, желая ее утешить. И продолжала слушать землячку.

После ночи с повелителем Екатерину немедленно повысили. На следующий день ее забрали из покоев для новеньких. Теперь в гареме у нее появилась пусть маленькая, но своя комната. Ей принесли разные платья – одно красивее другого. Даже назначили небольшое содержание. Она не могла даже носу высунуть из гарема – ну что ж, ей можно было посылать служанок за покупками, чтобы они приносили все, что ей только захочется. И сейчас, когда нужно было, она могла сунуть в руку тому или иному аге монетку. Второго приглашения она ждала много недель. Ясно было, что повелитель давно о ней забыл. Она даже дала взятку Сюмбюлю-аге, чтобы он напомнил о ней падишаху. Но все было напрасно. Ага потчевал Екатерину обещаниями. Результата не последовало, и в конце концов платить деньги девушка перестала.

– Он больше не пожелал видеть меня, – вздохнула Екатерина, закончив свою историю.

– Что ты собираешься делать? – спросила наконец Александра.

– Не осталось надежды, что повелитель обо мне вспомнит. Я этого не жду. Думаю, меня выдадут за какого-нибудь агу, бея или девширме[31], который только-только закончил Эндерун, и наконец уеду из гарема.

Ту ночь Александра провела без сна, не сомкнув от волнения глаз. Она во что бы то ни стало должна хотя бы раз увидеть Сулеймана, показать себя ему. Ей казалось, что судьбу нужно немного подтолкнуть. Она вспоминала наставления матери хана: «Крепко держи то, что взяла. Бери то, на что положила глаз. А то, что схватишь, не отпускай».

Александра собиралась поступить именно так. Она готова была на многое, чтобы заставить судьбу улыбнуться. Она готова была ублажать всех евнухов гарема и даже, если понадобится, саму Гюльбеяз.

Александра встречалась с Екатериной еще несколько раз.

– Александра-Анастасия Лисовская… Это слишком сложно. Даже имя Александра туркам будет трудно выговорить.

– Нужно какое-нибудь простое, легко произносимое имя, – настаивала Екатерина.

– Дай подумать… Ну вот, например, Руслана. Да, пусть тебя теперь зовут Руслана. Это имя тебе идет, и произносить его легко.

Александра задумчиво пробормотала: «Руслана… Руслана… Ты считаешь, что мне обязательно менять имя?»

– По-моему, да, моя дорогая. Повелителю должно быть удобно произносить его. Оно должно запоминаться. А выговорить «Александра» – у него язык сломается. Что, тебе не нравится Руслана? Разве ты не русская?

На самом деле имя Александре понравилось. Звучало оно красиво.

– Я думаю, после такого мне только больше от него влетит.

– Он настоящий дьявол, – согласилась Екатерина. – Тебе придется с ним договориться, моя дорогая. От его воли зависит – или открыть тебе дорогу к падишаху, или выкинуть тебя из дворца.

Александра решила стать Русланой. Она набралась храбрости и подошла к Сюмбюлю-аге:

– Я хочу поменять имя. Я теперь не Александра, а Руслана.

Совершенно было непонятно, о чем он думает. Но палку в правой руке он сжал крепче. Значит, палка вот-вот должна подняться. Девушка настойчиво повторила: «Рус-ла-на».

Казалось, Сюмбюль-ага улыбается. «Хорошо, – сказал он, – а то, когда я колочу тебя, мне трудно произносить «Александра».

Она сообщила о новом имени Мерзуке: «Теперь ты будешь называть меня не Александрой, а Русланой».

– Меня зовут Руслана. Александры больше нет. Только Руслана. Все поняли?

Сетарет и Гюль растерялись. Когда Сетарет, широко раскрыв свой черный рот, выговорила имя Руслана, все вокруг захохотали.

Целые ночи напролет, лежа под натянутым на голову одеялом в покоях для новеньких, девушка твердила: «Я Руслана, Руслана». Что-то в ней изменилось.

Она думала о том, что жизнь Александры началась в прикарпатской деревне и спустя пятнадцать зим закончилась здесь, в Стамбуле, во дворце султана Сулеймана. Вместе с прежним именем забывалась и прошлая жизнь. Руслана заставляла себя забывать свою деревню, свой дом, свои воспоминания, голос матери, звук колокола маленькой церкви – все, что связывало ее с прошлым. Темные минуты прошлого, горькие воспоминания, слезы должны были исчезнуть вместе с именем Александра.

Теперь ее большие планы и великие цели были связаны с Русланой.

Екатерина много рассказывала о Сулеймане.

– Ты знаешь, что повелителю больше нравится, Екатерина?

– Конечно, знаю, – смеялась та. – Ему нравится то же, что и всем мужчинам…

Некоторые рассказы Екатерины заставляли Руслану краснеть до ушей.

– Если попадешь к повелителю, то молись, чтобы после первой ночи простыня оказалась нечистой. Тогда Сюмбюль-ага возьмет ее и покажет Валиде Султан.

– Затем, что это благая весть, дорогая моя. Это значит, что повелителю досталась чистая девушка. Если она подарит падишаху ребенка, то станет Хасеки.

– Ну как же ты можешь совсем ничего не знать. Хасеки – это возлюбленная Султана.

– Тогда, даже если ты родишь ребенка, ничего не изменится. Ребенка у тебя заберут, а тебя выдадут за первого встречного и выгонят из дворца. Чтобы стать возлюбленной повелителя, нужно хранить чистоту.

Руслана была совершенно сбита с толку всем тем, что она узнала.

Например, болтать было смертельно опасно. Екатерина однажды сказала: «Во дворце самое опасное – разговоры». Оказывается, у каждой стены, у каждой двери были уши и каждый следил за каждым.

– Ты должна держать рот на замке, моя дорогая. Здесь разговаривают только в самой крайней необходимости. Даже о потребностях своих и то говорят знаками.

Все произошло внезапно. Однажды Сюмбюль-ага подошел к ней и повел в маленькую потайную комнату под лестницей. Там он принялся целовать ее, гладить по плечам, по груди и по спине. «Отпусти меня!» – пыталась вырваться Руслана. Но ее попытки сопротивляться только распаляли его. Задыхаясь, он прогворил: «Перестань ломаться, московитка. Если я не замолвлю о тебе слово, то ты здесь отцветешь и состаришься. Даже лица повелителя ни разу не увидишь».

Тот попытался поцеловать ее в губы, что-то бормоча. Руслана отворачивалась от мокрых поцелуев, но его руки были такими сильными, что сопротивляться ему было невозможно.

