Philippa Gregory

The Other Queen

Copyright © 2008 by Philippa Gregory Limited

© Ракитина Е., перевод на русский язык, 2016

© Издание на русском языке, оформление. Издательство «Э», 2016

1568 год, осень, Чатсуорт-хаус, Дербишир: Бесс

Всякой женщине следует выходить замуж с выгодой для себя, поскольку муж будет представлять ее до самой своей смерти, он все время будет на виду, словно входная дверь ее дома. Выбери она мота, все соседи станут избегать ее, как нищенку; излови герцога, сделается Ее Светлостью, и все готовы будут с ней дружить. Сама по себе она может быть благочестивой, ученой, остроумной, мудрой и прекрасной; но если она замужем за дурнем, она до его последнего дня останется «этой бедняжкой миссис Дурень».

У меня есть основания высоко ставить свое суждение по поводу мужей, ведь у меня их было трое, и каждый, благослови его Господь, служил ступенькой к следующему, пока я не получила четвертого, моего графа, и теперь я «миледи графиня Шрусбери» – никто из известных мне женщин выше не поднялся. Я стала той, кто я есть, делая все, на что способна, и получая лучшую цену за то, что выставляла на продажу. Я – женщина, сделавшая себя сама, – сделавшая, отшлифовавшая и продавшая – и я этим горжусь.

Во всей Англии, право, нет женщины успешнее меня. Потому что, хотя на нашем троне и сидит королева, она оказалась там лишь благодаря ловкости своей матушки и хилости прочих отпрысков ее батюшки, а вовсе не из-за собственных великих дарований. Возьми Тюдора на племя, и на вторую зиму его придется забить на мясо. Слабые, никчемные создания, этой королеве из Тюдоров следует принять решение: венчаться, сочетаться и размножаться, иначе страна погибнет.

Если она не родит нам славного мальчишку-протестанта, то оставит нас на погибель, ведь ей наследует другая женщина: молодая, суетная, грешная, папистка-идолопоклонница, да простит ей Господь ее заблуждения и да спасет нас от краха, который она нам принесет. О Марии, шотландской королеве, рассказывают то одно, то другое. Но чего никогда не услышишь, ни разу из тысячи слухов, даже если говорит ее преданный обожатель, так это истории о женщине, действующей в своих интересах, думающей о себе и выходящей замуж с выгодой. Если уж в этой жизни женщина – лишь предмет собственности, ей стоит поработать над собой, позаботиться о продаже себя по наивысшей цене и о будущем владельце. А как иначе? Что же, позволить себе скатиться под откос?

К несчастью, столь неразумную молодую женщину навязали мне и моим домочадцам, пусть и на короткий срок, пока Ее Величество Елизавета решает, как поступить с этой крайне неудобной гостьей. Но в королевстве нет дома, где ее смогут так развлечь и – да – устеречь, как в моем. Ни одному мужу в Англии нельзя верить, когда такая Саломея пляшет у него на террасе, кроме моего. Лишь мой дом содержится в таком порядке, что мы можем принять особу королевской крови, как подобает, и обеспечить ей должную безопасность. Лишь мой супруг-молодожен так слепо обожает меня, что ему ничто не угрожает под одной крышей с такой соблазнительницей.

Пока никто не знает об этих планах; решение было принято втайне, моим добрым другом, секретарем Уильямом Сесилом и мной. Как только эта неисправимая королева явилась в лохмотьях в Уайтхэвен, изгнанная из Шотландии восставшими лордами, Сесил прислал мне с неизвестным посыльным краткую записку, в которой осведомлялся, приму ли я королеву, и я ответила одним словом: да. Да, разумеется! Сесил оказывает мне честь, веря в меня. Подобное доверие влечет за собой великие испытания, а великие испытания приносят великие награды. Нынешний, елизаветинский, новый мир создан для тех, кто способен увидеть возможность и воспользоваться ею. Я предвижу почести и богатства, если мы сумеем принять королевскую родственницу и присмотреть за ней. Сесил может на меня положиться. Я стану ей стражем и другом, дам дом и пропитание, я буду обращаться с нею по-королевски, с почтением, у меня она будет в безопасности, как пташка в гнезде, до тех пор, пока Сесил не назначит день, и я передам ее, в целости и сохранности, нанятому им палачу.

1568 год, Хэмптон-корт: Джордж

За мной никто не стоит. Суждение мое не купишь. Я не наемник. Я не шпион Сесила и не нанятый им палач. Ей-богу, хотел бы я оказаться не в Лондоне, по этому дурному делу, а дома, в Чатсуорт-хаусе, с любимой моей непорочной женой Бесс, в сельской простоте, подальше от заговоров и опасностей двора. Не скажу, что я счастлив. Не скажу, что мне это нравится. Но я исполню свой долг – видит бог, я всегда исполняю свой долг.

– Вас призвали именно для того, чтобы отдать приказ о казни Марии, королевы Шотландии, – шипит мне на ухо Томас Говард, догнав меня в галерее Хэмптон-корта.

Ставни закрыли, чтобы почистить, и во дворце в начале вечера сумрачно. Кажется, что с портретов на стенах смотрят бледные свидетели, склонившиеся вперед, чтобы расслышать, как Говард, взяв меня за руку, предостерегает меня об опасностях, которых я уже страшусь.

– Нам нужно бросить на нее подозрение. Больше ничего. Не обманывайте себя. Сесил решил, что эта королева угрожает государству, едва она родилась. Она может думать, что сбежала от шотландских врагов в английское убежище; но она лишь сменила одну опасность на другую. Сесил решил, что она должна умереть. Он в третий раз пытается ее приговорить. Нам придется быть палачами по его приказу, выбора у нас нет.

Я смотрю на Говарда сверху вниз; он невысок, хорошо одет, опрятен, его черная борода хорошо подстрижена, глаза у него живые и темные. Нынче он почти пританцовывает от ярости на королевского министра. Мы все презираем Сесила – все мы, родовитые лорды, но Говард задет сильнее прочих. Он – двоюродный брат королевы, глава рода Говард, герцог Норфолк, он мог рассчитывать, что станет главным советником королевы – но она полагается на Сесила, она всегда на него полагалась.

– Королева лично повелела мне расследовать поведение своей кузины, королевы шотландской. Я не палач, – произношу я с тихим достоинством.

Мимо проходит человек, чуть замешкавшись, словно прикидывает, не подслушать ли наш разговор.

Говард качает темной головой, поражаясь моей наивности.

– Елизавета, возможно, и желает очистить имя шотландской королевы. Но Уильям Сесил не славится добросердечием. Он хочет, чтобы протестанты правили Шотландией, как и Англией, и чтобы королева-католичка была в тюрьме или в могиле. Его устроит и то, и другое. Он ни за что не согласится с тем, что она ни в чем не виновна и ей нужно вернуть трон.

Я не в силах спорить с раздраженной праведностью Говарда. Я знаю, что он говорит чистую правду. Но говорит он ее, на мой взгляд, слишком громко и слишком внятно. За гобеленами может прятаться кто угодно, и, хотя незнакомец прошел мимо, он, должно быть, что-то услыхал.

– Тише, – говорю я, увлекая его к скамье, чтобы можно было пошептаться.

И вот мы уже похожи на заговорщиков, но нынче все при дворе похожи на заговорщиков или шпионов.

– Что мы можем сделать? – тихо спрашиваю я. – Сесил назначил расследование, чтобы получить свидетельство против шотландской королевы, чтобы рассудить, нужно ли возвращать ей трон, может ли она править. Что мы можем сделать, чтобы обеспечить ей справедливый суд?

– Мы должны ее спасти, – твердо говорит Говард. – Должны заявить, что она невиновна в убийстве мужа, и вернуть ей шотландский трон. Должны принять ее право быть наследницей Елизаветы. Она должна быть объявленной наследницей английской короны, когда…

Он умолкает. Даже Говард не смеет упоминать о смерти своей кузины королевы.

– Когда придет время. Только объявление Марии Стюарт наследницей позволит нам успокоиться, зная имя следующего монарха. У нас есть право знать наследника. Нужно бороться за ее дело, как за свое собственное.

Он видит, что я колеблюсь. Мимо проходят несколько мужчин, с любопытством глядя на нас. Я понимаю, что мы привлекаем внимание, и встаю.

– Пройдитесь со мной, – говорит Говард. – И слушайте. Нужно бороться за ее дело, как за свое, потому что оно и есть наше. Скажем, мы позволим Сесилу ее заточить или склеить дело об убийстве и обвинить ее. Что, думаете, будет дальше?

Я жду.

– Что, если дальше он решит, что угрозу для королевства представляю я? А дальше? Что, если после меня он назовет вас?

Я пытаюсь рассмеяться.

– Едва ли он обвинит вас или меня. Мы – лучшие люди Англии. Я – крупнейший землевладелец к северу от Трента, а вы кузен королевы и герцог.

– Да. Поэтому мы в опасности. Мы его соперники в борьбе за власть. Он уничтожит любого, кто встанет у него на пути. Сегодня перед его судом предстанет королева Шотландии. Завтра, возможно, я, или любой, кто посмеет бросить ему вызов: Перси, Дакр, Сассекс, Арундел, Дадли, северные лорды, вы. Его нужно остановить, – говорит Говард, и голос его глухо рокочет у меня в ухе. – Вы бы не захотели его остановить, если бы могли?

– Это невозможно, – осторожно отвечаю я. – Королева вольна выбирать себе советников, и ему она верит как никому. Он подле нее с тех пор, как она была юной принцессой. В чем мы можем его обвинить?

– В краже испанского золота! В том, что он толкнул нас на грань войны! Сделал Францию нашим врагом! Довел полстраны до измены постоянными подозрениями и слежкой за теми, кто хотел всего лишь молиться на старый лад! Взгляните на двор! Вы когда-нибудь испытывали при дворе такой страх? Он полон шпионов и заговоров.

Я киваю. Отрицать это невозможно. Страх Сесила перед папистами и его ненависть к иностранцам преследуют Англию.

– Последнее идиотство Сесила хуже всего, – в ярости говорит Говард. – Корабль укрывается от непогоды в нашей гавани – и его захватывают! Он превращает нас в нацию пиратов, море будет небезопасно для наших судов!

Я не могу не согласиться. Испанский казначейский корабль прибило в Плимут, где он ожидал найти убежище, и Сесил, сын бедняка, не смог устоять перед золотом, которое было на корабле. Он украл золото – вот так, попросту. И теперь испанцы грозят торговой блокадой, а то и войной, если мы все не возместим. Мы кругом не правы, все потому, что Сесил кругом не прав; но его слушает королева Англии.

Говард не без труда справляется с раздражением.

– Да не попустит Господь, чтобы мы дожили до того дня, когда вы придете ко мне и скажете, что я был прав, опасаясь его, что нам надо было себя защитить, но теперь уже поздно, и кого-то из нас уже судят по ложному обвинению. Да не попустит Господь, чтобы Сесил забирал нас, одного за другим, а мы оказались слишком доверчивы, чтобы защититься.

Он на мгновение умолкает.

– Его власть – власть страха. Он заставляет нас бояться воображаемых врагов, чтобы мы не защищались от него и от наших властей. Мы слишком заняты слежкой за иностранцами – и забываем следить за своими друзьями. Как бы то ни было, будьте осмотрительны, и я тоже постараюсь. Я пока не стану больше высказываться против Сесила. Вы же никому не расскажете? Ни слова?

Взгляд, брошенный им на меня, убеждает сильнее любых доводов. Если единственный английский герцог, родственник самой королевы, боится, что о его словах донесут человеку, который должен быть всего лишь королевским слугой, значит, слуга стал слишком могущественным. Мы все начинаем бояться, что Сесилу что-то станет известно, бояться его сети доносчиков, его растущей тихой власти.

– Все останется между нами, – тихо отвечаю я.

Оглядываюсь, чтобы удостовериться, что нас никто не подслушивает. Меня самого поражает, что я, один из знатнейших графов Англии, и Говард, единственный английский герцог, вынуждены опасаться чужих ушей. Но что есть, то есть. Вот во что превратилась Англия на десятом году правления Елизаветы: в страну, где человек боится собственной тени. А за эти десять лет мою Англию, похоже, наводнили тени.

1568 год, зима, замок Болтон: Мария

Я отказываюсь, решительно отказываюсь носить что-либо, кроме своих платьев. Мои прекрасные платья, мои меха, воротники из тонкого кружева, мой бархат, мои шитые золотом юбки – все это осталось в Холируд-хаусе, пересыпанное ароматной пудрой, висит в муслиновых чехлах в гардеробной. Когда я выехала с Ботвеллом, чтобы преподать мятежным лордам урок, на мне были доспехи, но оказалось, что я и не учитель, и не королева, потому что меня разбили, арестовали, а на Ботвелла открыли охоту, как на преступника. Меня заточили в тюрьму, и я умерла бы в Лохлевенском замке, если бы мне не хватило ума сбежать. Теперь в Англии обо мне думают, что я пала так низко, что стану ходить в обносках. Думают, что я достаточно унижена, чтобы радоваться платьям с плеча Елизаветы.

Они, должно быть, ума лишились, если считают, что могут обходиться со мной, как с простой женщиной. Я женщина не простая. Я наполовину божественна. У меня свое место, единственное в своем роде, между ангелами и знатью. На небесах есть Бог, Богородица и Ее Сын, а ниже, как придворные, ангелы разных чинов. На земле, как и на небе, есть король, королева и принцы; а ниже знать, дворяне, рабочий люд и нищие. Ниже всех, над самыми зверями, стоят бедные женщины: женщины, у которых нет дома, мужа или состояния.

А я? Я едина в двух лицах: второе в мире существо – королева; и нижайшее – женщина, лишенная дома, мужа и состояния. Я трижды королева, потому что родилась королевой Шотландии, дочерью Иакова V Шотландского, вышла замуж за дофина Франции и унаследовала после него французскую корону, и я в своем праве, единственная истинная и законная наследница английского трона, поскольку прихожусь правнучатой племянницей королю Англии Генриху VIII, хотя его незаконная дочь Елизавета и захватила мое место.

Но voilà! Вместе с тем я – нижайшее из созданий, бедная женщина, лишенная мужа, который дал бы ей имя и защиту, потому что мой муж, король Франции, прожил всего год после нашей коронации, мое королевство, Шотландия, подняло против меня злодейское восстание и изгнало меня, а мои притязания на английский трон отвергает бесстыжая рыжеволосая Елизавета, бастард, занявший мое месте. Я, кому должно быть величайшей женщиной Европы, пала так низко, что лишь поддержка Елизаветы спасла мне жизнь, когда шотландские мятежники захватили меня и угрожали казнить, и живу я теперь в Англии по ее милости.

Мне всего двадцать шесть, а я уже прожила три жизни! Я заслуживаю высочайшего места в мире, но занимаю самое низкое. Но я все еще королева, я трижды королева. Я родилась королевой Шотландии, была коронована королевой Франции, и я наследница английской короны. Можно ли думать, что я стану носить что-то, кроме горностаев?

Я сказала своим фрейлинам, Мэри Ситон и Агнес Ливингстон, что они могут передать моим хозяевам, лорду и леди Скроуп из замка Болтон, что все мои платья, мои любимые вещи и личную мебель следует немедленно перевезти из Шотландии и что я не стану носить что-то, кроме своей красивой одежды. Сказала, что скорее оденусь в лохмотья, чем соглашусь на что-то, кроме платьев королевы. Сяду на пол, если не могу сидеть на троне под королевским балдахином.

Это моя маленькая победа: они бросились мне повиноваться, и по дороге из Эдинбурга тронулись повозки с моими платьями, моим бюро, бельем, серебром и мебелью; но, боюсь, я лишилась драгоценностей. Лучшие из них, в том числе мои бесценные черные жемчуга, исчезли из ларцов. Это лучший жемчуг в Европе, три нитки безупречно подобранных черных жемчужин, и все знают, что они принадлежат мне. Кто может быть настолько порочен, чтобы нажиться на моей беде? Кто посмеет надеть жемчуга королевы, похищенные из разоренной сокровищницы? Кто падет так низко, что возжелает их, зная, что их у меня украли, пока я боролась за свою жизнь?

Мой сводный брат, должно быть, вломился в мою сокровищницу и украл их. Мой лживый брат, клявшийся мне в верности, предал меня; мой супруг Ботвелл, клявшийся, что одержит победу, разбит. Мой сын Иаков, возлюбленный мой сын, мой малыш, мой единственный наследник, которого я поклялась защищать, в руках моих врагов. Все мы прокляты, все мы предатели, всех нас предали. И я в одном могучем прыжке на свободу – каким-то образом снова попалась.

Я думала, что моя кузина Елизавета сразу поймет, что, если мой народ восстал против меня в Шотландии, ей в Англии тоже грозит опасность. Есть ли разница? Rien du tout![1] В обеих странах мы правим беспокойным народом, охваченным религиозными разногласиями, говорящим на одном языке, страстно мечтающим о надежном короле, но не нашедшим никого, кто мог бы сесть на трон, кроме королевы. Я думала, она поймет, что мы, королевы, должны держаться вместе, что если подданные свергли меня и объявили шлюхой, что помешает им подняться против нее? Но она такая тугодумка, Господи! Такая тугодумка! Нерасторопная, как олух, а я не терплю лени и глупости. Я требую, чтобы меня безопасно переправили во Францию, – ведь моя французская родня тут же восстановит меня на шотландском троне, – а она болтает чушь и мнется, она затевает расследование, посылает за законниками, и советниками, и судьями, и все они заседают в Вестминстерском дворце.

Что они судят, во имя Господне? Что расследуют? Что тут знать? Exactement![2] Нечего! Они говорят, что мой муж, глупец Дарнли, убил Давида Риччо, я поклялась отомстить и убедила своего следующего любовника, графа Ботвелла, взорвать кровать Дарнли порохом, а потом удушить его, когда тот нагишом бежал через сад.

Безумие! Будто я позволю покуситься на особу королевской крови, даже для того, чтобы отомстить. Мой муж должен быть так же неприкосновенен, как я сама. Особа королевской крови священна, как божество. Будто кто-то, обладай он хоть половиной ума, затеет такой нелепый заговор. Только глупец станет взрывать весь дом, чтобы убить одного человека, когда того можно легко задушить подушкой, пока он храпит пьяный! Будто Ботвелл, умнейший и опаснейший человек в Шотландии, задействовал бы полдюжины подручных и несколько бочек пороха, когда хватило бы темной ночи и острого ножа.

И наконец, самое худшее: они говорят, что в награду за это неумелое убийство я сбежала с убийцей, графом Ботвеллом, зачала в прелюбодейской похоти ребенка, вышла замуж по любви и объявила войну своему собственному народу из одного злодейства.

Ни в чем этом я не виновна, как и в убийстве. Такова простая правда, и те, кто не может в нее поверить, уже решились ненавидеть меня за мое богатство, красоту, за мою веру или за то, что я рождена для величия. Все обвинения – лишь черный навет, calomnie vile[3]. Полный вздор – повторять ее слово в слово, как собираются делать следователи Елизаветы. Крайнее скудоумие – делать из всего этого официальное расследование. Посмей кто сказать, что Елизавета нарушила целомудрие с Робертом Дадли или кем-то еще из полудюжины мужчин, кого приписывала ей молва за всю ее бесстыдную жизнь, начиная с ее собственного отчима Томаса Сеймура, когда она была еще девчонкой, его потащат к мировому судье, а потом к кузнецу, чтобы тот вырезал ему язык. Это верно, так и подобает поступать с преступниками. Честь королевы не должны пятнать пересудами. Королева должна казаться совершенной.

Но скажи кто, что я не целомудренна, – такая же королева, такая же помазанница божья, как и она, королевской крови с обеих сторон, чем она похвалиться не может, – и пожалуйста, повторяй это в Вестминстерском дворце перед любыми собравшимися, и это будет называться свидетельством.

Ну почему она такая безмозглая, почему позволяет сплетничать о королеве? Она что, не видит, что, разрешая чернить меня, вредит не только мне, но и моему званию, а оно такое же, как у нее? Пренебрежение ко мне заставит потускнеть и ее блеск. Нам обеим следует защищать свое положение.

Я королева, а к королевам прилагаются другие правила. Как женщине, мне приходилось выносить такое, что я, как королева, даже не произнесу вслух. Я не унижусь, чтобы признать, что со мною такое случалось. Да, меня похитили, меня заключили в тюрьму, меня изнасиловали – но я никогда, никогда на это не пожалуюсь. Я королева, и личность моя должна быть неприкосновенна, тело мое всегда свято, мое присутствие священно. Откажусь ли я от этих могучих чар ради того, чтобы стенать о своих обидах? Променяю ли величие на радость от слов сочувствия? Предпочту ли повелевать, или захочу поплакать о своих бедах? Стану отдавать приказы или рыдать возле очага с другими ущемленными женщинами?

Разумеется. Ответ на это прост. Bien sûr[4]. Никто никогда не должен меня жалеть. Меня можно любить, или ненавидеть, или бояться. Но я не позволю никому себя жалеть. Конечно, когда меня спросят: «Был ли Ботвелл груб с тобой?» – я ничего не отвечу, вовсе ничего, ни единого слова. Королева не жалуется, что с ней дурно обошлись. Королева отрицает, что такое может случиться. Я не могу позволить, чтобы у меня отняли меня саму, не могу уронить свое достоинство. Со мной могли обходиться дурно, но я всегда буду это отрицать. Сижу я на троне или облачена в лохмотья, я все равно королева. Я не из простолюдинов, которым приходится надеяться, что заслужат право ходить в бархате, или всю жизнь носить домотканое. Я выше простых мужчин и женщин всех сословий. Я посвящена, я избрана Богом. Как можно быть таким тупым, чтобы этого не понимать? Я могла бы быть худшей из женщин, но все равно осталась бы королевой. Могла бы кувыркаться с дюжиной итальянских секретарей, с целым полком ботвеллов и всем им писать любовные стихи, и все равно осталась бы королевой. Меня можно заставить подписать дюжину отречений, навсегда запереть меня в тюрьме, но я все равно буду королевой, и каждый, кто сядет на мой трон, будет узурпатором. Je suis la reine[5]. Я королева, пока жива. Это не должность, не занятие, не вопрос наследования по крови. Я королева, пока по венам моим струится кровь. Я это знаю. Все это знают. Это даже они знают, глупцы, в глубине своих неверных сердец.

