Читать онлайн книгу «Наследие греха» автора Рут Ренделл, книга из серии «Misterium»

***

Все эпиграфы перед главами взяты из «Книги общих молитв»[1]

Глава 1

Законы королевства могут предавать христиан смертной казни за совершенные тяжкие и прискорбные злодеяния. ^{«Тридцать девять статей англиканского вероисповедания»}[2]

Было пять утра. По долгу службы инспектор Майкл Берден повидал на своем веку больше рассветов, чем иные люди, однако так и не научился встречать их с хмурой миной, особенно летом. Ему нравились тишина и утреннее безлюдье крошечного городка, нравился жесткий голубой свет того же оттенка и яркости, что и после заката, только без его меланхолии.

С четверть часа назад двое парней, которых всю ночь порознь допрашивали о драке, произошедшей накануне в одном из кафе Кингзмаркхема, почти одновременно дали признательные показания. Теперь оба отдыхали в белоснежных камерах подвального этажа их до неприличия современного участка. Берден стоял у окна в кабинете Вексфорда и смотрел на небо, необычно подкрашенное зеленоватым аквамарином. Его пересекала плотная стая птиц. Они напомнили инспектору детство, когда все кругом казалось больше, чище и значительнее, чем сейчас, и не только на рассвете, но и вообще изо дня в день. Майкл устало распахнул окно: его слегка мутило от смешанного запаха сигаретного дыма и застарелого пота, который издавали юнцы, даже в разгар лета не вылезающие из кожаных курток.

Из коридора донесся голос Вексфорда: он желал доброй ночи – а может, и доброго утра – старшему констеблю, полковнику Гризволду. Интересно, подозревал ли Гризволд вчера, когда заявился в участок около десяти вечера и долго распинался о необходимости полного искоренения хулиганства, что ему придется провести здесь всю ночь? «Вот до чего доводит привычка совать нос не в свои дела», – злорадно подумал Берден.

Хлопнула тяжелая входная дверь, а потом Гризволд завел свою машину. Инспектор наблюдал за тем, как тот, проехав двор и миновав большие каменные вазоны с розовой геранью, свернул на Кингз-маркхем-Хай-стрит. Главный констебль не пользовался услугами шофера. С одобрительной, хотя и не лишенной ехидства усмешкой Майкл отметил, что начальник ехал не больше двадцати восьми миль в час до самого разграничительного знака. Там его машина резко набрала скорость и понеслась по пустынной проселочной дороге на Помфрет.

Заслышав шаги Вексфорда, Берден повернулся к окну спиной. Тяжелое сероватое лицо старшего инспектора было сегодня чуть серее обычного, но никаких иных признаков усталости в нем не замечалось, а глаза его, черные и неподатливые, как базальт, победно сверкали. Он был крупным мужчиной, с крупным лицом и мощным, внушающим робость голосом. Его серый пиджак – один из целой серии двубортных пиджаков с низкой застежкой, которые он обычно носил, – казался сегодня особенно потрепанным и помятым. Но это ему даже шло – пиджак выглядел как естественное продолжение морщинистой носорожьей кожи инспектора.

– Ну, вот и еще одно дельце сделано, – начал он с порога, – как сказала старуха, выбив старику глаз.

Берден терпел его вульгаризмы стоически. Он знал, что начальник произносит их с одной-единственной целью: шокировать его. И, надо сказать, обычно ему это удавалось. Вот и теперь инспектор растянул тонкие губы в вымученной улыбке. Шеф протянул ему голубой конверт, и Майкл принял его едва ли не с благодарностью: отклонение от рутины давало ему передышку, позволяя скрыть смущение.

– Гризволд только что сунул, – сказал Вексфорд. – В пять утра. Никакого чувства времени.

– А от кого еще я могу получить письмо из милого старосветского Трингфорда, от своего фаната, что ли? Он самый, преподобный мистер Арчери, на правах старого друга. – Старший инспектор опустил свое крупное тело в хлипкое кресло, и оно издало обычный протестующий писк. С этими креслами, как и вообще со всей нарочито-современной обстановкой своего кабинета, у Вексфорда сложились особые отношения, которые его подчиненный именовал «любовь – ненависть». Гладкий пол с лоскутком нейлонового ковра посредине, кресла на хрупких хромированных ножках, бледно-желтые жалюзи на окнах – все это, по выражению Вексфорда, было «нефункционально» и годилось только на то, чтобы пускать пыль в глаза посетителям. Что не мешало ему втайне гордиться этими вещами. Они производили впечатление. В частности, на визитеров вроде автора того письма, которое хозяин кабинета уже доставал из голубого конверта.

Письмо тоже было написано на голубой, довольно плотной бумаге. Главный инспектор заговорил, старательно копируя акцент представителей высшего сословия:

– Почему бы мне не обратиться к старшему констеблю Мид-Сассекса, дорогая? Мы ведь вместе были в Оксфорде… – И он оскалился в усмешке. – В чертовом городе дремлющих шпилей, – добавил он. – Тьфу ты, терпеть все это не могу!

– А они действительно там были? – спросил Берден.

– Понятия не имею. Но где-нибудь без них уж точно не обошлось. Не в Оксфорде, так в Итоне. Гризволд мне ничего не объяснял, сказал только: «Ну, вот, теперь, когда мы запрятали молодчиков в каталажку, взгляните-ка на это письмо, оно от моего доброго друга Арчери. Отличный парень, теперь таких мало. Письмо предназначено для вас. Помогите ему всем, чем сможете. По-моему, там речь идет о том негодяе, Пейнтере».

– Один тип, которого вздернули лет пятнадцать-шестнадцать тому назад, – коротко ответил Вексфорд. – Давай-ка поглядим, чего там от нас хочет этот пастор.

Берден заглянул начальнику через плечо. Письмо было от викария прихода Святого Колумба в Трингфорде, графство Эссекс. Греческое начертание буквы «е» тут же неприятно резануло ему глаз.

– «Дорогой сэр, простите, что отнимаю своим письмом ваше драгоценное время…» Попробуй тут не прости, верно? «…Но речь идет о деле чрезвычайной важности. Полк. Гризволд, старший констебль, и т. д., и т. п., любезно проинформировал меня о том, что вы именно тот джентльмен, кто может помочь мне в моем деле, вот почему я, с его предварительного согласия, пишу вам сейчас». – Инспектор кашлянул и ослабил узел жеваного галстука. – Черт знает сколько писанины, когда же он доберется, наконец, до сути? Ага, вот оно. «Вы, вероятно, помните дело Герберта Артура Пейнтера…» Еще бы. «Насколько я понимаю, следствие тогда вели именно вы. Вот почему мне хотелось бы обратиться к вам еще до того, как я, вопреки собственному моему желанию, вынужден буду предпринять некоторые расспросы».

– Что значит «вынужден»? – удивился Берден.

– Откуда мне знать? Он ведь не пишет. Только сыплет комплиментами и спрашивает, можно ли ему навестить меня завтра – хотя нет, уже сегодня. Сегодня утром он будет звонить, хотя «заранее благодарен за ваше согласие». – Глянув в окно на восходящее над Йорк-стрит солнце, Вексфорд, как всегда неточно, процитировал: – «Небось спит сейчас в Элизиуме, съев горькую баранину нужды»[3], или чего там еще священники лопают на ночь.

– О господи, Майк, разве не понятно? Не покупайся ты на эти «вынужден буду предпринять» да «вопреки собственному желанию»! Жалованье у него наверняка мизерное. Вот и кропает, поди, детективные историйки между утренней службой и собранием матерей. Наверное, совсем до ручки дошел, коли надеется, что публика снова клюнет на дело Пейнтера.

– Я, кажется, помню этот случай. Я тогда только окончил школу…

– И он повлиял на твой выбор профессии, верно? – поддразнил его Вексфорд. – «Кем ты хочешь стать, сынок?» – «Детективом, папа».

Пять лет, проведенные в качестве правой руки этого человека, сделали Майкла нечувствительным к его насмешкам. Он знал, что служит начальнику чем-то вроде предохранительного клапана или бессловесного партнера по сцене, на ком тот упражняется в язвительном, а порой и злом остроумии. Остальных жителей их крошечного городка, которых Вексфорд без разбора именовал «нашими клиентами», следовало щадить и обращаться с ними вежливо, пока они не попадали под подозрение. Так что Берден один нес на своих плечах весь груз вексфордовской злости, грубости и насмешек. Вот и теперь он исполнял роль губки, на которую изливалось презрение, адресованное вообще-то Гризволду и его другу.

Он бросил на начальника проницательный взгляд. После целого утомительного дня и последовавшей за ним беспокойной ночи это письмо стало для старшего инспектора последней каплей. Он был напряжен, морщины на его лице обозначились особенно резко, все тело налилось злобной силой, и каждое движение выглядело угрожающе. Такому раздражению нужен был выход.

– Это дело Пейнтера, – невинным тоном спросил Берден, входя в роль психотерапевта, – было, кажется, довольно простым? Я много читал о нем в газетах, оно произвело тогда в наших местах сенсацию. Но, по-моему, ничего примечательного в нем не было.

Вексфорд сунул письмо в конверт и бросил его в ящик стола. Все его движения были точны и экономны. Одно лишнее слово, понял Майкл, и он разорвал бы его в мелкие клочки, растоптал и оставил валяться на полу до прихода уборщика. Но инспектор сказал ровно столько, сколько нужно, и его босс резким отстраненным тоном сообщил:

– Потому что это было первое дело об убийстве, которое я расследовал самостоятельно. А еще оно было примечательным для Пейнтера, потому что его в результате повесили, а также для его вдовы. Осмелюсь даже предположить, что она была потрясена, хотя на пташку вроде нее мало что может произвести впечатление.

Берден беспокойно наблюдал за лицом шефа: тот смотрел на ожог от сигареты, оставленный на кожаной обивке лимонно-желтого кресла слишком нервным клиентом, которого они не так давно допрашивали. Ожидался взрыв. Но Вексфорд вдруг спокойно спросил:

– Поздно уже, – ответил Майкл, подавляя предательский зевок. – Да и жена на море уехала.

Для крепкого семьянина Бердена собственный дом приобретал сходство с моргом всякий раз, как из него уезжали жена и ребятишки. Эта черта его характера вкупе со сравнительной молодостью, упрямым консерватизмом и слегка старомодной внешностью также нередко служили мишенями для безжалостных острот и колкостей Вексфорда. Но теперь тот сказал лишь два слова:

Майкл хорошо делал свое дело. И здоровяк Вексфорд уважал его за это. Сколько бы он ни язвил насчет своего помощника, всегда удобно иметь под рукой человека, чья приятная внешность и серьезное выражение лица располагают к себе женщин. Дамы всегда предпочитали раскрывать душу помощнику с лицом сострадательного аскета – Вексфорд именовал это его выражение признаком мягкотелости, – нежели подавляющему своими размерами и голосом пятидесятипятилетнему мастодонту-начальнику. Но при этом Берден, безусловно, не был сильной личностью, и старший инспектор затмевал его во всем. Вот и теперь, желая дать выход его застоявшейся живости, Майкл раздумывал, не рискнуть ли еще раз получить взбучку за глупость.

– Раз уж вы все равно будете обсасывать это дело с Арчери, не пройтись ли нам по нему с самого начала? – предложил он осторожно.

– То есть я хотел сказать, вам, сэр. Столько лет прошло, вы, наверное, и сами уже многое подзабыли.

Разряд молнии сопровождался громовым смехом.

– Господь всемогущий! Думаешь, я тебя насквозь не вижу? Когда мне понадобится психиатр, я пойду к профессионалу. – Босс умолк, и от его смеха осталась лишь кривая ухмылка. – Хотя, пожалуй, давай… – Тут Берден допустил ошибку – слишком рано расслабился. – Давай проясним все этому чертову мистеру Арчери, – отрезал Вексфорд. – Хотя в этом деле с самого начала не было никакой тайны, никаких хитростей. Убийца – Пейнтер. – И он ткнул пальцем в окно. Широкое небо Сассекса уже напиталось золотом и пурпуром, и его с востока на запад пересекали мазки бледно-розовой акварели. – И это так же верно, как то, что солнце встает на востоке. Ни у кого и никогда не было в этом ни малейших сомнений. Герберт Артур Пейнтер убил свою нанимательницу, даму девяноста лет, ударив ее топором по голове, и сделал он это из-за двухсот фунтов стерлингов. Он был тупой жестокой скотиной. На днях я прочел в газете, что русские называют злобных антиобщественных типов словом «нелюди» – так это как раз про него. Странного подзащитного выбрал себе наш пастор.

– Если он, конечно, собирается его защищать.

Они стояли перед картой, пришпиленной к желтым обоям с рисунком «трещины на льду».

– Ее ведь убили прямо дома, да? – спросил Берден. – В одном из тех здоровенных особняков, на стовертонской дороге?