– Если я сделаю то, что ты хочешь, то ты сделаешь так, чтобы повелитель меня увидел? Расскажи ему обо мне так, чтобы он сразу влюбился.

Задыхаясь, Сюмбюль-ага прорычал: «Хорошо». Руслана готова была сдаться ему, но все равно продолжала отбиваться: «Поклянись. Дай слово. Произнеси клятву».

Сюмбюль сгорал от нетерпения и, сжимая девушку своими сильными черными руками, выдохнул: «Обещаю. Клянусь. Ну давай же».

– О чем это ты поклялся? Пока не скажешь – не сдамся.

– Я так расскажу о тебе повелителю, что он перестанет смотреть на кого-либо, кроме тебя. Клянусь.

– Не позднее чем завтра я представлю тебя Валиде Султан.

Руслана вспомнила, что Екатерина советовала ей поломаться, но недолго. Она опустилась перед евнухом на колени.

Когда все закончилось, она сказала сама себе: «Клянусь, со мной такого больше никогда не произойдет».

В тот день она впервые сама подошла к Сетарет-калфе: «Отведи меня в баню». Ей было противно оттого, что она сделала. Она чувствовала себя нечистой. Неужели так будет продолжаться и впредь?

Руслана уже было праздновала победу, как вдруг столкнулась с неожиданной трудностью. Трудность оказалась черноволосой и черноглазой, гибкой и статной. Звали гречанку Деспина. Как и Руслана, находилась она в покоях для новеньких. По ее рассказам, она поступила во дворец на несколько месяцев раньше Русланы. Она утверждала, что ей тринадцать лет, но никто этому не верил, потому что тело ее выглядело более развитым, чем у Русланы. И грудь, и бедра были, как у взрослой женщины. Мерзука как-то сказала: «Если хочешь знать мое мнение, мне кажется, что ей уже восемнадцать зим миновало».

По поводу возраста Деспины долгое время ходили разные слухи, но сама девушка была хороша. Вообще-то и Руслану в гареме считали красивой. Некоторые говорили, что у нее некрасивые рот и нос, но говорили они это скорее из зависти, а не потому, что так думали на самом деле. Но уж от Деспины нельзя было глаз оторвать. Когда она шла, то казалось, что плывет над полом. Ее оливковые глаза могли свести с ума кого угодно. Правда, она не умела пользоваться своей красотой. В ее глазах не видно было ни страсти, ни коварства, ни желания. Она просто была красивой и все. В гареме ее прозвали «Елена Троянская». Она была очень способной. По-турецки заговорила мгновенно, с удовольствием играла на пузатом сазе, называя его базукой, и распевала красивые греческие песни. Мелодии были нежными. Вероятно, повелителю и понравились бы когда-нибудь их переливы и однажды он пригласил бы Деспину к себе в покои и попросил бы спеть. Но Руслана была уверена, что этого не произойдет. Сулейман должен был выбрать только ее. Как только он ее выберет, Руслане останется сделать так, чтобы он ни на кого, кроме нее, больше не смотрел. Она должна очаровать Сулеймана.

Тайная война русской и гречанки, продолжавшаяся в покоях для новеньких, однажды совершенно неожиданно стала явной – как раз в тот день, когда Руслана была приготовлена и собрана, чтобы пойти в покои Валиде Хафзы Султан. Внезапно одна из служанок увидела, как Руслана вцепилась в волосы Деспины, которая в свою очередь отвешивала ей тумак за тумаком. Что же произошло? Никто не знал. Даже сильных рук Сетарет-калфы и Гюльбеяз было недостаточно, чтобы унять выдиравших друг другу волосы, царапавшихся девушек. Руслана выкрикивала ругательства по-русски, Деспина – по-гречески, иногда вставляя в речь турецкие ругательства. Обе сыпали одинаковыми угрозами: «Я тебя убью! Я тебя прикончу, как собаку!» И, будто бы собираясь сразу претворить сказанное в жизнь, вновь и вновь с яростью бросались друг на друга. Когда стало понятно, что усилий Сетарет и Гюльбеяз недостаточно, прибежало еще несколько темнокожих служанок, но и им не удалось разнять дерущихся. Деспина орала: «Московитская шлюха!», и крик был слышен во всем гареме. Руслана вцепилась гречанке в горло. «Повтори, если сможешь!» – кричала она, сжимая сопернице горло.

Если бы Сюмбюль-ага не поднял Александру в воздух, то Деспина бы и в самом деле задохнулась. На шее у нее остались следы пальцев Русланы. Там, куда вонзились ногти, виднелось несколько кровоподтеков. Руслана кричала и отбивалась: «Пусти меня, я хочу убить эту тварь!» Но главный евнух крепко держал ее. Деспина лежала на полу, пытаясь отдышаться. «Что тут произошло?» – проревел Сюмбюль, передавая Руслану своему помощнику юному Джаферу.

– Что здесь произошло? – рявкнул он во второй раз. Руслана молчала. Ей показалось, что сейчас он пустит в ход палку, но до палки ей дела не было. Она боялась только одного: Валиде Султан передумает принимать ее из-за этой ссоры. Зажмурившись, она ожидала удара. Когда она открыла глаза, то увидела, что Сюмбюль пинает все еще лежавшую на полу гречанку:

Но Деспина была не в состоянии разговаривать.

Главный евнух не смог добиться правды ни от Сетарет-калфы, ни от других девушек.

Тогда он гневно повернулся к Руслане. «А с тобой я потом поговорю, – прокричал он. Брызгавшая из его рта слюна летела девушке прямо в лицо. – Уведите ее, чтобы глаза мои ее не видели».

Когда Сетарет с Джафером волокли Руслану к выходу, она услышала свист палки. Обернувшись, она увидела, как Сюмбюль-ага бьет Деспину. Та от ярости даже не кричала, чтобы соперница не слышала криков. Но, когда дверь за Русланой закрылась, раздались дикие вопли. «Теперь она поймет, с кем связалась», – пробормотала Руслана, не пытаясь даже скрыть довольное выражение на лице.

Сетарет-калфа, Мерзука и Гюль вновь отвели Руслану в хамам. Хорошенько помыв ее, попробовали уложить ей волосы. Собрав ей локоны шпильками, они выпустили несколько завитков. Примерили ей новое платье, которое, затаив дыхание, принес юный Джафер. Затем надели на нее красные шаровары из переливающейся ткани, а сверху – белоснежную рубашку, доходившую до щиколоток. Поверх – красную бархатную юбку, украшенную золотым шитьем и подвесками. Руслана ненавидела кожаные туфли с загнутыми носами. Она не могла в них ходить. Не успевала она сделать и двух шагов, как они падали у нее с ног. Но ей пришлось их надеть. Они были с такими же узорами, как и бархат, надетый на нее, и пришлись точь-в-точь по ноге.