Если они хотят от меня избавиться, путь у них один; но они никогда не посмеют его избрать. Если они захотят от меня избавиться, им придется согрешить против неба. Посягнуть на данный Богом порядок мироздания. Если они захотят от меня избавиться, им придется меня обезглавить.

Подумать только!

Я перестану быть вдовствующей королевой Франции, королевой Шотландии и единственной истинной наследницей английского трона, лишь когда умру. Им придется меня убить, если они захотят отказать мне в праве на трон. А я поставлю свой титул, свое богатство и саму жизнь на то, что они никогда на это не осмелятся. Прикоснуться ко мне преступными руками – все равно что сбросить ангела с небес, что заново распять Христа. Потому что я не обычная женщина, я освященная королева, я выше всех смертных; выше меня только ангелы. Смертные не могут убить таких, как я. Я помазана освященным миром, я избрана Богом. Я неприкосновенна. Меня можно бояться и ненавидеть, но даже отказать мне в моем праве нельзя. Меня нельзя убить. Слава богу, здесь мне нечего страшиться. Мне всегда будет нечего страшиться.

1568 год, зима. Чатсуорт: Бесс

Мой муж, граф, сообщает новости о следствии, идущем в Вестминстере. (Я все еще новобрачная, мне нравится произносить «мой муж, граф».) Он пишет мне почти каждый день, рассказывая о своих лишениях, а я в ответ посылаю ему новости о его и своих детях, домашние пироги и лучший сидр из Чатсуорта. Он рассказывает, что ему тайно показали письма с самыми бесспорными доказательствами, любовные письма от замужней королевы к женатому графу Ботвеллу, в которых она велит Ботвеллу убить ее мужа, бедного молодого лорда Дарнли, и говорит, что пылает к Ботвеллу страстью. Грязные стишки, обещания ночных наслаждений, особенно оговариваются французские наслаждения.

Я думаю о судьях – моем муже, молодом Томасе Говарде, его друге графе Сассексе и старом сэре Ральфе Сэдлере, Роберте Дадли и моем добром друге Уильяме Сесиле, Николасе Бэконе, сэре Томасе Перси, сэре Генри Гастингсе и обо всех остальных – о том, как они читают весь этот вздор с негодованием на лицах, пытаясь поверить, что женщина, собирающаяся убить своего мужа, набив его погреба порохом, провела ночь накануне взрыва у одра болезни супруга, сочиняя любовные стихи своему сообщнику. Это так нелепо, что я гадаю, не расхохотались ли судьи.

Но они все – честные, вдумчивые, глубокоуважаемые люди. Они не спросят: что живая женщина сделала бы в таких обстоятельствах? Они не привыкли считаться с природой живой женщины. Они смотрят лишь на предъявленные им доказательства. И храни меня Господь, сколько же им обеспечили доказательств! Сколько усилий, чтобы очернить ее имя! Кто-то где-то затратил уйму времени и стараний: крал ее письма, подделывал почерк, писал по-французски, потом переводил на скотс и английский, прятал письма в особую шкатулку с ее монограммой (а то вдруг мы подумаем, что их писала какая-то другая Мария Стюарт), а потом обнаружил их, на удивление скверно спрятанные, в ее личных покоях. Работу этот Кто-то проделал тщательную и крайне убедительную. Все, кто видел письма, теперь считают, что молодая королева – изменщица и потаскуха, убившая своего молодого мужа-англичанина из мести и похоти.

У меня есть кое-какие соображения относительно того, кем может быть этот умный Кто-то. Вообще-то, все в Англии соображают, кем этот Кто-то может быть. Редко выходит так, что он не добивается своего. Бедная королева увидит, насколько этот Кто-то ее превзойдет – он строит далеко идущие планы и играет вдолгую. Может статься, что если он и не поймает ее в свои сети на этот раз, то сплетет новую, с ячейками поменьше, а потом снова и снова, пока наконец ей будет не сбежать.

Однако на этот раз ничего не вышло; королева высвободилась из захвата. Главным свидетелем против нее выступает ее собственный брат-бастард, но поскольку он захватил регентство в ее отсутствие и держит в заложниках ее малютку-сына, даже глубокоуважаемые члены суда не могут заставить себя поверить хоть одному его слову. Ненависть его к ней столь очевидна и неверность так омерзительна, что даже судьи, назначенные Сесилом, не могут принять его слова на веру. Судьи, в том числе и мой муж, граф, гордятся своей верностью. Они искоса смотрят на того, кто запятнал себя таким чудовищным предательством. Им не нравится, как ведет себя шотландская королева, но то, как ведут себя ее шотландские лорды, им нравится еще меньше. Я надеюсь на то, что они постановят: ее подданные с нею дурно обошлись и ее нужно восстановить на троне. Потом шотландцы могут поступить со своей королевой, как сочтут нужным, и нас нельзя будет обвинить.

1568 год, зима, Хэмптон-корт: Джордж

Моя королева, Елизавета, щедрее и справедливее, чем можно себе представить. Сейчас, когда против ее кузины возмущено и высказано столько подозрений, она приказала навеки сохранить в тайне клеветнические письма и восстановить кузину на троне. Елизавета не хочет слышать ни слова против нее, она не позволит извалять ее имя в грязи. В этом она щедра и справедлива; мы не смогли бы вынести верное суждение, не выслушав самые скандальные подробности, и Елизавета велела умолкнуть и скандалу, и защите.

Но, несмотря на то что она – столь справедливый и мудрый монарх, я немного волнуюсь, когда меня призывают к ней.

Она не сидит на своем троне коричневого бархата, расшитом жемчугами и алмазами, в Райском покое, хотя там, как обычно, толпятся десятки придворных, надеющихся привлечь ее внимание, когда она выходит к обществу перед обедом. Те, кому Хэмптон-корт в новинку, рассматривают изысканные музыкальные инструменты, разложенные на столах по комнате, или играют в шашки на досках черного дерева. Те, кто при дворе давно, томятся в нишах окон, скрывая скуку ожидания. Я замечаю Сесила, внимательного как никогда. Сесил, весь в черном, как какой-нибудь бедный писарь, тихо беседует со своим зятем, Николасом Бэконом. За ними маячит человек, которого я не знаю, но его теперь пускают на наши советы, человек этот носит шляпу, надвинутую на глаза, словно хочет, чтобы его не могли узнать. А за ним стоит еще одно новое лицо, Фрэнсис Уолсингем. Я не знаю, кто эти люди, откуда, с какими знатными семьями они в союзе. Сказать по правде, у большинства из них вовсе нет семей – в том смысле, в каком я это понимаю. Они – люди без рода и племени. Явились ниоткуда, у них нет своего места, их любой может нанять.

Я отворачиваюсь, когда из большой двустворчатой двери появляется фрейлина королевы леди Клинтон. Она видит меня, что-то говорит стражнику, стоящему у двери, и меня проводят внутрь.

Стражи сегодня больше, чем обычно: у каждой двери и у всех ворот в замке. Я никогда не видел, чтобы королевский дворец был так полон охраны. Времена нынче неспокойные, мы прежде не нуждались в такой защите. Но в наши дни многие (даже англичане!) носят ножи и готовы были бы сразить даже свою королеву, если бы могли. Таких больше, чем можно вообразить. Сейчас, когда другая королева, которую зовут истинной наследницей, здесь, в Англии, перед каждым встает выбор между протестантской принцессой и ее соперницей-католичкой, и на каждого протестанта в стране приходится два тайных паписта, а то и больше. Как нам жить, разделенным в своем доме, – этот вопрос я оставлю Сесилу, чья бесконечная вражда к католикам так приблизила нынешнее и так ухудшила и без того плохое положение вещей.

– В добром ли расположении Ее Величество? – вполголоса спрашиваю я придворную даму. – Довольна?

Она понимает меня достаточно хорошо, чтобы коротко улыбнуться в сторону.

– Да, – отвечает она.

Это означает, что знаменитому гневу Тюдоров нынче не давали воли. Должен признаться, я испытываю облегчение. Когда она за мной послала, я испугался, что меня станут порицать за то, что расследование не пришло к обвинительному заключению. Но что я мог сделать? Злодейское убийство Дарнли и подозрительный брак с Ботвеллом, его возможным убийцей, все эти деяния, казавшиеся столь чудовищными преступлениями, могли свершиться не по ее вине. Она могла оказаться скорее жертвой, а не преступницей. Если только Ботвелл не признается во всем, сидя в камере, или она сама не расскажет о его злодеяниях, никто не может знать, что между ними произошло. Ее посол не пожелал даже говорить об этом. Иногда мне слишком страшно даже размышлять на эту тему. Меня не прельщают буйные грехи плоти и страсти. Я тихо и кротко люблю Бесс, ни в ком из нас нет ничего мрачного и рокового. Я не знаю, кем были друг для друга королева и Ботвелл, а представлять не хочу.

Королева Елизавета сидит в кресле у огня в своих личных покоях, под золотым королевским балдахином. Я подхожу к ней, снимаю шляпу и низко кланяюсь.

– А, Джордж Талбот, старина, – тепло произносит она, называя меня прежним именем, и я понимаю, что она в настроении.

Она протягивает мне руку для поцелуя.

Она все еще красива. Гневается ли, хмурится ли в дурном настроении, с белым ли от страха лицом, она все еще красива, хотя ей уже тридцать пять. Когда она взошла на трон, ей было чуть за двадцать, тогда она была красавицей: светлокожая, рыжеволосая, к ее щекам и губам приливала кровь, когда она смотрела на Роберта Дадли, на подарки, на толпу под окнами. Теперь цвет ее лица не меняется, она видела все, ее больше ничто не радует. Она румянится по утрам, а вечером освежает румяна. Рыжие волосы выцвели с годами. Темные глаза, столько видевшие и научившиеся верить столь немногому, стали жесткими. Этой женщине ведома страсть, но не доброта; и это видно по лицу.

Королева машет рукой, и дамы послушно поднимаются и отходят подальше, чтобы не слышать нас.

– У меня для вас с Бесс поручение, если вы захотите мне услужить, – говорит она.

– Что угодно, Ваше Величество.

Мысли мои пускаются вскачь. Может ли она хотеть погостить у нас летом? Бесс трудилась над Чатсуорт-хаусом с тех пор, как его купил ее прежний муж, именно с этой целью – принять королеву, когда она направится на север. Какая честь, если она собирается к нам! Какое торжество для меня и для Бесс, с ее давними планами!

– Я слышала, что ваше расследование относительно шотландской королевы, моей кузины, не выявило ничего порочащего. Я последовала совету Сесила – добыть доказательства, пока половина моих придворных не начала рыться в помойках в поисках писем и пересказывать сплетни служанок, подслушивающих под дверями спален. Но, как я поняла, ничего не нашлось?

Она умолкает, ожидая от меня подтверждения ее слов.

– Ничего, кроме сплетен и некоторых сведений, которые шотландские лорды отказались обнародовать, – осторожно говорю я. – Я отказался принимать тайные наветы в качестве доказательств.

Она кивает.

– Не стали, да? А почему? Думаете, мне нужен на службе разборчивый муж? Вы слишком хороши, чтобы послужить своей королеве? Думаете, мы живем в приятном мире, где можно пройти на цыпочках, не замочив башмаков?

Я сухо сглатываю. Господи, пусть она будет настроена вершить правосудие, но не искать заговоры. Иногда страхи заставляют ее предполагать самые дикие вещи.

– Ваше Величество, нам не предоставили письма для тщательного изучения, их также не показали советникам королевы Марии. Я отказался просмотреть их тайно. Это было бы… несправедливо.

Взгляд ее темных глаз пронзителен.

– Некоторые говорят, она не заслуживает справедливости.

– Но я был назначен судьей. Вы меня назначили.

Ответ никудышный, но что еще я мог сказать?

– Я должен быть справедлив, если представляю вас, Ваше Величество. Если я действую от имени королевского правосудия, я не могу слушать сплетни.

Лицо ее неподвижно, как маска, а потом его смягчает улыбка.

– Вы и в самом деле человек чести, – говорит она. – Я была бы рада, если бы ее имя очистилось от малейшей тени подозрения. Она – моя кузина, она тоже королева, она должна быть моим другом, а не пленницей.

Я киваю. Мать самой Елизаветы казнили за распутство[6]. Конечно же, сама природа должна склонять ее на сторону несправедливо обвиненной женщины.

– Ваше Величество, нам следовало очистить ее имя, опираясь на представленные свидетельства. Но вы остановили расследование, прежде чем оно пришло к каким-либо выводам. Клевета не должна пятнать ее имя. Нам нужно обнародовать наше мнение, сказать, что она ни в чем не виновна. Теперь она может быть вашим другом. Ее можно отпустить на свободу.

– Мы не будем объявлять о ее невиновности, – повелевает Елизавета. – Какая для меня в этом польза? Но ее нужно возвратить в ее страну и на трон.

Я кланяюсь.

– Что ж, таковы и мои соображения, Ваше Величество. Ваш кузен Говард говорит, ей понадобится хороший советник и для начала небольшое войско, чтобы обеспечить ее безопасность.

– В самом деле? Так и говорит? И что же за советник? – резко спрашивает она. – Кого вы с моим добрым кузеном Говардом прочите в правители Шотландии от имени Марии Стюарт?

Я запинаюсь. С королевой вечно так, никогда не знаешь, где угодишь в ловушку.

– Кого вы сочтете наилучшим, Ваше Величество. Сэр Фрэнсис Ноллис? Сэр Николас Трокмортон? Гастингс? Кто-то из надежных дворян?

– Мне говорят, что шотландские лорды и регент – куда лучшие правители и соседи, чем она, – беспечно произносит королева. – Говорят, что она непременно снова выйдет замуж. А что, если она выберет француза или испанца и сделает его королем Шотландии? Что, если она приведет к самым нашим границам наших худших врагов? Видит бог, мужей она всегда выбирает из рук вон скверно.

Человеку, который так давно состоит при дворе, как я, нетрудно опознать за каждым ее словом подозрительный тон Уильяма Сесила. Он вложил в голову королевы такой ужас перед Францией и Испанией, что с тех пор, как Елизавета взошла на трон, она только и делает, что опасается заговоров и готовится к войне. По ее вине те, кто мог стать нашими союзниками, стали нашими врагами. У Филиппа Испанского в Англии много истинных друзей, и с его страной мы ведем самую обширную торговлю, а Франция – наш ближайший сосед. А если послушать Сесила, они – Содом и Гоморра. Однако я придворный, и я пока ничего не говорю. Я стою молча, пока не пойму, на чем остановится нерешительный ум этой женщины.

– Что, если она получит трон и выйдет замуж за врага? Будет ли на наших северных границах мир хоть когда-нибудь? Что вы думаете, Талбот? Вы бы доверились женщине вроде нее?

– Вам нечего бояться, – говорю я. – Никакие шотландские войска не минуют ваших северных лордов. Вы можете довериться своим собственным лордам, тем, кто всегда жил на севере. Перси, Невилл, Дакр, Уэстморленд, Нотумберленд, все мы из старых родов. Мы убережем ваши границы, Ваше Величество. Нам можно верить. Мы не слагаем оружие, мы собираем войска и обучаем своих людей. Мы сотни лет охраняли северные границы. Шотландцы нас никогда не побеждали.

Она улыбается моей уверенности.

– Знаю. Вы и ваши люди были добрыми друзьями мне и моему роду. Но как думаете, я могу доверить шотландской королеве править Шотландией нам во благо?

– Но ведь ей, когда она вернется, будет чем заняться, чтобы восстановить свою власть? Нам не стоит опасаться ее враждебности. Она захочет быть нам другом. Иначе ей не вернуть власть. Если вы поможете ей сесть на трон при поддержке вашей армии, она будет вам вечно благодарна. Ее можно связать соглашением.

– Так я и думаю, – кивает королева. – Так и думаю. Как бы то ни было, удерживать ее в Англии мы не можем; у нас нет для этого оснований. Мы не можем заточить в тюрьму нашу невинную сестру-королеву. Для нас будет лучше, если она вернется в Эдинбург, чем если сбежит в Париж и причинит нам новые неприятности.

– Она королева, – только и отвечаю я. – Это нельзя сбрасывать со счетов. Она рождена королевой и помазана на царство. Должно быть, божья воля в том, чтобы она сидела на своем троне. И, разумеется, для нас безопаснее, если она сможет усмирить своих шотландцев, чем если они будут драться друг с другом. Набеги в северном приграничье участились с тех пор, как ее свергли. Нападающие никого не боятся, ведь Ботвелл теперь далеко и заточен в тюрьму. Любая власть лучше безвластия. Лучше пусть правит королева, чем не управляет никто. К тому же ее восстановят на троне французы или испанцы, если мы этого не сделаем. Если они снова посадят ее на трон, на нашем пороге окажется чужая армия и Мария будет им благодарна, нам будет гораздо хуже.

– Да, – твердо отвечает королева, словно приняла решение. – Я так и думаю.

– Возможно, вы можете дать друг другу обет союзничества, – предлагаю я. – Лучше иметь дело с королевой вам, королеве, чем быть вынужденной торговаться с узурпатором, с новой ложной властью Шотландии. А сводный брат Марии явно виновен в убийстве и вещах похуже.

Я не мог бы сказать ничего, что бы доставило ей большее удовольствие. Она кивает и поднимает руку, чтобы погладить свое жемчужное ожерелье. На ней роскошные черные жемчуга в три ряда, они облегают ее шею как толстый плоеный воротник.

– Он посягнул на нее, – подсказываю я. – Она – помазанница божья, а он захватил ее против ее воли и заключил в тюрьму. Это грех против закона и против неба. Вы же не захотите иметь дело с таким нечестивым человеком. Как допустить, чтобы он возвысился, если он может напасть на свою королеву?

– Я не стану иметь дела с предателями, – заявляет она.

Елизавета испытывает ужас перед любым, кто может посягнуть на монарха. Ее положение на троне было поначалу неустойчивым, да и теперь ее притязания, если вдуматься, не так обоснованы, как притязания королевы Шотландии. Елизавета была объявлена бастардом Генриха, и акт парламента она так и не объявила недействительным. А Мария Шотландская – внучка сестры Генриха. Ее линия истинна, законна и сильна.

– Я никогда не стану иметь дела с предателями, – повторяет королева.

Она улыбается, и я тут же снова вижу красивую молодую женщину, которая, восходя на трон, вовсе не возражала против того, чтобы иметь дело с предателями. Она была душой восстания против своей сестры Марии Тюдор[7], но всегда была слишком умна, чтобы попасться.

– Я хочу быть шотландской королеве справедливой родственницей, – говорит она. – Она, может быть, и молода, и глупа, и совершала ошибки слишком чудовищные, чтобы о них говорить, но она – моя родственница и королева. С ней подобает обращаться достойно и ее нужно восстановить на троне. Я готова любить ее как добрая родственница и следить за тем, чтобы она правила страной как должно.

– Слова великой королевы и щедрой женщины, – говорю я.

В разговоре с Елизаветой похвала никогда не будет лишней. К тому же на сей раз она заслуженна. Елизавете будет нелегко противостоять ужасам, которыми пугает ее Сесил. Ей будет нелегко выказывать щедрость родственнице, которая моложе и красивее ее. Елизавета получила трон, всю жизнь строя заговоры. Она не может не бояться, что явится наследник, который потребует трон и у которого будут все основания, чтобы затеять заговор. Она знает, каково быть наследницей, отлученной от двора. Помнит, что, будучи такой наследницей, плела заговор за заговором, замышляла кровопролитные восстания, которые едва не погубили ее сводную сестру и не опрокинули ее престол. Она знает, каким неверным другом была сестре – она не сможет поверить кузине, такой же, какой была она сама, молодая принцесса, которой так надоело ждать.

Королева широко мне улыбается.

– Итак, Талбот. Теперь к вашему поручению.

Я жду.

– Я хочу, чтобы вы приняли ради меня шотландскую королеву и отвезли ее в ее державу, когда придет время.

– Принял ее? – повторяю я.

– Да, – отвечает она. – Сесил подготовит ее возвращение в Шотландию; а пока вы примете ее, будете развлекать и обращаться с ней как с королевой; а когда Сесил пришлет вам весточку, сопроводите ее в Эдинбург и снова посадите на трон.

Мне оказана такая великая честь, что я едва могу дышать, думая о ней. Принять у себя королеву Шотландии и торжественно возвратить ее в ее державу! Сесил должен изводиться от зависти; его дом и вполовину не так роскошен, как Чатсуорт моей Бесс, хотя Сесил и обустраивает его, как одержимый. Но недостаточно быстро – Марии придется жить у нас. Я – единственный среди дворян, кто может справиться с таким поручением. У Сесила нет дома в Норфолке, и он вдовец – у него нет жены. Ни у кого нет такого роскошного дома и такой любимой, верной, надежной жены, как Бесс!

– Это честь для меня, – спокойно произношу я. – Вы можете мне доверять.

Разумеется, я думаю о Бесс и о том, в какой восторг она придет, когда узнает, что в Чатсуорте наконец остановится королева. Нам будет завидовать каждая семья в Англии, нас все захотят навестить. Мы все лето будем держать открытый дом, мы будем королевским двором. Я найму музыкантов и масок, танцоров и актеров. Мы станем одним из королевских дворов Европы – и все это под моей крышей!