Карта показывала всю местность вокруг Кингзмаркхема. Сам городок – совсем крошечный, всего двенадцать тысяч жителей – был как раз в центре: большое пятно с белыми и коричневыми полосками улиц. Вокруг него светло-зеленый цвет перетекал в темный – там, где поля сменялись лесными массивами. От города лучами разбегались дороги, напоминая нити паутины, тянущиеся от ее густо сплетенного центра: одна шла на юг, в Помфрет, другая на северо-запад, в Сьюингбери. Разбросанные тут и там деревушки – Флэгфорд, Кластервелл и Форби – казались крошечными мушками, запутавшимися в этой сети.

– В «Приюте Победителя», – подтвердил Вексфорд. – Чудное название для дома. Его построил здесь для себя какой-то генерал, который ушел на покой после войн с ашанти[4].

– И находится он вот здесь. – Инспектор ткнул пальцем в вертикальную линию на паутине, которая тянулась от Кингзмаркхема к Стовертону, прямо на север. Он задумался, но тут же просиял. – По-моему, я знаю это место! Страшная такая развалина, с диким количеством зеленых деревянных ставней и карнизов. До прошлого года там был дом престарелых. Теперь его, наверное, снесут.

– Надо полагать. Дом занимает участок в пару акров. Раз ты представляешь себе, где это, давай сядем, – предложил его начальник.

Берден подвинул свой стул к окну. Картина занимающегося ясного дня придавала ему бодрости и внушала спокойствие. В полях еще лежали густо-синие ночные тени, а яркий юный свет уже играл на черепичных крышах домов по соседству. Жаль, что он не смог поехать с Джин. Солнце и свежий пьянящий воздух настраивали на мысли об отпуске и затмевали подробности того давнего дела, которое потрясло когда-то весь Кингзмаркхем. Покопавшись в памяти, Майкл, к своему стыду, обнаружил, что не помнит даже имени жертвы.

– Как ее звали? – спросил он Вексфорда. – Иностранное какое-то имя, верно? Порто, или Примо, или еще что-то в этом роде…

– Примеро. Роуз Изабелла Примеро. Она носила фамилию мужа. А сама родилась и выросла в Форби-холле, так что никакая она была не иностранка. Ее отец считался в Форби вроде как сквайром.

Берден хорошо знал Форби. Если в их края и забредали когда-нибудь туристы, то не ради моря или древних курганов, замков и соборов, которых здесь отродясь не бывало, а единственно для того, чтобы взглянуть на деревушку под названием Форби. Все туристические справочники в один голос называли ее почему-то пятой по красоте английской деревней. В самой деревне и в ее окрестностях не было такого газетного киоска, где не продавались бы открытки с видами тамошней церкви. Майкл и сам питал к деревушке нежные чувства, возможно, не в последнюю очередь потому, что ее обитатели были людьми миролюбивыми и не проявляли криминальных наклонностей.

– Может быть, этот Арчери – их родич, – предположил он. – И ему не хватает какой-нибудь информации для семейного архива.

– Сомневаюсь, – сказал Вексфорд, нежась на солнце, как огромный серый кот. – У нее не было никого, кроме внуков. Роджер Примеро, старший, живет сейчас в Форби-холле. Причем он его не унаследовал, а купил. Почему так, не знаю.

– Мать Джин говорила, что раньше там жили люди по фамилии Кинастон. Но это было давным-давно.

– Точно, – нетерпеливо рокотнул бас старшего инспектора. – Миссис Примеро была урожденной Кинастон, а за доктора Ральфа Примеро вышла уже лет в сорок. Думаю, ее родичи не одобряли этот брак – дело-то было в начале века, не забывай.

– Да нет, специалист какой-то. Он уже отошел от дел, когда они переехали в «Приют Победителя». Они, кстати, были не очень богаты. А когда в тридцатые доктор умер, миссис Примеро вообще осталась с десятью тысячами фунтов. У них был ребенок, сын, но он умер почти сразу вслед за отцом.

– Вы хотите сказать, что она одна жила в этом амбаре? В ее-то возрасте?

Вексфорд поджал губы, видимо, вспоминая. Берден знал, что память у шефа сверхъестественная. Когда его что-то особенно интересовало, он мог выудить из нее все, вплоть до мельчайших деталей.

– У нее была горничная, – сказал старший инспектор. – Звали ее – вернее, зовут, она и сейчас еще жива – Элис Флауэр. Она была лет на двадцать моложе хозяйки – значит, тогда ей было семьдесят с чем-то – и работала у нее почти пятьдесят лет. Настоящая служанка старой закваски. Любой решил бы, что раз две старухи много лет живут бок о бок в одном доме, то они подружки. И напрасно: Флауэр знала свое место, и они оставались друг для друга «Элис» и «Мадам» до самого смертного дня миссис Примеро. Я встречал эту Элис, еще когда она служила в «Приюте». Настоящая местная достопримечательность, люди сбегались посмотреть, как она делает покупки, особенно когда в город ее стал привозить Пейнтер на старом «Даймлере» ее хозяйки. Помнишь, как одевались в прежние времена сиделки? Хотя нет, вряд ли, ты ведь еще молодой был… Так вот, Элис всегда носила длинное пальто из темно-синего сукна и «приличную» фетровую шляпу в тон. Она с Пейнтером были прислугой в доме миссис Примеро, но только Флауэр всегда ставила себя выше. И никогда не давала ему об этом забыть, командовала им не хуже самой Примеро. Жена и приятели звали его Бертом, но у Элис не было для него другого имени, кроме Черта. Правда, в лицо она его никогда так не называла. Не смела.

– В каком-то смысле. Но больше ненавидела и злилась за то, что он вообще появился в их доме. Интересно, сохранилась ли у меня еще та вырезка… – Вексфорд открыл нижний ящик своего письменного стола, в котором хранил разные полуофициальные бумаги, личные вещи и курьезные штуковины. Но найти в нем то, что интересовало его сейчас, он почти не надеялся. Когда убили миссис Примеро, полиция Кингзмаркхема располагалась в желтом кирпичном доме в самом центре города. Четыре или пять лет назад старый дом снесли, а полицию переселили в ошеломляющее своей современностью строение на окраине. Вполне возможно, что хрупкая газетная вырезка не пережила переезда из ящика внушительного соснового стола в легкомысленный столик лакированного розового дерева и затерялась по дороге. Однако, перебрав множество записок, писем и других мелких сувениров, Вексфорд с довольной улыбкой извлек что-то на свет божий.

– Вот он, нелюдь собственной персоной! – повернулся он к своему подчиненному. – Красавец – для тех, кому такой тип по вкусу. Герберт Артур Пейнтер, бывший рядовой Четырнадцатой армии в Бирме. В возрасте двадцати пяти лет поступил на службу к миссис Примеро в качестве шофера, садовника и чернорабочего.

Со страницы «Сандей плэнет» на Майкла смотрели глаза Пейнтера. Фотография занимала ширину двух столбцов, а вокруг располагались несколько колонок убористого печатного шрифта.

– Вот тоже интересно, – сказал старший инспектор. – У него была привычка смотреть всем прямо в глаза. Считается, что это признак честной натуры – слыхал ты когда-нибудь такую чушь?

Берден наверняка видел эту фотографию раньше, но забыл и потому теперь смотрел на нее точно впервые. Перед ним было крупное, хорошо вылепленное лицо с прямым мясистым носом, чуть широковатым в ноздрях. Большой рот с полными, прихотливо очерченными губами – из тех, что всегда смотрятся на мужчине пародией на женские, – высокий прямой лоб, короткие вьющиеся волосы… Завитки были такими тугими, что, казалось, должны были натягивать кожу головы и причинять боль.

– Он был высок ростом и хорошо сложен, – продолжал Вексфорд. – А вот лицом напоминал симпатичного мопса-переростка, не находишь? Всю войну он провел на Дальнем Востоке, но если от жары и лишений что-то в его черепушке сдвинулось, то это не бросалось в глаза при первом взгляде. Он вообще был здоров, как конь. Извини за обилие животных метафор, но в Пейнтере в самом деле было что-то звериное.

– Как случилось, что миссис Примеро взяла его к себе?

Старший инспектор взял у помощника вырезку, внимательно посмотрел на нее и аккуратно свернул.

– С тех пор как умер доктор, – начал он, – и до сорок седьмого года миссис Примеро и Элис Флауэр поддерживали дом сами, как могли, – то пару сорняков в саду вырвут, то пригласят кого-нибудь гвоздь забить или полку навесить. Ну, ты себе представляешь. Из Кингзмаркхема к ним приходили женщины, нанимались на разную домашнюю работу, но дело всегда кончалось одним и тем же: очередная прислуга уходила на фабрику. Дом постепенно ветшал. И не удивительно, ведь к концу войны миссис Примеро было уже хорошо за восемьдесят, а Элис Флауэр – под семьдесят. Впрочем, дело не только в этом: Примеро за всю жизнь в доме пальцем о палец не ударила. Так уж ее воспитывали: тряпку для пыли она не отличала от салфетки для мебели.

– Такой ее создал Господь и обстоятельства, – ответил Вексфорд серьезно, хотя и не без иронии. – Я никогда не видел ее при жизни, только после смерти. Она была упряма, скуповата, отличалась, как сегодня принято говорить, «реакционными» взглядами и имела склонность диктовать свою волю и подавлять всех, кто оказывался с ней рядом. Приведу пару примеров. Когда умер ее сын, его жена и дети остались едва ли не на улице. Подробностей я не знаю, но слышал, что миссис Примеро предложила им помочь, правда, на своих условиях. Невестка с детьми должна была переехать к ней и жить здесь. Хотя все дело, наверное, было в том, что содержать два дома ей было просто не по карману. И второе – всю жизнь она регулярно ходила в церковь. А когда состарилась, стала посылать вместо себя Элис. Вроде козла отпущения. Но были у нее и слабости. Например, она обожала Роджера, своего внука, а еще у нее была подруга. Но о ней позже.

Старший инспектор вздохнул и после короткой паузы продолжил:

– Как тебе наверняка известно, после войны страшно не хватало жилья, а еще ни за какие деньги нельзя было найти прислугу. Миссис Примеро была умной старухой и придумала, как решить обе проблемы сразу. На участке «Приюта Победителя» стоял двухэтажный каретный сарай с небольшой квартиркой наверху. Место экипажа в сарае давно уже занимал упомянутый «Даймлер», который со дня смерти доктора стоял там безвыездно – Примеро водить не умела, Элис, понятное дело, тоже. Бензин был в дефиците, но того, что давали по карточкам, вполне хватало съездить раз в неделю по магазинам да протрясти двух милых старушек по сельским дорогам в выходной.

– Значит, Элис все же была чем-то вроде подруги? – ввернул Берден.

Вексфорд с серьезным видом покачал головой:

– Когда леди выезжает покататься, ей прилично брать с собой горничную. Короче, миссис Примеро поместила в «Кингзмаркхем Кроникл» объявление: требуется молодой здоровый мужчина – садовник, шофер и чернорабочий. Вознаграждение: квартира плюс три фунта в неделю.

– Три фунта? – Инспектор не курил и вообще не любил бросать деньги на ветер, но он регулярно ходил с женой по магазинам в выходные и знал, что на три фунта в неделю почти ничего не купишь.

– В те времена это были вполне приличные деньги, Майк, – сказал едва ли не извиняющимся тоном его начальник. – Миссис Примеро покрасила помещение над каретным сараем, поставила там перегородки и провела водопровод. Не площадь Дофина, разумеется, но люди в сорок седьмом и комнате бывали рады! Желающих наняться на работу нашлось полным-полно, но старуха почему-то выбрала Пейнтера. На суде Элис сказала, что дело решило наличие у него жены и маленькой дочки – хозяйка рассудила, что он не будет ни пить, ни гулять. Лучше бы уж гулял, верно?

– А жена его тоже работала у миссис Примеро? – уточнил он с интересом.

– Нет, только Пейнтер. У нее ведь был маленький ребенок – девочке было всего два года, когда они переехали в каретный сарай. Если бы жена тоже работала в доме, то ей пришлось бы брать дочку с собой, а этого миссис Примеро не потерпела бы ни за что на свете. С ее точки зрения, ее и Пейнтеров разделяла пропасть, уничтожить которую не могло ничто и никогда. Думаю, за все время, что этот человек служил у нее, она едва ли перекинулась с его супругой парой слов, а уж о существовании дочери – ее, кажется, звали Терезой – могла и вовсе не знать.

– Не слишком приятная особа, – сказал Майкл с сомнением.

– Типичный продукт своего класса и своего времени, – ответил Вексфорд великодушно. – Не забывай, она ведь была дочкой сквайра в те времена, когда само понятие сквайр еще кое-что значило. Для нее миссис Пейнтер была вроде жены арендатора. Не сомневаюсь, что, случись жене шофера заболеть, она послала бы к ней Элис с бульоном и кипой теплых одеял. Да миссис Пейнтер и сама была довольно нелюдима. Она была хорошенькой, не болтушкой, но убийственно респектабельной. Мужа она немного побаивалась, и не удивительно: он был здоровяк, а она маленькая, хрупкая… Разговаривая с ней сразу после убийства, я обратил внимание на синяки у нее на руке: многовато для обычных кухонных неприятностей, так что, пари держу, Пейнтер ее поколачивал.