– Что случилось? – Руслана боялась, что что-то может пойти не так.

– Хоть бы у нее руки отсохли, машаллах. У тебя на лице следы от ногтей этой паршивой негодницы.

Руслана выхватила зеркало. Лицо ее было все еще красным, то ли от не умерившегося еще гнева, то ли от горячей воды. Увидев царапины – одну на виске, другую на щеке, она решила, что все кончено. Как выходить с таким лицом к Валиде Султан? Это невозможно. «Никуда я не пойду, не пойду, Сетарет-калфа», – причитала она, молотя кулачком по седиру. А Сетарет-калфа ответила: «Молчи, безумная девчонка. Я что-нибудь придумаю. Никто не заметит».

Женщина выполнила обещание. Она нанесла Руслане на лицо немного пудры, румян и еще какого-то загадочного зелья, и царапины исчезли. Затем одела ей на голову маленькую шелковую тюбетейку. Сверху набросила нежную прозрачную ткань, расшитую по краям. Расправила локоны, чтобы они получше скрыли царапины. А затем отступила на шаг, словно художник, который хочет полюбоваться только что созданной картиной: «Ну вот, все готово. От царапин ничего не осталось».

Руслана не успела посмотреть на себя в зеркало, как дверь открылась и ворвался Сюмбюль-ага: «Давайте, поторапливайтесь. Матушка нашего повелителя не обязана весь день ждать эту сопливую девчонку». Он осекся на полуслове: «О Аллах! Разве мог кто-нибудь сейчас узнать эту дикарку, которая вечно скандалила и кричала?» Сюмбюль-ага не верил своим глазам. Эта девушка сведет с ума не только его. Дай Аллах, и повелитель потеряет голову, едва ее увидит. Он хорошо знал вкусы повелителя. Хорошо знал, что тот ищет в женщине, что тому нравится, что того притягивает. Конечно, он должен обо всем этом знать, ведь это его работа. И вдруг сомнение закралось в голову Сюмбюль-аге: а вдруг эта девушка похитит сердце повелителя? Тогда ведь его жизнь перевернется. Если она расскажет падишаху о том, что произошло в маленькой каморке под лестницей, то не сносить ему головы, а если сохранит их общую тайну, то к набитым золотом мешкам Сюмбюля добавятся новые. Ему нужно выбрать. Он или помешает повелителю увидеть московитскую наложницу, или, напротив, в самое короткое время найдет способ представить ее падишаху. И опытный главный евнух принял решение.

Они шагали по дворцовым коридорам к покоям Хафзы Султан – впереди Сюмбюль-ага, следом за ним Руслана, старавшаяся изо всех сил не поскользнуться и не потерять туфли, а за ней Мерзука, Сетарет, Гюльбеяз и несколько других служанок, черных и белых, имен которых Руслана не знала. Внезапно Сюмбюль-ага спросил по-русски: «Так что же все-таки там произошло?»

Руслана тут же прошептала: «Она сказала, что видела нас под лестницей».

В тот миг главный евнух поблагодарил небеса за то, что у него черная кожа. Потому что иначе бы все увидели, как в лицо ему ударила кровь. «Ай Аллах! – подумал он. – Зачем она это сделала?» Ну и что такого, что он поддался страсти и затащил московитку под лестницу? Теперь не время рассуждать. Нужно завершить дело, начатое Русланой.

– Что теперь будет? – в шепоте Русланы слышалось волнение. Ведь все мечты и планы могли рухнуть.

Постучав в изящную дверь с вырезанными на ней розами, Сюмбюль-ага прошептал: «Она больше не заговорит».

Перебирая в голове возможные пугающие варианты и стараясь не думать о произошедшем, Руслана приготовилась к неизведанному. Сейчас нужно было сосредоточиться только на том, чтобы произвести впечатление на пожилую женщину в центре комнаты. С этой женщиной связано все – ее жизнь, ее будущее, ее мечты. Она должна понравиться.

Той же ночью две больших тени, осторожно спустившиеся от дворца к берегу, бросили в воды Босфора какой-то мешок. Мешок дергался и извивался, но волны и течение тут же поглотили его. Заговорить Деспина больше не могла.

XVI

Руслана так волновалась, что ей казалось – все слышат, как колотится ее сердце. Вот и наступил ее судьбоносный час.

Она все время думала только об одном: «Я должна понравиться». Вдруг ей стало жарко: «А если Валиде Султан слышала драку? Если она решит не пускать к своему сыну эту московитскую кошку, которая вечно со всеми дерется и всех царапает?» Но ведь Руслана была приемной дочерью крымского хана! Так что ее наверняка не выгонят на улицу, а просто оставят во дворце. Или же отдадут замуж. А ведь пожилая женщина никогда никому не обещала, что примет чью-то чужую приемную дочь. Руслана с ужасом представила себе, как много лет она будет сохнуть и чахнуть в этом дворце, а затем, став седовласой старухой, умрет, так и оставшись наложницей. «Лучше смерть», – подумала она.

– Повторяй за мной все, что я буду делать. Смотри не вздумай глядеть в лицо Хафзе Султан, пока тебе не позволят. Пока не разрешат, рта не раскрывай. Не вздумай говорить громко, – шептал главный евнух.

Руслана внутренне собралась, вспоминая прежние указания Сюмбюля-аги. «Я все знаю», – сказала она самой себе. Вот уже несколько дней подряд, сидя вместе с чернокожими калфами, она твердила вслух: «Пока мне не разрешат, смотреть в лицо повелителю нельзя. Пока не разрешат, нельзя разговаривать. Говорить громко можно, только если он позволит». Иногда эти слова ей даже снились.

– Возьми себя в руки, – тихонько сказала ей стоявшая рядом Мерзука. – У тебя такой вид, как будто ты идешь к покойнику. Ты бледная, как полотно.

Руслана немедленно ущипнула себя за руку. Затем вопросительно посмотрела на Мерзуку, и та в ответ лишь утвердительно кинула.

Пока ее терзали все новые и новые страхи, дверь отворилась. Сюмбюль-ага, шепнув Руслане: «Шагай», приготовился вступить в покои госпожи с таким величественным видом, будто он являлся повелителем мира. Сложив руки на груди крестом, он на какое-то время замер в дверях, затем шагнул внутрь.

