Читать онлайн книгу «Шоколад с перцем, или От любви бывают дети» автора Тара Сивик

Жутко рада, что все-таки не продала вас цыганам.

Отказ от ответственности

Это произведение взрослой художественной литературы. Автор не рекомендует хоть в чем-то вести себя так, как описано на этих страницах, и не потворствует такому поведению. Сюжет не предназначен для малолеток. Прошу обратить внимание, что в романе содержатся откровенные описания сексуального характера, его персонажи сквернословят и употребляют спиртные напитки.

1. Вся власть малюткам!

Привет, меня зовут Клэр Морган. И у меня нет никакого желания заводить детей.

Слушайте, дорогие мои (это я обращаюсь к тем, чье мнение совпадает с моим)!

Это мне только кажется или в реале вообще так? Стоит кому-то проведать, что у женщины нет желания рожать детей, как она тут же оказывается внутри жуткого круга, в который все обычно садятся на сборищах «анонимных алкоголиков». Мне что, встать? Поприветствовать собравшихся и признаться? Рассказать, что́ доводит меня до седьмого круга ада[1], в который я сама себя постоянно впихиваю? В этом обиталище ужасов вокруг меня одни беременные. Они просят потрогать их выпирающие животы и проникновенно шепчутся о самочувствии своих вагин. Им невдомек, почему такие слова, как «плацента» и «послед», нежелательно употреблять в разговоре. Никогда. Особенно за чашкой кофе в самый разгар дня.

Знаете, почему я решила никогда не иметь детей?

В шестом классе на уроке по охране здоровья нам показывали видео. Фильм сняли давно, еще в семидесятых. Так вот, там одна женщина орет благим матом, будто ее убивают. По ее лицу градом катится пот, а муж нежно так промокает ей лоб полотенцем и лопочет, как у нее все здорово получается. Потом камера уходит вниз, к месту преступления. И мы видим у нее между ног кровь, слизь, сгустки кровавые, сквозь которые протискивается крохотная головка. Как сейчас слышу восторженный вопль одноклассниц: «А-а-а-а!» – это когда младенец голос подал. Я оглянулась на них и с отвращением забурчала: «Народ, вы все свихнулись, что ли? Это ж НЕнормально!» Вот с того момента моим девизом и стало: «У меня детей не будет никогда».

– Итак, Клэр, кем ты хочешь стать, когда вырастешь?

– Клэр, ты уже выбрала себе основной учебный предмет?

Само собой, в жизни всегда найдутся фанатики, которые сумеют тебя переубедить. Они женятся, заводят ребенка, а потом приглашают тебя, ожидая, что ты захлебнешься от чувств, едва только взглянешь на их «маленькое чудо». По правде сказать, тебе только и остается, что окинуть взглядом дом, который они шесть недель не убирали, принюхаться к их телам, уже две недели не мытым, и следить, как их глазки по-беличьи пускаются вскачь, едва ты спрашиваешь, когда они в последний раз вдосталь высыпались ночью. Ты видишь, как они хохочут на каждое срыгивание, как умиляются на каждое пуканье, как вне зависимости от темы разговора пытаются обсуждать, «какого цвета у малыша какашки». И поневоле начинаешь размышлять: а кто тут на самом деле умом тронулся?

Конечно, есть еще такие, которые убеждены: твое легкомыслие вызвано чем-то темным, потаенным, связанным с твоей маткой, о которой ты чрезмерно заботишься. Эти смотрят на тебя с сожалением. Шепчутся за твоей спиной, а потом вдруг все их разговоры оборачиваются жуткой игрой в «испорченный телефон». Оглянуться не успеешь, как весь свет считает, что у тебя едва ли не смертельная патология, нелады с вынашиванием, беременность вызовет самопроизвольное воспламенение, а левая грудь отвалится. Хватит безумия! Все у меня и во мне в отличном рабочем состоянии, и, насколько мне известно, синдром взрывного влагалища мне не грозит.

Правда проста: я всего лишь никогда не помышляла вытолкнуть из себя «крохотного человечка», который превратит мою промежность в нечто, напоминающее ростбиф. Вот уж его-то точно ни один мужчина и взглядом удостоить не пожелает, не то что прикоснуться. Такая вот выдающаяся мысль!

Да, и вот еще что, дорогие мои! Давайте смело посмотрим правде в глаза: с нами никто о деторождении честно никогда не говорит. Даже собственная мать.

«Девочка моя, это боль, о которой ты забываешь, как только возьмешь на руки милое создание». Что? Чушь собачья! АБСОЛЮТНАЯ ФИГНЯ! Если кто-то из подруг, сестер или даже незнакомая проныра в очереди в кассу вдруг станет убеждать вас, что рожать не так-то и тяжко, знайте: перед вами врущий мешок дерьма. Ширина вашей щелки навскидку где-то с обхват мужского члена. И ей придется растянуться, распахнуться и обратиться в громадный пещерный провал, чтобы почуявший жизнь человечек, которого вы девять месяцев растили, мог выкарабкаться наружу. Кто, будучи в здравом уме, с охотой решится на такое? Как же, нашли дуру! Представляю, в один прекрасный день иду я по дорожке, и вдруг осенило: «Знаете, по-моему, мне пора превратить мое интимное местечко в шмоток мяса с сыром (такое в ресторанах подают, только мое без сыра будет). Ах да! Еще хочу впрячься в кабалу годков на восемнадцать. И везти на себе того, кто из меня всю душу и волю к жизни высосет, так что от меня, от прежней, одна только оболочка останется и никто на мои прелести не польстится, хоть я за это платить начну».