– Значит, – подытожил Берден, – они никак не пересекались. Миссис Примеро с горничной жили вдвоем в «Приюте Победителя», а Пейнтеры отдельно, в своем домике в дальнем углу сада.

– Ну, насчет «дальнего угла» это ты хватил. Каретный сарай стоял всего в сотне футов от задних дверей большого дома. Куда Пейнтер заходил только для того, чтобы принести угля и получить новые приказания.

– Кстати, – сказал инспектор, – насчет угля. Помнится, с ним была связана какая-то сложная история. Не в ней ли все дело?

– В обязанности Пейнтера входило колоть дрова и носить уголь, – продолжал Вексфорд. – Элис была уже слишком стара, так что Пейнтер должен был приносить первый совок угля сначала в полдень – в доме никогда не разжигали камин раньше двенадцати, – а потом еще один в шесть тридцать. И вот что интересно: Пейнтер с охотой работал в саду, возился с машиной, но вот носить уголь отказывался. То есть он его, конечно, носил, но вечно ворчал при этом и то и дело норовил «забыть». Говорил, что в полдень он как раз обедает и ему приходится отрываться, чтобы принести уголь, а зимними вечерами вообще из дому выходить неохота. Почему нельзя приносить два совка угля утром, часов в одиннадцать? Но миссис Примеро твердо стояла на своем. Говорила, что ее гостиная – не паровозное депо.

Берден улыбнулся. Его усталость как рукой сняло. Сейчас бы еще позавтракать, побриться и душ принять – и он будет как новенький. Он бросил взгляд на часы, а потом на ту сторону Хай-стрит, где уже поднимали ставни в кафе «Карусель».

– Я бы не отказался от чашки кофе, – сказал инспектор.

– Какое совпадение, я тоже. Пошли кого-нибудь, пусть принесут, – велел его шеф.

Он встал, потянулся, поправил узел галстука и пригладил волосы – впрочем, там приглаживать было уже почти нечего. Принесли кофе: два стаканчика из вощеного картона, две пластиковые ложечки и сахар кусочками, каждый в своей бумажке.

– Так-то оно лучше, – сказал Вексфорд. – Ну что, мне продолжать?

– К сентябрю пятидесятого Пейнтер уже три года работал у миссис Примеро, – стал рассказывать дальше старший инспектор. – И все бы у них было гладко, если бы не сложности, которые он вечно городил вокруг угля. Не было дня, чтобы этот парень принес уголь без жалоб. И при этом он вечно требовал увеличить ему зарплату.

– Наверное, думал, что у хозяйки денег куры не клюют?

– Ну, о том, что у нее лежит на банковских счетах, сколько вложено в акции и так далее, он, конечно, понятия не имел. С другой стороны, вся округа знала, что она держит деньги в доме, – это ни для кого не было секретом.

– Да какой там сейф! Ты что, старух не знаешь? Купюры покрупнее лежали у нее в ящиках стола, в бумажных пакетах, а те, что помельче, были рассованы по всяким кошелькам и ридикюлям.

– В одном из них как раз и были те самые двести фунтов?

– Вот именно, – мрачно подтвердил Вексфорд. – Короче, миссис Примеро отказывалась поднимать Пейнтеру зарплату, вне зависимости от своих финансовых возможностей. Не нравится – уходи, только тогда оставь квартиру. Ну, в общем, миссис Примеро, как всякая старуха, все время мерзла, а потому решила разжигать камин в сентябре. Пейнтер считал, что это блажь, и, как обычно, разворчался…

Старший инспектор прервался, так как зазвонил телефон и ему пришлось взять трубку. По многочисленным «да, да… конечно» Майкл не мог понять, с кем разговаривает его шеф. Кофе он допил без удовольствия – край стаканчика размок и стал мыльным. Наконец Вексфорд положил трубку.

– Моя жена, – сказал он. – Интересуется, жив ли я еще. И не забыл ли дорогу домой. Ей надо сходить за покупками, а она не может найти чековую книжку. – Усмехнувшись, он пошарил в кармане и вынул оттуда искомый предмет. – Ничего удивительного. Придется съездить отдать. – И тут же с неожиданной теплотой полицейский добавил: – Поезжай-ка и ты пока домой, приляг на часок.

– Ну да, и все это время я буду гадать, чем кончилось дело, – пробурчал Берден. – Теперь я знаю, что чувствуют мои ребятишки, когда я прерываюсь на середине сказки и отправляю их спать.

– Ну, если без деталей, – сказал он, – то рассказывать уже почти нечего. Говорю тебе, совсем простое дело. Все произошло вечером двадцать четвертого сентября, в холодное дождливое воскресенье. Миссис Примеро отправила Элис в церковь. В четверть седьмого та ушла, а Пейнтер должен был принести уголь в шесть тридцать. И принес – а ушел с двумя сотнями фунтов в кармане.

– Меня как раз интересуют детали, – возразил инспектор.

– Продолжение следует, – ухмыльнулся он. – И не жалуйся, что я оставил тебя в подвешенном состоянии. – Его улыбка потухла, а лицо ожесточилось. – Миссис Примеро нашли в семь, в ее гостиной. Она лежала на полу перед камином, в огромной луже крови. Кровь была везде – на стенах, на кресле, а в камине валялся испачканный кровью топор.

Глава 2

Когда приговор над ним произнесен, становится он проклят… дети его остаются сиротами, а жена – вдовой. Псалом 109, предназначенный для двадцать второго дня

Сон, предписанный ему Вексфордом, мог бы показаться привлекательным в серый промозглый день, но не ярким летним утром, когда синее безоблачное небо обещало к полудню тропическую жару. Кроме того, Берден вспомнил, что уже три дня не убирал постель. Так что лучше было все-таки побриться и принять душ.

Позавтракав в столовой своей любимой яичницей из двух яиц и пары ломтиков бекона, он принял решение, что ему делать дальше. Свободный часок у него есть. Инспектор сел в машину и, опустив все стекла, медленно поехал по торговой Хай-стрит на север, через кингзмаркхемский мост, мимо «Оливы и голубя» на стовертонскую дорогу. За последние шестнадцать лет в городке и его окрестностях мало что изменилось, разве что построили пару новых домов тут и там, открыли супермаркет на месте старого здания полиции да дорожных знаков кругом понатыкали. Луга, высокие деревья, отягощенные пышной июльской листвой, крохотные, обшитые деревом коттеджи оставались точно такими, какими их могла видеть Элис Флауэр, отправляясь на «Даймлере» с шофером в поездку по магазинам. «Вот только движение в те времена наверняка было поменьше», – подумалось Майклу. Он нажал на тормоз и остановился у обочины, удивленно подняв брови вслед юнцу на мотоцикле, который нырнул во встречный поток, просвистев в паре дюймов от его машины.

Проселок, ведущий к «Приюту Победителя», был где-то рядом. Те самые подробности расследования, которыми так соблазнительно поманил его Вексфорд, теперь сами собой всплывали у полицейского в памяти. Кажется, в газетах писали про остановку автобуса и телефонную будку у поворота на этот самый проселок. А за ним начинались луга, куда бежал Пейнтер, торопясь спрятать узелок окровавленной одежды.

Вот и будка. Включив левый поворотник, инспектор медленно свернул на проселок. Какое-то время он еще ехал по асфальту, а потом шины зашелестели по грунтовке, которая вскоре уперлась в ворота. Домов за ними было всего три: два полуотдельных, оштукатуренных белым, по одну сторону дороги, а напротив – поздневикторианская громадина, которую он сам недавно обозвал амбаром.

Майкл еще никогда не видел этого дома вблизи, но и теперь, подъехав, не нашел в нем ничего, что заставило бы его переменить свое мнение. Серая крыша из плиток сланца щетинилась многочисленными фронтонами, точно спина дракона – чешуей и зубцами. Два фронтона торчали над фасадом, третий – над правой стороной, а из-за них выглядывал еще один, видимо, на тыльной стороне. Каждый из них крест-накрест пересекали деревянные балки, местами покрытые неуклюжей резьбой и выкрашенные в скучный бутылочно-зеленый цвет. Штукатурка меж ними кое-где осыпалась, обнажив кладку тускло-розового кирпича. Плющ того же оттенка зелени, что и балки, затянул своей листвой весь фасад, а его сероватые веревочные стебли поднимались от окон нижнего этажа до самого верха, где в одном из фронтонов хлопал на ветру незакрытый зеленый ставень. Там плющ так изгрыз рыхлую кирпичную кладку, что оконная рама почти отделилась от стены и не падала лишь благодаря плетям самого растения.

Наметанным глазом деревенского жителя Берден взглянул на сад. Такой роскошной коллекции сорняков было еще поискать! Жирная черная земля, которую удобряли и обихаживали десятилетиями, теперь плодоносила щавелем с толстыми глянцевыми листьями, почти как у фикуса, чертополохом с крупными пушистыми головами и крапивой высотой едва ли не в человеческий рост. Гравийные дорожки затянуло травой и сероватым крестовником. Если бы не чистый воздух и не яркое утреннее солнце, то и дом, и сад производили бы решительно зловещее впечатление.

Парадная дверь была заперта на замок. Так же, как и окно гостиной рядом с ней. Майкл невольно подивился, что за бесчувственный чиновник распорядился устроить в доме, хозяйку которого нашли с раскроенной головой в луже крови у собственного камина, приют для престарелых женщин – фактически их последнее обиталище. Но теперь даже они покинули этот дом. Судя по всему, здесь давно уже никто не жил.

Заглянув в окно, инспектор увидел просторную комнату, стены которой терялись в полумраке. Над решеткой большого камина цвета янтаря торчал ком из газет – кто-то предусмотрительно позаботился, чтобы сажа из трубы не сыпалась внутрь. Вот тут, прямо у обитого медью края, наверное, и лежало тело.

Мужчина обошел дом вокруг, продираясь сквозь заросли бузины и молодых упругих березок, которые своим напором грозили совсем заглушить сирень. Стекла кухонного окна помутнели от грязи – никакого отдельного входа в кухню не существовало, на всем заднем фасаде была лишь одна дверь, и она, судя по ее расположению, находилась прямо напротив парадной, завершая собой коридор, который делил первый этаж на две части. «Ох уж эти викторианцы, – подумал Майкл, – никакого понятия о комфорте!» Это же надо, устроить два входа один напротив другого! Сквозняк в доме, наверное, с ног сбивает.

Повернувшись к саду лицом, полицейский, так сказать, не увидел за деревьями леса. Природа в «Приюте Победителя» явно решила отвоевать у человека свое, и каретный сарай тонул в массе вьющихся растений. Берден пошел через мощенный плитами двор – от них веяло прохладой, так как дом давал густую тень, которая спасала от солнца, – и обнаружил, что шагает вдоль оранжереи, войти в которую можно было, очевидно, из утренней гостиной. Сейчас все пространство оранжереи занимала виноградная лоза, давно мертвая и потому совершенно голая.

Вот он, значит, какой – «Приют Победителя»… «Жаль, что не удалось попасть внутрь, – подумал инспектор, – впрочем, все равно пора возвращаться». По давно выработанной привычке – а отчасти из желания подать окружающим пример – он закрыл в машине все окна и запер двери, отправляясь на свою экскурсию. Так что теперь в салоне стояла невыносимая жара. Выехав за разбитые ворота, полицейский свернул на проселок и вскоре уже влился в поток автомобилей на стовертонской дороге.

Трудно придумать контраст более разительный, чем тот, который существовал между покинутым им только что домом и зданием, куда он вошел. Хорошая погода была к лицу полицейскому участку Кингзмаркхема. Не зря Вексфорд частенько говорил, что архитектор, наверное, планировал его, отдыхая где-нибудь на юге Франции. Здание было белым, квадратным, как коробка, и излишне просторным. Тут и там его украшали фрески, наводившие на размышлениях о мраморах Эльгина[5].

В то июльское утро сияющая белизна его стен прямо-таки резала глаза. Фасад гостеприимно распахивался навстречу входящим, купаясь в солнечном свете, чего, однако, нельзя было сказать о его обитателях. Слишком много здесь было стекла. По словам все того же Вексфорда, что хорошо тепличным растениям, то смерть для пожилых англо-саксонских полицейских с повышенным артериальным давлением и пониженной переносимостью жары. Вот и теперь, закончив телефонный разговор с Генри Арчери, он положил трубку и подошел к окну, чтобы закрыть жалюзи.

– Жара надвигается, – сказал он Бердену. – Похоже, твоя жена выбрала удачную недельку для отдыха.