Руслана дрожала. От страха она не смогла скрестить руки на груди, как Сюмбюль-ага. Руки так тряслись, что ей никак не удавалось их поднять, – удалось только обхватить себя за живот, перешагивая порог. Она сделала несколько шагов. Поклонилась ли она? Черт побери, неужели забыла? Но где же эта женщина? Ведь поднять голову и посмотреть мне нельзя. А если я иду не в ту сторону? Она услышала, как дверь за ними тихонько закрылась. Значит, остальные остались за порогом. Куда пропал Сюмбюль-ага? Он все еще рядом? Он справа от меня или слева? Мне уже так хочется поднять голову и посмотреть!

Она не знала, сколько уже стоит, опустив голову и уставившись в пол. Тем временем раздался женский голос. Голос был невысоким, но в нем чувствовались повелительные интонации. Он не был тонким, но был по-женски обволакивающим.

– Сюмбюль, – произнесла Валиде Султан. – Сегодня что-то произошло в покоях для новеньких?

О господи! Все кончено! Она обо всем знает! Я пропала!

Все эти мысли обожгли Руслану. От паники она даже не слышала, что ответил Сюмбюль-ага. Ясно было только, что Валиде Султан не устраивает его ответ.

– Ага, разве ты не знаешь, что гарем – это дом нашего падишаха, и никто не смеет нарушать его тишину и покой? А это что за шум? Что за бесстыдство?

– Почему говоришь, что ты знаешь, раз ты потворствуешь такому бесстыдству?

– Наша великая госпожа лучше меня знает, как трудно управлять покоями для новеньких.

– Что это еще такое, Сюмбюль? Неужели дом нашего сына поручили аге, который не может справиться с новенькой?

Голос женщины стал еще более гневным. Руслана дрожала – ситуация усложнялась.

– Моему повелителю беззаветно предан не только один Сюмбюль, а тысячи таких, как я! Каюсь, мы не смогли утихомирить склоки невоспитанных безбожниц, – почтительно отвечал евнух. – Если их крики достигли слуха моей госпожи и прогневали ее, то ваш покорный раб всегда в ваших руках.

Покой и уверенность, звучавшие в голосе Сюмбюля-аги, вселили в Руслану надежду.

– Кто эта безбожница, которая ни правил, ни порядков не чтит? Что ей делать в гареме?

Ясно было, что сейчас придется рассказать всю правду.

– Это я поняла, Сюмбюль. Только не пытайся защищать безбожницу. Кто она?

Сюмбюль-ага помолчал. Ясно было, что ему больше ничего не оставалось, кроме как сказать: вот она, перед вами.

А может быть, Руслане самой следовало смело поднять голову и во всем признаться? Ей вдруг захотелось положить конец этой мучительной сцене. Она уже собиралась привести в действие свое безрассудное решение, как вдруг Сюмбюль-ага произнес: «Одна скандальная греческая девица, моя госпожа. Ее зовут Деспина».

Руслана чуть было не вскрикнула от радости. Значит, Сюмбюль не собирался ее выдавать.

– Несколько месяцев, а до сих пор не выучила, что в доме повелителя нельзя кричать? И с кем же эта невоспитанная новенькая повздорила?

Руслане снова показалось, что все кончено и что женщина обо всем знает.

У Сюмбюля-аги теперь не было выхода. Сейчас он вынужден будет сказать, что на самом деле драку устроила Руслана и что, если бы он не успел, она бы уже задушила гречанку. Руслана от страха зажмурилась.

– Да с кем она только не повздорила, моя госпожа! Она набросилась на всех. Я думаю, что эта девушка – сумасшедшая.

Вновь Руслана была спасена. Сюмбюль явно решил скрыть любовное свидание под лестницей, и Руслана подумала: «А ведь если о нашей встрече станет известно, его голова полетит с плеч».

– Чего она только не хотела, моя госпожа! И еда ей не нравится, и ложе, и комната, все время задирает девушек, которые идут к повелителю. На всех кричит… – он на мгновение замолчал, а затем сказал: – Я собирался сказать, что, если моя госпожа позволит… Евнух не договорил.

– Говори, Сюмбюль-ага, чего же ты молчишь? Что нужно сделать для того, чтобы в гареме моего покойного супруга, султана Селима Явуза и моего сына, султана Сулеймана Хана, наступили мир и покой?

Руслана поняла, что задумал главный евнух. Сюмбюль-ага повел разговор так, что теперь Валиде Султан согласилась бы на все, что он сказал. Такая игра ей понравилась. Надо будет перенять.

– Вот, о чем я хотел сказать, госпожа. Эта гречанка недостойна покровительства нашего падишаха.

– Если моя госпожа позволит, то мы можем ее отпустить. Пусть идет и поищет свое счастье за порогом дворца.

Руслане уже надоело рассматривать ковры на полу. Ей показалось, что время замерло. Но Валиде Султан медлила с ответом, и Сюмбюлю-аге пришлось привести последний довод.

– Я опасаюсь, моя госпожа, что когда-нибудь однажды эта девчонка, накажи ее Аллах, может замыслить что-то злое против нашего падишаха.

– Прикуси свой язык. Я ничего не слышала. Что делать безумной в гареме? Я позволяю тебе решить дело в соответствии с приличиями.

Победа! Победа! Руслане хотелось кричать от радости, а на лице Сюмбюля-аги не дрогнул ни один мускул. А почему он должен был дрогнуть? Дело он уже давно решил. А раз было повеление удалить Деспину из дворца, то девушку теперь никто не будет искать. Да если бы кто-нибудь и спросил, то у Сюмбюля-аги был приготовлен ответ: «О ком вы спрашиваете? Об этой сумасшедшей гречанке? Кто знает, где она. Надеюсь, судьба улыбнулась ей».

Но Руслана не догадывалась, о чем думает Сюмбюль-ага. Она радовалась только оттого, что Деспину прогонят из дворца. Теперь о ней могли болтать что угодно, кто же поверит той, которую прогнали из гарема.

Голос Валиде Султан теперь казался Руслане самой нежной песней.

– Из-за этой негодницы я совсем про тебя забыла. Это дело мы решили, теперь можем поболтать с тобой.

Какой-то миг Руслана не могла даже пошевелиться. Неужели до заветной цели остался всего один шаг? Но нет! Даже если она понравится женщине, это не означало, что она с честью пройдет экзамен и понравится султану Сулейману.