Ясное дело, очень даже логично, что после стольких лет, как я всем и каждому в уши жужжала, что ребенка не заведу никогда, именно я первой среди подруг залетела и родила – к их великому ужасу, который лично меня сильно оскорбил. Нет, честное слово: любая идиотка может вырастить ребенка. Наглядный пример: моя мать. Она отсутствовала в тот день, когда раздавали книги-руководства для родителей, а потому, воспитывая меня, обращалась к блистательной мудрости доктора Спока (которой сто лет в обед) да предсказаниям на рисовых бумажках в печенюшках из кафе китайской кухни, а я все равно получилась так, что любо-дорого смотреть. Ладно-ладно, может, это и не самый лучший пример. Я не серийный убийца, так что, по крайней мере, хоть это ей в зачет. Попозже расскажу о моей маме еще кое-что.

Полагаю, сказать, что я ненавижу детей, – это уже перебор – слишком сурово, учитывая, что теперь я сама мать. Верно? И своего малыша я вовсе не ненавижу. Просто у других мне сильно не нравятся грязноморденькие человечки с сопливыми носиками, липкими ручонками, которые пищат, срыгивают, какаются, не спят, ноют, капризничают, ревут. Приходите в любой день – возьму взамен малютки кошку. Откроешь ей пакетик с кормом, шлепнешь его на пол рядом с миской водички – и гуляй себе неделю. Когда домой вернешься, животинка будет так же увлеченно себя вылизывать, будто и не замечала, что тебя нет. С малюткой такое поведение не прокатит! Нет, положим, вы и решитесь, только уверена, большинство людей посмотрят на вас косо. Хотя, если б мой малыш мог вылизывать собственную попу, я бы на одних подгузниках офигеть какую кучу денег сэкономила, уверяю вас.

Сказать, что предстоящее материнство встревожило меня, учитывая мое отвращение к деторождению и детям вообще, значило бы сильно покривить душой. Говорят, когда у тебя появляется собственный ребенок, то стоит лишь раз заглянуть ему или ей в глазки, так сразу и полюбишь, а все остальное на свете – пропадай прóпадом. Говорят, ты поверишь, что твои детки ничего дурного не сделают, и полюбишь их, невзирая ни на что, прямо с самой первой минуты. Что сказать? Могу посоветовать говорящим это поменьше курить травку, пока их взлохмаченные ростбифы надежно скрывает бабушкино трико.

В тот день, когда у меня появился сын, я, поглядев на него, сказала: «Чертенок, ты кто такой? Ты ничуточки на меня не похож».

Оказывается, бывает любовь не с первого взгляда! «А как же иначе, когда ты и ждать не ждала, что залетишь в тот единственный раз, который случился на студенческой вечеринке…» – и всякая такая фигня, о которой всезнающие книги о детях предпочитают умалчивать. Иногда приходится учиться любить маленьких чудовищ не просто за налоговые льготы и материнский капитал, а за что-то другое. Не все новорожденные появляются на свет премиленькими (сколько бы новоиспеченных родителей ни пытались уверить вас в обратном!). У некоторых малышей при появлении на свет по-стариковски морщинистые лица, возрастные пятна и лысины.

Когда я родилась, пока мать все еще приходила в себя в больнице, мой отец Джордж помчался показывать фотку из роддома своему приятелю Тиму. Тим бросил на фотку взгляд и изрек: «Иисусе милостивый, Джордж! Молись, чтоб она умная оказалась». С моим сыном Гэвином – точно такая же история. Смотрелся он очень забавно. Я – его мать, а потому вправе сказать такое. У него была большущая голова, безволосая, с ушами, оттопыренными настолько, что мне частенько приходила мысль, уж не действуют ли они как усилители звука. Вдруг мой сын способен расслышать, о чем говорят в соседнем квартале? Все четыре дня, находясь в роддоме, я только и делала, что всякий раз, глядя на его большущую голову, бормотала с шотландским акцентом:

«На большущей своей подушке он ночью плачем в сон себя вгоняет».

«Эта штука на Спутник похожа. У нее своя собственная метеосистема».

По-моему, он слышал, как я говорила о нем с сестрами, и составил план, как мне отплатить за «добросердечие». Твердо убеждена, что ночью в детской он и все остальные новорожденные столковались и решили, что настало время революции. Viva la крошки!

Я понимала, что все время, пока я была в роддоме, следовало бы держать его при себе в палате. Но послушайте, граждане, мне ж тоже надо было чуточку отдохнуть! Ведь то были последние денечки – когда еще мне удастся выспаться?! – и их надо было использовать по полной. Тем не менее стоило бы получше приглядывать, рядом с кем из малюток пристраивали на ночь его колыбельку. Ведь я ж понимала, что раздолбай Зино дурно повлияет на моего мальчика: у него слово «анархия» аж по всему личику прописано. Да и вообще, кому придет в голову дать своему ребенку имя Зино? С таким имечком малыш прямо напрашивается на пинок под зад на детской площадке.