Королева кивает.

– Сесил с вами обо всем договорится.

Я отступаю. Королева улыбается мне той ослепительной улыбкой, которой одаривает толпу, когда та выкрикивает ее имя: очарование Тюдоров во всем блеске.

– Я благодарна вам, Талбот, – говорит она. – Я знаю, вы убережете ее в это неспокойное время и поможете ей безопасно вернуться домой. Лишь одно лето – и вас щедро вознаградят.

– Служить вам – честь для меня, – говорю я. – Как всегда.

Я снова кланяюсь и пячусь, выходя из королевских покоев. Только когда за мной закрывается дверь и стражи снова скрещивают алебарды, я позволяю себе присвистнуть от того, как мне повезло.

1568 год, зима, замок Болтон: Мария

Мой преданный друг, епископ Росский Джон Лесли, последовавший за мной в изгнание со словами, что не может спокойно оставаться дома возле пустого трона, пишет мне нашей тайной грамотой из Лондона. Он сообщает, что, хотя третье и последнее расследование, учрежденное Елизаветой в Вестминстере, не смогло обнаружить ничего против меня, французскому послу до сих пор не отдан приказ готовить мой отъезд в Париж. Он опасается, что Елизавета найдет предлог задержать меня в Англии еще на неделю, на месяц… Бог знает, на сколько еще! У нее терпение мучителя. Но мне приходится полагаться на ее дружбу, на ее здравый смысл – ведь она моя кузина и сестра-королева. Как бы я ни сомневалась в ней, пусть она бастард и еретичка, нужно помнить, что она написала мне с любовью и пообещала поддержку, что она прислала мне кольцо в залог моей вечной безопасности.

Но пока она колеблется и раздумывает, пока все это тянется, мой сын в руках врагов и в наставниках у него протестанты. Ему два года; что они ему обо мне наговорят, я вообразить не могу! Мне нужно вернуться к нему, пока его не отравили враждой ко мне.

Есть еще верные мне мужчины и женщины, и они ждут моего возвращения – я не могу заставлять их ждать вечно. Ботвелл, заключенный в Дании в тюрьму по нелепому обвинению в двоеженстве, сам станет готовить свой побег, заранее подумав о том, как освободить меня, ведь он решительно настроен воссоединиться со мной на шотландском троне. С ним или без него мне нужно вернуться и потребовать свою корону. Господь осенил мою жизнь десницей судьбы, я родилась, чтобы править Шотландией. Я не могу не принять вызов и не вернуть себе трон! Моя мать отдала жизнь[8], чтобы сохранить для меня королевство, я буду чтить ее жертву и передам ее своему наследнику, моему сыну, ее внуку, моему мальчику, Иакову, принцу Иакову, наследнику короны Шотландии и Англии, моему бесценному сыну[9].

Жду не дождусь решения Елизаветы. Не могу дождаться, когда она, наконец, соизволит действовать. Я не знаю, надежно ли охраняют моего сына, я даже не знаю, хорошие ли у него няньки. Его предатель-дядя, мой сводный брат, никогда его не любил. Что, если он приказал его убить? Я оставила мальчика с надежными опекунами в замке Стерлинг; но вдруг замок осадили? Я не смею сидеть и ждать, пока Елизавета заключит договор с моими врагами и отправит меня на поруки во Францию или прикажет укрыться в каком-нибудь монастыре. Я не для того сбежала из замка Лохлевен, чтобы бездействовать. Не для того вырвалась из одной тюрьмы, чтобы смирно ожидать, пока меня посадят в другую. Я должна быть свободна!

Никто не знает, каково мне. Уж конечно не Елизавета, которая, можно сказать, выросла в тюрьме, она была под подозрением с четырех лет. Она приучена к камере. Но я с одиннадцати лет привыкла к своим просторным покоям с тех пор, как я жила во Франции. Моя мать настаивала, что мне нужны свои комнаты, своя приемная, своя свита; даже ребенком я управляла своим собственным двором. Тогда, как и теперь, я не выносила ограничений; я должна быть свободна!

Посол заклинает меня сохранять мужество и ждать от него вестей. Но я не могу просто ждать. У меня нет терпения! Я – молодая женщина в расцвете здоровья, красоты и сил. Меня вынудили встретить двадцать шестой день рождения в тюрьме. Что они, по их мнению, со мной делают? Что я готова вынести, как им кажется? Меня нельзя заточить. Я должна быть свободна! Я королева, я родилась, чтобы повелевать. Они еще увидят: я – опасная и неукротимая узница. Они все увидят, когда я буду свободна.

1568 год, зима, Чатсуорт-хаус: Бесс

Секретарь Сесила пишет мне, что Мария, королева Шотландии, не приедет к нам в Чатсуорт, где я могла бы принять ее, как ей подобает: в большом доме с прекрасным парком, подготовив все необходимое для ее приема. Нет, она отправится в замок Татбери в Стаффордшире: одно из беднейших наших поместий, полуразрушенное, и мне придется перевернуть свою жизнь вверх дном, чтобы превратить эти развалины в нечто, достойное королевы – прямо посреди зимы.

«Если бы вашего мужа и господина удалось убедить увидеть все свидетельства против нее, ее можно было бы уже с позором вернуть в Шотландию, – пишет Сесил в постскриптуме, и слова его сладки, как недозрелое яблоко. – Тогда все мы могли бы спокойно отдохнуть в преддверии этого Рождества».

Сесилу нет нужды меня упрекать. Я предупреждала моего господина, что это расследование – балаган и показуха, что в нем не больше правды, чем в пестрых процессиях ряженых на святки. Я говорила ему, что, если он решил принять участие в этом представлении, замысленном Сесилом, пусть дословно следует тексту пьесы. Его звали не для того, чтобы он импровизировал. Нужно было найти основания для приговора, угодного Сесилу. Но он не пожелал. Когда нанимаешь человека чести для исполнения грязной работы, он выполняет работу честно. Сесил выбрал не того лорда, когда поставил моего мужа следить за поруганием шотландской королевы. И теперь у Сесила нет ни скандала, ни обесчещенной королевы, а у меня нет дома мужа, а мне нужно вычистить и перестроить заброшенный замок посреди зимы.

Сесил пишет: «Мне жаль, что вам придется принять эту Гофолию[10]; но надеюсь, что это ненадолго, поскольку ее, без сомнения, ждет судьба ее тезки».

Для Сесила, которому посчастливилось получить мужское образование, все это, безусловно, что-то значит, но для женщины вроде меня, дочери фермера, непостижимо, как тайная грамота. К счастью, со мной сейчас мой милый сын Генри, у него краткий отпуск от придворной службы. Его отец, мой второй супруг, Кавендиш, оставил мне указания и доходы, чтобы обучить сына как джентльмена, и я послала его, а потом и двоих его братьев в Итон.

– Кто такая Гофолия? – спрашиваю я его.

– Малоизвестная фигура, – отвечает он.

– Настолько мало, что ты ее не знаешь?

Он лениво мне улыбается. Он красивый мальчик и знает об этом. Я на него наглядеться не могу.

– Что ты дашь мне за это знание, мама-графиня? Мы живем в мире, где все сведения продаются. Ты мне хорошо платишь за придворные сплетни. Я – твой соглядатай в доме твоего друга Роберта Дадли. У всех свои доносчики, и я всего лишь один из твоих, знаю. Ты мне заплатишь за плоды моего просвещения?

– Я за них уже однажды заплатила, жалованьем твоих учителей, – отвечаю я. – А оно было немалым. К тому же думаю, ты не говоришь, потому что не знаешь. Ты невежда, я зря потратила деньги на твое обучение. Я надеялась, что покупаю ученого, а мне достался обычный тупица.

Он смеется. Такой красивый мальчик. Со всеми недостатками богатеньких. Он, конечно, мое сокровище, но я ясно их вижу. Понятия не имеет, что деньги даются трудом, что наш мир полон возможностей и вместе с тем опасностей. Понятия не имеет, что его отец и я переступили черту закона, чтобы заработать состояние, которое можно тратить на него и его братьев и сестер. Ему никогда не придется трудиться, как мне, тревожиться, как мне. По совести, он и не знает, что такое труд и тревоги. Его всегда хорошо кормили, а я выросла в голоде – голоде до всего. Он принимает Чатсуорт как должное, как приятный дом, подобающий ему; а я вложила в него сердце и душу и продала бы сердце и душу, чтобы его сохранить. Он будет графом, если я сумею купить ему титул, герцогом, если я смогу себе это позволить. Он будет основателем нового благородного рода: Кавендишей. Он сделает имя Кавендиш благородным. И примет это все как данность, словно ему ничего не нужно было для этого делать, только улыбаться, тепло, как улыбается ему солнце; господь его благослови.

– Ты неверно обо мне судишь. Вообще-то, я знаю, – говорит он. – Не такой я тупица, как ты считаешь. Гофолия – это из Ветхого Завета. Она была иудейской царицей, ее обвинили в прелюбодеянии и убили – жрецы, чтобы освободить престол, и царем мог стать ее сын Иоас.

Я чувствую, как застывает у меня на лице улыбка. Это не повод для шуток.

– Ее убили?

– Еще как. Было известно, что она не целомудренна и не годится в правители. Поэтому ее убили и посадили на ее место сына.

Он умолкает. Его темные глаза мерцают.

– Есть распространенное убеждение, я знаю, что оно пошлое, мама, но распространенное – что ни одна женщина не годится в правители. Женщины по природе своей стоят ниже мужчин, и если они попытаются повелевать, то пойдут против природы. Гофолия была, к несчастью своему, лишь одной из многих.

Я предостерегающе поднимаю палец.

– Ты уверен? Хочешь еще что-нибудь сказать? Хочешь и дальше толковать о женской недееспособности?

– Нет! Нет! – смеется он. – Я лишь высказывал пошлое убеждение, общее заблуждение, вот и все. Я не Джон Нокс[11], я не считаю, что женщины – чудовищное полчище, честно, мама, не считаю. Я не склонен полагать, что женщины скудоумны. Меня вырастила мать, бывшая в своих землях тираном и повелителем. Я – последний мужчина в мире, кто будет думать, что женщина не может повелевать.

Я пытаюсь улыбнуться вместе с ним, но на душе у меня неспокойно. Если Сесил называет шотландскую королеву Гофолией, он хочет, чтобы я поняла, что ее заставят уступить престол ее малышу-сыну. Возможно, он даже хочет сказать, что ей придется умереть, чтобы освободить ему путь. Сесил явно не думает, что расследование очистило ее от подозрения в убийстве мужа и прелюбодеянии с его убийцей. Сесил хочет, чтобы она была принародно опозорена и выслана. Или хуже. Но не может же быть, чтобы он думал о ее казни? Не в первый раз я радуюсь, что Сесил мой друг; враг он опасный.

Я отсылаю своего сына Генри и своего дорогого пасынка Гилберта Талбота обратно ко двору, сказав, что им незачем оставаться со мной, поскольку у меня есть дела; пусть уж лучше проведут Рождество в удобстве и развлечениях в Лондоне, я-то не могу обеспечить ни того, ни другого. Они уезжают вполне охотно, радуясь обществу друг друга и увлекательному путешествию на юг. Они похожи на красивых близнецов: близки по возрасту – семнадцать и пятнадцать – и образованию, хотя мой мальчик, Генри, должна сказать, куда непослушнее, чем сын моего нового мужа, и вечно вовлекает их в передряги при первом удобном случае.

Потом мне приходится лишить мой прекрасный дом, Чатсуорт, занавесей, гобеленов и ковров и отправить их повозками прочь. Эта шотландская королева приедет со свитой в тридцать человек, и всем им нужно будет где-то спать, а я слишком хорошо знаю, что в замке Татбери нет ни мебели, ни каких-либо удобств. Я приказываю кастеляну Чатсуорта, слугам из буфетных и кладовых и конюхам отправить в Татбери повозки с едой и подносами, ножами, скатертями и салфетками, графинами и бокалами. Отдаю распоряжение плотникам приступать к изготовлению кроватей, табуретов и скамей. Мой господин пользуется Татбери не чаще раза в год как охотничьим домом, и в замке почти нет мебели. Сама я там даже не была, и меня лишь печалит необходимость ехать туда теперь.

Потом, когда в Чатсуорте по моему приказу начинается столпотворение и повозки нагружены моими вещами, мне приходится забираться на лошадь и, стиснув зубы из-за глупости этого предприятия, ехать на юго-восток во главе каравана – четыре трудных дня по неприветливым краям, где дороги по утрам покрыты инеем, а к середине дня превращаются в непролазную грязь, через броды, в которых высоко стоит ледяная вода, выезжая на зимнем рассвете и останавливаясь в сумерки. Все ради того, чтобы попасть в Татбери и попытаться хоть как-то привести дом в порядок, пока не приедет эта королева, от которой одно беспокойство, и не испортит нам всем жизнь.

1568 год, зима, Хэмптон-корт: Джордж

– Но почему королева желает, чтобы ее отвезли в замок Татбери? – спрашиваю я Уильяма Сесила, единственного человека в Англии, которому известно все.

Он торгует тайнами. У него монополия на тайны.

– Чатсуорт подошел бы больше. Королева ведь желала бы, чтобы мы приняли Марию в Чатсуорте? Честно говоря, я сам не был в Татбери несколько лет; но вы же знаете, что Бесс купила Чатсуорт при прежнем муже и принесла мне его в приданое. Она так поработала над домом.

– Шотландская королева пробудет с вами недолго, – мягко говорит Сесил. – И я бы предпочел, чтобы она остановилась в доме с единственным входом, через сторожевую башню, который можно хорошо охранять, а не глазела из пятидесяти окон на прекрасные парки и не выскальзывала из полудюжины дверей в сады.

– Вы же не думаете, что на нас нападут?

Меня поражает одна мысль об этом. Только потом я понимаю, что Сесил, похоже, знает окрестности замка Татбери, что странно, ведь он никогда там не был. А говорит так, словно знаком с той местностью лучше, чем я сам, как такое возможно?

– Кто знает, что может случиться или что взбредет в голову женщине вроде нее или кто придет ей на помощь? Кто бы мог подумать, что два десятка ученых дворян, получивших четкие указания и наставления, при хорошо обученных свидетелях и безупречных доказательствах, усядутся расследовать ее поведение, увидят самые скандальные документы из когда-либо написанных, а потом поднимутся, не придя к общему решению? Кто бы мог подумать, что мне придется трижды созывать трибунал, а приговора я так и не получу? Она что, всем вам так вскружила головы?

– Приговор? – повторяю я. – По вашим словам выходит, что это был суд. Я думал, мы совещаемся. Вы сказали, что это было расследование.

– Я боюсь, нашей королеве в этом случае дурно послужили.

– Но почему? – спрашиваю я. – Я думал, мы сделали то, чего она желала. Она сама прекратила расследование, сказав, что оно несправедливо по отношению к шотландской королеве. Она ведь сама очистила шотландскую королеву от всех обвинений? Вы ведь должны быть довольны? Наша королева, без сомнения, довольна, что мы провели тщательное расследование и не нашли ничего против ее кузины. И, учитывая все это, почему бы нашей королеве не пригласить королеву Марию пожить у нее при дворе? Почему ей нужно селиться у нас? Почему они не могут жить как кузины, в мире, королева и наследница? Теперь, когда ее имя очищено?

Сесил давится смехом, который не может сдержать, и хлопает меня по плечу.

– Знаете, вы именно тот человек, который сбережет ее для нас, – тепло произносит он. – Думаю, вы – самый честный человек в Англии. Ваша жена была права, предупреждая меня, что вы – человек безупречной чести. И что королева будет обязана вам за то, как вы станете беречь ее дорогую кузину. Уверен, все мы так же, как вы, рады, что расследование обелило имя шотландской королевы, и теперь мы знаем, что она невиновна. Вы доказали, что она невиновна, слава богу. И всем нам придется принять последствия этого.

Меня все сказанное беспокоит, и я даю ему это понять.

– Вы не хотели, чтобы ее очистили от обвинений? – медленно говорю я. – И желаете, чтобы она отправилась в Татбери, а не была с почетом принята в Чатсуорте?

Я чувствую, что что-то упускаю.

– Должен вас предупредить: я намерен поступать с ней лишь по справедливости, господин секретарь. Мне придется просить об аудиенции и узнать, каковы намерения королевы.

– Самые благие, – ровно отвечает он. – Как и у меня. Как и у вас. Вы знаете, что королева собирается пригласить вас в члены Тайного совета?

Я ахаю.

– Тайного совета?

Наконец-то. Имя меня обязывает; но мне пришлось долго ждать, и это честь, которой я страстно желал.

– О да, – говорит Сесил с улыбкой. – Ее Величество вам так доверяет. Она доверила вам это поручение и доверит новые. Вы ведь будете служить королеве без вопросов?

– Я всегда так поступаю, – отвечаю я. – Вы же знаете, всегда.

Сесил улыбается.

– Знаю. Так охраняйте другую королеву и берегите ее для нас, пока мы не сможем благополучно вернуть ее в Шотландию. И смотрите не влюбитесь в нее, добрый Талбот. Говорят, перед ней невозможно устоять.

– Под носом у моей Бесс? С которой мы женаты меньше года?

– Бесс – ваша защита, а вы – наша, – говорит он. – Передайте ей мои наилучшие пожелания и скажите, что, когда она в следующий раз соберется в Лондон, остановиться она должна у меня. Она захочет взглянуть, как я улучшил свой дом. И, если я не ошибаюсь, захочет позаимствовать кое-какие мои планы; правда, украсть моих строителей у нее не выйдет. В прошлый раз, когда она приезжала, я застал ее за увлеченной беседой с моим мастером лепнины. Она соблазняла его украшать свой холл. Я поклялся, что больше в жизни не оставлю ее наедине со своими мастерами, она на них охотится, как браконьер, право слово. И, подозреваю, задирает им жалованье.

– Ей придется отказаться от своих строительных планов, пока она заботится о королеве, – говорю я. – В любом случае, в Чатсуорте работы уже должны были закончиться. Сколько можно трудиться над домом? Он ведь уже достаточно хорош? О деловых интересах ей тоже придется на время забыть, мои управляющие возьмут на себя ее заботы.

– Вы никогда не заставите ее отказаться от ферм и шахт, и строить она никогда не закончит, – предрекает Сесил. – Ваша молодая жена – великий изобретатель. Ей нравится строить, нравится владеть собственностью и торговать. Она редкая женщина, у нее душа предпринимателя. Она построит дома по всей стране, будет управлять вашими поместьями, как королевством, спустит для вас на воду целый флот и подарит вам целую династию потомков. Бесс будет довольна лишь тогда, когда все они станут герцогами. Она из тех женщин, кому ощущение безопасности дает только имущество.

Мне никогда не нравились подобные речи Сесила. Его собственный взлет от писаря до лорда – на шлейфе нашей королевы – был так внезапен, что ему хочется думать, будто все нажили состояние на падении церкви и все дома выстроены из камней разрушенных аббатств. Он хвалит Бесс и ее деловую хватку лишь для того, чтобы оправдать себя. Он восхищается ее прибылями, потому что хочет думать, что подобные доходы достойны восхищения. Но он забывает, что некоторые из нас происходят из славных родов, которые были богаты и до того, как жадные новые люди захватили земли церкви; у некоторых из нас титулы есть уже много поколений. Кое-кто пришел с нормандской знатью в 1066 году. Это что-то да значит, даже если для немногих. Есть те, кто достаточно богат, чтобы не воровать у церкви.

Но все это трудно высказать так, чтобы не прозвучало напыщенно.

– Моя жена не делает ничего, что не подобало бы ее положению, – говорю я, и Сесил издает смешок, словно точно знает, о чем я думаю.

– В талантах графини нет ничего неподобающего ее положению, – ровно отвечает он. – А положение ее и в самом деле весьма высоко. Вы – величайший из дворян Англии, Талбот, мы все это знаем. И вы верно поступаете, напоминая нам об этом, чтобы мы не заблуждались и не забывали. Все мы при дворе ценим здравый смысл Бесс, она была нашей любимицей долгие годы. Я с большой радостью наблюдал, как она с каждым браком поднимается все выше. Все мы рассчитываем, что она устроит в замке Татбери уютный дом для шотландской королевы. Графиня – единственная хозяйка, которую мы готовы были рассмотреть. Никто иной не смог бы принять королеву Шотландии. Любой другой дом был бы слишком низок. Никто, кроме Бесс, не знает, как все осуществить. Лишь Бесс может в этом преуспеть.

Лесть Сесила должна бы меня успокоить; но мы, похоже, снова вернулись к Бесс, а Сесил должен помнить, что, пока я не женился на ней, она была женщиной, поднявшейся из ниоткуда.

1568 год, зима, замок Болтон: Мария

Все свершится сегодня ночью. Я собираюсь бежать из замка Болтон, из этого их так называемого, soi-disant, «неприступного» йоркширского замка – как раз сегодня ночью. Какая-то часть меня думает: я не посмею это сделать; но я еще больше страшусь оказаться в ловушке в этой стране, не имея возможности двинуться ни вперед, ни назад. Елизавета похожа на толстую рыжую кошку на подушке, ей вполне нравится лежать и дремать. Но я должна потребовать назад свой трон; и с каждым днем изгнания положение мое ухудшается. В Шотландии есть замки, стоящие за меня, и я должна прийти им на выручку. Есть люди, готовые встать под мои знамена, я не могу заставлять их ждать. Я не могу позволить своим сторонникам погибнуть из-за того, что мне не хватило мужества. Я заручилась обещанием Ботвелла, что он сбежит из Дании и возвратится командовать моими войсками. Я написала королю Дании, требуя, чтобы Ботвелла освободили. Он мой муж, он – консорт королевы, как они смеют удерживать его по обвинению какой-то купеческой дочки, которая жалуется, что он обещал на ней жениться? Это вздор, жалобы подобной женщины не стоят внимания. Французская армия собирается, чтобы поддержать меня, испанцы обещают ей золото. Но самое главное – у меня есть сын, бесценный наследник, mon bébé, mon chéri[12], единственная моя любовь; и он в руках моих врагов. Я не могу оставить его на их попечении, ему же всего два года! Я должна действовать. Должна спасти его. Мысль о том, что о нем не заботятся как должно, что он не знает, где я, не понимает, что меня вынудили его оставить, жжет мое сердце, как язва. Я должна к нему вернуться.