Хафза Султан увидела, что тонкая и изящная, как ветка ивы, девушка не двигается с места, и весело повторила: «Ну-ка подойди ко мне, девушка».

Руслана приблизилась к ней, плавно и изящно ступая по полу, как ее научили в Бахчисарайском дворце.

– Так, значит, ты и есть та самая Александра, которую удочерила мать Айше Ханым и которая стала сводной сестрой жене крымского хана Ай Бала Хатун?

Руслана лишь кивнула. Не могла же она сейчас сказать матери повелителя, что теперь ее зовут иначе?

На помощь опять поспел Сюмбюль-ага: «Ваша покорная раба просит, чтобы теперь ее называли Руслана. Она решила, что всем во дворце трудно будет произносить ее прежнее имя».

– Ну что же, так тому и быть. К тому же ты русинка. Ты очень ловко придумала. И русинка, и Руслана.

Мать падишаха разглядывала ее всю, с ног до головы. Может быть, она сравнивала ее с Гюльбахар Махидевран, женщиной, сделавшей счастливым повелителя? Руслана чувствовала, что Валиде Султан оценивает ее.

«Какая она изящная», – подумала Хафза Султан. Она не была такой высокой, как Махидевран, однако очень молодой, моложе Гюльбахар. И свежей, как полевой цветок.

И вот этот миг наступил. Сейчас ей предстоит встретиться взглядом с матерью османского падишаха! Этот первый взгляд определит все. В ответ она только склонилась еще ниже. Ведь Сетарет-калфа строго-настрого велела ей: «Смотри, красавица моя, если госпожа о чем-то спросит тебя, сразу же не отвечай, сначала низко поклонись и поприветствуй ее».

Взгляды их наконец-то встретились. Пожилая женщина в окружении нескольких придворных дам у ее ног величественно сидела на роскошном седире перед огромным окном – за ней была стена, украшенная зелеными и белыми изразцами, словно перламутром.

Сама того не замечая, Руслана приблизилась на несколько шагов к Валиде Султан. И у Хафзы Султан дрогнуло сердце при виде такой легкой походки. Руслана напомнила ей о юности. «Ах, – подумала она, – видела бы ты меня, как я ходила в молодости». Она вспомнила те дни, когда приехала наложницей к Селим Хану после Айше Хатун из Крыма. Айше Хатун никак не могла родить Селиму сына. И ведь она не обиделась на Хафзу, которая перешла ей дорогу, а наоборот, научила всем дворцовым премудростям и тонкостям. А еще научила плавно и красиво ходить – так передвигаться умели только крымские женщины. Так что из простой наложницы Хафза стала Хасеки, а затем и Валиде Султан. «Сколько лет, – думала Хафза Султан, – уже прошло с тех пор, как я ходила так в последний раз? Получилось бы у нее теперь скользить на пальцах? Кто научил этому девушку? Гюльдане Султан или Ай Бала Ханым?»

Руслана подошла к пожилой женщине еще ближе. Придворные дамы, сидевшие у ног Валиде Султан, изумленно переглянулись. Что она себе позволяет? Разве можно так близко подходить к матери повелителя и прямо смотреть ей в глаза? Одна такая дама недовольно посмотрела на Сюмбюля-агу, словно бы говоря: «Ты что их там, совсем не воспитываешь?»

Пожилая женщина продолжала внимательно разглядывать Руслану. Белая вышитая вуаль словно бы придавала невинной красоте девушки какую-то таинственность. Глаза русинки совершенно поразили пожилую женщину. В сумраке комнаты они казались то сине-зелеными, как море, то голубыми, как небо. Полные губы могли свести с ума любого мужчину. У девушки были лебединая шея, горделивая осанка, тоненькая талия и округлые, манящие бедра. От нее исходили какая-то особенная сила и очарование.

– Вы очень похожи на мою приемную матушку Гюльдане, – неожиданно произнесла наложница.

Хотя обращение к матери повелителя было оскорбительным, в нежном голосе Русланы прозвучало все: боль, тоска, растерянность, радость. Услышав имя матери своей подруги, Валиде Султан попыталась найти в голосе девушки какой-нибудь намек на лицемерие, но не нашла. Значит, Руслана действительно очень любила свою приемную мать.

Хафза Султан попыталась вспомнить лицо Гюльдане Султан, которую видела несколько раз в те самые дни, когда Менгли Гирей Хан находился в ссылке в Стамбуле. Вспомнились ей только красивые раскосые глаза.

– Наша Гюльдане Султан цвела и отцвела, как прекрасная роза, – вздохнула женщина.

Руслана ответила на это невольным всхлипом.

– Как ты можешь плакать по женщине, которая не была тебе родной матерью?

Валиде Султан вновь долго и внимательно смотрела на русинку. Девушка плакала совершенно искренне.

– Слезы делают тебя сильнее, девушка, – медленно проговорила Валиде Султан.

Сюмбюль-ага и служанки никогда еще не слышали от главной женщины дворца таких слов.

Тут мать падишаха заметила, что Руслана краем глаза следит за Сюмбюлем-агой, и повернулась к главному евнуху.

– Ты все еще здесь, Сюмбюль? Пока по дворцу разгуливает сумасшедшая, которая пытается нарушить порядок в доме моего сына, ты застыл здесь и слушаешь ахи и вздохи?

– Уходи, Сюмбюль, занимайся своими обязанностями.

Озадаченный, Сюмбюль-ага направился к двери. Поклонившись три раза на пороге Валиде Султан и, уже выходя, он подумал: «Ты ловко обделал очередное выгодное дельце, Сюмбюль. Эта девушка из Московии лишит разума самого повелителя. Ах, бедная Махидевран Гюльбахар Хасеки!»

XVII

Новость о том, что Хафза Султан ласково приняла и даже хвалила русскую девушку, прибывшую из Крыма, мгновенно дошла до Махидевран. Гюльбахар Хасеки, которая делила с султаном Сулейманом жизнь и ложе с тех дней, когда он был в Манисе санджак-беем[32], приподнимая полы своего роскошного кафтана, неспешно прошла по покоям и села на седир. Сбежавшиеся служанки поспешили положить ей под спину подушки и расправить платье. Одна из девушек протянула розовую воду.

– Русская очень красивая? – спросила их госпожа.

Служанка, которая, запыхавшись, принесла известия из покоев Валиде Султан второй по важности женщине во дворце, не знала, что ответить на этот вопрос. Если бы она сказала, что красивая, то ей бы не поздоровилось; если бы соврала, что нет, то для нее вышло бы еще хуже, потому что все равно ложь рано или поздно бы всплыла.