Гэвин был тихим, никогда не капризничал, и все время, пока мы были в роддоме, он проспал. Я смеялась подругам в лицо, когда они, навещая меня, уверяли, что он таким не будет. А на самом-то деле смеялся Гэвин, яростно размахивая в воздухе своим крохотным кулачком в знак солидарности с собратьями по Новорожденной Нации. Клянусь, я слышала, как, ворочаясь и лопоча во сне, он всякий раз выкрикивал: «У крох тоже есть честь и достоинство! Вся власть малюткам!»

С того момента, как я устроилась с ним в автомобиле, чтобы отправиться домой, шутки кончились. Он завопил что было мочи, как одичалое привидение-банши[2], и не умолкал четыре дня. Я понятия не имела, кто такие одичалые банши и даже существуют ли они, но уж если существуют, то, уверена, орут, блин, охренеть как! Единственным утешением во всем этом ужасе стало для меня то, что мой малыш не пожелал покинуть мое тело, разорвав в хлам мое женское достоинство. Как мне это удалось?

Все пособия для женщин, обобщившие самый богатый на свете опыт деторождения, утверждают, что необходимо разговаривать с ребенком, когда он еще в утробе. Это едва ли не единственный совет, который я восприняла из этих книжек. Каждый божий день я говорила ему, что если он порвет меня, то я сниму на видео его рождение и буду показывать «кино» всем его будущим подружкам: пусть видят, во что секс превратит их пушистые розочки. После такой наглядной агитации ни одна дурочка ни за что не станет заниматься с ним любовью. Придется ему ловить кайф, играя Моцарта и читая Шекспира. Да, я действовала методом прямого запугивания.

Все мои угрозы сработали! Мой зайчик просидел внутри, скрестив ручки, двенадцать часов и упрямо не желал катить вниз по желобу. Итог понятен: кесарево. Если забыть, как я волновалась и переживала за малыша, то я бы, ни минуты не раздумывая, дала бы еще раз распластать себе живот. Раз – и ты получаешь четыре дня отдыха по системе «все включено»: кормят завтраком, обедом и ужином в постели, круглые сутки каплют капельки снотворного и снабжают месячным запасом болеутоляющих.

Пока я не увлеклась сладкими воспоминаниями о позволенных наркотиках и забыла про рев новорожденного, от которого того и гляди кровь из ушей хлынет, мне, наверное, стоит вернуться к той ночи, когда вся эта каша и заварилась. В тот день мой гороскоп, должно быть, предрекал: «Ура! Сегодня ваш день! Вы огребете кучу дорогущих компьютерных гаджетов и драгоценностей в доме у своих соседей, которым суждено умереть, когда вы ворветесь, пристрелите их и заберете все их имущество».

Не понимаю, разве можно предрекать такое? Ну, помилуйте! Один-единственный раз в жизни я решилась на рискованный поступок, переспав с парнем одну-единственную ночку, чтоб избавить себя наконец-то от клейма девственницы, и забеременела. Уверяю вас, Вселенная меня ненавидит.

Мне было двадцать лет, и я была прилежной студенткой второго курса колледжа, решительно настроенной на получение диплома бизнес-администратора. Если не считать постоянных шуточек о моей девственности, которыми меня пытала моя лучшая подруга Лиз, жизнь шла хорошо. Хорошо – сравнительно с остальными студентами колледжа. У меня не было ВЗ, никто из моих подруг не подсел на иглу, и в конце семестра мне незачем было продавать мои органы для научных исследований, чтобы было чем заплатить за еду и сигареты. Позвольте уж мне напрямик сказать: я никогда не приветствовала курение табака или, допустим, травки. Исключаю только травку, растущую на газонах… «Ах, зеленая вода, ах, какая красота, а вот и радостное деревце прямо вот тут…» Единственное, что я знаю о курении сигарет, – это то, что якобы они снимали нервное напряжение Лиз, и та переставала вопить и метаться по стенам, будто бешеная безмозглая обезьяна. Помните всю эту фигню про «Обнимись – не колись», которой нас старались под завязку накормить в школе? Мы их одурачили! Незачем выбирать. Можно и то и то – и не загнуться к тому же. Ну, а если серьезно, то, дорогие мои, не связывайтесь с наркотиками.

Ту ночь я вспоминаю с нежностью. Говоря «с нежностью», я имею в виду «с горьким сожалением». И это касалось всего, что имело отношение к мужскому половому члену и алкоголю.