Елизавета может попусту терять время, но я не могу. В последний день ее нелепого следствия я получила послание от одного из северных лордов, лорда Уэстморленда – он обещает мне помощь. Он пишет, что может вызволить меня из замка Болтон, вывезти меня на побережье. В Норталлертоне у него приготовлен караван лошадей, а в гавани Уитби ждет корабль. Уэстморленд пишет, что достаточно моего слова, и он отвезет меня во Францию – а как только я окажусь в безопасности, дома, в стране, где правит семья моего покойного мужа, там, где меня растили как королеву, судьба моя переменится в одночасье.

Я не могу мешкать, как мешкает Елизавета. Я не приволакиваю ноги, не теряюсь и не укладываюсь в постель, притворяясь больной, как делает она всякий раз, когда испугается. Я вижу возможность, когда она мне предоставляется, и хватаюсь за нее, как отважная женщина. «Да», – говорю я своему спасителю. «Oui», – говорю я богам удачи, самой жизни.

И когда он спрашивает: «Когда?» – я отвечаю: «Сегодня».

Я не боюсь, я ничего не страшусь. Я сбежала из своего собственного дворца Холируд, где меня держали убийцы, я сбежала из замка Линлитгоу. Они еще узнают: меня можно захватить, но нельзя удержать. Ботвелл сам как-то сказал мне: «Мужчина может тебя взять; но ты так тверда в своей вере, что он не может тобой владеть». И я ответила: «Я королева, всегда ею буду. Ни один мужчина не может мною повелевать».

Стены замка Болтон сложены из грубо обтесанных серых камней, их строили, чтобы они выдержали пушечные ядра; но вокруг моей талии обвязана веревка, а за нее заткнуты толстые перчатки, чтобы защитить руки, и еще у меня есть крепкие башмаки, чтобы отталкиваться от стены. Окно узкое, всего лишь щель в стене, но я стройная и гибкая, могу протиснуться и сесть спиной к самому краю проема, глядя вниз. Проводник приносит веревку, вручает ее Агнес Ливингстон и смотрит, как она обвязывает веревку вокруг моей талии. Он жестом велит Агнес проверить, не слишком ли туго. Сам он не может ко мне прикоснуться, мое тело священно, поэтому ей приходится все делать самой под его руководством. Я слежу за его лицом. Он не из моих приверженцев, но ему хорошо заплатили, и он, похоже, решительно настроен исполнить свою роль в происходящем. Думаю, я могу ему верить. Я слегка ему улыбаюсь, и он видит, что губы у меня дрожат от страха, потому что говорит с грубым северным акцентом: «Не боись, милочка». И я улыбаюсь, словно поняла, и смотрю, как он обвязывается веревкой. Он подпоясывается, я протискиваюсь к самому краю и смотрю вниз.

Господи, земли не видно. Внизу тьма, и воет ветер. Я цепляюсь за оконный столб, словно не могу его отпустить. Агнес побелела от страха, лицо проводника спокойно. Если уходить, то уходить сейчас. Я отпускаю надежную каменную арку, тянусь и берусь за веревку. Потом шагаю в воздух. Чувствую, как веревка натягивается и делается такой ужасающе тонкой, и начинаю идти спиной вперед в темноту, в ничто, отталкиваясь ногами от огромных камней стены, а мои юбки надувает и полощет ветер.

Поначалу я не чувствую ничего, кроме ужаса; но по мере того, как я делаю шаг за шагом, уверенность моя растет. Я чувствую, как проводник понемногу выпускает веревку. Смотрю вверх и вижу, сколько я уже прошла, но вниз взглянуть не решаюсь. По-моему, у меня получится. Меня охватывает радость от того, что я свободна, она растет, пока мои ноги, упирающиеся в стену, не начинают дрожать. Я неистово счастлива от дыхания ветра мне в лицо, даже от того, какая огромная пустота расстилается подо мной; счастлива от того, что выбралась из замка, где они думали меня заточить в душных комнатах, счастлива, что снова взяла жизнь в свои руки, хотя и болтаюсь на конце веревки, как форель на крючке. Счастлива, что я снова стала собой – женщиной, которая держит жизнь в своих руках.

Земля подкатывает мне под ноги могучим тайным рывком, я поднимаюсь, развязываю веревку и трижды с силой за нее дергаю, чтобы ее втянули обратно. Рядом со мной стоят мой паж и Мэри Ситон, которая всю жизнь при мне. Моя служанка спустится следом; моя вторая придворная дама, Агнес Ливингстон, потом.

Стражники возле главных ворот беспечны, я вижу их на фоне светлой дороги, но они не замечают нас на фоне темной стены замка. Скоро их должны отвлечь: загорится амбар, они побегут тушить пожар, а мы ринемся к воротам, куда галопом подъедут лошади, и каждый всадник будет вести в поводу свободного коня. Самый быстрый – мой, и мы умчимся прочь, прежде чем они заметят, что нас нет.

Я стою спокойно, не переминаясь с ноги на ногу. Я взволнована, я чувствую, что сильна и полна стремления бежать. Кажется, я могла бы добежать до Норталлертона, даже до моря в Уитби. Я чувствую, как струится во мне моя мощь, могучее молодое желание жить, растущее все быстрее от страха и волнения. Оно стучит в моем сердце, трепещет в пальцах. Боже милосердный, я должна быть свободна! Я – женщина, которая должна быть свободна. Лучше умереть, чем потерять свободу. Правда, я лучше бы умерла, чем лишилась свободы.

Я слышу тихий шорох, когда Рут, моя служанка, выбирается из окна, потом шелестят ее юбки – проводник начинает ее опускать. Я вижу ее темную тень, тихо спускающуюся по стене замка, потом внезапно веревка дергается, и она взвизгивает от страха.

– Шшш! – шиплю я ей, но она в шестидесяти футах надо мной, она не слышит.

Ледяная рука Мэри проскальзывает в мою. Рут не двигается, проводник ее не опускает, случилось что-то страшное, потому что Рут падает, как мешок с тряпьем, веревка над ней ходит ходуном, и мы слышим жуткий крик, когда Рут выпускает ее.

Звук, с которым она ударяется о землю, чудовищен. Она точно сломала спину. Я тут же подбегаю к ней, она стонет от боли, зажав рот рукой – даже сейчас она старается не выдать меня.

– Ваше Величество! – тянет меня за руку Мэри Ситон. – Бегите! Они близко.

Я мешкаю лишь мгновение, глядя на бледное лицо Рут, искаженное мукой. Она затолкала в рот кулак, пытаясь не кричать. Я смотрю на главные ворота. Стражники, услышав крик, повернулись к замку, один бежит к нам, кричит другому, кто-то тащит факел от ворот. Они похожи на гончих, берущих след.

Я набрасываю на голову капюшон, чтобы скрыть лицо, и, согнувшись, ныряю в тень. Может быть, нам удастся обежать замок и выйти из задних ворот. Может быть, там есть какая-нибудь сторожка или что-то, где мы сможем укрыться. Потом в замке раздаются крики, в моих покоях подняли тревогу. Ночь тут же озаряется мечущимся пламенем факелов, и стражники кричат: «Эй! Эй! Эй!» – как охотники, как загонщики, поднимающие дичь.

Я бросаюсь из стороны в сторону, сердце мое колотится, я готова бежать. Но теперь нас заметили в свете факелов на фоне темной стены замка, и поднялся общий вопль: «Вон! Вон! Вон она! Отрезай ее! Заходи сбоку! Вот она! Загоним ее!»

Я чувствую, как отвага моя уходит, словно я истекаю кровью, я леденею. Во рту у меня вкус поражения, похожий на холодное железо, как мундштук для необъезженной кобылки. Хочется сплюнуть этот горький вкус. Хочется бежать, броситься ничком на землю и плакать, томясь по свободе. Но королева так не поступит. Нужно найти в себе смелость сбросить капюшон, выпрямиться и встать во весь рост, когда они подбегают и тычут в меня факелами, чтобы понять, кого изловили. Нужно стоять спокойно и гордо, меня должны увидеть королевой, пусть я и одета как служанка, в черный дорожный плащ. Нужно вести себя как королева, чтобы со мной не обошлись как со служанкой. Сейчас, в этот миг моего унижения, нет ничего важнее, чем сохранить королевское величие. Я королева. Смертный не может меня касаться. Мне нужно окружить себя чарами монаршей власти – одной, в темноте.

– Je suis la reine[13], – произношу я, но голос мой слишком тих.

Я слышу, как он дрожит от горя. Я выпрямляюсь, поднимаю подбородок и говорю громче:

– Я королева Шотландии.

Слава богу, они меня не хватают, они даже не касаются меня. Я бы, наверное, умерла от стыда, если бы на меня снова посягнули простолюдины. Воспоминание о руке Ботвелла у меня на груди, о его губах – на моей шее, жжет меня и сейчас.

– Предупреждаю! Не смейте меня трогать!

Они встают вокруг меня, опустив факелы, словно я ведьма, которую можно удержать лишь огненным кольцом. Кто-то говорит, что едет лорд Талбот, граф Шрусбери. Он обедал с сэром Фрэнсисом Ноллисом и лордом Скроупом, и они сообщили ему, что шотландская королева хотела бежать, как тать в нощи, но ее поймали.

Так-то он и видит меня впервые, прибежав на неверных ногах, с нахмуренным от тревоги лицом. Он видит, как я стою одна, в черном плаще, со сброшенным капюшоном, чтобы каждый мог меня узнать и понять, что меня нельзя трогать. Королева-помазанница, королева по крови с белым лицом. Королева во всем, властная в своем непокорстве, королева по осанке и позе – королева без трона.

Я – загнанная королева.

1568 год, зима, замок Болтон: Джордж

Они окружили ее с факелами в руках, словно ведьму, которую вот-вот сожгут. Подбегая, дыхания у меня уже нет, в груди теснит, сердце колотится от внезапной тревоги, я ощущаю, как вокруг нее все замерло, словно ее преследователи оцепенели от чар. Словно она и в самом деле ведьма, и один взгляд на нее обратил всех в камень. Одной рукой она придерживает отведенный с лица капюшон, я вижу ее темные волосы, остриженные неровно и коротко, как у уличного мальчишки, белый овал ее лица и сияющие темные глаза. Она смотрит на меня без улыбки, и я не могу отвести взгляд. Мне надо бы поклониться, но я не могу. Надо бы представиться, ведь это наша первая встреча; но я не могу найти слов. Кто-нибудь должен был меня представить, надо было послать герольда, чтобы объявил мои титулы. Но я чувствую себя перед ней, словно голый: есть лишь она, и есть я, и мы стоим лицом к лицу, как враги, глядя друг на друга поверх огня.

Я смотрю на нее, вбирая каждую ее черту. Смотрю, не отводя глаз, пялюсь, как мальчишка. Хочу заговорить с ней, отрекомендоваться в качестве ее нового хозяина и попечителя. Хочу выглядеть учтивым светским человеком перед этой повидавшей мир принцессой. Но слова не идут, я не могу подобрать ни французских, ни английских. Надо бы пожурить ее за эту безрассудную попытку побега; но я онемел, я бессилен, она словно вселила в меня ужас.

Пылающие факелы окружают ее алым светом, словно она – горящая святая, огненная святая, красная и золотая; но серный запах дыма кажется смрадом самой преисподней. Она похожа на существо из иных миров, не женщина и не мальчик, горгона в своей грозной ледяной красоте, страшный ангел. При виде нее, окруженной огнем, чужой и тихой, меня охватывает молчаливый ужас, словно она – некое знамение, пылающая комета, предрекающая мне смерть или несчастье. Я напуган до глубины души, хотя и не знаю, чего боюсь, и я стою перед ней, не в силах сказать ни слова, как невольный апостол, склоняющийся в ужасе, но не знаю почему.

1568–1569 год, зима, замок Татбери: Бесс

Мария, эта королева, от которой одни неприятности, мешкает сколько может. Кто-то ей сказал, что замок Татбери – неподходящее место для королевы по крови, и теперь Ее Величество отказывается сюда приезжать и требует, чтобы ее отправили ко двору ее доброй кузины, где, как ей прекрасно известно, отмечают двенадцать дней Рождества – пирами, танцами и музыкой. И душой этих празднеств будет королева Елизавета, легко порхающая по дворцу с радостным смехом, потому что шотландцы, главная угроза миру в ее государстве, ссорятся между собой, а главная ее соперница в борьбе за власть, другая королева Англии, их королева, в плену, и выпускать ее не собираются. То есть я, полагаю, должна называть ее почетной гостьей, превращая Татбери во что-то большее, чем наскоро выстроенную темницу.

Должна сказать, Мария, королева Шотландии, не единственная, кто сейчас предпочел бы оказаться в Хэмптон-корте на праздновании Рождества и не испытывает радости при мысли о долгой холодной зиме в Татбери. Я слышала от друзей, сообщающих мне все сплетни, что на руку Елизаветы объявился новый претендент, великий герцог Австрийский, который готов стать нашим союзником против Испании и Габсбургов, и Елизавета сама не своя от нежданного желания ухватиться за эту последнюю возможность стать женой и матерью. Я знаю, что сейчас начнется при дворе: мой друг Роберт Дадли будет улыбаться, но настороженно – последнее, что ему нужно, это соперник в вечном ухаживании за королевой. Елизавета будет охвачена лихорадкой тщеславия, в ее покои каждый день станут приносить новые наряды, и состоящие при ней женщины возрадуются обноскам. Сесил устроит так, чтобы все вышло, как нужно ему – что бы ему ни было нужно. И я должна быть там, наблюдать и сплетничать с другими.

Мой сын Генри, состоящий при лорде Роберте Дадли, пишет, что Дадли никогда не допустит брака, который лишит его места при Елизавете, и что он воспротивится замыслам Сесила, как только старый лис откроет карты. Но я за брак – за любой брак. Бога ради, пусть она за него выйдет. Она откладывала столько, сколько не посмеет ни одна женщина, ей тридцать пять – опасный возраст, чтобы рожать первенца; но ей придется стиснуть зубы и сделать это. Нам нужен от нее сын, нам нужен наследник английского трона. Нам нужно знать, куда мы идем.

Англия – предприятие, такое же поместье, как другие. Нужно иметь возможность планировать наперед. Мы должны знать, кто его унаследует и что ему достанется, мы должны предвидеть, как он распорядится своим наследством. Должны увидеть своего будущего хозяина и понять, какие у него планы. Должны знать, лютеранином он будет или папистом. Те из нас, кто живет в перестроенных аббатствах и ест с церковного серебра, особенно жаждут это знать. Господи, пусть она в этот раз примет соискателя, выйдет за него и даст нам нового доброго протестантского управляющего английским делом.

Елизавета – хозяйка, которой непросто служить, думаю я, приказывая плотникам заделать щели в полу. Это Рождество должно было стать первым Рождеством при дворе для меня и моего господина, графа. Наше первое Рождество в качестве новобрачных, первое мое Рождество в роли графини при дворе, где я сверкала бы, как снежинка, и наслаждалась бы сведением старых счетов в новом положении. А вместо этого королева разрешила моему супругу графу побыть со мной лишь пару деньков, прежде чем отправить его в замок Болтон за шотландской королевой, пока я тружусь над этой лачугой.

Чем больше я чиню эти полуразрушенные останки дома, тем больше стыжусь их, хотя, видит бог, вины моей в этом нет. Мой дом никогда бы не пришел в такое небрежение. Все мои владения, большая часть которых досталась мне благодаря Уильяму Кавендишу – моему второму мужу, который умел разумно вести дела, – обновлялись и перестраивались, едва мы их приобретали. Мы никогда не покупали ничего, не улучшая приобретение. Кавендиш гордился тем, как, скупая соседние участки земли и обменивая ферму на ферму, в конце концов, сколотил изрядное поместье, которым я потом стала с прибылью управлять. Он был осмотрительным человеком, предприимчивым дельцом, и он был старше, ему было за сорок, когда он женился на мне, девятнадцатилетней.

Он научил меня вести домашние расходные книги, подводя баланс каждую неделю, так же непременно, как читают проповедь по воскресеньям. Когда я была еще совсем девчонкой, я приносила ему свою книгу, как дети приносят свои уроки, и он проверял ее со мной вечерами по воскресеньям, мы словно молились вместе, как благочестивые отец и дочь, сдвинув головы над книгой и бормоча числа.

Где-то через месяц, увидев, что я способная и что цифры я люблю так же, как богатство, которое они означают, он позволил мне посмотреть расходную книгу небольшого поместья, которое только что купил, и сказал, что я могу вести и ее, если справлюсь. Я справилась. Потом, по мере того как он покупал новую собственность, я занималась и ею. Я выучила, сколько платят работникам в поле, как и служанкам в доме, узнала, сколько нужно отдавать возчикам и мойщикам окон. Я стала управлять его фермами, как управляла нашим домом, и вести все расходные книги.

Он научил меня тому, что незачем просто владеть землей или деньгами, как наши старые лорды владеют своими поместьями, попусту тратя их из поколения в поколение. Богатство само по себе ничего не значит, если не знаешь, каково оно до последнего пенни. Можно быть и нищим, если не знаешь, что у тебя есть. Он научил меня любить порядок образцовых расходных книг, научил тому, что в конце каждой страницы на исходе каждой недели должен подводиться баланс доходов и расходов; чтобы знать, до пенни знать, продвинулся ты вперед или откатился назад.

Кавендиш мне рассказал, что знатные лорды так не делают. Управляющие многих из них даже не ведут книги вот так, по-новому, вписывая прибыли и траты рядом, для сравнения, и поэтому, в итоге, дела у нас пойдут лучше, чем у них. Он мне сказал, что они относятся к своим домам, землям, арендаторам и состояниям, как к огромной массе, которую не исчислишь. И поэтому – раз уж так они считают – они и не пытаются сосчитать свое богатство. Они наследуют и передают его дальше оптом, без ревизии. Теряют и приобретают, не ведя записей. Они понятия не имеют, что надо сдавать по более высокой цене – дом в городе или пшеничное поле. При начислении налогов они наугад говорят, что у них есть, занимая деньги, не могут подсчитать свое состояние. Когда они получают огромные суммы за участие в войне или берут в приданое, они просто бросают все в сокровищницу и даже не описывают. А мы, новые люди, поднявшиеся недавно, следим за каждым полем, каждой сделкой, каждым кораблем – и следим, чтобы они окупались.

Понемногу, когда мы с Кавендишем добавляли к своему состоянию новую собственность и дома, отрубленные от тела умирающей старой церкви, я заводила новые книги, новую на каждое новое поместье, и в каждой отражался славный баланс доходов от аренды, или продажи шерсти, или сена, или пшеницы, или ржи, или железной руды – любых товаров, которые могла дать нам земля. Понемногу я выучила цену деревьев, стоящих в лесу, и цену древесины, когда деревья повалены. Научилась оценивать шерсть на спине овцы или прибыль, которую можно получить за стадо гусей к Рождеству. Мой муж Кавендиш нанимал хороших, надежных людей, которые прежде служили монахам в аббатствах и монахиням в монастырях и знали, как сделать так, чтобы земля приносила высокую арендную плату и доходы. Я начала учиться у них. Вскоре моей задачей стала проверка отчетов, которые доставляли мне управляющие нашими растущими поместьями, я стала смотрительницей, а не только домоправительницей. Вскоре именно я до последнего пенни знала, как хорошо управляют нашей собственностью, как растет наше богатство.

Все это случилось не в одночасье, разумеется. Мы были женаты десять лет, у нас рождались дети – восемь, благослови их бог и благослови моего доброго супруга, который подарил мне их и дал состояние, чтобы их обеспечить. Он попал в большую милость при дворе. Сперва служил Томасу Кромвелю, а потом и самому королю. Он состоял в Суде приобретений, занимал высокую должность, ездил по стране, оценивая церковное имущество и передавая его короне по мере того, как один за другим монастыри были признаны негодными к служению Господу и было сочтено, что их лучше закрыть.

И если случилось так, что богатейшие и самые прибыльные владения первыми привлекли внимание богоугодных реформаторов, не нам было задаваться вопросами о неисповедимых путях Провидения. Будь они добрыми людьми, они бы были добрыми управляющими господними богатствами, а не проматывали бы состояние церкви: не поощряли бы праздность бедных, не строили бы церкви и больницы чрезмерно красивыми. Господу же лучше, если никудышных управляющих заменят те, кто знает цену деньгам и готов заставить их работать.

Муж мой, разумеется, покупал для себя. Видит бог, все в Англии покупали землю для себя, и по самым отчаянным ценам. Словно рыболовецкая флотилия пришла с уловом селедки – вся сразу. Мы были как жены рыбаков на стене в гавани, ликующие при виде изобилия. Нам не терпелось наложить руку на свою часть старых церковных земель. Шел настоящий пир с разделом и захватом земель. Никто не задавал Уильяму вопросов, когда он оценивал для короны, а покупал и продавал для себя. Все и предполагали, что он станет прибавлять к своему жалованью, торгуя для себя, к тому же он брал не больше, чем было принято.