Так или иначе, служанка, жившая по правилам дворца, была приучена к лицемерию. Низко склоняясь в поклоне перед Хасеки, она ответила: «Ну что вы, госпожа, разве может быть кто-то красивее вас, разве может быть какая-то русская красивее моей госпожи?»

Гюльбахар и в самом деле была красива, и даже более чем красива. Ее не напрасно звали Махидевран. В ее жилах текла кровь благородного рода, возросшего в вольном воздухе Кавказских гор, с их ледяными горными реками и благоухающими базиликом лугами. Она была черкешенкой, статной и хорошо сложенной. Вместе с Гюльбахар зажглась звезда султана Сулеймана. Гюльбахар подарила ему сына, подобного льву. А судьбе было угодно, чтобы Сулейман вскоре занял османский престол из-за скоропостижной смерти его отца Селима Хана.

Глаза Гюльбахар были темными, словно черный виноград. Они были такой чудесной формы, словно бы их нарисовал какой-то искусный художник. Сулейман видел в этих глазах и робкое отражение любви, и ту изящную, но в то же время жестокую готовность к нападению, что свойственна природе любой матери, которая пытается защитить свое дитя. Он также восхищался горделивой походкой женщины, которая первенствует во дворце правителя мира, полном прекрасных девушек.

– Не лги мне. Говорят, она красивая. Говорят, она очаровала матушку своей красотой и приятными речами. Если девушка и красива, и сладкоречива, то это может быть опасно, – вновь подала голос Гюльбахар.

Служанка знала, что Гюльбахар Хасеки ждет ее ответа. Склонившись, она проговорила: «Что вы, госпожа. Даже если она красивая, что из того? Моя госпожа – это солнце, а эта девушка всего лишь бледный отсвет его сияния. Сгорит и погаснет. А кроме того, она еще совсем ребенок».

– Что ты такое говоришь? Разве пятнадцатилетняя девушка – это еще ребенок? Когда был зачат шехзаде Мустафа, мне было только четырнадцать.

Махидевран Хасеки вспомнила ту ночь, когда ее представили сыну Селима Хана, шехзаде Сулейману. Кто тогда мог знать, что Сулейман сядет на престол империи, которая простиралась от Кавказских гор до Венгрии, когда ему не исполнилось еще и двадцати пяти лет? Кто мог знать, что он победит всех врагов Селима, от шаха Исмаила до мамлюков, и будет всякий раз сотрясать своей мощью каждое поле битвы?

В те дни они были беззаботны, как дети. Хафза Султан тоже находилась в Манисе, рядом с сыном, пользуясь тем случаем, что ее муж постоянно был в военных походах. Она любила Гюльбахар. Всякий раз, когда она видела своего сына счастливым, ее любовь усиливалась. Когда она узнала, что Махидевран ждет ребенка, она не знала, куда усадить и чем накормить ее. На самом деле, когда Сулейман впервые отправился санджакбеем в Кафу и ему было всего восемнадцать лет, у него была татарка по имени Фюлайе Хатун, которая подарила ему сына по имени Махмуд, но в те времена будущий султан был слишком молод. Почему-то и он сам, и Хафза Султан не полюбили наложницу.

Но в Манисе все было по-другому. Молодому шехзаде было двадцать лет. Он был сильным, как лев, воином и по-настоящему влюбленным. О татарке Фюлайе забыли. Сердце Сулеймана целиком занимала Гюльбахар. С ней он даже забывал о своих обязанностях санджак-бея. Часто они целыми днями не выходили из покоев, над чем евнухи и слуги в его гареме тайком подсмеивались.

– Разве ты не знаешь? Он отправился в свой черкесский поход.

– Ты слышала, что Гюльбахар Ханым ждет ребенка?

Когда такие разговоры доходили до ушей Хафзы Султан, она сердилась:

– Ах вы, безбожники, да что вы себе позволяете! Как вы можете болтать о господине, от которого получаете хлеб? Вот прикажу вам всем вырвать языки!

Со временем разговоры прекратились. Правда, Хафзе Султан пришлось назначить кое-кому из слуг наказание палкой за насмешки над Гюльбахар, которую она называла своей невесткой, пусть и никакого никаха[33] не было. Некоторых из служанок она побила сама – пусть знают свое место.

Но ни Сулейман, ни Гюльбахар не обращали внимание на сплетни. Прекрасная черкешенка сидела перед окном, из которого открывался вид на бескрайние зеленые леса, и целыми днями шила приданое младенцу, который начинал шевелиться у нее в утробе.

А шехзаде тоже задумчиво смотрел, как деревья раскачиваются под ветром на склонах высоких гор Манисы, напоминая огромное зеленое море. Иногда он брал в руки калем[34] и сочинял стихи в честь прекрасных черных глаз и волос своей возлюбленной.

Таилось в зимних вечерах дворца шехзаде особенное очарование. Часто этими вечерами Сулейман и Гюльбахар сидели на полу перед камином, в котором трещали дрова. Шехзаде делал глоток вина из хрустального бокала и, поворачиваясь к Махидевран, спрашивал: «Могу ли я закусить этими сладкими губами?» Гюльбахар, конечно же, делала вид, что стесняется, и кокетничала, но всегда предавалась нежным, мягким, а иногда и яростным поцелуям. Часто в такие вечера Сулейман читал ей стихи, которые написал о ней:

Что значит отдать жизнь за поцелуй, я готов отдать тысячу жизней,

Как много драгоценностей может дать мне моя возлюбленная.

Чего еще желать от жизни в четырнадцать лет? Гюльбахар часто думала: «Вот что значит настоящее счастье, мой мужчина молод, красив, я ношу под сердцем его ребенка. Если будет угодно судьбе, мой шехзаде однажды опоясается мечом, взойдет на трон, а мой сын тоже когда-нибудь станет падишахом».