2. Пиво-понг может привести к беременности

Вечер пятницы мы проводили как обычно: на студенческой вечеринке. Там кучковались подвыпившие студенты со страхолюдинами из университетского женского клуба. Честно говоря, не понимаю: как Лиз удавалось неделю за неделей таскать меня на эти сходки? Не наш на них был народ. Наш народ шел себе после занятий в общежития, слушал «Темную сторону Луны» Пинк Флойд, смотрел по телику «Волшебник страны Оз»[3] и при этом спорил, выпрыгнет или нет в «Бухте Даусона» акула в последних сериях (слава Пэйси и Джоуи!)[4]. Мы – чужие в толпе упакованных и опекаемых детишек, считающих, что студенческие кредиты имеют какое-то отношение к студентам по международному обмену. Пока мы пробирались к передвижному бару, сдвинутому к одной стене комнаты, я слышала, как две девицы спорили друг с другом, кто больше заплатил за сумочку и кто на прошлой неделе переспал с большим числом парней. Одна из них твердила, что ей стыдно, что другая притащилась на вечеринку в паре «лабутенок»[5], которые «та-а-акие прошлогодние». По всей видимости, это были будущие лидеры нашей страны, леди и джентльмены. Честное слово, ощущение было такое, будто я наяву, вживую смотрю сцену из «Смертельного влечения»[6]. Спасибо, Лиз отвлекла меня прежде, чем я передала одной из них стаканчик.

– У-у-у, а как тебе вон тот? Хорош! И зубы отличные, – проговорила она, кивнув головой в сторону парня в вязаной безрукавке, натянутой на бесформенный бочонок.

– Господи, Лиз! Ну он же не конь, – простонала я, закатывая глаза и через силу цедя тепловатое пиво.

– Зато ты смогла бы скакать на нем всю ночь, если б сумела правильно себя преподнести, – сказала она, подмигнув мне на манер подлизы-продавца подержанных машин.

– Лиз, ты меня беспокоишь. Такое впечатление, что моя девственность уж слишком не дает тебе покоя. Ты, может быть, тайно влюблена в меня, а?

– Не задавайся, – рассеянно ответила она, продолжая разглядывать всех ребят. – И, кстати, я, было дело, уже попробовала с одной девчонкой сыграть в бейсбол. Ну, еще в школе, на одной из пятничных вечеринок у Тома Корри. Впрочем, дальше второй базы мы не продвинулись. Кто-то постучался в ванную комнату, где мы пристроились, и до меня как-то сразу дошло, что мужской член меня привлекает больше, – задумчиво сказала она.

Я уставилась на профиль Лиз, словно та носила две головы… или руку в трусы сунула. Ну, вот почему я только-только выясняю, что моя лучшая подруга уже прошла фазу лесбийской любви? Теперь всякий раз, взглянув на нее, буду рисовать себе жуткую картину: ручища в трусах. Маленькая такая ручища гоняется за мной по всему дому и следит за мной, пока я сплю. Большая сестра следит за тобой. Большая сестра тебя ви-и-и-идит.

Лиз глянула через мое плечо и прижалась поплотнее:

Я опять закатила глаза и вздохнула в ответ на попытку Лиз поскрытничать.

– За пять-то баксов обещаны бесплатные напитки, хоть упейся. И парней найдем, если свои карты грамотно разыграем, – заговорщицки прошептала она.

– Лиз, вокруг нас бочки пива, а на входе нам дали по пластиковому стаканчику. Я лично уверена, что это и есть бесплатная выпивка, – ответила я и, чтоб напомнить, сунула ей чуть не под нос свою красную пластиковую тару.

– Да перестань! Не порть момент. Были б мы сейчас возле бара, они б все наперебой нам выпить покупали.

– Это уже детали! – усмехнулась Лиз, взмахнув своей зловещей ручищей.

Она взбила волосы, потом оттянула перед блузы так низко, что заколыхавшегося в вырезе вполне хватило бы, чтоб ослепить любого мужчину.

– Лиз, если ты чихнешь, сосок выскочит. Спрячь-ка эти штуки, пока они у тебя совсем на белый свет не вылезли.

– Они идут сюда! – охнула Лиз, отбивая мои руки, которыми я пыталась вернуть вырез блузки обратно и прикрыть ее непоседливые шары.

– Господи, они у тебя что, как самонаводящийся сигнальный маяк? – бормотала я, качая головой от изумления перед силой, какой были наделены вторичные признаки моей подружки. – У тебя груди словно шоколадки. Тоже мне наружный сверхскоростной искатель, – продолжала я бормотать и наконец обернулась посмотреть, кто это к нам шел. Совершенно уверена, что со стороны я выглядела, как Элмер Фадд[7], когда тот увидел Багза Банни, одетого девчонкой, и у него глаза на лоб полезли, а сердце заколотилось так, что рубашка на груди заходила ходуном. Если б музыка не была такой громкой, можно было бы расслышать: «ПОПАААЛАСЬ!»