Как он все это проделывал? Оценивал землю невысоко, иногда в чью-то пользу. Иногда принимал подарки, а иногда – тайные взятки. Разумеется! Почему бы и нет? Он работал для короля и продвигал церковную реформу. Выполнял работу во имя Господа, изгоняя развращенных папистов. Почему бы ему не получать щедрую награду? Мы меняли прогнившую церковь на ту, что была истинным домом Сына Божия. То был славный труд. Разве муж мой не был на службе у самого Господа, разрушая прежние дурные обычаи папистской церкви? Разве не был он совершенно прав, разве не сам Господь направлял его, когда он забирал богатство у развращенной церкви Папы и передавал его в наши руки, ведь мы бы распорядились им куда лучше! Разве не в этом смысл священной притчи о талантах?[14]

И все это время я была ему не только женой, но и ученицей. Я пришла к нему девчонкой, которую сжигала жажда обладать своей собственностью и обезопасить себя в этом мире. Я больше никогда не хотела оказаться бедной родственницей в доме богатой кузины. Он научил меня, как этого добиться. Господь его благослови.

Потом я сказала ему, что продают поместье Чатсуорт, рядом с моим прежним домом, Хардвиком в Дербишире. Сказала, что поместье это я прекрасно знаю, земля там хорошая, а хозяином изначально был мой кузен, но ему пришлось продать поместье, чтобы насолить семье, а новый владелец, испугавшись оспаривания права собственности, отчаянно хочет продать Чатсуорт, и мы можем получить немалую прибыль, если не будем слишком щепетильны, чтобы нажиться на дураке, попавшем в беду. Уильям со мной согласился по поводу выгоды, купил поместье для меня по бросовой цене и поклялся, что сделает из него лучший дом на севере Англии – наш новый дом.

Когда на престол взошла новая королева, Мария Тюдор (кто бы мог подумать, что она одолеет добрую протестантскую претендентку, мою подругу Джейн Грей?), моего бедного Кавендиша обвинили в том, что он мошенничал на службе, брал взятки, крал земли у Святой Римской католической церкви, которая снова поднялась из мертвых, как сам Иисус. Постыдные обвинения и страшные времена: наши друзья сидят в Тауэре за измену, милой маленькой Джейн Грей угрожает смерть за претензию на трон, реформация остановлена и развернута в обратную сторону, мир снова перевернулся с ног на голову, кардиналы возвращаются, идет инквизиция. Но в одном я была уверена, одно утешало меня в невзгодах: я знала, что ему точно известно, сколько он украл – до последнего пенни. Пусть говорили, что расходные книги, хранившиеся во дворце, не объясняли, откуда у него такое богатство, я знала, что уж ему-то это известно; где-то должны были быть книги, в которых все было отражено, четко и ясно, кража и прибыль. Когда мой бедный супруг Кавендиш умер, все еще под подозрением в воровстве, взятках и бесчестном ведении отчетности, я знала, что он отчитается за все на небесах и святой Петр (которого, как я думала, тоже восстановят в должности) признает эти отчеты точными до последнего пенни.

В отсутствие мужа мне, его вдове, оставшейся в мире совсем одной, пришлось защищать мое наследство на земле. Он оставил мне все, на мое собственное имя, господь его благослови, потому что он знал – я все сберегу. Вопреки обычаям, вопреки традиции и общей практике, по которой вдовы становятся нищими, а мужчины – единственными наследниками, он все до пенни оставил мне, даже не родственнику-попечителю. Он не ставил ни одного мужчины выше меня, своей жены. Он все целиком оставил мне. Подумать только! Все оставил мне.

И я поклялась, что не предам своего дорогого Кавендиша. Я поклялась, положив руку на его гроб, что буду держать мешки с золотом под супружеской кроватью, сберегу земли, которые унаследовала от него, церковные свечи на своих столах и картины на стенах и исполню свой долг перед ним, как честная вдова, добившись того, чтобы они стали по-настоящему моими. Он оставил мне свое состояние; мой долг перед ним был – проследить, чтобы его желание уважали. Уж я-то озабочусь тем, чтобы все сохранить. Я сделала это своим священным долгом: сохранить все.

А потом, хвала Господу, все иски против меня прекратила еще одна монаршая смерть. Сам Господь сохранил мое протестантское богатство. Королева Мария, папистка, запустила когти в церковные земли и вернула бы их все, если бы смогла. Она заново отстроила бы монастыри и освятила аббатства, и уж точно отняла бы все у добрых служащих, которые лишь исполняли свой долг, но Господь быстро прибрал ее к себе, и она умерла, не успев лишить нас всех имущества, а следующей правительницей стала наша Елизавета.

Наша Елизавета, принцесса-протестантка, знает цену хорошей собственности не хуже любого из нас и любит, как и все мы, мир, землю и твердую валюту. Она хорошо понимает, какова цена нашей верности ей. Мы все будем добрыми протестантами и верными подданными, если она оставит нам краденые богатства папистов и позаботится о том, чтобы ни один папист больше не сел на трон и не стал угрожать нашим состояниям.

Я держалась возле нее с самого начала – и по расчету, и по склонности. Выросла я в протестантском доме, в услужении у великой леди Фрэнсис Грей, была компаньонкой леди Джейн Грей, и я служила Господу, который признает усердный труд. Я была в Хетфилде, когда мой друг Роберт Дадли лично привез известие, что прежняя королева умерла и Елизавета – ее наследница. Я, красивая и богатая вдова (благослови за это Господь моего супруга Кавендиша), была на ее коронации, а мой следующий муж, сэр Уильям Сент-Лоу, был при ней старшим виночерпием Англии. Я заметила его на вечернем обеде в честь коронации и знала, что он, поглядев на меня, увидел хорошенькую женщину тридцати лет, с обширными землями, которые так соблазнительно тянулись вдоль его собственных. Бесценный Кавендиш оставил меня в столь процветающем положении, что я могла заполучить, возможно, и лучшего мужа. Таким называли сэра Джона Тинне из Лонглита, но были и другие. Сказать по правде, Уильям Сент-Лоу был хорош собой, и он мне понравился сам по себе. К тому же, хотя у сэра Джона и был Лонглит, дом, хозяйкой в котором мечтала бы стать любая женщина, земли Уильяма Сент-Лоу располагались в моем родном Дербишире, отчего сердце мое забилось чаще.

С таким мужем и доброй королевой-протестанткой на троне никто уж точно не станет расспрашивать о происхождении пары золотых подсвечников, некогда стоявших на алтаре, а теперь – на моем лучшем столе. Никто не станет беспокоиться по поводу трехсот с чем-то миленьких серебряных вилок, пары дюжин золотых кувшинов, изысканного венецианского стекла и сундуков с золотыми монетами, которые внезапно объявились в перечне моего имущества. Уж конечно, видит Бог протестантов, которого все мы чтим и которому поклоняемся, никто не стал бы тревожить верную вдову, которая всего-то имеет склонность к красивым вещам, которые ей попадаются. Не будет большого волнения из-за земель, некогда принадлежавших церкви, а теперь – мне. Да его и не должно быть. «Не надевай намордника на вола, что идет по полю», – говаривал мой Кавендиш, а иногда добавлял: «Господь помогает тем, кто сам себя не обидит», – и шуткой это было лишь отчасти.

Но никто из нас, клянусь Богоматерью, никто, даже в самом стяжательском настроении, не взял бы замка Татбери даже в подарок. Привести его в порядок обойдется дороже, чем снести и отстроить его заново. Так и представляю, как мой Кавендиш взглянул бы на него и сказал: «Бесс, милая, замок – вещь изысканная, но что в нем за выгода?» И мы бы уехали прочь к какому-нибудь лучшему вложению: к чему-нибудь, что можно купить по дешевке и улучшить.

Вспоминая Кавендиша, я изумляюсь моему новому мужу, графу. Его семья веками владела половиной Англии, и Татбери всегда сдавали внаем; но они позволили ему прийти в такое состояние, что он для них не годится, не годится он и для того дурака, что захотел бы их от него освободить. Конечно, мой муж граф не заботится о мелочах, он никогда не пекся о низких вопросах прибыли и убытка. В конце концов, он дворянин, а не купец, как мой Кавендиш. Он не идет в гору, как мой Кавендиш, как когда-то с гордостью шла я. Мой муж граф владеет столь обширными землями, столько народу у него служит, арендует и зависит от него, что он понятия не имеет, какие у него доходы и расходы. Кавендиша бы с души воротило так «благородно» вести дела. Я сама так не делаю; но знаю достаточно, чтобы восхищаться.

И не то чтобы с деревней Татбери что-то было не так. Дорога, идущая через нее, вполне широка и неплохо проторена. Есть пристойная пивная, есть таверна, которая явно была когда-то церковным приютом для бедняков, пока кто-то не сделал ставку и не заполучил его, – хотя, глядя на поля вокруг, я сомневаюсь, что в том была большая выгода. Здесь кругом добротные фермы и плодородные земли, и река по ним протекает глубокая и быстрая. Земля равнинная, не такая, как я люблю: крутые холмы и низины Дербишира. Тут все довольно плоско, и замок Татбери торчит на своей маленькой насыпи, как вишенка на кучке взбитых сливок. Дорога к замку вьется по холму, как тропинка по мусорной куче, а на вершине стоят красивые ворота, выстроенные из хорошего камня, и внушительная башня, при виде которой начинаешь надеяться на лучшее; но вскоре разочаровываешься. За крепостной стеной слева стоит домик, разве что не привалившийся к сырой стене, внизу – большой зал, наверху уборные, сбоку кухня и пекарня. И вот это, будьте любезны, покои королевы Шотландии, которая родилась в замке Линлитгоу, а выросла в шато в Фонтенбло, и может несколько удивиться, обнаружив себя в зале, где зимой почти не бывает дневного света и стоит зловоние от навозной кучи по соседству.

На другой стороне двора жилище владельца замка, где должны ютиться мы с моим господином – в наполовину каменном, наполовину кирпичном здании с залом внизу и жилыми комнатами наверху и, слава богу, по крайней мере, пристойным камином, куда сразу можно положить целое дерево. Больше ничего нет. Все постройки в ужасном состоянии, внешняя каменная стена готова рухнуть в канаву, с крыш падает черепица, во всех дымовых трубах вороньи гнезда. Если королева поднимется на башню, что стоит рядом с ее покоями, то сможет осмотреть окрестности, плоские, как круг сыра. На юге есть густые леса, где водится дичь, но к северу все уныло и плоско. В общем, будь тут красиво, я бы уговорила моего господина перестроить замок в хороший дом для нас. Но мой муж особого интереса к нему не проявляет, а у меня его нет и вовсе.

Что ж, теперь интерес придется проявить! Мы тащимся вверх по холму, мои добрые кони скользят и месят грязь, возчики погоняют: «Пошел! Пошел!» – чтобы те натянули упряжь и заволокли повозки на холм. Двери замка открыты, мы вваливаемся во двор и застаем там все население – с разинутыми ртами, в грязной одежде, мальчишки-косари босиком, конюхи без шапок, и выглядят все они так, словно их только что освободили с турецкой галеры, а вовсе не как слуги в благородном доме, ожидающие прибытия королевы.

Я спрыгиваю с лошади прежде, чем кто-нибудь додумается подойти и помочь мне.

– Ну что, подлые мошенники, – раздраженно говорю я, – нужно привести здесь все в порядок к концу января! Начинаем сейчас же.

1569, январь, по дороге из замка Болтон в замок Татбери: Джордж

Она – напасть и головная боль, женщина бесконечных капризов и прихотей, ночной кошмар, сплошное беспокойство и великая, великая королева. В этом ей не откажешь. Каждый ее жест каждый день, даже когда с ней особенно трудно, даже когда она особенно злонамеренна, выдает в ней великую, великую королеву. Я никогда прежде не встречал такую женщину. Я даже никогда прежде не видел такую королеву. Она – удивительное создание: своенравная, переменчивая, вся – ветер и страсть, из всех смертных созданий, что я видел, только она подлинно божественна. Все короли и королевы стоят к Господу ближе, чем простые мужчины и женщины; но она, на моей памяти, первое живое тому доказательство. Она подлинно осенена Господом. Она подобна ангелу.

Она мне не нравится. Она легкомысленна, вздорна и противоречива. То она умоляет меня позволить ей скакать по полям галопом, чтобы сбежать от скучного продвижения по грязной дороге (мне приходится отказать), то слишком больна и устала, чтобы ехать дальше. Она не выносит холода, не может стерпеть ледяной ветер. У нее хрупкое здоровье, бок у нее все время болит. Думаю, она хрупка, как обычная слабая женщина. Но если так, откуда она взяла отвагу и силы, чтобы спуститься по веревке со стены замка Болтон? Или скакать трое суток после сокрушительного поражения под Лэнгсайдом, в Шотландии, до Уайтхейвена, в Англии, трое суток питаясь одной овсянкой, обкорнав волосы, чтобы сойти за мальчишку? Скакала изо всех сил, спала на жестком, и спутниками ее были грубые солдаты. Какие силы, недоступные простым смертным, она может призывать? Должно быть, сам Господь дает ей эту несокрушимую мощь, а ее женская природа подрывает эту мощь в силу естественной хрупкости.

Должен признаться, она не внушает мне ни любви, ни глубокой преданности. Я никогда не принес бы ей обета – какой принес своей королеве. Эта же словно ртуть: сплошной огонь и свет. Королева, желающая удержать свои земли, должна тверже стоять на земле. Королева, надеющаяся побороть ненависть, которую по природе своей питают мужчины к тем женщинам, что преступили божии установления и стали править, должна быть тверда как скала, должна быть земным созданием. Моя королева пустила во власть глубокие корни. Она Тюдор со всеми их смертными желаниями и земной алчностью. Моя королева Елизавета – весьма устойчивое создание, она земная, как мужчина. Но эта королева соткана из воздуха и ангелов. Королева из огня и дыма.

На нашем пути (который, кажется, будет длиться вечно) ее то и дело приветствуют люди: являются, чтобы ей помахать, выкрикивают ей благословения; все это удлиняет тяжелую дорогу в десять раз. Меня поражает, что среди зимы им захотелось оставить свои очаги и целый день ждать на перекрестках холодных дорог, когда мимо проедет ее небольшой кортеж. Они ведь наверняка слышали о скандале, в котором она замешана? Каждый пьяница в каждой пивной в королевстве обсосал слухи, как-то просочившиеся наружу из расследования ее поведения; и все же мне приходится повсюду высылать вперед гонцов с приказом не звонить в церковные колокола при въезде этой королевы в деревни, не приносить ей младенцев для благословения, не приводить больных, чтобы она коснулась их и исцелила от королевской хвори, не срезать зеленые ветви и не бросать их на дорогу перед нами, словно мы едем с триумфом – святотатственно, словно она Иисус, въезжающий в Иерусалим.

Но что бы я ни говорил, их это не останавливает. Суеверные бездумные северяне без ума от этой женщины, такой далекой от них, что они могли бы с тем же успехом любить луну. Они чтят ее, словно она больше, чем королева, больше, чем просто женщина, чья репутация уже омрачена сплетнями. Они чтят ее, словно знают ее лучше, чем я – словно знают высшую правду. Словно знают, что она и в самом деле тот ангел, на которого похожа.

Дело в вере, не в мудрости. Люди здесь упрямые, они не согласны с изменениями, которые наша королева Елизавета ввела в их церкви. Я знаю, что они изо всех сил придерживаются старой веры, что им нужен священник за кафедрой и месса, как раньше. Половина из них, должно быть, по-прежнему слушает по воскресеньям мессу за закрытыми дверями, но умнее от этого они не стали. Они предпочитают сохранять свою веру, своего Бога и надежду на то, что Богоматерь присматривает за ними, только бы не подчиняться новым, вечно меняющимся законам нашей страны. Весь Север всегда упорно оставался равнодушен к реформе религии, и теперь, когда эта, другая королева едет по здешним дорогам, люди показывают, каковы они на самом деле: они ей верны, они верны своей вере. Они принадлежат ей, душою и телом, и я не знаю, учитывал ли это Сесил, когда велел мне отвезти ее в Татбери. Не знаю, понимает ли он, как мало веса имеет королева Елизавета и ее вера в этих северных графствах. Возможно, стоило отвезти Марию подальше на юг? Но, может быть, куда бы она ни поехала, ее везде будут страстно обожать? Паписты, видит бог, есть в Англии повсюду, должно быть, полстраны считает, что она – наша настоящая королева, а другая половина полюбит ее, как только увидит.

Королева эта одинаково знаменита своим благочестием и известна своей похотью, она носит на поясе четки и распятие на шее – я иногда вижу, как ее шея краснеет, она заливается краской, как девчонка. Сам папа поминает ее в своих молитвах, пока она проходит смертельные опасности. В худшие минуты, когда нас едва не окружает толпа, тихо бормочущая благословения, я боюсь, что эти люди предпочтут ее на престоле и неизменную церковь всем благам, что принесла им Елизавета.

Потому что эти люди не похожи на мою Бесс – на тех выходцев из среднего сословия, что увидели возможность и схватились за нее, получив выгоду во время перемен; это бедняки, которые ходили со своими болями и страхами в аббатство, которым нравилось, что священник приходит к их смертному одру и на крестины. Им не нравится, что церкви сносят, что святилища стали небезопасны, что изгнали монахинь, ходивших за ними в больницах. Они не знают, где молиться, когда разрушили алтари, не знают, кто поможет им, раз нельзя поставить свечку перед образом святого. Они не понимают, почему святая вода больше не свята, почему высохли чаши. Не знают, где теперь искать убежище, раз аббатства закрыты, не знают, кто их накормит в час нужды, раз разрушены аббатские кухни и огни в очагах угасли. Бесплодные женщины не могут отправиться в паломничество к святым источникам, больные не могут приковылять к святилищу. Они знают, чего их лишили. Без сомнения, у них отняли многое, что делало их счастливее. И они думают, что эта изысканная королева, облаченная в черное, под белым покрывалом, соблазнительная, как молодая послушница, вернет им все это, и толпятся вокруг нее, и говорят ей, что добрые времена вернутся, что она должна дождаться и они ее дождутся, – пока мне не приходится крикнуть страже, чтобы их разогнали.

Возможно, все попросту объясняется ее красотой. Люди теряют разум при виде красивой женщины, они приписывают ей разные чары лишь за то, как посажены ее темные глаза и как густы темные ресницы. Они подходят к обочине, чтобы с любопытством на нее поглазеть, а потом призывают на ее голову благословения в надежде, что она улыбнется. Она поднимает в знак благодарности руку; должен признать, она необычайно изящна. Она улыбается всем и каждому, словно каждому лично. Все, кто ее видит, теряют разум: отныне они принадлежат ей навечно. Она так заметна, что меня никогда не спрашивают, кто из женщин в черных дорожных плащах королева. Стройная, тонкая, как породистая лошадь, но высокая, высокая, как мужчина. Держится по-королевски, и все взгляды прикованы к ней. Когда она едет мимо, поднимается восторженный шепот, как ветер, и это обожание овевало ее всю жизнь. Она несет свою красоту, как корону, она смеется и пожимает плечами от того, какое неизменное восхищение вызывает, словно это горностаевая мантия, которую кто-то набросил ей на плечи.

Перед ней на дорогу бросают вечнозеленые листья, поскольку цветов среди зимы нет. На каждой стоянке кто-нибудь сует нам горшки с медом и варенье для нее. Женщины подносят ей четки, чтобы она к ним прикоснулась, словно она святая, и мне приходится отводить глаза, потому что и четки теперь вне закона. Или, по крайней мере, так я думаю. Законы так часто меняются, что я не всегда за ними успеваю уследить. У моей матери были коралловые четки, а отец каждый день зажигал свечу перед мраморным распятием; но Бесс все это спрятала в сокровищнице, вместе с иконами, которые ее прежний муж украл из аббатств. Бесс относится к ним как к ценному имуществу. Она не считает их священными, Бесс ничто не считает священным. Так принято у новых людей.

Но когда мы проезжаем придорожный алтарь, где когда-то стояла статуя или распятие, там горит новая свеча, ее маленькое отважное пламя словно говорит, что статую можно разбить, а распятие сбросить, но свет на дороге и пламя в сердце все еще горят. Мария настаивает на том, чтобы мы останавливались перед пустыми святилищами, чтобы склонить голову, и я не могу ее торопить, потому что в ее молитве есть нечто… она так держит голову, словно не только молится, но и слушает. Я не могу заставить себя прервать это краткое молитвенное общение, хотя знаю, что люди ее видят и это поощряет папизм и суеверие. Я вижу, что эти краткие молитвы придают ей сил, словно кто-то (кто? ее мать? ее потерянный муж? может быть, сама ее тезка, сама Богородица?) говорит с ней в молчании.

Откуда мне знать? Я из тех, кто просто следует за своим королем. Если король мой папист, я тоже буду папистом. Если он протестант, я буду протестантом, если станет мусульманином, я, наверное, последую за ним. Я не думаю о такого рода вещах. Никогда не думал о них. Я горжусь тем, что не думаю о таких вещах. Моя семья не боролась за свою веру, мы остались верны королю, и его Бог – наш Бог. Но когда я вижу ее лицо, озаренное свечой возле придорожной иконы, когда она улыбается так отрешенно… по совести, я не знаю, что вижу. Будь я глуп, как простолюдины, я бы подумал, что вижу прикосновение Господа. Подумал бы, что вижу женщину, прекрасную словно ангел, потому что она и есть ангел, ангел на земле – проще простого.

Иногда по вечерам она смеется мне в лицо, беспечная, как девчонка.

– Я для вас великое испытание, – говорит она по-французски. – Не отрицайте! Я знаю, и мне жаль, что это так. Я причиняю вам столько бед, лорд Шрусбери.

Она никак не может выговорить мое имя. Говорит она как француженка; в жизни не скажешь, что ее отец был шотландцем. Она довольно неплохо может сказать «граф». У нее получается «Талбот»; но «Шрусбери» ей никак не дается. Она складывает губы трубочкой, как для поцелуя. И выходит «Чюсбеи», и это так уморительно, что я едва удерживаюсь от смеха. Она обворожительна; но я не забываю, что я женат на женщине, которая многого стоит, и служу королеве несокрушимого достоинства.