Хафза Султан была довольна их союзом. Сулейман не замечал никого, кроме черкешенки. Все внимание и силы он тратил на нее. Что могло быть более удачным для наследника османского престола, чем любовь, которой он предавался, вместо того чтобы не ко времени вмешиваться в государственные дела? Если бы Сулейман сказал кому-нибудь: «Чем занимается наш падишах? Бесконечные войны утомили и разорили государство. Неужели наш отец этого не видит?», то тогда страшно было бы даже представить, что могло бы с ним произойти. С тех пор как ее муж взошел на престол, она делала все, чтобы держать Сулеймана от него подальше. Она знала, что, когда речь заходила о власти, для Селима не существовало ни родных, ни близких. Говорят же: «В государстве правая рука всегда предает левую». Так что он не церемонясь в любой момент мог выхватить меч и эту самую руку отрубить. Хафза Султан очень хорошо помнила о том, что ее муж сам в свое время восстал против собственного отца, султана Баязида, решив: «Отец своей волей ослабляет наше государство». Однажды Селим спросил: «Хафза, скажи мне, наш шехзаде Сулейман Хан может когда-нибудь выступить против меня и попытаться занять трон?»

Этот вопрос поразил тогда еще молодую женщину. Она сразу же ответила: «Ну что вы, повелитель! Великий Селим Явуз проводит свою жизнь в военных походах, чтобы великое государство Османов стало еще сильнее, так кто же может его предать? Разве его собственный сын, кровь от крови его, плоть от плоти, может предать родного отца?»

С того самого дня страшная тревога не давала ей уснуть, и она знала, что подозрения уже закрались в сердце ее мужа. Хафза Султан боялась, что за малейшую оплошность шехзаде Сулейман поплатится жизнью. Поэтому она в каждой молитве благодарила Аллаха за то, что сын все свое время и внимание тратит только на Махидевран.

Когда у Гюльбахар начались схватки и позвали повитуху, по всей Манисе разнеслась радостная весть. Прошло много часов, и когда ночь сменилась утром, крик младенца огласил замерший дворец. Слуги бежали к шехзаде: «Благая весть! Благая весть! У вас, шехзаде, родился сын!»

Глашатаи ходили по улицам города и кричали: «Слушайте и не говорите, что не слышали! Наш султан Селим Явуз Хан, правитель всех континентов, по милости Аллаха во второй раз стал дедушкой. Слушайте и не говорите, что не слышали! У нашего шехзаде Сулеймана Хана родился еще один сын! Нового шехзаде нарекли Мустафой. Да будут дни Мустафы Хана долгими, путь светлым, а слава безмерной! Да ниспошлет Аллах долгих лет жизни Мустафе Хану, да ниспошлет ему легких путей, безмерной славы, да хранит Аллах нашего господина Мустафу Хана от врагов! Да благословит его наш пророк Мухаммед!»

После рождения сына Махидевран старалась удерживать Сулеймана подальше от государственных дел – по советам Хафзы Султан.

Гюльбахар Махидевран Хасеки нередко вспоминала, что творилось с ней, когда она слышала, что из Стамбула прискакал во весь опор очередной гонец. Тогда сердца обеих женщин уходили в пятки. Ведь гонец мог принести дурную весть – немилость отца. Испугалась она и в тот памятный день, но гонец склонился, чтобы поцеловать подол кафтана Сулеймана, и стало ясно, что судьба открывает перед ними новый путь. Хафза Султан заплакала. Плача, она молила Аллаха, чтобы ее сыну выпала судьба беспрепятственно взойти на трон. А Гюльбахар не знала ни что ей делать, ни что сказать. Сулейман, которому гонец посоветовал немедленно собираться в дорогу, лишь крепче обнял новорожденного сына и повернулся к ней:

– Ты была наложницей шехзаде, а сейчас станешь хасеки самого падишаха. Теперь ты вторая женщина во всей Османской империи после моей матери. А твой сын шехзаде Мустафа Хан – мой наследник.

Сулейман давно позабыл о первом сыне Махмуде, рожденном молоденькой наложницей Фюлайе. Никто не знал почему. Впрочем, никто и не спрашивал.

Махидевран навсегда запомнила взгляд Сулеймана, когда он садился на лошадь перед дальней дорогой. А еще она навсегда запомнила то, как он сказал: «Не думай ни о каком троне. Ты навсегда моя Махидевран, помни об этом всегда, Гюльбахар».

Махидевран долго смотрела Сулейману вслед, незаметно для себя поглаживая то место на щеке, куда Сулейман поцеловал ее перед дорогой в Стамбул.

С того самого дня, как Сулейман взошел на престол, Гюльбахар пришлось делить его со многими людьми. На его любовь претендовали десятки визирей, тысячи пашей, сотни тысяч беев, но это было неважно. Если не считать несколько случаев, когда в покои султана приводили девушек из гарема, Сулейман всегда возвращался к ней. Когда повелитель приглашал ее, она бежала к нему со всех ног. Молодой падишах всегда был рад ей и, целуя, приговаривал: «Ты моя роза, ты мое счастье!»

«Нет, – говорила себе Махидевран, – московитка может быть сколь угодно красивой и сколь угодно молодой. Сулейман никогда не забудет о своей розе».

Но почему ей все-таки теперь так тревожно? Откуда берется страх, который не дает ей покоя? Ведь повелитель ни разу еще не был неласков с ней. И тем не менее с того дня, как она услышала, что московитка очаровала Хафзу Султан, она каждую ночь видела один и тот же сон. Черная-пречерная тень спускается к ней в комнату по смазанной маслом веревке, вырывает из ее объятий Мустафу и скрывается. Этот сон так пугал ее, что она боялась даже позвать прорицательницу. «Сейчас мне так же страшно, как когда-то было страшно Хафзе Султан за Сулеймана, – говорила себе Гюльбахар. – Но чья жизнь теперь в опасности? Моя или моего Мустафы? А может быть, эта тень, которая каждую ночь снится мне, – это московитская ведьма, которую все зовут Русланой?»

Но в те дни не только Гюльбахар думала о прорицателе для своих снов. И Хафза Султан тоже старалась отыскать смысл в другом сне – сне Гюльдане Султан. Она почему-то была уверена, что этот сон про Руслану.

Отправив Александру в Стамбул, Ай Бала Ханым написала Валиде Султан письмо, которое та помнила слово в слово.