Лиз, не сказать, чтоб легонько, ткнула меня локтем, когда заговорил парень, похожий на костолома из футбольной команды. Я вздернула бровки домиком при виде надписи на его туго обтягивавшей грудные мышцы футболке: «Я не гинеколог, но готов глянуть». И тут же переключилась на молодого человека, стоявшего рядом и державшего руки в карманах. Тонкая толстовка с длинными рукавами, которые он подтянул до локтей, красиво облегала его тело, так что я видела легкие контуры мышц на груди и руках. Они не шли ни в какое сравнение с накачанной стероидами горой мускулов, стоявшей рядом, но мне казались классными. Хотелось, чтоб парень повернулся кругом и я могла полюбоваться на его шикарный зад, прикрытый весьма потрепанными джинсами. В отличие от множества университетских ребят, все еще не избавившихся от привычки носить на голове чудаковатые налаченные коки а-ля Джастин Бибер, светло-каштановые волосы этого парня были стрижены коротко. Впрочем, их длины хватало, чтобы они небрежно торчали в разные стороны прядками. Не высокий, не низкий – в самый раз. И такой… красивый. Мне хотелось самой себе дать пару пощечин за то, что первого встречного назвала красавцем, но то была чистая правда. Он был такой лапочка, что хотелось поместить его в рамку и поставить на тумбочку у моей кровати. И все! Ничего такого, чтобы мурашки по телу бежали, никакого «вожделения» или костюмов из человечьей кожи, как у Ганнибала Лектора. Вид у парня был скучающий, казалось, он с большей охотой оказался бы где угодно, только не на этой пирушке. Не успела я представиться и поведать, насколько он мне пришелся по душе, как кто-то сильно толкнул меня сзади. Я полетела вперед и со всего маху влепилась прямо ему в грудь, разлив пиво по всему полу у наших ног.

Боже, как же от него хорошо пахло! Легкий аромат чистого тела смешался с корицей, а еще – с едва уловимым запахом одеколона, так и захотелось по-кошачьи потереться носом о его футболку и вздохнуть поглубже. Ладно, так я до того дойду, что мурашки по всему телу побегут. Не хотела я, чтоб он начал звать меня снифф-снаффом. Такая кличка уж точно не отлипнет.

Его руки машинально вылетели из карманов и подхватили меня, помогая устоять на ногах. В это мгновение я изо всех старалась не пропахать носом всю его толстовку и, неловко покачиваясь, ретироваться с места моего унижения. Услышав гоготанье у себя за спиной, я резко обернулась взглянуть на девицу, которой была обязана тем, что столь «грациозно» ввалилась в жизнь этого парня. Тут же выяснилось, что вмазаться в кого-то – это забавно: две клонированные лохушки хихикали рядом и тыкали пальчиками в мою сторону.

Что тут такое происходит? Это вечеринка или дурная киношка для подростков из девяностых? Они что, ждали, что я зареву и с плачем побегу из комнаты под драматическую музыку, льющуюся мне вослед?

– Боже, почем твоя шуточка, Хезер? – раздраженно произнес густой мужской голос.

Девчонки сразу перестали ржать и потерянно смотрели куда-то за меня. Я отстранилась и благоговейно уставилась на парня, заметив наконец-то, что продолжаю упираться руками ему в грудь и чувствую сквозь тонкую ткань толстовки тепло его тела.

– Хезер? Ты тоже «Смертельное влечение» смотрел? – прошептала я. – Это мой самый-самый любимый фильм.

Парень опустил на меня взгляд и улыбнулся, его голубые глаза буравили меня насквозь.

– Вообще-то мне нравилась Вайнона Райдер[8] еще до всей истории с воровством, – сказал он, пожав плечами. Руки его по-прежнему обвивали мои плечи.

– Я вообще-то не специально. И меня зовут не Хезер, – возразил плаксивый голос у меня за спиной.

– Ага, Вайона Райдер, – ответила я и кивнула.

Господи, о любовных играх я тогда не имела никакого понятия. Но вот оказалась в тесной близости с горячим парнем – и все, совсем размякла. Мозги всмятку.

– Знаешь, а мне нравятся неловкие эрудированные брюнетки, – произнес он и улыбнулся.

– Вообще-то меня Ники зовут, – вновь донесся из-за спины голос.

«Вот же дура! Это я, я – неловкая, но весьма разумная брюнетка! Выбери меня, выбери меня!.. И что она все ноет и ноет? Ведь испортит же счастливейший момент в моей жизни!»

– Пррривееет, Ники! – Мужчина моих грез на секунду перевел взгляд куда-то мне за спину. – Прошу, замолчи! От твоего голоса у меня уши вянут.

Я слышала, как та зашипела, как паровоз, и умчалась на всех парах. По крайней мере, думаю, так она и сделала. А я все глаз не могла отвести от парня и гадала про себя, как быстро настанет удобный момент, чтоб потащить его в свободную спальню. Он снова скользнул по мне взглядом и убрал с моего плеча руку, чтобы пальцами отвести челку с моих глаз. Такой легкий и привычный жест, как будто он уже тысячу раз на меня смотрел и привык обо мне заботиться. Я с трудом поборола желание незаметно во весь рот ухмыльнуться Лиз и показать ей большой палец, но она, стоя в нескольких шагах, увлеченно беседовала с приятелем моего красавчика.

– Хочешь еще выпить? Может, в пиво-понг сыграем или еще во что-нибудь?

Мне хотелось одного: завернуть мою дурацкую девственность во что-нибудь красивое и с поклоном с ней распрощаться. А может, сунуть в подарочный пакет «От Скромняшки» и вручить ему в подарок, приложив какую-нибудь миленькую карточку с надписью: «Спасибо, что ты такой, какой есть! Прими эту безделушку-девственность в знак моей искренней признательности!»

– Конечно, – ответила я, пожав плечами как можно безразличнее. Наверное, все же лучше немного из себя недотрогу построить и поломаться. Нельзя казаться чересчур доступной.