Его помощник оторвался от свидетельских показаний, которые он в тот момент читал. Высокий и худощавый, с узким острым лицом, он чем-то напоминал борзую и действительно обладал особым чутьем на все из ряда вон выходящее, усиленным к тому же незаурядным воображением.

– В жару всегда что-нибудь да случается, – сказал он. – По нашей части, я имею в виду.

– Ну уж прямо! – отозвался Вексфорд. – Здесь каждый день что-нибудь случается. – Он приподнял колючие брови, точно составленные из зубочисток. – Вот, например, сегодня, – продолжал он, – случится Арчери. В два часа.

– Нет, приберег до личной встречи. Даром что соловьем по телефону разливался. Умелец быть джентльменом без гроша в кармане. Одно хорошо – у него есть стенограмма процесса, так что не придется ему все заново выкладывать.

– Смотри-ка, серьезно потратился! Значит, принимает это дело близко к сердцу.

– Надо смотаться в суд, – сказал он. – Покончить с теми мерзавцами, из-за которых я не спал прошлой ночью. Слушай, Майк, по-моему, мы заслужили немного сладкой жизни, да и мясной пирог из «Карусели» что-то надоел. Как насчет заглянуть в «Оливу» и заказать там столик на двоих?

Берден улыбнулся. Эта мысль была ему по душе. Он знал манеру начальника раз в кои-то веки закусить, а то и отобедать с относительным шиком.

«Олива и голубь» была лучшей гостиницей Кингзмаркхема, единственным в городе заведением, которое по праву носило звание отеля. Если человек с воображением еще мог бы назвать «Голову королевы» постоялым двором, то уж «Дракон» и «Крестоносец» тянули не больше чем на пивную. «Олива» же, как ее неизменно называли местные, стояла на стовертонском конце Хай-стрит, прямо напротив георгианского особняка мистера Миссала, у которого был свой автомобильный салон в Стовертоне. Гостиница отчасти тоже была построена в георгианском стиле, хотя и с элементами тюдоровского, а одно ее крыло считалось даже дотюдоровским. В общем и целом она полностью соответствовала тому, что приличные люди из среднего класса именуют хорошим отелем. Это значило, что в ресторане в любое время дня работало не меньше трех официантов, горничные были степенны и зачастую немолоды, вода в ваннах была горячая, а еда – на удивление неплохой, то есть «Олива» заслуженно носила свои две звезды от А. А.[6].

Берден сделал заказ по телефону, и когда без пяти минут час он вошел в ресторан, то с удовлетворением увидел, что им дали столик у окна на Хай-стрит, то есть подальше от солнца. На подоконнике ветерок приятно колыхал герани в горшках, такие свежие, что, казалось, на них еще не высохла утренняя роса. На той стороне улицы ждали автобуса на Помфрет девушки в веселых летних платьях и босоножках.

– Не знаю, почему он не может вставать в половине первого, как все в Сьюингбери, – пробурчал он. Майкл знал, что «он» – это председатель суда Кингзмаркхема. – Господи, до чего же в суде было жарко! Ну, что мы будем есть?

– Жареную утку, – ответил Берден решительно.

– Руки мне выкручиваешь? Ну ладно, только смотри, чтобы они не напихали в нее чего попало, вроде сладкой кукурузы с бананами. – Начальник взял со стола меню и начал просматривать его, нахмурившись. – Ты только погляди, цыплята по-полинезийски! Что мы им тут, папуасы, что ли?

– Я ездил сегодня взглянуть на «Приют Победителя», – сказал Майкл, пока они ждали утку.

– Вот как? Я видел, дом снова выставлен на продажу. Объявление висит в витрине агентства по торговле недвижимостью, только фотография там старая. Просят шесть тысяч. Дороговато, если учесть, что в пятьдесят первом Роджер Примеро взял за него меньше двух.

– Кажется, с тех пор дом уже не раз менял хозяев?

– Всего раз или два, до того, как он стал домом престарелых. Спасибо, – Вексфорд кивнул официанту. – Нет, вина не нужно. Две полпинты горького. – Он разложил на своих могучих коленях салфетку и, к сдержанному негодованию Бердена, щедро посыпал утиное крылышко под апельсиновым соусом черным перцем.

– А что, Роджер Примеро был наследником? – поинтересовался инспектор.

– Одним из. Миссис Примеро умерла без завещания. Помнится, я говорил тебе, что ей нечего было завещать, свои десять тысяч фунтов она распределила между внуками – Роджером и его двумя сестрами – поровну. Он теперь богатый человек, но, откуда бы ни взялись у него деньги, бабушка здесь ни при чем. Он занимается всем понемногу – нефтью, строительством, перевозками – настоящий магнат.

– Наверняка. С тех пор как он купил Форби-холл, корчит из себя землевладельца. Якшается с компанией из Помфрета и все такое.

– Было двадцать два, когда убили его бабку. Значит, сейчас ему лет тридцать восемь. Сестры намного моложе. Анджеле было тогда десять, а Изабелле – девять.

– Кажется, он тогда давал показания в суде, если я правильно помню.

Вексфорд отодвинул тарелку, властно кивнул официанту и заказал две порции яблочного пирога. Берден всегда знал, что представление шефа о «сладкой жизни» довольно ограниченно.

– Роджер Примеро был в то воскресенье у бабушки, – рассказал его босс. – Он тогда служил в адвокатской конторе в Сьюингбери, и приходить по воскресеньям на чай в «Приют Победителя» вошло у него в привычку. Не исключено, конечно, что он делал это в надежде поживиться после ее смерти – видит бог, в те времена у него самого не было и пенса, – но, кажется, он и в самом деле любил старуху. Верно одно – когда мы обнаружили тело и сразу послали в Сьюингбери за ним, как за ближайшим родственником, нам пришлось силой держать его, чтобы он не побежал в каретный сарай драться с Пейнтером. Думаю, что и его бабушка, и Элис обожали его, носились с ним, умасливали и улещивали, как могли. Как я говорил, у миссис Примеро были свои слабости. С невесткой она рассорилась, но на внуков эта ссора, видимо, не распространялась. Раз-другой Роджер даже привозил в «Приют Победителя» сестренок, и те тоже прекрасно ладили с бабушкой.

– Старики обычно находят общий язык с ребятишками, – заметил Берден.

– В нашем случае это должны были быть правильные ребятишки, Майк. Анджела и Изабелла были правильными, и Лиз Криллинг – тоже.

Инспектор положил ложку и вопросительно посмотрел на начальника.

– Ты вроде говорил, что все читал в свое время? – подозрительно переспросил тот. – И не говори, что это было давным-давно! Клиенты вечно мне это твердят, и меня это бесит. Если ты действительно читал все отчеты по этому делу, то просто не можешь не помнить эту самую Элизабет Криллинг, которая нашла тело миссис Примеро: ей было тогда пять лет.

– Честное слово, не помню, сэр. – Наверное, в тот день Майкл пропустил газетный отчет: готовился к собеседованию или еще что-нибудь в этом роде. – Но ведь на процессе ее не было?

– Нет, конечно, – всему же есть пределы! Кроме того, хотя она действительно первой вошла в гостиную и увидела тело, с ней была мать.

– Кстати говоря, – сказал Берден, – я что-то не совсем понял насчет правильных ребятишек. Миссис Криллинг живет вон там, на Глиб-роуд. – Он повернулся к окну и взмахнул рукой в направлении той малопривлекательной части Кингзмаркхема, где между двумя войнами точно из-под земли выросли длинные унылые дома-террасы коричневого цвета. – Она и ее дочь занимают половину дома, причем обе бедны, как церковные мыши…

– Да, они обнищали, – подтвердил Вексфорд. – А в сентябре пятидесятого был еще жив сам Криллинг – он потом умер от туберкулеза, – и они жили напротив «Приюта Победителя».

– Точно. Их соседкой была некая миссис Уайт с сыном. Миссис Криллинг было тогда лет тридцать или чуть за тридцать.

– Вы шутите, – сказал Берден с насмешкой. – Хотите сказать, что ей сейчас нет еще и пятидесяти?

– Знаешь, Майк, люди много говорят, что женщин, мол, старят тяжелая работа и частые роды. А я тебе вот как скажу – ничто не превращает женщину в старуху быстрее, чем душевная болезнь. Ты не хуже моего знаешь, что в последние годы миссис Криллинг из психушек не вылезает. – Когда принесли кофе, старший инспектор умолк и, поджав губы, придирчиво взглянул на бледно-коричневую жидкость.

– Вы ведь сказали, черный, сэр? – переспросил официант.

Вексфорд коротко хмыкнул. Часы на церковной колокольне отбивали без четверти два. Когда замерли последние отзвуки, он спросил:

– Ну что, заставить преподобного подождать минут десять?

– Как хотите, сэр. Вы собирались рассказать мне о том, как подружились миссис Примеро и эта Криллинг. Они ведь подружились?

– Вне всякого сомнения. У миссис Криллинг были в те времена манеры настоящей леди и к тому же льстивый язык – короче, умела она подлизаться. Да и сам Криллинг был то ли бухгалтером, то ли еще кем – в общем, в глазах миссис Примеро его профессия давала его жене право называться леди. Миссис Криллинг то и дело забегала в «Приют Победителя» и всегда брала с собой дочку. Видит бог, они, судя по всему, были довольно близки. Элизабет даже звала миссис Примеро бабушкой Роуз, как делали ее собственные внуки, Роджер и его сестры.

– Значит, она «забежала» в «Приют Победителя» и в тот день, когда бабушку Розу нашли мертвой? – отважился спросить Берден.

– Все не так просто. Криллинг шила для девочки праздничное платье. К шести она закончила, нарядила девочку и взяла ее с собой, похвастаться миссис Примеро. Кстати, они с Элис Флауэр всегда были только что не на ножах. Старая служанка ревновала – тут были задеты сферы влияния и все такое прочее. Вот почему миссис Криллинг сначала дождалась, когда Элис уйдет в церковь, и только тогда одна сбегала к дому миссис Примеро, чтобы вернуться за девочкой после, если хозяйка не спит. Старуха ведь была уже немощной и часто дремала. В тот первый раз – минут в двадцать седьмого – миссис Примеро как раз прикорнула, и миссис Криллинг не стала входить. Только постучала в окно гостиной. Ей не ответили, и она ушла к себе, а потом вернулась позже. Кстати, она заметила пустое угольное ведерко и сделала вывод, что Пейнтер еще не приходил.

– Хотите сказать, что Пейнтер вошел и убил старуху между двумя визитами миссис Криллинг? – переспросил Майкл.

– Она вернулась в семь. Заднюю дверь всегда оставляли открытой для Пейнтера, так что они с Элизабет вошли, крикнули «Ку-ку!» или еще что-нибудь такое и, не получив ответа, прошли прямо в гостиную. Причем бедняга Лиз шла первой, а тут: здравствуйте, я ваша тетя, такой сюрприз!

– Вот черт, – сказал Берден, – действительно, бедный ребенок!

– Ага, – буркнул его шеф, – да уж… Что ж, приятно, конечно, коротать время, предаваясь воспоминаниям за кофейной чашкой, но надо и честь знать. Пастор ждет.

Полицейские встали, и Вексфорд оплатил счет, демонстративно оставив на чай ровно десять процентов.

– Что-то я никак не пойму, при чем тут этот пастор, – сказал Майкл, когда они уже сели в машину.

– Вряд ли он борется за отмену смертной казни, ее и так уже упразднили. Говорю тебе, он пишет книгу и надеется на большие продажи, вот и раскошелился на стенограмму.

– Или собирается купить «Приют Победителя». Может, ему нужен дом с привидением и он надеется, что ему достанется второй домик в Борли[7].

Во дворе участка уже стояла незнакомая машина. Номерной знак был не местный, и то, что она приехала издалека, подтверждала и маленькая металлическая табличка с названием «Эссекс» и гербом графства – три кривые сабли на красном поле.

– А вот это мы скоро выясним, – сказал Вексфорд.

Глава 3

Восстали против меня лжесвидетели и неистинно говорящие. Псалом 27, предназначенный для пятого дня

В целом Вексфорд недолюбливал духовенство. Стоячий воротничок пастора был для него как нимб, соскользнувший на шею: он обличал в его носителе святошу, причем сплошь и рядом двуличного и себялюбивого. В общем, служители Господа не имели в его глазах ничего общего с самим Господом, хотя почтения к себе требовали не меньшего, а то и большего, чем сам Создатель.

Также церковь никогда не ассоциировалась у старшего инспектора с приятным внешним видом и светскими манерами. Вот почему явление Генри Арчери его слегка шокировало. Почти по-юношески стройный и невероятно привлекательный, он был одет в обычный, довольно светлый костюм с обычной рубашкой и галстуком. В его волосах, густых и светлых, почти не заметно было седины, а загорелое лицо поражало чистой правильностью черт.