– Вовсе нет, – холодно произношу я и вижу, как гаснет ее девичья улыбка.

1569 год, январь, по дороге из замка Болтон в замок Татбери: Мария

Ботвелл, меня перевозят в новый замок, Татбери, возле Бартона-на-Тренте. Я буду гостьей графа Шрусбери, но уехать я не вольна. Приезжай, как только сможешь освободиться.

Мари

Я опускаю голову и еду, как монахиня на мессу, но, куда бы я ни приехала, я все замечаю. Я еду, как учил меня полководец Ботвелл: постоянно высматриваю засаду, возможность, опасность, рисуя в уме карту окрестностей, как делал бы он. Англия – мое королевство, мое наследие, и в этих северных землях будет моя особая твердыня. Мне не нужны тайные письма от моего посла, доброго епископа Росского Джона Лесли, чтобы понять, что половина страны и так моя, что она желает избавиться от тирании узурпатора, моей кузины Елизаветы; куда бы я ни приехала, я вижу простых людей, желающих вернуться к прежним обычаям, к добрым обычаям, желающих, чтобы церковь была восстановлена, а на троне сидела королева, которой они могут верить.

Если бы дело было только в простых людях, я бы приняла их хвалу и их дары, улыбнулась в знак благодарности и знала про себя, что они ничего не могут сделать; но дело не только в них. На каждой стоянке, когда к обеду приносят вино, слуга роняет мне на колени записку или вкладывает мне в ладонь послание. Шрусбери как охранник безнадежен, благослови его Господь. Он следит за дверью, но забывает об окнах. Полдюжины английских лордов прислали мне уверения в том, что не позволят держать меня в плену, что не позволят отослать меня пленницей обратно в Шотландию, что поклялись меня освободить. Они заставят Елизавету сдержать обещание восстановить меня на престоле или бросят ей вызов от моего имени. Против Елизаветы тлеет заговор, как пожар в вереске, разрастаясь и скрываясь у самых корней. Она слишком далеко зашла, мешкая восстановить меня на троне, и двор больше не может ее поддерживать. Все знают, что я – ее единственная законная наследница; и все хотят, чтобы я была в безопасности в своем шотландском королевстве и была признана наследницей английского трона. Здесь нет ничего, кроме простой справедливости, это мое по праву; и английская знать, как и простонародье, хочет защитить мое право. Любая английская королева, будь у нее хоть немного разумения, прояснила бы все для меня, для своих лордов, для своей страны. Любая разумная королева назвала бы меня своей наследницей, вернула на шотландский трон и повелела ждать ее смерти. Если бы она обошлась со мной так, по справедливости, я бы ее почитала.

Для многих здесь Елизавета – претендент на трон, бастард-протестантка, которая только благодаря своим тюдоровским рыжим волосам и моему отсутствию заняла мое место. Вся Европа и половина Англии признают, что я – законная наследница, происходящая по прямой и законной линии от Генриха VII, а она – бастард и, хуже того, – уличенная предательница по отношению к королеве, которая была до нее, к священной Марии Тюдор.

Мне приходится ступать по опасной дороге. Никто не обвинит меня, если я сбегу от этого вынужденного гостеприимства. Но все, даже моя собственная семья, даже враги Елизаветы проклянут меня, если я подниму мятеж в ее королевстве. И сама она будет вправе обвинить меня в беспорядках, а то и в измене, если я подниму против нее восстание; я не смею так рисковать. Лорды должны освободить меня, потому что я должна быть свободна. Но они должны сделать это по своему выбору. Я не могу подстрекать их к восстанию против их коронованного монарха. По правде сказать, я этого и не хочу. Кто сильнее верит в то, что королева-помазанница должна править? Положение законного монарха не подвергается сомнению.

– Но разве она – законный монарх? – робко спрашивает моя дама, Мэри Ситон, зная, что лишь повторяет мне мои собственные слова.

Мы отдыхаем как-то вечером в бедной таверне на пути в Татбери.

– Да, – твердо отвечаю я.

В любом случае, мы в ее руках, у нас нет власти, и мы будем относиться к ней как к таковой.

– Дочь Анны Болейн, зачатая вне брака, когда король был женат на католической принцессе, – напоминает мне Мэри. – Собственный отец объявил ее бастардом, и этот акт так и не был отменен. Даже она сама его не отменила… словно боится задать вопрос… Она наследница трона лишь потому, что отец назвал ее на смертном одре, после сына и законной дочери. Отчаянные последние слова человека, охваченного страхом.

Я отворачиваюсь от Мэри к огню и бросаю самое свежее послание, обещание помощи от верного брата Мэри, лорда Ситона, за бревна. И смотрю, как оно горит.

– Кем бы она ни была, кем бы ни была ее мать, кем бы ни был ее отец, даже если он – Марк Смитон, певец, теперь она – королева и помазанница божья, – твердо говорю я. – Она нашла епископа, который заставил себя ее короновать, и теперь она священна.

– Все епископы отказались, кроме одного. Вся церковь, кроме одного Иуды, ее отвергла. Некоторые предпочли отправиться в тюрьму, лишь бы не короновать ее. Некоторые умерли за свою веру, умерли, отвергая ее. Они называли ее узурпатором, узурпатором на вашем троне.

– Peut-être[15]. Но теперь она на нем, и я никогда, никогда не примкну к тем, кто желает свергнуть помазанную королеву. Господь позволил ей стать королевой по каким бы то ни было причинам. Ее помазали освященным маслом, на голове у нее корона, в руках скипетр и держава. Она неприкосновенна. Я не стану той, кто ее свергнет.

– Господь сделал ее королевой, но не давал ей права быть тираном, – тихо замечает Мэри.

– Именно, – говорю я. – Она может править своим королевством, но не быть тираном надо мной. Я буду свободна.

– Аминь, – с чувством произносит Мэри.

Я смотрю, как в красном сердце углей превращается в пепел клочок бумаги.

– Я буду свободна, – повторяю я. – Потому что, в конце концов, ни у кого нет власти меня заточить. Я родилась, выросла, была коронована, помазана и обвенчана с королем. Нет никого в христианском мире, кто был бы больше королевой, чем я. Нет в мире никого, кто был бы королевой больше, чем я. Только сам Господь стоит выше меня. Он может мной повелевать, и его воля – вернуть мне свободу и трон.

1569 год, зима, замок Татбери: Бесс

Мы справляемся. Я справляюсь. С помощью тех добрых людей, хорошо мне служивших и знающих, как мне угодить, которых я привезла с собой из Чатсуорта, с помощью работящих женщин, которых я набрала в Татбери и научила делать все по-моему. Расставляем кругом красивые вещи, которые я привезла из Чатсуорта, латаем, прибиваем и чистим, чиним крыши, как можем. Вешаем поверх сырой штукатурки гобелены, зажигаем огонь в забитых трубах и выкуриваем паразитов, стеклим одни окна и забиваем другие, вешаем занавеси в дверях и приколачиваем ненадежные половицы; в конце концов, у нас получается дом, который, если и не достоин королевы, не может быть сам по себе поводом для жалоб. Сама королева, королева Елизавета, шлет мне дары из Тауэра, чтобы кузине было удобнее. Второсортные вещи, должна признаться, но все, что сделает эти темные пустые комнаты чуть менее похожими на темницу и чуть более – на жилье, нужно рассматривать как серьезное улучшение.

Мы с моими рабочими отлично потрудились. Я не жду за это благодарности, дворянин вроде моего мужа графа думает, что дома строятся сами, полы в них сами собой подметаются, а мебель заходит внутрь и сама расставляется по местам. Но я горжусь своей работой, и она меня радует. Другие в этом королевстве строят корабли и затевают дела в дальних краях, грабят как пираты, открывают новые земли и привозят домой богатства. Моя работа ближе к дому. Я строю, я учреждаю, я стремлюсь к выгоде. Но обо мне ли речь или о сэре Фрэнсисе Дрейке, наша работа похожа; вся она – во славу Бога протестантов, и мой чистый пол, и золото в моем кошельке одинаково славят Его святое имя.

Ожидание, лихорадочные приготовления, прибытие собственных пожитков королевы – все это вылилось в такое волнение, что когда с вершины башни раздается крик парнишки «Вижу! Едут!» – весь дом срывается с места, словно это испанцы нагрянули, а не прибыла одинокая молодая королева.

Я ощущаю, как у меня схватывает живот, словно меня расслабило, снимаю мешковину, которую привязала вокруг пояса, чтобы не запачкать платье, и спускаюсь во двор, чтобы встретить нежеланную гостью.

Опять идет слабый снег, но она натянула на нос капюшон, чтобы укрыться от непогоды, и я поначалу вижу лишь высокого коня и женщину, укутанную в плащи, в седле. Мой муж едет рядом с ней, и меня охватывает странное, очень странное чувство, при виде того, как он склоняется к ней, когда лошади останавливаются. Он клонится к ней так, словно хочет уберечь ее от малейшего неудобства и беспокойства, словно и от холодного ветра бы избавил, если бы мог; и на мгновение я задумываюсь о том, что за время нашего деловитого сватовства, нашего всеми одобряемого брака и его веселого вступления в силу на большой супружеской кровати он ни разу не тянулся ко мне, словно думал, что я хрупкая, словно стремился меня защитить, словно я нуждалась в защите.

Потому что я не такая. Потому что мне это не нужно. И я всегда этим гордилась.

Я встряхиваю головой, чтобы отогнать пустые мысли, и быстро иду вперед. Мой чатсуортский старший конюх держит ее лошадь под уздцы, а мой мажордом придерживает ей стремя.

– Добро пожаловать в Татбери, Ваше Величество, – говорю я.

Так странно снова обращаться «Ваше Величество» к молодой женщине. Елизавета десять лет была в Англии единственной королевой. Мы с ней вместе состарились, мне сейчас сорок один, ей тридцать пять; и вот передо мной молодая женщина двадцати с чем-то лет и с тем же правом на титул. Она – суверенная королева у себя в Шотландии, она наследница английского престола, некоторые скажут, что она – истинная королева Англии. В Англии сейчас две королевы: одна удерживает трон по нашей доброй воле, вторая, возможно, заслуживает его; и я в двусмысленном положении, я служу им обеим.

Мой муж граф уже спешился и поворачивается к ней, не поприветствовав меня – как должен бы, как было бы верно и подобающе, хотя для меня, новобрачной, в этом нет особой странности. Она протягивает к нему обе руки, и он снимает ее с седла. Глядя на бездумную легкость, с которой они обнимаются, я думаю, что он, должно быть, снимал ее с седла каждый день и каждый вечер, все десять дней пути. Она, верно, легкая, как дитя, потому что он держит ее без труда, словно в танце. Я знаю, я бы была для него тяжелее. Она поворачивается поздороваться со мной, пока он еще ее обнимает, небрежно положив одну руку ему на плечо, а вторую, в мягкой кожаной перчатке, протягивает мне, и я опускаюсь в реверансе.

– Благодарю вас, – говорит она.

Голос у нее мелодичный, она говорит по-английски как француженка – с акцентом, который для честных английских ушей звучит как само очарование и вероломство.

– Благодарю вас за теплый прием, леди Шрусбери.

– Прошу, входите, – произношу я, пряча улыбку от того, как она выговаривает «Шрусбери», вот уж нелепое искажение.

Словно младенец учится лепетать, так у нее выходит «Чюсбеи». Я указываю на ее покои. Взволнованный взгляд моего мужа словно спрашивает, можно ли в доме жить, и я отвечаю ему легким кивком. Он может мне довериться. В этом предприятии мы партнеры, такие же, как в нашем браке. Я не подведу его, а он не подведет меня.

В большом зале разведен огонь, и она сразу идет к камину и усаживается в большое деревянное кресло, придвинутое к огню, чтобы ей было удобно. Ветер с востока, и труба не плюет в комнату дымом, слава богу, да и стол Марии должен понравиться – он накрыт прекрасным турецким ковром, и на нем стоят мои лучшие золотые подсвечники из аббатства. Гобелены на стенах самые лучшие, сотканы монахинями, благослови их Господь, а в своей спальне она найдет парчовые занавеси кровати и покрывало самого роскошного красного бархата, когда-то украшавшее постель очень высокопоставленного церковного сановника.

Везде светло и тепло, все озарено толстыми квадратными восковыми свечами, подобающими ей как королеве, а в гнездах на каменных стенах горят факелы. Она откидывает капюшон, и я впервые вижу ее.

У меня перехватывает дыхание. Ничего не могу с собой поделать. Честное слово, дыхание перехватывает при виде самой красивой женщины, какую я встречала за всю свою жизнь. Лицо у нее как картина, такое мог бы нарисовать художник. Лицо ангела. У нее густые черные волосы, остриженные, как у мальчика, надо лбом сейчас блестят капли от тающего снега. Брови у нее высокие и выгнутые, ресницы такие длинные, что касаются щек. Глаза у нее темные, темные и ясные, а кожа словно фарфор, белая и гладкая, без единого изъяна. Лицо ее совершенно словно ангельское, безмятежное бессердечное лицо; но особенной, ни на кого не похожей, ее делает очарование. Она поворачивается ко мне с улыбкой, и ее черты внезапно озаряются, светятся, как солнечный луч, как блики на воде, как прекрасное создание, при одном взгляде на которое сердце воспаряет от радости. Так полет ласточки заставляет тебя радоваться жизни. Вот как она улыбается, мелькает у меня глупая мысль: ее улыбка как полет ласточки в летних сумерках. Следующая моя мысль: королева Елизавета смертельно ее возненавидит.

– Вы меня так тепло приняли, – говорит она по-французски.

Потом замечает, как я хмурюсь, не понимая ее, и переходит на неуверенный английский:

– Вы добры, благодарю вас.

Она протягивает руки к огню, потом встает. К ней бесшумно подходит придворная дама, развязывает меховой воротник и снимает с нее мокрый плащ. Она кивает в знак благодарности.

– Леди Шрусбери, позвольте вам представить моих придворных дам. Это леди Мэри Ситон, а это леди Агнес Ливингстон, – говорит она, и мы с женщинами кланяемся друг другу, а потом я киваю одной из своих служанок, чтобы та унесла мокрый плащ.

– Могу я предложить вам что-нибудь, чтобы подкрепиться? – спрашиваю я.

Я покинула Дербишир совсем девочкой и с тех пор работала над речью; но, несмотря на это, голос мой звучит слишком громко, слишком грубо для этой комнаты. Черт, я жила в лучших домах страны! Я служила королеве Елизавете и считаю Роберта Дадли и Уильяма Сесила своими личными друзьями, но готова прикусить язык, когда слышу, как выходят из моего рта слова, комкаясь от раскатистого дербиширского «р». Я краснею от неловкости.

– Выпьете бокал вина или эля с пряностями, чтобы согреться? – спрашиваю я, выговаривая слова старательно, и они звучат напыщенно и фальшиво.

– А чего бы вы хотели?

Она поворачивается ко мне, словно ее и в самом деле занимает мой вкус.

– Я бы выпила эля с пряностями, – отвечаю я. – Я привезла его из своей пивоварни в Чатсуорте.

Она улыбается. Зубы у нее мелкие и острые, как у котенка.

– Parfait![16] Давайте все будем то же! – говорит она, словно речь идет о редкостном угощении. – Ваш муж, его милость, сказал, что вы замечательно ведете дом. Уверена, у вас все самое лучшее.

Я киваю слуге при буфетной и знаю, что он все принесет. Улыбаюсь Джорджу, который снял дорожный плащ и стоит у камина. Мы оба будем стоять, пока она не предложит нам сесть, и, видя, как Джордж, граф, стоит в собственном доме, как парнишка перед хозяином, я впервые понимаю, что мы не впустили гостя в дом, а, скорее, присоединились ко двору королевы, и что отныне все придется делать, как захочет она, а не как предпочитаю я.

1569, зима, замок Татбери: Мария

– И как вам миледи Бесс? – спрашивает меня Мэри Ситон, по-французски из осторожности, и голос у нее недобрый. – Она такая, как вы думали? Хуже?

Теперь, когда все ушли, и мы одни в этих жалких комнатках, я могу откинуться в кресле и позволить усталости и боли взять верх над моим телом. Бок у меня сегодня вечером особенно болит. Мэри встает на колени у моих ног, развязывает шнурки моих башмаков и бережно снимает их с застывших ног.

– О, я столько слышала, о том, какая она разумная женщина и как прекрасно ведет дела, что ожидала увидеть, по меньшей мере, флорентийского банкира, – отвечаю я, отвергая критику.

– Она не такая, как леди Скроуп из замка Болтон, – предупреждает Мэри.

Она ставит мои башмаки сушиться к огню и садится на пятки.

– Не думаю, что она сочувствует вам или вашему делу. Леди Скроуп была верным другом.

Я пожимаю плечами.

– Ее милость думала, что я – героиня сказки, – раздраженно отвечаю я.

Она была из тех, кто видит во мне королеву из баллад. Трагическую королеву, у которой было прекрасное детство во Франции, а потом – одинокое вдовство в Шотландии. Сочинитель баллад описал бы, как я вышла замуж за красивого слабака Дарнли, но желала, чтобы меня спас сильный мужчина. Трубадур бы сочинил, что я была обречена с самого рождения: прекрасная принцесса, родившаяся под мрачной звездой. Все это не имеет значения. Люди вечно сочиняют истории о принцессах. Они достаются нам вместе с короной. Приходится нести все это так легко, как только сможешь. Если девочка рождается красивой, да еще и принцессой, как я, у нее будут приверженцы, которые хуже врагов. Большую часть моей жизни меня обожали глупцы и ненавидели люди здравомыслящие, и все они сочиняли обо мне истории, в которых я представала то святой, то шлюхой. Но я выше этих суждений, я – королева.

– Я не жду сочувствия от ее милости, – с горечью говорю я. – Она – вернейшая из слуг моей кузины королевы, как и граф. Иначе меня бы у них не поселили. Уверена, у нее на мой счет самые безнадежные предрассудки.

– Закоренелая протестантка, – предупреждает меня Мэри. – Выросла в семье Брэндонов, вместе с леди Джейн Грей, так мне рассказали. А ее бывший муж сделал состояние на разрушении монастырей. Говорят, что каждая скамья в ее доме прежде была церковной скамьей.

Я ничего не отвечаю, но легкий наклон моей головы велит ей продолжать.

– Тот муж служил при Томасе Кромвеле в Суде приобретений, – тихо продолжает Мэри. – И заработал состояние.

– Разрушение домов веры и святилищ должно было принести большую выгоду, – задумчиво говорю я. – Но я думала, выгоду получил король.

– Говорят, муж Бесс брал за работу плату, а потом и еще кое-что, – шепчет Мэри. – Он брал у монахов взятки, чтобы пощадить их дома или оценить их ниже стоимости. Брал деньги за то, чтобы намекнуть, когда ценности вынесут. Но потом возвращался и все равно вышвыривал их на улицу, и забирал все, что, как они думали, было спасено.

– Суровый человек, – замечаю я.

– Она была его единственной наследницей, – говорит Мэри. – Заставила его изменить завещание, чтобы он лишил наследства собственного брата. Он даже не оставил денег своим детям от нее. Когда он умер, все его неправедно нажитое богатство, до пенни, досталось ей и только ей, и она стала леди. С этой подкидной доски она и смогла прыгнуть так высоко, чтобы выйти замуж за своего следующего мужа, и с ним проделала то же самое: забрала все, что у него было, лишила наследства его родню. По завещанию он все оставил ей. Вот так она и получила достаточное богатство, чтобы стать графиней: соблазняя мужчин и восстанавливая их против их семей.

– Итак, она – женщина не щепетильная, – замечаю я, думая о матери, которая лишила наследства своих собственных детей. – Женщина, от слова которой зависит все в доме, которая все делает себе на пользу.

– Выскочка, – неодобрительно произносит Мэри Ситон. – Не уважает собственного мужа и его семью. Крикливая курица. Но знает цену деньгам.

Она, как и я, думает, что женщину, без колебания сделавшую состояние на разрушении Господней церкви, можно без сомнения подкупить, чтобы она разок отвернулась, всего лишь на одну ночь.

– А он? Граф Шрусбери?

Я улыбаюсь.

– Знаешь, я думаю, он не из неуязвимых. Похоже, единственное, что его заботит, это его честь и достоинство; и из всех мужей Англии именно он должен их сохранить.

1569 год, зима, замок Татбери: Бесс

– Сколько нам за нее заплатят? – спрашиваю я Джорджа, пока мы пьем вино со специями, сидя по обе стороны камина в нашей спальне.

Служанки у нас за спиной застилают постель.

Он вздрагивает, и я понимаю, что опять была слишком прямолинейна.

– Прошу прощения, – быстро произношу я. – Мне просто нужно знать для расходной книги. Двор нам заплатит?

– Ее Величество королева милостиво меня уверила, что возместит все расходы, – говорит он.

– Все? – спрашиваю я. – Мы что, должны ежемесячно посылать ей отчет о расходах?

Он пожимает плечами.

– Бесс, дорогая моя жена… служить ей – это почетная обязанность; честь, которой искали многие, но избраны были лишь мы. Королева уверила меня, что она все обеспечит. Разумеется, нам это служение пойдет на пользу. Она уже присылала что-то для кузины из своего хозяйства, так ведь? У нас в доме мебель самой королевы?

– Да, – неуверенно говорю я, слыша гордость в его голосе. – Но на деле лишь несколько старых вещей из Тауэра. Уильям Сесил написал мне, что при дворе королевы Марии тридцать человек.

Мой муж кивает.

– Она привезла с собой, по меньшей мере, шестьдесят.

– Вот как, – отвечает он. – В самом деле?