* * *

– О боже, не замирай, – выдохнула я, когда он прокладывал поцелуями тропку на моей шее и неловко возился с пуговицей у меня на джинсах. После пяти партий в пиво-понг и нескольких часов смеха и разговоров, когда я была прижата к нему настолько, что скоро стало совсем невмоготу сдерживаться и не трогать, я забыла, что значит «недотрога». С бесшабашностью, обрести которую я смогла только после обильных возлияний спиртного, я, проиграв последнюю партию, обхватила его за шею, притянула к себе и поцеловала. На глазах у всего народа, еще остававшегося на пирушке. Схватив за руку, я потащила его по коридору и затолкала в первую же комнату, что нам попалась. Оставалось лишь надеяться, что Лиз окажется где-то поблизости и как-то подбодрит меня или подскажет в последний момент, что мне предстоит делать. Но моя подружка исчезла после того, как я во всеуслышание объявила, будто ближе к ночи она покажет мастер-класс своей испытанной в лесбийских ласках ручищей.

Едва мы оказались в темной комнате, как тут же накинулись друг на друга: смачные, пьяные засосы, руки, шарящие по всем местам, дурацкая мебель, к которой мы липли, со смехом пробираясь к кровати. Я наткнулась на нечто, лежавшее на полу (могло быть, а могло и не быть человеком), и упала навзничь (по счастью, на кровать), потащив за собою и парня. Он совершил жесткую посадку на меня: я чуть не лопнула.

– Ззвини. Ты в-пряде? – едва проворочал он языком и приподнялся на руках, избавив меня от части своего веса.

– Ага, в норме, – выдавила я из себя. – А теперь – раздевайся.

Я настолько опьянела, что глупо хихикала, когда он сполз с меня, а потом стащил с себя брюки и трусы-боксеры. В окно спальни лился лунный свет, вполне достаточный для того, чтоб мне было видно, что он делает. Хотя под воздействием гулявшего в моих жилах алкоголя парень виделся мне кем-то вроде кружащегося всадника с копьем наперевес. Стянув с себя все до самых лодыжек, не сгибая колен, он поднялся во весь рост и снова пошаркал к кровати. Хорошо еще, что микроскопическая часть моего мозга, не поддавшаяся пиву и текиле, напоминала: смех над мужчиной, который снял с себя штаны, до добра не доведет. Но ведь это было так забавно! Спасибо DVD, членов я и прежде навидалась – только не в натуральном цвете и не в двух футах[9] от собственного тела. А его стоял торчком и целил прямо в меня. Клянусь, в голове у меня было слышно, как он говорит, рыча: «Все наверх, дружочек! На абордаж! Вон она, замечательная и роскошная пипка, сама на нас идет…» Пенисы говорят, как пираты, когда я пьяная. Может, еще оттого, что Лиз называет их змиями одноглазыми. И пираты носят повязки на одном глазу, и у них только один глаз, и… о, помогите, капитан Пенискрюк подбирается ближе.

Парень забрался на меня и стал целовать, а его озорник уперся мне в ногу. На этот раз я таки рассмеялась: оторвала свои губы от его рта и хихикала, пока всхлипывать не начала. Надо же было так напиться! Лежу и думаю, как я до своей комнаты доберусь, а тут какой-то член в бедро тычется в непонятной спальне, где на полу, может, лежит, а может, и не лежит мертвец… Ну как не подавиться смехом? На мои судороги смеха парень внимания не обращал: склонил себе голову и целует меня в шею. И… Го-о-о-о-сс-поди… если возбуждение не выбило из меня весь хмель. По телу прошла горячая волна, и стало так приятно.

– Оооооа… дааааааа, – стонала я в голос, поражая саму себя. Откуда только все взялось? Оказалось, что я на самом деле вывожу голосом те самые слова, что плескались в моем опоенном мозгу.

Губы его добрались до места прямо у меня за ухом, и, когда он слегка провел там языком по коже, меня пронзил прежде неведомый жгучий трепет и разлился прямо между ног. Мои руки вцепились парню в волосы и держали, держали его голову на том самом месте. Признаться, я и не думала вовсе, что эта ночь будет хоть чем-то приятной. Только и забот было, что расстаться с ненавистной девственностью. Но чтобы еще и удовольствие ощутить – такой блаженной малости я и не ждала. Провозившись несколько минут с моими джинсами, он в конце концов расстегнул и рывком стянул их с моих ног, прихватив и нижнее белье. Его руки скользнули вверх по бокам, таща за собой блузку, пока та не снялась через голову и не была отброшена куда-то в направлении моих джинсов. Градуса в моей крови хватило еще на то, чтобы снять бюстгальтер и швырнуть его куда-то в сторону. Звук стукнувшейся о стену материи отозвался у меня в сознании четким пониманием: вот теперь я лежу в постели совсем голая, а у меня меж ног стоит на коленках парень и внимательно разглядывает.

О, боже мой. Это действительно происходит. Я голая перед каким-то парнем. Я действительно вот-вот сделаю это?

Да! Ответ один: да! Если он и дальше будет говорить мне такое, то может хоть в ухо совать.