С первых же незначительных реплик вроде приветствий и замечаний о погоде Вексфорд отметил, что у священника на редкость красивый голос. Сразу чувствовалось, что слушать, как он читает с кафедры, истинное удовольствие. Усмехаясь про себя, полицейский указал гостю на стул и сам сел напротив. Он так и видел, как суетятся вокруг его посетителя пожилые прихожанки, как они сбиваются с ног, угождая его преподобию, и все ради одной-единственной награды – его улыбки. Однако сам Арчери, сидя перед ним, совсем не улыбался и вообще выглядел довольно напряженно.

– Я знаком с делом, старший инспектор, – начал он. – Я читал официальную стенограмму процесса и обсудил все с полковником Гризволдом.

– Что же вас тогда еще интересует? – как обычно без обиняков, спросил Вексфорд.

Генри собрался с духом и немного поспешно сказал:

– Я хочу услышать от вас, что где-то в глубине души у вас есть пусть крохотное, но все же сомнение в вине Пейнтера.

Вот, значит, в чем дело, или, по крайней мере, часть дела… Берден со своими догадками о том, что Арчери может оказаться родственником Примеро или потенциальным покупателем дома на стовертонской дороге, попал пальцем в небо. Оказывается, священник вознамерился – непонятно, правда, с какой целью – обелить Пейнтера посмертно, не больше и не меньше.

– Невозможно. Это сделал Пейнтер. – Он, упрямо выставив вперед подбородок, добавил: – Хотите процитировать меня в своей книге – пожалуйста. Так и пишите – шестнадцать лет спустя Вексфорд по-прежнему уверен в том, что убийство совершил Пейнтер, и у него нет никаких сомнений.

– О какой книге вы говорите? – Арчери учтиво наклонил свою красивую голову.

Его карие глаза глядели озадаченно. И вдруг он рассмеялся. Смех у него был очень приятным, и хозяин кабинета услышал его впервые.

– Я не пишу книг, – сказал Генри. – Правда, однажды я действительно написал главу для книги об абиссинских кошках, но это же совсем другое…

«Абиссинские кошки, значит. Здоровые такие рыжие твари, – подумал Вексфорд. – Так-так, интересно, что он еще скажет?»

– А почему вас так интересует Пейнтер, мистер Арчери? – спросил он с подозрением.

Священник замешкался. Солнце высветило на его лице морщинки, которых Вексфорд не замечал раньше. «Странно, – сочувственно подумал он, – у женщин блондинки старятся раньше брюнеток, а у мужчин почему-то наоборот».

– По личным причинам, старший инспектор, – ответил его посетитель. – Не думаю, что они могут представлять для вас интерес. Однако заверяю вас, у меня нет ни малейшего намерения предавать огласке любую информацию, которую я получу от вас сегодня.

Что ж, все равно он обещал Гризволду, так что какой теперь у него выбор? Да и вообще, зачем ему планировать на сегодня еще что-то, кроме этой встречи со священником? Усталость после бессонной ночи начинала сказываться. Предаваться воспоминаниям, перебирать в памяти слова и подробности минувшего – это еще куда ни шло, на это он способен, но заниматься в такую жару конкретным делом – увольте. К тому же, глядишь, да и выяснится за разговором, что это за личные причины такие – Вексфорду, по правде сказать, было до смерти любопытно. Мальчишески искреннее выражение лица его нового собеседника подсказывало многоопытному сыщику, что вряд ли тот будет долго запираться.

– А что именно вы хотите от меня услышать? – спросил старший инспектор.

– Почему вы так решительно считаете Пейнтера виновным. Я, конечно, профан в полицейских расследованиях, но мне, когда я прочитал стенограмму, показалось, что в этом деле полно неувязок. К примеру, в нем задействованы люди, которые могли быть лично заинтересованы в смерти миссис Примеро.

– Я готов обсудить с вами любые детали этого дела, сэр.

Арчери извлек из потрепанного кожаного портфеля стопку бумаги. У него были тонкие руки с длинными изящными пальцами, но они почему-то совсем не производили впечатления женственных. Скорее они напомнили Вексфорду руки святых с картин, которые он сам презрительно именовал «церковной мазней». Минут пять он молча переворачивал страницы, освежая в памяти мельчайшие обстоятельства старого дела, а затем, отложив бумаги в сторону, поднял глаза на Генри.

– Вернемся на некоторое время назад, в субботу двадцать третьего сентября, – сказал он, – в день перед убийством. В тот вечер Пейнтер не принес уголь. Две старые женщины ждали почти до восьми часов, а когда огонь в камине прогорел, миссис Примеро сказала, что пойдет спать. Элис Флауэр была в гневе и вышла, чтобы, по ее выражению, «подобрать пару кусков».

– Именно тогда она повредила ногу, – тут же подхватил Арчери.

– Да, травма была пустячной, но миссис Примеро сильно рассердилась и во всем обвинила Пейнтера. Наутро, часов в десять, она послала Элис в каретный сарай передать Пейнтеру, что ждет его ровно в одиннадцать тридцать. Он пришел, опоздав на десять минут, служанка провела его в гостиную и позже услышала, как они там ссорились.

– Что сразу заставляет меня задать следующий вопрос, – сказал священник. Он пролистал стенограмму и, положив палец на начало какого-то абзаца, показал его Вексфорду. – Это, как вам известно, показания самого Пейнтера. Он не отрицает, что ссора была. Говорит, что миссис Примеро говорила с ним пренебрежительно. Но еще он говорит, что в конце концов она согласилась с его точкой зрения. Она отказалась повысить ему жалованье под тем предлогом, что он возомнит о себе невесть что и через два-три месяца снова потребует прибавки, но решила выдать ему, так сказать, премию.

– Я все прекрасно помню, – возразил Вексфорд нетерпеливо. – Он сказал, что она велела ему подняться наверх, в ее спальню, где в гардеробе он найдет сумку. Эту сумку она велела ему принести вниз, что он, по его словам, и сделал. В сумке лежали двести фунтов, которые она отдала ему вместе с самой сумкой при условии, что с этих пор он будет неукоснительно приносить уголь в семь. – Он кашлянул. – Я не поверил тогда ни единому его слову, и присяжные тоже.

«Господи, – подумал старший инспектор, – похоже, разговор затянется надолго».

– Во-первых, потому, что лестница на второй этаж в «Приюте Победителя» расположена как раз между гостиной и кухней. Элис Флауэр была в кухне, готовила ланч. Она не страдала глухотой, несмотря на возраст, у нее был прекрасный слух, но она не слышала, чтобы Пейнтер поднимался наверх. А он, уж можете мне поверить, был здоровый бугай. – При этих словах Арчери чуть заметно поморщился, но Вексфорд продолжал: – Во-вторых, миссис Примеро никогда не послала бы садовника к себе в спальню, рыться в ее вещах. Или я сильно ошибаюсь насчет ее характера. Скорее она послала бы Элис и велела ей под тем или иным предлогом принести сумку.

– Но она могла не хотеть, чтобы Элис об этом узнала.

– И могла, и не хотела, – резко отпарировал Вексфорд. – Но та бы и не узнала. Я ведь сказал, под предлогом. – Такая отповедь заставила преподобного умерить пыл, а полицейский продолжил чуть более конфиденциальным тоном: – В-третьих, миссис Примеро пользовалась репутацией довольно скупой натуры. Элис прослужила у нее всю жизнь и ни разу не видела от хозяйки ничего, кроме своего обычного жалованья да лишнего фунта на Рождество. – Он ткнул пальцем в страницу. – Вот, смотрите, здесь так и написано с ее слов, черным по белому. Мы знаем, что Пейнтеру были нужны деньги. Накануне вечером, когда он не принес уголь, он пьянствовал в «Драконе» со своим дружком из Стовертона. Тот продавал мотоцикл и предложил его Пейнтеру за сто фунтов с лишним. Пейнтеру неоткуда было взять такие деньги, но он все же предложил другу подождать пару дней – он-де позвонит ему, как только что-нибудь подвернется. Вы говорите, он раздобыл деньги до полудня в воскресенье. А я скажу, что он их украл вечером у зверски убитой им хозяйки. Если правы вы, то почему он не позвонил другу в воскресенье днем? На дороге к дому есть телефонная будка. Мы проверяли, друг не выходил из дома целый день, но ему так никто и не позвонил.

Ошарашенный таким напором фактов, Арчери сдался, или, по крайней мере, сделал вид, будто сдается. Однако он добавил:

– Насколько я понял, вы хотите сказать, что вечером, после убийства миссис Примеро, Пейнтер пошел наверх, к ее гардеробу. Но на дверце не было следов крови, ни внутри, ни снаружи.

– Во-первых, в момент убийства на нем были резиновые перчатки. Кроме того, прокурор утверждал, что он сначала оглушил ее обухом по голове, потом пошел наверх, взял деньги и только после этого, вернувшись, в панике прикончил старуху.

– А вам не кажется странным, – сказал он после, – что Пейнтер сделал все так открыто, даже не попытавшись замести следы?

– Есть такие убийцы. Им просто не хватает ума, – презрительно бросил Вексфорд, брезгливо приподняв верхнюю губу. Он все еще не понимал, что за интерес может быть у пастора к Пейнтеру, но то, что тот стоял на стороне осужденного, было очевидно. – Он был глуп, – повторил полицейский, стараясь побольнее задеть гостя за живое, и добился желаемого – Арчери снова болезненно моргнул. – Он был из тех, кто считает, что им поверят. Стоит только сказать, что мимо проходил бродяга или в доме побывал взломщик, и полиция сразу отстанет от них и побежит искать в другое место. Пейнтер тоже так думал. И разыграл карту бродяги, – сказал он. – Да когда его в последний раз видели, бродягу-то этого? Уж точно не шестнадцать лет назад!

– Давайте вернемся к убийству, – спокойно попросил Генри.

– Разумеется. – Его собеседник снова взялся за стенограмму, пробегая ее одним глазом в поисках нужной ему информации. – Значит, так, – начал он, – Пейнтер сказал, что принес уголь в полседьмого. Он запомнил время, потому что, когда выходил из каретного сарая, его жена говорила, что через пять минут будет укладывать дочку спать, – значит, было двадцать пять минут седьмого. Хотя его показания не так важны. Мы ведь знаем, что убийство было совершено между шестью двадцатью и семью часами. Пейнтер пошел, наколол дров и порезал палец. Так он, по крайней мере, говорит. Хотя палец он действительно порезал, причем нарочно.

Последнее замечание Арчери принял не моргнув глазом.

– У него и у миссис Примеро была одна группа крови, – сказал он.

– Да, нулевая группа. Шестнадцать лет назад группу крови определяли еще не так точно, как в наше время. Пейнтеру это было на руку. Хотя все равно не помогло.

Священник положил ногу на ногу и откинулся на спинку стула. Вексфорд видел, что тот всеми силами старался казаться спокойным, но это плохо у него получалось.

– Полагаю, вы лично допрашивали Пейнтера после того, как было обнаружено тело? – спросил Генри.

– Мы пришли в каретный сарай без четверти восемь. Пейнтера не было. Я спросил миссис Пейнтер, где он, и она сказала, что он вернулся из большого дома вскоре после половины седьмого, вымыл руки и снова вышел. Сказал, что идет в Стовертон к другу. Мы пробыли там минут десять, пока он не вернулся. Он плел что-то несусветное, а на стене возле умывальника была кровь – многовато для простого пореза на пальце, – ну, остальное вы знаете. В протоколе все записано. Я предъявил ему обвинение на месте.

Печатные страницы дрогнули в руке Арчери. Его пальцы дрожали, и он ничего не мог с ними поделать.

– В своих показаниях, – размеренно и неторопливо произнес он, – Пейнтер сказал, что не был в Стовертоне. «Я ждал автобус на остановке у выезда на шоссе, но его все не было. Потом я увидел на шоссе полицейские машины, они свернули на наш проселок, и я удивился – что у нас случилось? Тут у меня стала кружиться голова – сильно кровил порез на пальце. Я пошел домой. Подумал, может, жена знает, в чем дело». – Помолчав немного, Генри почти с мольбой в голосе добавил: – Это совсем не похоже на показания полного кретина, каким вы пытаетесь его выставить.

Вексфорд ответил терпеливо, словно не по годам развитому подростку:

– Протоколы допросов редактируют, мистер Арчери. Придают показаниям связность, осмысленность. Поверьте мне. Вы не были в суде, а я был. А что до самих показаний, то в одной из тех полицейских машин, о которых он говорит, сидел я, и глаза у меня были открыты. Мы обогнали автобус на Стовертон и повернули на проселок. На остановке никого не было.

– Наверное, вы хотите сказать, что в то время, когда он, по его словам, стоял на остановке и ждал автобус, его не было там потому, что на самом деле он прятал в это время окровавленную одежду.