То письмо начиналось так: «О благословенная супруга султана Селима Явуза Хана, матушка султана Сулеймана, приветствую тебя! Да будет тебе известно, что московитская девушка Александра, которую мой супруг крымский хан Мехмед Гирей преподнес повелителю мира султану Сулейману Хану – моя названная сестра, которую поручила мне моя свекровь – да покоится душа ее с миром – на пороге смерти. Свекровь поведала мне сон, который однажды видела. Пишу тебе, чтобы и ты знала о нем. В том сне она увидела девушку, которая была прекрасна, как пери. Была она очень похожа на нашу Александру. Внезапно откуда-то прилетел огромный орел. Орел долго кружился над головой девушки. И вдруг она потянулась и схватила орла. А орел обнял ее своими крыльями, и вместе они улетели. Ты знаешь, что дочь моей свекрови разделила твою участь. Вы обе подарили по ребенку одному и тому же мужчине. Свекровь взяла с меня слово, что я отправлю Александру к Хафзе Султан, матери султана Сулеймана. Остальное тебе известно. Если тебе не захочется помогать этой девушке, то поступай как знаешь. Ты можешь отпустить ее на все четыре стороны или отправить ко мне, в Крым. Но если ты позволишь, чтобы девушка поймала орла, то ты выполнишь последнюю волю моей сводной матушки, для которой ты по воле Аллаха была, как родная дочь. За сим благословляю тебя, благословляю сына твоего – Сулеймана Хана, да хранит вас всех Аллах. Да исполнится воля Его».

Письмо это не давало покоя Хафзе Султан. Она даже повелела позвать шейх-уль-ислама Али Джемали-эфенди.

– Я тут видела сон, ходжа-эфенди, – сказала она ему, – и решила, что чем звать толкователей, спрошу-ка я лучше у тебя.

Благообразный вид старика, сидевшего перед ней, вселял в ее сердце робость. Густые белые брови под белой чалмой оттеняли строгий взгляд черных, но уже немного утративших свой блеск умных глаз. Али Джемали-ходжа задумчиво теребил белоснежную бороду и наконец проговорил: «Сон ваш, госпожа, повествует о благе. Ведь сны – это узкий мост между нашей верой и грехами, таящимися в глубинах наших душ. Они толкуют нам о том, что живет в наших мыслях, но не достигает нашего языка. Либо же они показывают нам все наши греховные мысли, которые мы старались не замечать. Иногда сны раскрывают нам тайны прошедшего и грядущего. То, что вы называете сном, госпожа Валиде Султан, на самом деле является местом, в котором сила Аллаха соперничает с происками шайтана. А толкование снов помогает рабам Аллаха узреть скрытый в них тайный смысл. Бывает в толкованиях ложь, но бывает и истина. Упаси Аллах кого-либо говорить, что его толкование самое верное. Надо молить Аллаха о том, чтобы он показал своим ничтожным рабам истину, указал на правду и хранил нас от происков шайтана».

Примечания

1

Хан – постоялый двор на Ближнем Востоке и в Средней Азии.

2

Тугра – личный знак правителя, содержащий его имя и титул. Ставится на государственных документах, монетах.

3

Фатих Султан Мехмед, или Мехмед Завоеватель (1432–1481), девятый правитель Османской династии, завоеватель Константинополя.

4

Чавуш-баши – начальник стражи.

5

Павильон правосудия – здание во втором дворе султанского дворцового комплекса Топкапы в Стамбуле, где происходили заседания Дивана.

6

Диван – высший орган исполнительной, законодательной или законосовещательной власти в Османской империи, в его состав входило несколько визирей во главе с великим визирем.

7

Эндерун – дворцовый центр подготовки управленческих кадров в Османской империи, существовавший с середины XV по начало XIX в. Располагался в третьем дворе дворцового комплекса Топкапы в Стамбуле.

8

Дэв – сверхъестественные существа, попавшие в исламскую традицию и мифологию из зороастризма, согласно представлениям которого они являются злыми духами. Встречаются в иранской, славянской, грузинской, армянской, тюркской мифологии.

9

Девичья башня – небольшая башня, расположенная на маленьком острове у азиатской части Стамбула.

10

Шехзаде – принц, наследник престола.

11

Кадын Султан – дословно переводится «женщина султан», титул старшей женщины в гареме.

12

Садразам – великий визирь Османского государства.

13

Хазретлери – буквально «их высочество», «их превосходительство».

14

Янычары – регулярное войско османских султанов, создававшееся из обращенных в ислам мальчиков-христиан.

15

Хотоз – старинный женский головной убор остроконечной формы, был популярен среди жительниц городов, нередко украшался драгоценными камнями.

16

Баязид Йылдырым (Молниеносный), 1357–1403, четвертый правитель династии Османов.

17

Рутения (лат. Ruthenia) – одно из средневековых латинских названий Руси наряду с Russia, Ruscia, Roxolania и другими. Во времена Королевства Польского и Речи Посполитой, в XVI в., этот термин стремились закрепить за Юго-Западной Русью, а в отношении Северо-Восточной Руси чаще употребляли политоним «Московия». Термин популярен в современной польской, украинской и белорусской историографии; кроме того, униатские и католические авторы XVI в. пользовались им, чтобы закрепить за «схизматиками»-московитами статус совершенно иного народа, противопоставленного русинам («рутенам»).

18

Вакф – благотворительный фонд в мусульманской традиции. Как правило, вакфы создавались богатыми и знатными людьми для различной помощи беднякам.

19

Шейх-уль-ислам – высшее духовное лицо в Османской империи.

20

Кануни – «законодатель», прозвище султана Сулеймана, во время правления которого был доработан и усовершенствован свод законов Османской империи при непосредственном участии самого султана.

21

Кибла – в исламской традиции точно установленное из любой точки земного шара направление для обращения молитвы в сторону священной Каабы в г. Мекка.

22

Харам – запретное, недозволенное в исламе.

23

Седир – разновидность средневековой восточной мебели, низкая тахта по периметру комнаты.

24

Селим I Явуз (Грозный), 1465–1520, девятый султан Османской династии.

25

Акче – мелкая серебряная монета, имевшая хождение в Османской империи и ее вассальных государствах.

26

Чепкен – короткий вышитый кафтан с разрезными рукавами.

27

Азак – название Азова в XVI–XVII вв.

28

Пештамал – банный передник или кусок ткани, надеваемый на время мытья.

29

Фалака – орудие наказания, деревяшка, к которой привязывают ноги и потом бьют палками по пяткам.

30

Саз – ближневосточный старинный струнный щипковый музыкальный инструмент.

31

Девширме – принудительно собранные для службы Османскому государству мальчики из христианских семей. Некоторым из них удавалось занять самые высокие военные и государственные посты.

32

Санджак – средняя административная единица Османской империи. Санджак-бей – правитель санджака.

33

Никах – религиозный исламский обряд заключения брака.

34

Калем – тростниковое перо.

«Хюррем, наложница из Московии» » Демет Алтынйелеклиоглу » Исторические любовные романы

Демет Алтынйелеклиоглу Хюррем, наложница из Московии

***

Вместо предисловия

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

Демет Алтынйелеклиоглу
Хюррем, наложница из Московии