Он шарил взглядом по всему моему телу, потом рывком стянул с себя футболку и швырнул ее куда-то через всю комнату. Мои руки сами собой потянулись к его груди, чтоб я могла касаться его, когда он навалился на меня сверху. Грудь у него была твердой, а кожа – гладкой. Я перетрогала на нем все, до чего могла дотянуться. Обвила руками его шею, притянула к себе и поцеловала. На вкус он отдавал текилой и солнцем. Хоть мы и были пьяны, его поцелуи доставляли мне удовольствие. Теперь, когда мы оба, обнаженные, лежали в постели, то больше не целовались неистово и с остервенением, а касались друг друга губами так нежно и сладостно, что я решилась легко выдохнуть прямо ему в рот. Он подтянул вверх мою ногу и уложил ее так, что она обхватила его бедро… тут я почувствовала головку настырного конца прямо у врат моей невинности.

О черт, вот оно. Это действительно происходит. И зачем это я говорю сама с собой, когда язык мой торчит во рту у другого, а этот другой вот-вот всадит в меня свой конец?

Хоть я и была тогда пьяна, а все равно помню, что случилось после этого. И двух секунд не прошло, как он был уже во мне, и я помахала ручкой своей девственности. Хотелось, чтобы это длилось вечно. Клянусь, я видела звезды: в ту ночь они вспыхивали три раза, и это было самое прекрасное, что я пережила в жизни.

Вы что, серьезно? Поверили? Ага, как же! Вы ненароком недавно невинность не теряли? Боль такая, что, мать твою, держись… И уж конечно, никакого изящества… и мерзко. Любая девушка, утверждающая, что во время этого самого события у нее было хоть что-то, отдаленно напоминающее оргазм, – просто очередной врущий мешок дерьма. Звезды я видела, но только те, что у меня из глаз сыпались, когда я веки, словно зубы, стискивала в ожидании, когда же это кончится.

Только давайте уж тут будем честны: в точности так я и представляла себе, как это будет. Не вина парня, что и похвастать перед Лиз было особо нечем. Он был мил и нежен со мной, как только мог, если принять во внимание количество спиртного, потребленного нами в тот вечер. Оба мы были не в лучшей форме, и я отдала свою девственность парню, имени которого не удосужилась узнать, поскольку не желала ни на что отвлекаться: времени поддерживать отношения или «любовь крутить» у меня не было. Теперь, когда состояние моей девственности перестало быть помехой, я могла бы побольше сосредоточиться на учебе и карьере. А Лиз перестала бы относиться к каждой пирушке, на которую мы отправлялись, как к походу на мясной рынок или конюшню. Это полностью соответствовало моим планам. То есть до тех пор, пока месячные у меня не задержались на неделю. И пока я не заметила, как умяла целый батон хлеба и семь палочек копченого сыра, сидя за кухонным столом, упершись взглядом в календарь. Сидела и жалела, что в начальной школе не уделяла побольше внимания арифметике, потому как, блин, правильно посчитать срок у меня совсем не получалось.

3. Вам не попадался этот «донор»?

Порой в нехватке желания иметь детей я виню свою маму. Она не была плохой матерью: просто, если по правде, она не понимала, что творит. Она рано осознала, что жизнь в маленьком городишке в сельской глуши не для нее. Что сидеть днями напролет, уставившись в телевизор, рядом с моим отцом и управляться с нахальной девчонкой – это не все, о чем она мечтала в жизни. Ей хотелось путешествовать, посещать выставки, концерты, а иногда – о, это уж совсем из ряда вон – заглянуть и в кино. Она привыкла вольготно приходить и уходить, когда вздумается, и ни перед кем не отчитываться. Как-то мамуля призналась мне, что никогда не переставала любить моего отца. Просто ей хотелось большего, чем он мог дать. Они развелись, и мамуля уехала, когда мне было двенадцать, и прикупила квартирку в городе милях в тридцати[10] от нас. У меня никогда не было чувства, будто она меня бросила. Я все время виделась с нею, и мы каждый день болтали по телефону. И не в том дело, что она не просила меня поехать с нею, когда уезжала. Просить-то просила, только, думаю, потому, что так, ей казалось, полагалось. Любому известно, что я предпочла бы остаться с отцом. Я была и навсегда останусь папенькиной дочкой. Как ни сильно я любила маму, а все ж чувствовала: с отцом у меня больше общего, а потому вполне логично и естественно, что и остаться я должна с ним.

Моя мать, хотя и не жила с нами, все равно изо всех сил старалась «воспитывать» меня. Сразу скажу, ее родительские навыки были невелики, а после того как она уехала, они и вовсе практически испарились. Что бы люди ни думали, она действительно любила меня, просто чаще вела себя скорее как подружка, а не как моя мама. Через три дня после своего отъезда она позвонила и сообщила мне, что, увидев кого-то там у Опры[11], решила: нам необходимо сделать нечто такое, что изменило бы нашу жизнь и еще больше скрепило бы узы между нами. Мама предложила… сделать тату в одном стиле. Я напомнила ей, что мне двенадцать, а потому по закону наносить татуировки я не имею права. Всякой макулатуры из разряда «Для матери и дочери», призванной объяснить, как оно бывает, полученной мною от нее за многие годы, хватило бы для открытия собственного книжного магазина. А уж нашими совместными фото пестрила ее страничка в «Фэйсбуке», причем с припиской: «Я и мой ЛДН!»[12]

Людям, конечно, казалось странным то, как мы втроем живем. Но нас самих все вполне устраивало. Отцу не приходилось выслушивать, как моя мать целыми днями трещит ему в ухо, что он ее никуда не водит, а мама была вольна делать что ей заблагорассудится, сохраняя при этом близкие отношения с нами. Есть люди, которые просто не созданы для семейной жизни. Мои родители ладили куда лучше, когда их разделяли двадцать пять минут езды на авто.