– Ну конечно! Работая, он обычно надевал дождевик. Вы читали об этом в показаниях миссис Криллинг и Элис. Иногда он приходил в нем домой, в каретный сарай, а иногда вешал его на крюк у задней двери «Приюта Победителя». Пейнтер показал, что надевал его в тот вечер и повесил потом на заднюю дверь. Но плаща так и не нашли. И Элис, и Роджер Примеро подтверждали, что видели его в тот день на стене у задней двери, но миссис Криллинг уверена, что, когда она привела Элизабет в семь, никакого плаща там не было.

– А потом вы нашли его свернутым в комок под живой изгородью в двух полях от автобусной остановки.

– Дождевик и пуловер вместе, – подтвердил Вексфорд, – а еще пару резиновых перчаток. Все было в крови.

– Но его плащ мог надеть кто-то другой, а пуловер вы так и не опознали.

– Элис Флауэр показала, что он похож на тот, который иногда надевал Пейнтер.

Арчери глубоко вздохнул. Некоторое время он еще продолжал засыпать старшего инспектора вопросами и возражениями, но потом вдруг смолк. Его лицо выражало нечто большее, чем просто нерешительность. Вексфорд ждал. «Уж теперь-то, – думал он, – ему придется либо выложить этот свой «личный интерес», либо откланяться!»

После некоторой внутренней борьбы пастор нерешительно спросил:

– Жену нельзя заставлять свидетельствовать против мужа. Как вам известно, ее не было на суде. Она уехала куда-то с ребенком, а через пару лет, я слышал, снова вышла замуж.

Полицейский смотрел на Генри, приподняв брови, и что-то в его словах заставило священника решиться. Его ровный загар окрасился румянцем, а карие глаза сверкнули, когда он, снова напрягшись, подался вперед.

– А что дочь? – пожал плечами старший инспектор. – Девочка спала в своей кроватке, когда мы обыскивали спальню Пейнтера, и это был единственный раз, когда я ее видел. Ей было тогда не больше пяти лет.

– Сейчас ей двадцать один, и это очень красивая молодая женщина.

– Ничего удивительного. Пейнтер и сам был хорош собой в своем роде, а миссис Пейнтер так просто красотка, – усмехнулся Вексфорд и вдруг умолк. Арчери ведь священник. Может, дочь Пейнтера пошла по стопам папаши и тоже натворила дел, почему и попала к священнику под опеку? Генри может оказаться из тех служителей церкви, которые посещают тюрьмы. «С него станется», – злобно подумал полицейский и ощутил приступ гнева при мысли о том, что вся эта длительная дискуссия с вопросами и ответами могла быть хитро подстроена с одной-единственной целью – дополнить психологический портрет какой-нибудь воровки или женщины по вызову. – А что она натворила? – не выдержал он. К черту Гризволда! – Уж расскажите мне, сэр, сделайте милость, и покончим с этим!

– У меня есть сын, главный инспектор, единственный ребенок. Ему тоже двадцать один…

Священнику явно не хватало слов для ответа. Он мешкал, сплетая и расплетая пальцы, но потом наконец тихо и как-то робко признался:

– Он хочет жениться на мисс Пейнтер. – Увидев, как вздрогнул и выпучил на него глаза собеседник, Генри поспешно добавил: – …То есть на мисс Кершо, такая у нее теперь фамилия.

Вексфорд растерялся. Настолько, что даже не знал, как ответить, – редчайший случай в его практике. Он чувствовал, как внутри у него все прямо закипает от волнения, однако позволил себе проявить его лишь настолько, насколько это было совместимо с вежливостью, а затем сдержанно продолжил:

– Прошу меня извинить, мистер Арчери, но я не понимаю, где мог ваш сын, порядочный юноша из семьи служителя церкви Англии, познакомиться с девушкой в положении мисс Пейнтер… э-э-э, то есть мисс Кершо.

– Они познакомились в Оксфорде, – ответил священник как ни в чем не бывало.

– Вот именно. Мисс Кершо – чрезвычайно способная молодая женщина. – Генри позволил себе слегка улыбнуться. – Читает современных классиков. Я слышал, ее выдвигают на первую премию.

Глава 4

Если кому-либо из вас ведома причина или справедливое препятствие, мешающее сочетать этих двоих законным браком, встаньте и сообщите о ней. Брачные обеты

Если бы его попросили предсказать будущее девушки вроде Терезы Пейнтер, что бы он напророчил ей? Дети вроде нее, размышлял Вексфорд, оправляясь от шока, дети вроде малышки Пейнтера начинают жизнь с клеймом предрасположенности к убийству. А второй родитель, родичи-доброхоты и жестокие одноклассники часто только усугубляют дело. Однако до сегодняшнего дня полицейскому и в голову не приходило задумываться о судьбе этого ребенка. Теперь же, проследив события шестнадцатилетней давности, он понял, что счел бы эту девушку счастливой, если бы ее ждала судьба безвестной фабричной работницы, не исключено, что и с парой приводов за мелкие провинности.

А вместо этого Тереза Пейнтер, очевидно, получила все высшие блага цивилизованного общества: отменные мозги, отличное образование, красоту, дружбу людей вроде викария и любовь его сына.

Вексфорд воскресил в памяти первый из трех раз, когда ему довелось видеть миссис Пейнтер. Было это без четверти восемь вечера того самого сентябрьского воскресенья. Он и его сержант постучали в дверь внизу лестницы, ведущей на второй этаж каретного сарая, и миссис Пейнтер спустилась, чтобы открыть им. Какая бы ни была тогда мода в Лондоне, молодые женщины Кингзмаркхема продолжали сворачивать волосы в толстый валик надо лбом, выпуская на плечи туго закрученные кудряшки. Не была исключением и супруга Пейнтера, натуральная блондинка с напудренным личиком и губками, едва тронутыми красной помадой. Респектабельные провинциальные матроны не пользовались тушью и тенями для век в пятидесятые годы, а миссис Пейнтер была исключительно респектабельна. Кажется, респектабельность вообще была единственной чертой ее характера. На сухой тонкой коже уже начали образовываться морщинки, выдававшие привычку неодобрительно поджимать губы, а подбородок был всегда приподнят, точно голова ее вскинулась в негодовании, да так и застыла.

К полицейским эта женщина относилась примерно так, как другие относятся к мышам или тараканам. Когда они поднялись наверх, ответы на их вопросы она перемежала сетованиями на то, какой это позор – полиция в доме. А таких пустых, невыразительных голубых глаз, как у нее, Вексфорд не видел больше ни у кого в жизни. И ни разу, даже когда Пейнтера уже уводили, она не выразила ни малейшей жалости или сострадания – лишь неизбывный ужас перед тем, что скажут люди, когда узнают, что ее мужа забрали на допрос в полицию.

Значит, она все же не так тупа, как он тогда подумал. Где-то в этой хорошенькой респектабельной мышке и ее похожем на гориллу муже таился тот источник, из которого почерпнула свои таланты их дочка. «Очень способная девушка», сказал о ней Арчери так спокойно, точно это было в порядке вещей. «Господи боже мой, – подумал Вексфорд, – а я-то как хвастал, когда моя собственная дочь получила восемь «О» по всем экзаменам… Бог ты мой! И что это еще за современные классики такие? Писатели, что ли?» Однако его не оставляло сомнение, что под таким замысловатым и нарочито обманчивым именем может укрываться философия или даже политическая экономия. Нет, нельзя обнаруживать свое невежество перед Арчери! Философия, надо же! Он едва удержался, чтобы не присвистнуть. Дочка Пейнтера читает – ишь ты, словечко-то какое подобрали – философию! Поневоле задумаешься. Да нет, скорее даже усомнишься…

– Мистер Арчери, – сказал полицейский вслух, – а вы вполне уверены, что это дочь того самого Герберта Артура Пейнтера?

– Конечно, уверен, старший инспектор. Она сама мне сказала. – И священник едва ли не с вызовом посмотрел на Вексфорда. Возможно, он думал, что тот засмеется, услышав его следующие слова. – Она не только красивая, она хорошая, – вот что он сказал, но его собеседник и бровью не повел. – Она приезжала к нам на Троицу. Это была наша первая с ней встреча, хотя наш сын, разумеется, много писал о ней. Нам она сразу понравилась… Старший инспектор, времена сильно изменились с тех пор, когда я учился в колледже. Мне пришлось смириться с тем, что мой сын, поступив в Оксфорд, возможно, встретит там девушку, на которой захочет жениться в том возрасте, когда я сам считал себя еще мальчишкой, а рукоположение казалось мне далеким, как звезды. Дети моих друзей женились и выходили замуж в двадцать один, и я был готов к тому, что мне придется поступиться своими правилами, чтобы позволить сыну начать свою жизнь так, как он считает нужным. Оставалось только надеяться, что он изберет такую девушку, которую мы сможем понять и полюбить.

Вздохнув, пастор принялся рассказывать о Терезе более подробно:

– Мисс Кершо – с вашего разрешения, я буду называть ее тем именем, к которому привык, – именно такая, какую я выбрал бы своему сыну сам: красивая, изящная, воспитанная, общительная… Нет, она, конечно, старательно уродует себя этой их сегодняшней униформой: длинные распущенные патлы, штаны, бесформенное пальто черного цвета… Но они все сейчас так одеваются. К тому же у нее все равно не получается скрыть свою красоту. Моя жена немного импульсивная женщина. Тереза не провела с нами и суток, как она уже начала намекать на свадьбу. Да и мне было непонятно, отчего это молодые сами молчат на эту тему. Письма Чарльза к нам были полны дифирамбов этой девушке, да и невооруженным глазом было видно, что он в ней души не чает. Тут-то она нам все и рассказала. Прямо, без утайки. Я помню каждое слово: «Думаю, вам надо кое-что знать обо мне, миссис Арчери. Фамилия моего отца была Пейнтер, и его казнили за убийство пожилой женщины». Сначала моя жена ей не поверила. Решила, что ее разыгрывают. Но Чарльз подтвердил: «Да, это правда. Но это не имеет значения. Человека делает он сам, а не то, что натворили его или ее родители». И тогда Тесс – так мы ее зовем – сказала: «Это имело бы значение, если бы он действительно убил, но он никого не убивал». И она заплакала.

– Почему она называет себя Кершо? – спросил полицейский.

– Это фамилия ее приемного отца. Должно быть, он просто замечательный человек, старший инспектор. По профессии он инженер-электрик, но…

«Сейчас начнет пудрить мне мозги всякой механической всячиной», – подумал Вексфорд сердито.

– …Но при этом добрейший, умнейший и, несомненно, очень чуткий человек, – закончил Генри. – У супругов Кершо есть двое общих детей, но, насколько я мог понять, мистер Кершо никогда не делал разницы между своими детьми и Тесс – он относился к ней как к дочери. По ее словам, лишь его любовь помогла ей вынести каинову печать отцовского преступления – не могу сказать иначе – и не сломаться, когда она узнала обо всем в возрасте двенадцати лет. Он внимательно следил за ее успехами в школе, всеми возможными способами поощрял ее тягу к учебе и, наконец, взлелеял в ней мечту получить стипендию графства.

– Вы сказали «каинова печать отцовского преступления». Но ведь она, кажется, считает, что он не совершал его?

– Мой дорогой старший инспектор, она знает, что он его не совершал.

Вздохнув, Вексфорд заговорил медленно, с расстановкой:

– Мистер Арчери, я уверен, мне нет нужды объяснять вам значение слова «знает». Когда говорят, что человек знает то-то и то-то, имеется в виду некий факт, объективно верный и не подлежащий никакому обоснованному сомнению. А также известный подавляющему большинству других людей. Иными словами, этот факт – часть истории, он записан на бумаге и всякий, кто пожелает, может с ним ознакомиться. – Полицейский сделал паузу. – Так вот, и я, и те, кто пишет в этой стране законы, и те, кого ваш сын клеймит модным сейчас словечком «истеблишмент», знают, что Пейнтер убил миссис Роуз Примеро – это записано в официальном протоколе и сомнению не подлежит.

– Так ей сказала мать, – возразил Генри. – Она говорила ей, что знает доподлинно и не сомневается ни секунды – отец Тесс не убивал миссис Примеро.

– Люди верят в то, во что они хотят верить. Просто мать считала, что так будет лучше для ее дочери. Будь я на ее месте, я бы, наверное, поступил точно так же.

– Не думаю, что дело обстоит именно так, как вы говорите, – возразил Арчери упрямо. – Тесс говорит, что ее мать – очень уравновешенная женщина. Она никогда не обсуждает Пейнтера, даже не вспоминает о нем без надобности. Но при случае всегда ровно и спокойно говорит: «Твой отец никого не убивал» – и все.

– Правильно, потому что больше сказать ей нечего. Послушайте, сэр, думаю, вы смотрите на эту историю с романтической точки зрения. Вы видите в Пейнтерах этаких голубков, образцовое провинциальное семейство, рай в шалаше и все такое прочее. Однако все было совсем не так. Поверьте мне, Пейнтер для нее – не потеря. Сам я практически уверен в том, что он ее и поколачивал, когда охота бывала. С его точки зрения, она была просто его женщина – та, кто готовит ему еду, стирает рубашки и… в общем, – добавил полицейский жестко, – делит с ним постель.