По какой-то причине, ведомой лишь мужчинам и в этом случае дворянам, он ехал во главе кортежа из сотни человек десять дней – и не заметил этого.

– Нельзя же от нас ожидать, что мы всех тут разместим?

– Некоторые отправились в пивную в деревне; но ее двор – компаньонки, слуги, прислужники и грумы – под нашей крышей, и все едят и пьют за наш счет.

– Ей до́лжно служить как королеве, – говорит он. – Она королева до кончиков ногтей, разве нет, Бесс?

Это невозможно отрицать.

– Она красавица, – отвечаю я. – Я всегда думала, что люди преувеличивают, когда рассказывают, что она – прекраснейшая женщина на свете; но она такая и есть, даже больше. Она была бы красивой, если бы была простолюдинкой, но как она держится и ее изящество…

Я колеблюсь.

– Она тебе очень нравится?

Взгляд, который он обращает на меня, совершенно невинен, он удивлен моим вопросом.

– Нравится? Я не думал. Хм, нет, она слишком… – он прерывается. – Слишком тревожащая. Вызывающая. Куда ни пойди, всюду она в самом сердце мятежа и ереси. Как она может мне нравиться? Она принесла мне одни только трудности.

Я скрываю радость.

– Ты хоть примерно представляешь, сколько она у нас пробудет?

– Этим летом она отправится домой, в Шотландию, – говорит он. – Следствие очистило ее от подозрений; наша королева уверена, что против нее ничего нет. Она, похоже, и в самом деле пала жертвой несправедливости. А ее лорды совершили страшный проступок, заточив ее в темницу и заставив отречься от престола. Мы не можем потерпеть такого в соседстве с нами. Свергнуть королеву означает нарушить природный порядок. Мы не смеем позволять такое. Это прямое нарушение установлений Господних. Ее нужно восстановить, а мятежников наказать.

– Мы будем сопровождать ее домой? – спрашиваю я.

Я думаю о королевской процессии в Эдинбург, о замках и дворе.

– Нашей королеве придется направить армию, чтобы обеспечить ее безопасность. Но лорды согласились на ее возвращение. Ее брак с Ботвеллом будет признан недействительным, и убийцы ее мужа, лорда Дарнли, предстанут перед судом.

– Она снова будет королевой Шотландии? – спрашиваю я. – Вопреки Сесилу?

Я стараюсь, чтобы в моем голосе не прозвучало сомнение, но я буду очень удивлена, если главный заговорщик, в руках которого оказалась вражеская королева, мирно отпустит ее домой и даст армию, чтобы ей помочь.

– При чем тут Сесил? – спрашивает мой муж, изображая туповатость. – Не думаю, что Сесил может управлять особами королевской крови, хотя он и порывается править всем остальным.

– Он не может желать, чтобы к ней вернулась власть, – тихо говорю я. – Он годами трудился над тем, чтобы привести Шотландию под английское правление. Это – политика всей его жизни.

– Он не может этому помешать, – произносит мой муж. – У него нет такой власти. И тогда дружба шотландской королевы кое-чего будет стоить, дорогая Бесс, как ты думаешь?

Я дожидаюсь, чтобы две девушки закончили стелить постель, поклонились и вышли из комнаты.

– И, разумеется, она – наследница английского престола, – тихо говорю я. – Если Елизавета вернет ее в Шотландию, это будет означать, что она признала ее королевой и кузиной и, таким образом, своей наследницей. Она однажды будет королевой здесь, я полагаю. Если у Елизаветы не будет детей.

– Боже храни королеву, – тут же отвечает Джордж. – Я про королеву Елизавету. Она не стара, она здорова, ей нет и сорока. Она еще может выйти замуж и подарить нам сына.

Я пожимаю плечами.

– Королева Шотландии – способная к деторождению женщина двадцати шести лет. Она, скорее всего, переживет кузину.

– Шшш, – говорит он.

Даже в уединении, в собственной спальне, двое английских верноподданных не могут обсуждать смерть королевы – это измена. Что там измена – даже упоминать слова «смерть» и «королева» в одном предложении. Мы превратились в страну, где каждое слово нужно обдумывать: нет ли в нем предательства. В страну, где могут повесить за грамматику.

– Думаешь, шотландская королева совсем невиновна в убийстве лорда Дарнли? – спрашиваю я. – Ты видел свидетельства, ты уверен, что на ней нет вины?

Он хмурится.

– Следствие было прекращено до вынесения решения, – говорит он. – И все это – не тема для женских сплетен.

Я прикусываю язык, чтобы не ответить резко.

– Я спрашиваю тебя не ради сплетен, – с почтением произношу я. – А ради покоя и доброго имени твоего дома.

Я умолкаю. Теперь он меня слушает.

– Если она и в самом деле такая, как говорят: женщина, хладнокровно убившая своего мужа и вышедшая замуж за того, кто это сделал, чтобы сохранить власть и безопасность, – тогда нет причин думать, что она не обернется против нас, если это будет в ее интересах. Я не хочу, чтобы однажды темной ночью мои подвалы оказались набиты порохом[17].

Он поражен.

– Она – гостья английской королевы, ее восстановят на ее собственном троне. Как ты можешь думать, что она на нас нападет?

– Если она так дурна, как все говорят, то она ни перед чем не остановится, чтобы получить свое.

– Я не сомневаюсь в том, что лорд Дарнли, ее супруг, был участником заговора против нее. Он примкнул к восставшим лордам, и его направлял ее сводный брат лорд Морей. Думаю, они вместе собирались ее свергнуть, заточить в тюрьму и посадить Дарнли на трон как короля-консорта. Ее сводный брат правил бы от его имени. Он был слаб, и все это знали.

Я киваю. Я знала Дарнли с тех пор, как он был мальчишкой – мальчишкой, чудовищно испорченным своей матерью, так я считаю.

– Лорды, верные королеве, вступили в заговор с целью убить Дарнли, Ботвелл мог быть среди них.

– А она знала? – настаиваю я.

Это главный вопрос: была ли она мужеубийцей?

Он вздыхает.

– Думаю, нет, – искренне говорит он. – Письма, подтверждавшие, что она отдала приказ, без сомнения, подделаны, остальные неубедительны. Она то входила в дом, то выходила из него, когда порох заносили в подвал, а она, конечно же, не стала бы так рисковать, если бы знала, какая ей грозит опасность. Она собиралась спать там в ту ночь.

– Тогда зачем выходить замуж за Ботвелла? – спрашиваю я. – Если он был одним из заговорщиков? Зачем его вознаграждать?

– Он ее похитил, – тихо отвечает мой верный муж почти шепотом.

Ему стыдно говорить о позоре королевы.

– В этом почти нет сомнений. Видели, как он ее увозил без ее согласия. А когда они вернулись в Эдинбург, он вел ее лошадь под уздцы, чтобы все видели, что она – его пленница и невиновна в сговоре с ним.

– Тогда зачем выходить за него замуж? – не унимаюсь я. – Почему не арестовать его, как только она вернулась в свой безопасный замок, и не отправить его на плаху?

Он отворачивается, он скромен. Я вижу, как алеют его уши – он покраснел.

– Он не просто ее похитил, – произносит он очень тихо. – Мы думаем, что он ее изнасиловал, и она зачала от него ребенка. Она, видимо, понимала, что погибла и как женщина, и как королева. Единственное, что она могла сделать, это выйти за него и притвориться, что делает это по согласию. Так она хотя бы могла сохранить уважение к себе, хотя и была погублена.

Я ахаю от ужаса. Королевская особа священна, даже поцеловать ей руку можно лишь с соизволения. Врачу нельзя ее осматривать, какова бы ни была ее нужда. Посягнуть на королеву – все равно что плюнуть в святую икону; никто, у кого есть совесть, не посмеет этого сделать. А удерживать и насиловать королеву – это разбить на куски раковину ее святости и власти.

Впервые я чувствую к этой королеве жалость. Я так долго считала ее чудовищем, еретическим и тщеславным, что никогда не думала о ней как о почти девочке, пытающейся править королевством волков и силой выданной в итоге за самого страшного из них.

– Господи, а по ней и не скажешь… Как она это выносит? Удивительно, что ее дух не сломлен!

– Видишь, она для нас не опасна, – говорит он. – Она была жертвой заговора, а не одной из заговорщиков. Она – молодая женщина, которой очень нужны друзья и убежище.

В дверь тихонько стучат, чтобы известить меня, что мои домочадцы собрались во внешнем покое и готовы для молитвы. Капеллан уже с ними. Я слежу за тем, чтобы в доме каждое утро и каждый вечер молились. Мы с Джорджем идем присоединиться к остальным, мысли мои все еще в смятении. Мы опираемся коленями на подушки, которые я вышила сама. На моей – карта моего любимого Дербишира, у Джорджа – герб его рода, гончая Талботов. Все мои домочадцы, от пажа до мажордома, опускаются на колени на свои подушки и склоняют головы, пока капеллан читает вечернюю молитву. Он молится по-английски, чтобы каждый мог говорить с Господом на языке, который мы все понимаем. Молится о Царствии Божием и об английском королевстве. Молится за моего господина и за меня, и за все души, вверенные нашему попечению. Благодарит Господа за дары, которые нам даны, потому что Елизавета на троне, а в церквях – протестантские Библии. У нас добрый протестантский дом, дважды в день мы благодарим Господа, который так щедро вознаградил нас за то, что мы, Его народ, усерднейшие протестанты в христианском мире. Так мы напоминаем всем, в том числе и мне, о великих наградах, которые получает добрый протестантский дом, и о прямом попечении протестантского Господа.

Вот урок, который может получить у меня католическая королева. Наш Господь, Господь протестантов, награждает нас прямо, щедро и сразу. Награждает богатством, успехом, властью – так мы понимаем, что избраны. Кто может усомниться в доброте Господа ко мне, если увидит мой дом в Чатсуорте, который сейчас в три этажа высотой? Кто, увидев мои расходные книги, в которых цифры идут стройными могучими рядами до самой нижней черты, усомнится, что я принадлежу к избранным, к детям Господним, осененным особой Его милостью?

1569 год, весна, замок Татбери: Джордж

Меня удивляет то, что я до сих пор не получил от королевы указаний готовиться к поездке в Шотландию, хотя я жду распоряжения каждый день. Я ожидал, что к этому времени мне уже велят подготовить сопровождение, чтобы доставить королеву Шотландии домой. Но послания нет, день идет за днем, погода улучшается, и мы начинаем жить одним домом, королевским домом. Это великая честь, и я должен напоминать себе: не возгордиться сверх меры тем, как хорошо ведет дела моя жена и как высок род моей гостьи. Она, кажется, довольна своим пребыванием у нас, и я не могу не радоваться тому, что мы принимаем ее в Англии. Какие блага может принести подобная дружба, я высчитывать не стану, не буду унижаться, я не компаньон на жалованье. Но, разумеется, нечего и говорить, что положение доверенного и самого близкого друга следующей королевы Англии – это преимущество, даже для семьи, положение которой и без того высоко.

Я получаю записку, не от самой королевы, но от Сесила, в которой мне сообщают, что мы должны задержать королеву еще лишь на несколько дней, пока шотландцы обсуждают ее безопасное возвращение в королевство и на престол. Потом она уедет. Шотландцы уже согласились принять ее как королеву, и она вернется в свою страну, с почестями, уже в этом месяце.

Я чувствую огромное облегчение. Хотя я и знал, что наше расследование ее обелило и сама королева вступилась за доброе имя кузины, я тревожился за нее. Она молода, некому дать ей совет. У нее нет ни отца, ни мужа, который защитил бы ее, и она окружена такими врагами! Чем больше времени я провожу с ней, тем больше надеюсь, что она будет невредима и что ее ждет успех. Она каким-то образом, – я никогда прежде не встречал подобную женщину, – каким-то образом внушает всем желание служить ей. Половина моих домочадцев в нее просто влюблена. Будь я холостяком, или будь я помоложе, или будь законченным дурнем, я бы сказал, что она обворожительна.

Тот же гонец из Лондона привозит мне пакет от Томаса Говарда, герцога Норфолка, и я неторопливо его открываю. Он так страстно противостоит растущей власти Сесила, страшной Англии, которую строит Сесил, что я думаю, в пакете может быть призыв стать участником какого-нибудь заговора против государственного секретаря. Если Говард зовет меня объединиться против Сесила, мне будет трудно ему отказать. По чести сказать, я думаю, что не смогу ему отказать. Человека этого надо окоротить, если не прямо остановить, и нам, лордам, как раз и придется это сделать. Мгновение я размышляю, не отыскать ли Бесс, чтобы прочесть это письмо вместе. Но потом любопытство меня одолевает, и я открываю послание. В руку мне выпадает запечатанный конверт со следующей запиской:

Шрусбери, прошу, передайте это письмо королеве Шотландии. Это брачное предложение от моего имени, и его благословляют все прочие лорды. Я верю, что вы будете осторожны. Я еще не сообщил Ее Величеству королеве о своих намерениях; но Лестер, Арундел и Пемброк думают, что это – хорошее разрешение нынешних наших трудностей, которое позволит возвратить ее на престол, связав с Англией и предотвратив брак с иностранцем. Это предложили сами шотландцы, в качестве залога ее безопасного возвращения с надежным англичанином-протестантом об руку. Надеюсь, она выйдет за меня. Полагаю, это для нее самый безопасный путь, да что там, единственный.

Норфолк.

Думаю, лучше показать это Бесс.

1569 год, весна, замок Татбери: Бесс

Дни наши теперь проходят в ритме, заданном королевой; она правит замком, как своим домом – как, насколько я понимаю, и должно быть. По утрам она молится и слушает мессу по-своему, со своим секретарем. Думается мне, он – рукоположенный священник. Предполагается, что я не знаю, так что я и не спрашиваю, но от меня требуется обеспечить ему четыре полноценных приема пищи каждый день и рыбу по пятницам.

Я приняла меры, чтобы все мои домочадцы знали, что им нельзя не только присоединяться, но даже и слушать, что за ересь творится за закрытыми дверями ее покоев, и потому я надеюсь, что мне удастся ограничить смятение и беспокойство, которые всегда приносит с собою власть Рима, пределами ее комнат. Но покончив с еретическими бормотаниями и позавтракав в своей комнате, она любит кататься верхом в сопровождении моего мужа графа. У нее десять лошадей, они занимают десять денников в наших конюшнях и едят наш овес. Она катается с моим господином и его стражами по утрам, пока я удаляюсь в малую гостиную, которую отвела для занятий делами, и встречаюсь с мажордомами всех своих поместий и предприятий, которые докладывают мне или письменно, или, если что-то случается, лично.

Я сама учредила такой порядок, памятуя о первых уроках, преподанных мне дорогим Кавендишем над расходными книгами. У каждого поместья, у каждого дома своя книга, каждое должно отвечать за свои траты. Относясь к каждому наделу земли как к отдельному королевству, я могу быть уверена, что каждый приносит доход. Это может показаться очевидным – но так больше никто не делает. Я не знаю ни одного землевладельца, который бы так поступал. В отличие от меня, мажордомы моего господина, работающие по старинке, складывают все счета вместе и используют землю как обеспечение при займах, завещают ее, покупают, продают, закладывают и передают наследникам. В лучшем случае они могут следить за тем, чтобы сокровищница моего господина не скудела наличными; в худшем не знают, сколько заработали, сколько взяли в долг, а сколько им принадлежит. При дурном обращении целое состояние может вытечь у землевладельца между пальцев и вовсе уйти из семьи. Они никогда не знают, с прибылью они или в убытке, земля постоянно в ходу – ее отдают за долги, за наличные, потом снова берут землей. Стоимость их земель меняется, даже стоимость валюты меняется, и они не могут за этим уследить – они никогда не могут точно сказать, что происходит. Так благородные ведут дела, величественно, но рассеянно; а я их веду, как бедная хозяйка, и до пенни знаю, сколько стою в конце каждой недели. Они-то, конечно, начинают с огромных состояний. Им всего лишь нужно не промотать свое богатство, а я начала ни с чем, ничто легко сосчитать. Но землевладелец вроде меня – новичок – должен приглядывать за каждым пенни и каждым акром, должен быть готов к любым изменениям. Это совсем иное отношение к земле, и мое отношение – новшество. В Англии прежде не было таких землевладельцев, как я. Нигде в мире, насколько я знаю, не было женщины, которая так бы вела дела, как я.

Только торговец за прилавком, только сапожник над колодкой поймут, какое удовольствие мне доставляет знать цену вещам, знать, какую выгоду они приносят, и подбивать баланс в книгах. Только женщина, которая знала бедность, поймет всем сердцем то облегчение, что приходит, когда смотришь в расходные домашние книги и видишь прибыль. Ничто так не греет мне душу, как сознание того, что я в своем доме в безопасности, что в сокровищнице есть деньги, за порогом земля, а дети мои получат солидное наследство или вступят в выгодный брак. В мире для меня нет ничего лучше, чем сознание того, что в кошельке у меня есть деньги и никто не может меня ограбить.

Это, конечно, должно быть моей силой, но и каждая потеря нелегко мне дается. Ведь в первую неделю пребывания шотландской королевы в нашем доме я получила письмо от лорда-казначея, сообщавшего мне, что нам выплатят по пятьдесят два фунта за каждую неделю, что мы принимаем королеву Шотландии. Пятьдесят два фунта! В неделю!

Придя в себя после первого огорчения, не могу сказать, что так уж удивлена. Любой, кто служил при дворе, знает, что королева Елизавета с деньгами так же прижимиста, как когда была разоренной принцессой. Она росла то наследницей, то нищенкой, и от тех времен у нее осталась жуткая привычка цепляться за пенни. Он следит за каждым грошом так же яростно, как я. Она еще хуже меня, потому что, как королева, должна быть щедрой, а я, как подданная, должна быть прибыльной.

Я снова читаю письмо. Высчитываю, что она нам предлагает примерно четверть того, что мы в настоящее время платим за удовольствие принимать и развлекать нашу гостью. Они там, в Лондоне, посчитали, что этой королеве будут прислуживать тридцать человек, а в конюшне у нее будет шесть лошадей. На деле у нее двор вдвое больше, почти сотня забияк, поклонников и последователей, осевших в Татбери и окрестностях. Но они постоянно нас навещают, особенно когда мы садимся за стол. Мы принимаем не гостью со свитой, у нас живет целый королевский двор. Ясно, что казначейству придется заплатить нам больше. Ясно, что сопровождающих шотландской королевы придется отослать по домам. Ясно, что мне придется убеждать мужа, чтобы он выступил с этими нежеланными для всех заявлениями, поскольку никто другой не может сказать двум королевам, что их условия неприемлемы. Трудность в том, что Джордж не захочет этого делать, ведь он лорд, ему никогда не приходилось иметь дело с деньгами, он в жизни не подводил баланс. Сомневаюсь, что у меня получится объяснить ему, что мы едва можем себе это позволить; не сейчас, не на месяц и уж точно не до лета.

А пока мне нужно послать мажордома в Чатсуорт и велеть ему отвезти несколько мелких серебряных предметов в Лондон, чтобы продать их за наличные. Ждать ренты до конца квартала я не могу; мне нужно делать покупки в Татбери, платить дополнительным слугам, а для этого нужно больше наличных, чем я зарабатываю. Я бы и сама посмеялась над тем, какую потерю ощущаю, когда пишу, чтобы мажордом продал полдюжины серебряных тарелок. Я ими никогда не пользовалась, но они мои, они сложены в моей собственной сокровищнице. То, что их придется продать по цене лома, причиняет мне такую боль, словно я теряю кого-то близкого.

К середине дня домой возвращаются охотники. Если они что-то добыли на охоте, мясо прямиком отправляется на кухню и существенно пополняет запасы съестного в нашем населенном доме. Мы все обедаем вместе, у меня, на солнечной стороне двора, и после обеда королева часто сидит у меня в приемной, где свет лучше для шитья и в комнате светлее, а ее дамы могут посидеть с моими, пока мы беседуем.

Мы беседуем, как свойственно женщинам: о пустяках, но оживленно. Она лучшая вышивальщица, какую я видела в жизни, единственная женщина из тех, что мне встречались, чья способность и любовь к вышиванию схожи с моими. У нее есть изумительные альбомы с узорами, их доставили в пятнах после дороги, но целыми и невредимыми, из эдинбургского замка, она набрасывается на них, как дитя, показывает мне картинки и объясняет их. У нее есть образцы из латинских надписей и традиционные узоры, каждый из которых что-то значит. Они прекрасны, во всех них есть скрытый смысл, некоторые представляют собой тайную грамоту – и она говорит, что я могу их перерисовать.

Ее рисовальщик присоединяется к нам через несколько дней – он оставался в замке Болтон. Он принимается за работу для нас обеих, рисуя узоры, и я смотрю, как он свободно набрасывает на холсте чудесные символические цветы и геральдических зверей, как она ему велит. Она может сказать ему:

– А над всем этим расположи орла, – и его мелок делает дугу, словно ребенок чертит по песку, а потом вдруг появляется орел! С листком в клюве!

Как замечательно, думаю я, когда при тебе состоит художник вроде этого. Она его воспринимает как нечто само собой разумеющееся, словно не может быть ничего естественнее для человека с таким талантом, по-настоящему чудесного художника, набрасывать рисунки для ее вышивок, и только. Я думаю о короле Генрихе, который велел Гансу Гольбейну[18] рисовать эскизы для декораций масок, которые сносили на следующий день после того, как заканчивались танцы, и привлекал великих музыкантов, чтобы писали песни для его покоев; или о том, как поэты расходуют свои таланты, сочиняя пьесы для королевы Елизаветы. Да, это и есть королевская роскошь. Из всех богатств, что окружали эту испорченную молодую женщину с детства, именно настолько талантливый человек, который делает для нее такую работу, лучше всего дает мне понять, какой была ее жизнь до сих пор. Все, что ее окружало, было превосходным, лучшим из лучшего; все, кто работает на нее или сопровождает ее кортеж, самые одаренные, самые очаровательные или умелые. Даже рисунок ее вышивки должен быть произведением искусства прежде, чем она притронется к канве.