– Не думаю, чтобы это имело какое-то значение, – сухо ответил священник.

– Вот как? Вы, наверное, считаете, что этот тип вручил своей жене – единственному человеку, который его любил и верил в него, – декларацию своей невиновности вкупе с неопровержимыми доказательствами последней? Простите меня, но все это полная чепуха. Не считая тех нескольких минут, которые он провел у себя дома, когда зашел вымыть руки – а заодно и спрятать деньги, – он даже не оставался с ней наедине. А тогда он ничего сказать ей не мог. Ведь надо было делать вид, что он ничего не знает. Вы меня понимаете? До нашего прихода он мог лишь сознаться в убийстве, а не отрицать свою вину. А потом появились мы. Нашли капли крови в раковине и едва заметные следы на стене кухни, там, где он снимал свой пуловер. Когда он вернулся, то сразу снял повязку, чтобы показать нам свой палец, а повязку отдал жене. Но он не сказал ей ни слова, не просил у нее поддержки. Только раз он вообще сослался на нее…

– Мы нашли сумочку с деньгами под матрасом их большой двуспальной кровати. Почему Пейнтер ничего не сказал жене, если ему дали денег в то утро? Вот он, ответ, смотрите, в стенограмме. «Я знал, что жена сразу запустит в них когти. Она уже давно ныла, просила меня купить то одно, то другое для дома». Вот и все, что он сказал о ней, даже не взглянув в ее сторону при этом. Мы предъявили ему обвинение, а он ответил: «Ясно, только вы делаете большую ошибку. Ее убил бродяга». Тут же повернулся и пошел вместе с нами вниз по лестнице. Не остановился, чтобы поцеловать жену, не просил дать ему зайти в детскую, посмотреть на ребенка.

– Все свидания проходят в присутствии офицера тюремной охраны. Послушайте, сэр, я ответил на все ваши вопросы, так что все заинтересованные стороны довольны. Разве это не главное? Простите меня, но я не согласен с вашей точкой зрения.

Священник молча вынул из бумажника фотографию и положил ее перед Вексфордом на стол. Старший инспектор взял ее в руки. Похоже, этот снимок сделали в саду пасторского дома. На заднем плане была громадная магнолия – высотой почти с дом, который она частично скрывала. Вся крона была полна белыми восковыми цветами. Под ней, обнявшись, стояли молодой человек и девушка. Парень был светловолосым и высоким. Он улыбался, и было сразу видно, что это сын Арчери. Но Вексфорда интересовал не он.

Лицо девушки было уверенным и печальным. Большие глаза спокойно и серьезно смотрели прямо в объектив. Светлая челка свисала на лоб, волосы падали на плечи, покрытые типичной студенческой рубашкой – линялой, заправленной в мятую юбку, перехваченную в талии широким поясом. Талия у нее была крохотная, а над ней круглилась пышная грудь. Вексфорд тут же вспомнил мать девушки – только та сжимала не руку молодого человека, а окровавленную тряпку.

– Очень мила, – сказал он сухо. – Надеюсь, ваш сын будет с ней счастлив. – И он вернул фото владельцу. – Скорее всего, так оно и будет.

Целая буря эмоций – обида, боль, гнев – пронеслась в глазах пастора. Вексфорд продолжал смотреть на него с интересом.

– Я не знаю, кому или чему верить, старший инспектор, – заговорил Арчери печально, – а пока я нахожусь в состоянии неуверенности, я не могу одобрить их брак. Нет, это еще мягко сказано. – И он ожесточенно тряхнул головой. – Я абсолютно, решительно против него, – сказал он.

– Она верит – точнее, принимает на веру – невиновность отца, но осознает, что другие вряд ли будут поступать так же. Честно говоря, я не думаю, что она согласится выйти за нашего сына, пока я и его мать настроены так, как сейчас.

Впервые за все время разговора Вексфорд почувствовал некоторое превосходство над беднягой священником. И даже испытал род злорадства, или, как говорят немцы, Schadenfreude.

– Вообще-то он архитектор, член совета Нортварда от партии тори, – ответил старший инспектор.

– Понятно. – Генри склонил голову. – А ваши внуки уже складывают из деревянных кубиков домики, мистер Вексфорд?

Полицейский не ответил. Единственный признак жизни, который пока подавал его первый внук, проявлялся в приступах тошноты, одолевавших утрами его мать.

– А я обречен с самой колыбели следить за тем, не испытывают ли мои внуки влечения к острым предметам, – вздохнул священник.

– Вы же сказали, что она не выйдет за него без вашей воли.

– А кто узнает? Скажите всем, что Кершо – ее настоящий отец, и все.

– Я буду знать, – сказал Арчери. – Я уже вижу лицо Пейнтера, стоит мне только взглянуть на нее. Вместо ее рта я вижу его толстые губы, вместо ее голубых глаз – его кровожадный взгляд. В ее жилах – та же кровь, старший инспектор, та, что смешалась с кровью миссис Примеро на полу ее дома, на его одежде, в трубах канализации… Та же кровь будет течь и в моих внуках. – Тут он понял, что, кажется, увлекся, и, прервавшись, покраснел и закрыл на минутку глаза, словно ужаснувшись нарисованной им самим картине.

– Мне жаль, но я ничем не могу помочь вам, мистер Арчери, дело закрыто. Оно исчерпано, и время нельзя повернуть вспять. Я ничего не могу для вас сделать.

Генри пожал плечами и тихо, словно в забытьи, проговорил:

– Он взял воду и мыл руки свои перед толпой, говоря: «Не я повинен в крови этого праведника…» – И тут же подпрыгнул с перекошенным лицом. – Простите, старший инспектор. Я не должен был этого говорить, это ужасно. Могу я сообщить вам, как намерен поступить дальше?

– Разрешите представиться, Понтий Пилат, – сказал Вексфорд своему помощнику. – Это ведь он про меня. Так что смотри, не забывай впредь, с кем говоришь.

– Во-первых, услышать, что Пейнтер был осужден невинно, чего я ему сообщить, разумеется, не мог. Черт побери, да это все равно что признаться в том, что я ни черта не смыслю в своей работе! А ведь это было мое первое самостоятельное дело, Майк, и мне еще повезло, что в нем не было ничего сложного. Теперь Арчери намерен заняться расследованием сам. Безнадежное занятие, через шестнадцать-то лет, но поди докажи ему… Во-вторых, он просил меня разрешить ему говорить со свидетелями. Желал заручиться моей поддержкой на тот случай, если они явятся сюда и, кипя праведным негодованием, будут с пеной у рта доискиваться справедливости.

– И все его усилия, – сказал Берден задумчиво, – основаны лишь на сентиментальной вере миссис Пейнтер в невиновности ее первого мужа?

– Конечно, все это чушь собачья! Ну, подумай, если на то пошло, разве твоя Джин не сказала бы про тебя то же самое Джону с Пэтом? Разве моя жена поступила бы иначе? Это же естественно! Нет, никаких запоздалых признаний Пейнтер не делал – ты ведь знаешь, как зорко тюремная администрация следит за подобными вещами. Просто его жена все придумала и сама себя убедила в том, что это правда.

– Пока нет, но собирается. Она и ее второй муж живут в Пурли, и он напросился к ним на чай.

– Вы говорили, что девушка рассказала ему обо всем на Троицу. Чего же он тянул так долго? Прошло ведь уже пару месяцев, не меньше!

– Я задавал ему этот вопрос. Он сказал, что первые две недели они с женой старались не вмешиваться. Надеялись, что сын образумится. Но не тут-то было. Это ведь сын вынудил отца разориться на стенограмму процесса, и он же заставил его поговорить с Гризволдом. Ну, ясно, единственный ребенок, отказать ему никто не может, и все такое прочее. Короче, закончилось все тем, что отец дал сыну обещание начать совать нос не в свое дело, как только получит отпуск на две недели.

– Зависит от миссис Пейнтер, – сказал Вексфорд.

Глава 5

…Дабы увидели своих детей воспитанными по-христиански и добродетельно. Церемония бракосочетания

Дом Кершо находился примерно в миле от центра города. От магазинов, станции, кинотеатра и церкви его отделяли тысячи других пригородных вилл. Ибо дом номер двадцать по Крэйг-хилл оказался не чем иным, как большим, отчасти георгианским особняком из кирпича цвета малины. Сад перед ним пестрел однолетними цветами, на газоне совсем не было клевера, а на одинаковых розовых кустах – увядших бутонов. На бетонной подъездной дорожке парнишка лет двенадцати мыл большой белый «Форд».

Арчери поставил свой автомобиль у обочины. В отличие от Вексфорда он не видел домика над гаражом в «Приюте Победителя», но читал о нем в отчете по делу и сразу подумал, что миссис Кершо забралась высоко. Пот мелкими капельками выступил у него на лбу и на верхней губе, как только он вышел из машины. Генри сказал себе, что день сегодня необычайно жаркий, а он всегда был чувствителен к жаре.

– Это дом мистера Кершо, верно? – спросил он у мальчика.

– Правильно. – Тот ужасно походил на Тесс, только волосы у него были светлее, а нос в веснушках. – Идите, дверь открыта. Или, хотите, я им покричу?

– Моя фамилия Арчери, – представился священник и протянул ему руку.

Между тем с высокого крыльца к ним уже спешил низенький морщинистый человек. Пелена горячего летнего воздуха колыхалась между ним и гостем. Генри при виде его пришлось бороться с разочарованием. А кого он, собственно, ожидал увидеть? Уж, по крайней мере, кого-нибудь повыше, попрезентабельнее и помоложе, чем этот сморщенный гном в старых фланелевых брюках и трикотажной рубашке без галстука! Но тут Кершо улыбнулся, и годы враз слетели с его лица. Его светло-голубые глаза сияли, а зубы, хотя и неровные, были здоровыми и белыми.

– Добрый день, мистер Арчери! – отозвался хозяин дома. – Очень рад вас видеть. А я уже давно у окна сижу, вас поджидаю.

Рядом с этим человеком невозможно было испытывать тоску и уныние. Генри тут же подметил в нем качество, которое ему редко доводилось встречать в людях, – мистера Кершо интересовало все. Он излучал энтузиазм и энергию. В зимний день он, наверное, мог обогреть целую комнату одним своим присутствием. А сегодня, в летнюю жару, его жизнерадостность просто подавляла.

– Пойдемте, я познакомлю вас с женой. – Его голос окружал собеседника, точно горячий ветер из пустыни, а его акцент урожденного кокни заставлял вспомнить о жареной рыбе с картошкой и угрях с картофельным пюре в пабах Ист-Энда. Входя вслед за хозяином в просторный, отделанный панелями холл, Арчери задумался, сколько ему могло быть лет. Возможно, не более сорока пяти. Просто бьющая через край неукротимая энергия, любовь к жизни и недостаток сна – ведь сон отнимает драгоценное время – выжгли, скорее всего, внешние проявления его молодости.

– Это наша гостиная, – сказал Кершо, толкая складную стеклянную дверь. – Вот за что я люблю деньки вроде сегодняшнего. Приходишь домой после работы, и можно посидеть минут десять у окошка, полюбоваться на сад. Тогда и понимаешь, что все зимние мучения были не напрасны.

– Нет лучше отдыха, чем посидеть жарким днем в тени и полюбоваться зеленью? – Слова сорвались с языка священника сами собой, и он тут же пожалел о сказанном. У него не было ни малейшего намерения ставить этого пригородного инженера в неловкое положение.

Кершо бросил на него быстрый взгляд, но тут же улыбнулся и беззаботно ответил:

Это произвело на Арчери впечатление. Он вошел в комнату и протянул руку женщине, которая встала со стула ему навстречу.

– Моя жена. А это мистер Арчери, Рини, – представил их друг другу хозяин дома.

Ирен Кершо ничего не ответила: она только протянула ему руку и натужно улыбнулась. У нее было лицо Тесс – такое, каким оно станет, когда время придаст его чертам законченность и четкость. В молодости эта женщина была блондинкой, но теперь ее волосы, явно уложенные – возможно даже, в честь гостя, – имели цвет пожухшей осенней листвы. Над ушами и надо лбом неестественно торчали выбившиеся из прически прядки.

– Присаживайтесь, мистер Арчери, – сказал Кершо. – Чай будет через минуту – чайник уже на плите, да, Рини?

Священник опустился в кресло у окна. Сад Кершо был весь уставлен какими-то экзотическими беседками, увитыми плетистыми розами, и причудливыми горками из диких камней, на которых полыхали герани. Быстрым взглядом охватив комнату, он отметил, что в ней нет ни пылинки, несмотря на обилие предметов, которые обладают свойством накапливать пыль. В основном это были книги: подборки «Ридерз дайджест», тома словарей и энциклопедий, работы по астрономии, глубоководной рыбалке, европейской истории… На столике в углу помещался аквариум с тропическими рыбками, на каминной полке – модели самолетов, на фортепьяно лежали альбомы с нотами, а на мольберте стоял неоконченный и, кстати, довольно неплохой масляный портрет юной девушки. Комната была просторной и, несмотря на неизбежный набор уилтонских ковров и ситцевых чехлов на мебели, все же отражала индивидуальность хозяина дома.

– Мы уже имели удовольствие познакомиться с вашим Чарли, – сказал Кершо. – Славный скромный мальчик. Мне он понравился.

Чарли! Арчери так и застыл в кресле, не зная, как реагировать на оскорбление. Хорошо, что хотя бы пригодность Чарльза как жениха не вызывает здесь сомнений!

– Он нам всем понравился, – сказала она, и акцент у нее оказался точно как у Вексфорда. – Вот только на что они собираются жить, ума не приложу: сейчас ведь все так дорого, а у Чарльза даже нет работы… – Генри изумился. Неужели ее и в самом деле волнуют такие пустяки? И он стал думать, как перевести разговор на то, что привело его в Пурли. – Я хочу сказать, где они планируют жить? – чопорно закончила миссис Кершо. – Они ведь еще совсем дети! И разве сейчас не принято сразу покупать собственный дом? Оплачивать ипотеку и…

– Кажется, чайник закипел, Рини, – сказал ее муж.

Женщина встала, добродетельно придерживая на коленях юбку. Эта юбка в точности отвечала и положению семьи в обществе, и ее образу жизни – плиссированная, в тускло-синюю с лиловато-розовым полоску, она поражала мертвящей, бесполой респектабельностью. Кроме юбки на ней был розовый джемпер с короткими рукавами, а на шее – нитка искусственного жемчуга. Арчери подумал, что если бы слово «искусственный» в данном контексте подразумевало «ухоженный» и «крупный», то он должен был бы признать, что еще никогда в жизни не видел столь искусственных жемчужин. Надо полагать, хозяйка дома каждый вечер собственноручно заворачивала их в особую бумагу и убирала в темное место до утра. Миссис Кершо источала запах пудры, некоторое количество которой задержалось в складках на ее шее.

– По-моему, нам еще далеко до ипотеки, – сказал ее муж, когда она вышла, и Генри криво улыбнулся. – Поверьте, мистер Арчери, я знаю, вы пришли сюда не для того, чтобы просто посидеть за чашкой чая с будущими родственниками.

– Я даже и не подозревал, до чего мне будет неловко, – признался гость.

– Да уж, наверное. Я ничего не могу сообщить вам об отце Тесс, кроме того, что и так уже давно все знают, потому что об этом в свое время писали в газетах. Вы это понимаете?

– Можете попробовать. В такие моменты, как сейчас, матери все видят через облако флердоранжа. Она никогда особенно не хотела, чтобы Тесс стала образованной женщиной. Больше всего на свете она хочет выдать ее замуж и сделает все возможное, чтобы на пути ее дочери к венцу не возникло никаких препятствий.

– Мое? Я хочу видеть ее счастливой. А счастье не всегда начинается у алтаря. – Внезапно манеры Кершо изменились, и он заговорил отрывисто и прямо: – Честно говоря, мистер Арчери, я сомневаюсь, чтобы Тесс была счастлива с мужчиной, который заподозрил в ней склонность к убийству еще до того, как она дала ему слово стать его женой.

– Дело вовсе не в этом! – Священник не ожидал, что ему придется защищаться. – В глазах моего сына ваша падчерица безупречна. Это я навожу справки, мистер Кершо. Мой сын знает о моем расследовании, и он согласился на него ради самой Тесс, но он даже не подозревает, что я сейчас здесь. Войдите в мое положение…

– Я уже был в вашем положении. Тесс было всего шесть, когда я женился на ее матери. – Бросив взгляд на дверь, хозяин придвинулся к гостю поближе. – Думаете, я не следил за ней, не караулил проявлений наследственности? Когда родилась наша с Ирен дочь, Тесс очень ревновала. Она страшно переживала, и однажды я застал ее у кроватки Джилл: она стояла и била малышку по головке целлулоидной игрушкой.

– О боже, но!.. – Арчери ощутил, как бледность волной заливает его лицо.

– А что я мог поделать? Мне надо было работать, я не мог пасти детей. Пришлось во всем положиться на жену. А потом у нас родился сын – вы его видели, он моет машину на улице, – и Джилл ревновала к нему так же сильно и так же жестоко. Это в природе у всех детей, вот в чем штука.

– И вы никогда больше не замечали за Тесс подобных… наклонностей?

– Наклонностей? Человека делает не только наследственность, мистер Арчери, но и окружение. Я всегда хотел, чтобы Тесс окружало все самое лучшее, и, не хвалясь, скажу, что, кажется, мне это удалось.

Сад плавился на солнце. Генри видел теперь в нем мелочи, которых не замечал раньше: меловые линии на газоне, который, невзирая на цветочные бордюры, был расчерчен для игры в теннис, неразбериху кроличьих садков у гаражной стены, древние качели… На каминной полке у него над головой среди моделей самолетов торчали два приглашения на вечеринки. Над ними была фотография в рамке – трое детей, в рубашках и джинсах, растянулись на стогу сена. Да, лучшего окружения для девочки, чей родной отец был казнен по обвинению в убийстве, не придумаешь…

Дверь распахнулась, и в комнату вошла девушка с портрета, толкая перед собой тележку с чайными принадлежностями. Арчери, который от жары и волнения даже думать не мог о еде, с ужасом воззрился на тарелочки с домашним печеньем, вазочки с клубникой и крошечные кексы в бумажных обертках. Девушке было на вид лет четырнадцать. Она была не так хороша, как Тесс, и одета в неуклюжую школьную блузу, однако ее лицо прямо-таки светилось отцовской жизнерадостностью.

– Это моя дочь Джилл, – представил ее хозяин дома.

Девушка плюхнулась в кресло и вытянула длиннющие ноги.

– А ну-ка, сядь как следует! – раздался строгий окрик миссис Кершо. Она послала дочери сердитый взгляд и начала разливать чай, продев в ручку чайника скрюченные пальцы. – В наши дни тринадцатилетние девочки еще не понимают, что они женщины, мистер Арчери. – Генри смутился, но сама дочь хозяев и ухом не повела. – Попробуйте печенье. Это Джилл пекла, – предложила Ирен, и священник неохотно протянул руку за угощением. – Я всегда говорю моим девочкам – учеба, конечно, дело неплохое, да только одной алгеброй обед не сваришь. И Тесс, и Джилл обе – отличные кухарки…

– Мама! Никакая я не кухарка, а уж Тесс тем более, – запротестовала мисс Кершо.

– Ты прекрасно знаешь, что я хочу сказать. И нечего придираться к словам! Когда они выйдут замуж, их мужья смогут, не стесняясь, приглашать к обеду кого угодно.

– Познакомься, милая, это мой замдиректора, – тут же передразнила ее мелкая нахалка. – Отрежь от него кусочек пожирнее и поджарь на гриле, ладно?

Кершо громко захохотал, но тут же взял жену за руку.

От всех этих шуточек и нежностей Генри стало не по себе. Он заставил себя улыбнуться, понимая, что улыбка его выглядит именно вымученной.

– Вообще-то я хотела сказать, мистер Арчери, – заговорила миссис Кершо снова, – что даже если у вашего Чарли с моей Тесси не все сразу сладится, то не потому, что она белоручка. Вот уж нет, и заметьте, для нее счастливый дом и ухоженная семья всегда будут превыше любого богатства!

– Нисколько не сомневаюсь. – Пастор беспомощно смотрел на бойкую девицу, которая, развалившись перед ним в кресле, лакомилась клубникой со сливками. «Теперь или никогда», – подумал он. – Миссис Кершо, я уверен, что Тесс будет во всех отношениях подходящей женой… – Нет, не то. В этом-то он как раз и не уверен. Он заколебался. – Я хотел побеседовать с вами о… – Ну почему Кершо ему не поможет? Джилл свела брови и прямо смотрела на гостя своими серыми глазами. В отчаянии он выпалил: – Я хотел бы поговорить с вами наедине.

Ирен как-то съежилась. Она поставила на стол свою чашку, деликатно положила нож поперек тарелки, скрестила руки на коленях и уставилась на них. Это были руки труженицы, усталые, изработанные, с единственным украшением – обручальным кольцом.

– Джилл, пойди займись уроками, – сказала она тихо.

– В электричке все сделаю, – отозвалась девушка.

Генри ощутил к хозяину дома неприязнь напополам с восхищением.

– Джилл, ты ведь все знаешь про Тесс, – сказал Кершо. – Про то, что случилось, когда она была маленькой. Маме надо поговорить об этом с мистером Арчери. Наедине. А нам с тобой надо уйти, потому что мы хоть и не чужие, но это все-таки не совсем наше с тобой дело. Их оно больше касается, понимаешь?

Разговор надо было как-то начинать, но ему было жарко, и он прямо одеревенел от смущения. За окном отрабатывала удары Джилл, лупя теннисным мячом в гаражную стену. Миссис Кершо взяла со стола салфетку и промокнула ею уголки рта. Посмотрев на гостя и встретившись с ним взглядом, она отвела глаза. Внезапно Арчери охватило такое чувство, будто они не одни, будто их сосредоточенные размышления о прошлом вызвали из могилы призрак грубой силы, который стоял теперь за спинками их стульев и, положив окровавленные руки им на плечи, слушал, какой приговор они ему вынесут.

– Тесс говорила, что вы кое-что знаете, – начал священник тихо. – О вашем первом муже. – Женщина смяла салфетку и катала ее в ладонях до тех пор, пока та не превратилась в шарик, похожий на мячик для гольфа. – Миссис Кершо, мне кажется, вам стоит поделиться этим со мной.

Бумажный шарик беззвучно упал на тарелку. Державшая его рука скользнула к жемчугу на шее.

– Я никогда не говорю о нем, мистер Арчери. Ни к чему ворошить прошлое, я так считаю, – так же тихо отозвалась хозяйка.

– Я знаю, это больно – иначе и быть не может. Но, прошу вас, давайте поговорим о нем сейчас, и я обещаю, что никогда больше не подниму эту тему. – Генри понял, что говорит так, будто им предстоит часто встречаться, будто они уже связаны браком своих детей. И так, словно был уверен – она знает ответы на все его вопросы. – Я был сегодня в Кингзмаркхеме, и…

Ирен уцепилась за эти слова, как за соломинку.

– Там, наверное, все перестроили и все испортили, – предположила она.

– Не совсем, – сказал ее собеседник. Господи, ну зачем она отвлекается!

– Я родилась в тех местах, – продолжала женщина, и Генри попытался подавить вздох. – В крохотной сонной деревушке. И всегда считала, что проживу там всю жизнь и там же и умру. Но разве можно сказать заранее, как все будет?

Ирен отпустила нитку жемчуга, которую вертела в пальцах, и ее беспокойные руки снова легли на респектабельные лиловые колени. Когда она подняла голову и посмотрела на священника, ее лицо, как дверь, закрывало выражение достоинства, граничащего с почти комической чопорностью. Так могла бы выглядеть жена мэра, председательствуя на собрании приходского совета и готовясь обратиться к гильдии женщин города. «Мадам председатель, дамы…» – так ей следовало бы начать.

– Прошлое прошло, мистер Арчери. – И он сразу понял, что надежды услышать хоть что-то важное нет. – Я понимаю ваши затруднения, но я решительно не могу говорить о нем сейчас. Он никого не убивал, поверьте. Он был хорошим, добрым человеком, который и мухи за свою жизнь не обидел.

Примечания

1

Краткое название нескольких взаимосвязанных теологических документов Англиканской церкви. (Здесь и далее прим. перев.)

2

Вероучительный документ Англиканской церкви.

3

Сильно искаженная цитата из пьесы Шекспира «Генрих V».

4

Англо-ашантийские войны – серия войн, происходивших в 1805–1900 годах между Англией и Федерацией Ашанти (на территории современной Ганы), окончившихся превращением Ашанти в английскую колонию.

5

Собрание артефактов древнегреческого искусства, привезенное в Англию в начале XIX века лордом Томасом Брюсом Элгином и хранящееся в Британском музее.

6

В Великобритании оценкой отелей занимается Автомобильная ассоциация.

7

Дом священника в Борли – особняк в Эссексе, после ряда сообщений о паранормальных явлениях прославившийся как «самый проклятый дом с привидениями» во всей Англии.

«Наследие греха» » Рут Ренделл » серия «Misterium #2» » Триллер

Рут Ренделл
Наследие греха

***

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

«Наследие греха» » Рут Ренделл » серия «Misterium #2» » Триллер

Рут Ренделл Наследие греха

***

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

Рут Ренделл
Наследие греха