Мы вместе работаем над новым балдахином для нее. Он будет повешен над ее креслом, чтобы возвещать о ее королевском достоинстве. Ее tapissier[19] уже начала вышивать темно-красный фон. Золотыми буквами с завитушками по нему будет начертано: «En Ma Fin Est Ma Commencement».

– Что это означает? – спрашиваю я.

Она сидит в лучшем кресле между окном и камином. Я занимаю стул пониже, хотя это моя комната, в моем собственном доме, а наши дамы расположились на табуретах и скамьях под окном, где светлее.

– Это было девизом моей матери, – говорит она. – Он означает: «В моем конце мое начало». Я думала о нем в эти неспокойные дни и решила взять его себе. Потеряв мужа, я перестала быть королевой Франции и начала новую жизнь как королева Шотландии. Когда я бежала из Шотландии, началась моя новая жизнь в Англии. Вскоре начнется новая страница моей жизни. Я вернусь на трон, возможно, снова выйду замуж. В каждом конце есть новое начало. Я словно королева моря, королева приливов. Я убываю, но поднимаюсь. Однажды я перестану быть королевой в каком-то королевстве на земле и стану королевой на небесах, над всеми королевствами.

Я хмурюсь, глядя на своих дам, которые вскинулись, как кролики, от этой неуместной папистской самоуверенности.

– Хотите вышивать золотые буквы? – предлагает она. – С шелком так приятно работать.

Мои руки невольно тянутся его потрогать. Очень тонкий шелк, я никогда не работала ни с чем столь же прекрасным, а я всю жизнь страстно любила вышивать.

– Как же получается, что он такой гладкий?

– Это золотая пряжа, – говорит она. – Настоящие золотые нити. Поэтому они так и блестят. Хотите ими вышивать?

– Если вы того пожелаете, – говорю я, показывая, что совсем не против.

– Хорошо! – отвечает она и озаряется, словно ей и в самом деле приятно, что мы будем работать вместе. – Начните с того края, а я начну с этого, и понемногу будем сближаться.

Я улыбаюсь в ответ, к ней нельзя не испытывать тепла.

– А в конце концов мы встретимся посередине, голова к голове, и будем лучшими друзьями, – предрекает она.

Я двигаю стул поближе, и дорогая ткань, свисая, протягивается с ее коленей на мои.

– Вот, – тихо произносит Мария, когда мы устраиваемся с золотыми нитями. – Расскажите мне о моей кузине королеве. Вы много времени провели при дворе?

Еще как много. Я не хвастаюсь, но даю ей понять, что была старшей фрейлиной при дворе королевы, состояла при ней с самых первых дней ее правления, была ей другом, когда она была всего лишь принцессой, дружила с ее друзьями и была верным осведомителем ее советника.

– Так вы, должно быть, знаете все ее тайны, – говорит она. – Расскажите мне о ней. И о Роберте Дадли. Она правда была так безнадежно в него влюблена, как говорят?

Я колеблюсь. Но она склоняется ко мне, подбодряя.

– Он ведь по-прежнему очень красив? – шепчет она. – Она мне его предлагала, знаете ли, в мужья, когда я впервые прибыла в Шотландию. Но я знала, что она никогда с ним не расстанется. Ей повезло, что у нее такой верный возлюбленный. Редкий мужчина может любить королеву. Он посвятил ей всю жизнь, правда?

– Навеки, – говорю я. – С тех пор как она взошла на престол и сложился ее двор. Он примкнул к ней тогда и никогда ее не покидал. Они так давно близки, словно рука и перчатка, что заканчивают друг за друга фразы, у них сотни тайных шуток, а иногда просто замечаешь, как она бросит на него взгляд, а он точно понимает, что она думает.

– Так почему она не выйдет за него, если он свободен? – спрашивает Мария. – Она сделала его графом, чтобы предложить его мне. Если он достаточно хорошо для меня, то тем более хорош, чтобы жениться на ней.

Я пожимаю плечами.

– Скандал, – очень тихо произношу я. – После смерти его жены скандал так и не утих.

– Разве она не может отвергнуть скандал? Отважная королева может вынести скандал и уничтожить его.

– Не в Англии, – отвечаю я, думая: да и не в Шотландии, скорее всего. – Доброе имя королевы – ее корона, лишись она одной, она утратит и другую. Да и Сесил против него, – добавляю я.

Ее глаза широко раскрываются.

– Сесил даже в таких делах ею повелевает?

Я киваю.

– Он был ее мажордомом, когда она была принцессой без особых видов на будущее. Собрал ей небольшое состояние и провел через годы, когда ее подозревала в измене ее сводная сестра королева Мария. Он ее оберегал. Отвращал от мятежников, чьи планы погубили бы ее. Он всегда был рядом с ней; она верит ему, как отцу.

– Он вам нравится, – догадывается она по теплу в моем голосе.

– Он и мне был верным другом, – отвечаю я. – Я знаю его с тех пор, как девушкой жила в семье Греев.

– Но я слышала, что он ищет возвышения для своей семьи? Строит огромный дом, привлекает союзников? Роднится со знатью?

– Почему бы и нет? – спрашиваю я. – Разве не сам Господь повелевает нам использовать наши таланты? Разве наш успех не доказывает, что Господь нас благословил?

Она улыбается и качает головой.

– Мой Бог посылает тем, кого любит, испытания, а не богатство; но, вижу, ваш Бог рассуждает, как купец. Но вернемся к Сесилу – королева всегда делает то, что он велит?

– Она делает, как он советует, – поправляю я. – Большей частью. Иногда она так долго колеблется, что он сходит с ума от нетерпения, но чаще его советы так хороши, а планы так дальновидны, что они приходят к согласию.

– Так это он ведет ее политику? Он решает? – наседает она.

Я качаю головой.

– Кто знает? Они встречаются наедине.

– Для меня это важно, – напоминает мне она. – Я думаю, он мне не друг. И он был закоренелым врагом моей матери.

– Она обычно следует его совету, – повторяю я. – Но настаивает на том, что королева в своей стране она.

– Но как же так? – напрямик спрашивает Мария. – Не понимаю, как она осмеливается править без мужа. Мужчина ведь лучше знает. Он создан по образу и подобию божьему, его ум превосходит женский. Да и потом, он лучше образован, лучше обучен, чем любая женщина. Дух у него более отважный, решимость более постоянна. Как она может даже думать о правлении, когда рядом с ней нет мужа?

Я пожимаю плечами. Я не могу оправдать независимость Елизаветы. Да и все в стране согласятся с Марией. По воле Божьей женщины подчинены мужчинам, и сама Елизавета с этим никогда не спорит. Она просто не прилагает это правило к себе.

– Она зовет себя принцем, – говорю я. – Словно королевское в ней превосходит женское. Она благословлена небом, Господь повелел ей править. Сесил признает ее главенство. Нравится ей это или нет, но она стоит выше всех – даже мужчин – рядом с самим Господом. Что ей остается делать?

– Она могла бы править под руководством мужчины, – прямо отвечает Мария. – Могла бы найти принца, или короля, или даже дворянина, которому можно было бы доверить благо страны, и выйти за него, и сделать его королем Англии.

– Не было никого… – начинаю я в защиту королевы.

Мария слегка поднимает руку.

– Десятки были, – говорит она. – И теперь есть. Она только что избавилась от габсбургского ухажера, так ведь? Мы во Франции все об этом знаем. Мы даже посылали своих претендентов. Все полагали, что она найдет мужчину, которому сможет доверить трон, и тогда Англия будет вне опасности. Он бы правил и заключал договоры со своими братьями-королями. Договоры, которые могли бы основываться на слове честного мужчины, а не на переменчивых взглядах женщины; а потом она могла бы зачать сыновей, которые наследовали бы ему. Что было бы согласнее с природой и вернее? Почему так не поступать любой женщине?

Я в раздумьях, я не могу не согласиться. Мы думали, что так и будет. Это и пыталась сделать королева Мария Тюдор, сводная сестра Елизаветы, покорившись своим мудрейшим советчикам. Это сделала королева Шотландии. Об этом на коленях умолял Елизавету парламент. На это все надеются и сейчас, молясь, чтобы не оказалось слишком поздно и Елизавета родила мальчика. Как может женщина править сама? Как Елизавета осмелится на такое? А если осмелится, если пойдет и дальше против природы, как обеспечит себе наследника? Очень скоро будет слишком поздно. Она будет слишком стара, чтобы родить. А каковы бы ни были достижения правления, что за прок в бесплодном троне? Что за польза в наследии, если некому наследовать? Что станется с нами, если она оставит королевство в смятении? Что станет с нами, ее подданными-протестантами, при наследнице-папистке? Чего тогда будет стоить моя собственность?

– Вы же многажды замужняя женщина, правда? – Королева бросает на меня любопытный взгляд.

Я смеюсь.

– Граф – мой четвертый муж, господь его благослови и сохрани, – говорю я. – Мне не повезло, я вдовела трижды. Трех прекрасных мужчин я любила и потеряла, и оплакала каждого.

– Тогда именно вам, как никому, будет трудно поверить, что женщину лучше оставить одну, что ей лучше жить одной, только со своим состоянием, без мужа, детей и дома?

По совести сказать, очень трудно. Я и не верю.

– У меня не было выбора. У меня не было состояния. Мне пришлось выйти замуж ради блага моей семьи и ради моего собственного будущего. Мой первый муж умер, когда мы оба были детьми, и оставил мне небольшое приданое. Мой второй муж был добр ко мне и научил меня управлять домом, а потом оставил мне свое поместье. Мой третий муж был еще добрее. Он оставил мне свои дома и земли, мне одной, так что я стала подходящей женой для графа Шрусбери, который дал мне титул и богатство, превосходящее все, о чем я могла мечтать, когда была всего лишь дочкой бедной вдовы из Хардвика.

– А дети? – подсказывает она.

– Я родила восьмерых, – с гордостью говорю я. – И Господь был ко мне добр, шестеро живы. Моя старшая дочь, Франсес, недавно родила, девочку назвали Бесси в мою честь. Я не только мать, я еще и бабушка. И надеюсь увидеть новых внуков.

Она кивает.

– Тогда вы, как и я, должны думать, что женщина, превращающая себя в бесплодную старую деву, заносится пред лицом Господа и своей собственной природой и не может благоденствовать.

Я так и думаю, но будь я проклята, если скажу ей об этом.

– Я думаю, королева Англии должна поступать, как пожелает, – смело заявляю я. – Да и не все мужья хороши.

Я говорю наобум, но наношу ей такой удар, что она умолкает, а потом я, к своему ужасу, вижу, что она отворачивается от вышивки и на глазах у нее слезы.

– Я не хотела вас обидеть, – тихо произносит она. – Я не понаслышке знаю, что не все мужья хороши. Из всех женщин в мире уж я-то это знаю.

– Ваше Величество, простите меня! – восклицаю я, напуганная ее слезами. – Я не хотела вас расстраивать! Я не думала о вас! Я не имела в виду вас или ваших мужей. Я ничего не знаю о ваших обстоятельствах.

– Тогда вы такая одна, потому что во всех пивных Англии и Шотландии, похоже, знают все о моих обстоятельствах, – отрезает она, вытирая глаза рукой.

Ресницы у нее влажные.

– Вы наверняка слышали обо мне чудовищное, – ровным голосом говорит она. – Вы слышали, что я прелюбодействовала с графом Ботвеллом, что я подстрекала его убить моего бедного мужа, лорда Дарнли. Но это ложь. Я ни в чем не виновна, умоляю, поверьте. Вы можете следить за мной и наблюдать. Спросите себя, похожа ли я на женщину, которая обесчестит себя из похоти?

Она поворачивает ко мне прекрасное лицо со следами слез.

– Похожа я на подобное чудовище? На дуру, которая отбросит честь, доброе имя и престол прочь ради минутного наслаждения? Ради греха?

– У вас была неспокойная жизнь, – робко говорю я.

– Меня ребенком выдали за французского принца, – отвечает она. – То была единственная возможность уберечь меня от посягательств короля Генриха Английского, который похитил бы меня и поработил бы мою страну. Меня вырастили как французскую принцессу, нельзя представить ничего прекраснее французского двора – дома, платья, богатство, которое меня окружало. Словно в сказке. Когда умер мой муж, для меня все в одночасье кончилось, а потом мне сообщили, что моя мать тоже умерла; и я поняла, что мне нужно вернуться домой, в Шотландию, и предъявить права на трон. Думаю, в этом не было безрассудства. Никто меня не может за это порицать.

Я качаю головой. Дамы мои цепенеют от любопытства, иголки их замирают в воздухе, а рты приоткрываются в ожидании истории.

– Шотландия – не та страна, которой женщина может править в одиночку, – говорит она тихо, но выразительно. – Любой, кто с ней знаком, это подтвердит. Она расколота распрями, соперничеством и жалкими союзами, которые заключаются лишь на время убийства, а потом распадаются. Это даже не королевство, это россыпь племен. С тех самых пор, как я ступила на землю Шотландии, мне угрожало похищение или захват. Один из худших тамошних дворян думал захватить меня и выдать за своего сына. Он бы опозорил меня для заключения брака. Мне пришлось его арестовать и казнить, защищая свою честь. Ничто другое не устроило бы двор. Я вынуждена была смотреть, как его обезглавили, чтобы доказать свою невиновность. Они дикари, они уважают лишь силу. Шотландии нужен безжалостный король, а ему нужна армия, чтобы удержать ее от распада.

– Но вы же не думали, что Дарнли…

Она подавляет невольный смешок.

– Нет! Сейчас нет! Я должна была сразу понять. Но у него было право на английский трон, он поклялся, что Елизавета поддержит его, если нам когда-либо понадобится помощь. Наши дети были бы неоспоримыми наследниками английского престола и по его линии, и по моей; они объединили бы Англию и Шотландию. А я, выйдя замуж, могла бы не опасаться нападения. Я не видела, как еще мне защитить свою честь. Когда он прибыл, у него при моем дворе были сторонники, хотя потом, позже, они отвернулись от него и возненавидели его. Мой сводный брат побуждал меня к этому браку. И, да, я глупо ошиблась в нем. Он был красив, молод, и он всем нравился. Он был очарователен, манеры у него были приятнейшие. Обращался со мной так изысканно, что мне на мгновение показалось, что я вернулась во Францию. Я подумала, что из него выйдет хороший король. Судила, как девочка, по виду. Он был таким чудесным молодым человеком и держался как принц. Я и думать не хотела ни о ком другом. Он был едва ли не единственным, кто мылся, из тех, кого я встречала!

Она смеется, и я смеюсь вместе с ней. Дамы выдыхают с почтительным смешком.

– Я его знала. Он был очаровательным молодым человеком, когда хотел.

Она пожимает плечами совершенно по-французски.

– Так оно и вышло. Знаете же по себе, как это бывает. Вы это видели. Я в него влюбилась un coup de foudre[20], с ума по нему сходила.

Я молча качаю головой. Я была замужем четыре раза, но никогда не влюблялась. Для меня брак всегда был тщательно продуманным деловым соглашением, я не знаю, что значит un coup de foudre, и мне не нравится, как это звучит.

– Что ж, voilà, я вышла за Дарнли, отчасти, чтобы насолить вашей королеве Елизавете, отчасти из политических соображений, отчасти по любви, второпях, и очень скоро об этом пожалела. Он был пьяницей и содомитом. Распутный мальчишка. Забрал в свою глупую голову, что у меня есть любовник, и обрушился на единственного доброго советчика, что был у меня при дворе, единственного человека, на которого я могла положиться. Давид Риччо был моим секретарем и советником, моим Сесилом, если хотите. Надежный добрый человек, которому я могла верить. Дарнли впустил своих головорезов в мои личные покои, и его убили у меня на глазах, в моей комнате, бедный Давид…

Она прерывается.

– Я не могла их остановить. Видит бог, я пыталась. Они погнались за ним, и бедный Давид бросился ко мне. Он спрятался у меня за спиной, но его выволокли. Они и меня бы убили, один из них приставил пистолет к моему животу, и мой нерожденный сын забился, когда я закричала. Эндрю Керр, так его звали – я не забыла, я не простила, – приставил дуло пистолета к моему животу, и ножка моего сына ударила в ответ. Я думала, он меня застрелит вместе с ребенком внутри. Думала, он убьет нас обоих. Я знала к тому времени, что шотландцы неуправляемы, что они безумны.

Она подносит руки к глазам, словно и сейчас пытается загородиться от этого зрелища. Я молча киваю. Я не говорю ей, что мы в Англии знали об этом заговоре. Мы могли бы ее защитить; но предпочли не делать этого. Могли предупредить ее, но оставили ее одну в опасности. Мы узнали, что ее собственный двор обратился против нее, ее собственный муж поддался распутству, и это нас повеселило: подумать только, она там наедине с этими варварами. Мы думали, что это заставит ее обратиться к Англии за помощью.

– Мои придворные лорды убили моего секретаря у меня на глазах, когда я пыталась его заслонить. Прямо при мне – при французской принцессе, – она качает головой. – Дальше могло быть только хуже. Они поняли, как сильны. Взяли меня в заложницы, сказали, что порежут меня на куски и сбросят с террасы замка Стерлинг.

Мои дамы изумлены. Одна тихо ахает от ужаса и собирается лишиться чувств. Я хмурюсь, глядя на нее.

– Но вы сбежали?

Она тут же улыбается хитрой улыбкой, как смышленый мальчишка.

– Это было такое приключение! Я опять расположила к себе Дарнли и заставила спустить нас из окна. Мы пять часов скакали ночью, хотя я была на седьмом месяце, а в конце пути, в темноте, нас ждал Ботвелл со своими людьми, и нам уже ничто не угрожало.

– Ботвелл?

– Он был единственным человеком в Шотландии, которому я могла верить, – тихо говорит она. – Позднее я узнала, что он был единственным в Шотландии, кто ни разу не взял подкупа у иностранцев. Он шотландец, и он верен моей матери и мне. Он всегда был на моей стороне. Он собрал для меня армию, и мы возвратились в Эдинбург и изгнали убийц.

– А ваш муж?

Она пожимает плечами.

– Остальное вы наверняка знаете. Я не могла расстаться с мужем, пока носила его ребенка. Я родила сына, Ботвелл охранял и его, и меня. Моего мужа Дарнли убили его прежние друзья. Они и меня собирались убить, но так получилось, что меня в ту ночь в доме не было. Чистое везение.

– Ужасно, ужасно, – шепчет одна из моих дам.

Эдак они и в паписток обратятся из одного сочувствия.

– Да, несомненно, – резко говорю я ей. – Ступай, принеси лютню и поиграй нам.

Так она больше ничего не услышит.

– Я лишилась секретаря и мужа, а моими главными советчиками были его убийцы, – говорила она. – Помощи от моей семьи во Франции я получить не могла, а в стране была буря. Ботвелл был со мной, и при нем была его армия, которая нас защищала. А потом он объявил, что мы женаты.

– Вы не были женаты? – шепотом спрашиваю я.

– Нет, – коротко отвечает она. – Не в моей церкви. Не по моей вере. Его жена еще жива, а теперь еще одна, еще одна жена заточила его в тюрьму в Дании за нарушение обещания. Она утверждает, что они поженились много лет назад. Кто может знать, когда дело касается Ботвелла? Не я.

– Вы любите его? – спрашиваю я, думая, что передо мной женщина, которую любовь однажды лишила разума.

– Мы никогда не говорим о любви, – решительно говорит она. – Никогда. Мы не какая-нибудь влюбленная пара, которая пишет стихи и обменивается подарками. Мы никогда не говорим о любви. Я ни разу не сказала ему ни единого слова любви, и он мне тоже.

Воцаряется тишина, и я понимаю, что королева мне прямо не ответила.

– А дальше? – шепчет одна из моих ошалевших забывшихся дам.

– Дальше мой сводный брат и его предатели-союзники созвали армию, чтобы атаковать Ботвелла и меня; и мы с Ботвеллом выехали на битву вместе, бок о бок, как товарищи. Но они победили – просто победили, и все. Наша армия разбежалась, когда мы промешкали. Ботвелл хотел сразу броситься в бой, тогда мы могли победить; но я надеялась избежать пролития родственной крови. Я позволила брату задержать нас разговорами и ложными обещаниями, и моя армия рассеялась. Мы пришли к соглашению, Ботвелл уехал. Мне пообещали свободный проход, но обманули меня. Меня взяли в плен, у меня случился выкидыш, я потеряла своих близнецов, мальчиков. Меня заставили отречься от престола, пока я была больна и сломлена горем. Мой собственный сводный брат предъявил права на трон… предатель. Он продал мои жемчуга и захватил моего сына… моего мальчика…

Ее голос, бывший до сих пор тихим и ровным, впервые срывается.

– Вы его еще непременно увидите, – говорю я.

– Он мой, – шепчет она. – Мой сын. Его нужно растить как принца Шотландии и Англии. И не этим еретикам, не убийцам его отца, которые не верят ни в Бога, ни в короля.

– Мой муж говорит, что вас восстановят на престоле уже этим летом, со дня на день, – говорю я.

Я не добавляю, что, по моему мнению, он ошибается.

Она поднимает голову.

– Мне понадобится армия, чтобы вернуть трон, – говорит она. – Дело же не просто в том, чтобы въехать обратно в Эдинбург. Мне нужен будет муж, которому покорятся шотландцы, и армия, чтобы их усмирить. Скажите Елизавете, когда станете ей писать, что она должна уважать свое родство со мной. Она должна меня восстановить. Я снова буду королевой Шотландии.

Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию книги.

Примечания