Помимо советов, которые мамуля черпала из дурных телешоу, в моем воспитании она руководствовалась советами книги «Воспитание детей в пословицах и поговорках». Всякий совет, когда-либо полученный мной, выражался одной строчкой, вычитанной ею из этой книжки, или одной фразой, услышанной от Паулы Дин[13] на канале «Еда». К сожалению, все они, вырванные из контекста, были пустым звоном. Когда тебе шесть лет и ты жалуешься маме, что кто-то в школе тебя обидел, довел до слез, а в ответ слышишь: «Не надо мочиться мне на спину и говорить, что идет дождик», ты волей-неволей учишься справляться со всем сама и перестаешь обращаться к маме за советами.

Когда я поняла, что забеременела, я не предалась тут же мечтам стать этакой независимой феминисткой. Я была далека от мысли, что надо бороться за женское освобождение и равноправие (такие обычно говорят: «Я не брею ноги, потому как не родился еще на свет мужчина, который сумеет меня себе подчинить»), не чувствовала гордости и довольства от того, что все делаю по-своему и без чьей-либо помощи. Я не мученица. Положим, упряма и самонадеянна, глупа и наивна, но только я все ж понимала: без помощи мне не обойтись.

Как только я сделала дома одиннадцатимиллионный тест на беременность, предварительно выпив галлон[14] молока (чтоб мочи хватило на все), то осознала: этого парня необходимо выследить. Само собой, это было после того, как я прогуглила запрос «молоко и тесты на беременность», чтоб убедиться, что я не просто так потратила тридцать семь минут своей жизни. С ужасом обозревая валявшиеся по всей ванной бумажки с положительными итогами тестов, которые, может быть (а может быть, и нет), не точны оттого, что «пастеризация в вашем организме спуталась с гормонами, отчего получился ложный положительный результат».

Никакой путаницы (это на случай, если вам вдруг интересно стало).

Я была двадцатилетней студенткой очного отделения, у которой, по выражению моей матери, «денег было кот наплакал». Мой отец Джордж работал на том же месте, куда пришел в восемнадцать лет, и зарабатывал ровно столько, чтобы расплачиваться по счетам да помогать мне деньгами на полный пансион. Слава богу, лучший друг моего отца Тим в свое время зрил в корень. Я была умнее, чем выглядела, и получила полную стипендию в Университете штата Огайо, так что мне не пришлось тащить на себе бремя студенческих займов или грантов. К сожалению, впрочем, это означало, что учиться приходилось по полной программе и вкалывать как проклятой: учебная нагрузка у меня была вдвое больше, чем у других студентов, – времени на то, чтобы подработать, не оставалось вовсе, и подкопить денег не получалось.

В чем-то я оказалась похожей на мать. Мне хотелось в жизни большего, чем стойка захолустного гриль-бара, за которой я простояла все время, пока училась в школе. Мне хотелось путешествовать, вкалывать и в один прекрасный день обзавестись собственным бизнесом. К сожалению, судьба обманных бросков не делает: она швыряет вам в лицо младенца (восемь фунтов и одна унция[15]), когда вы смотрите совсем в другую сторону. Из чего я сделала вывод: жизнь – она сучка мстительная. Не нужно было иметь семи пядей во лбу, чтобы понять: одной мне такое не вытянуть, – и больше всего хотелось как можно дольше оберегать моего отца, новоиспеченного деда поневоле, от всех тягот моего промаха. Всякая другая женщина, едва тестовая пластинка порозовела, наверное, кинулась бы к матери плакаться и умолять о помощи, но в то время у меня не было настроения услышать от своей мамули что-то вроде: «Рим построен не двумя пташками». Оставался только один человек – тот, что подлил шоколадного сиропа в мою жизнь и сподвиг меня-таки влипнуть. К несчастью, у меня не было никакого представления о парне, с которым я переспала. Меня убивало даже воспоминание о сотворенном мною в ту ночь, так что даже мысль о повторении и закреплении пройденного материала, как говорят профессора, не посещала мое воспаленное сознание. Сомнений не было: мистер Пиво-Понг и есть отец моего ребенка. Оставалось только одно – отыскать его. Кто, черт возьми, дарит свою девственность парню, даже не удосужившись спросить, как его зовут?

Решив найти его во что бы то ни стало, я первый день убила на то, чтобы опросить всех тупых качков, живших в общаге, где проходила вечеринка. Ни один никак сообразить не мог, о ком это я, когда я пыталась описать самого парня и того приятеля, с кем он был в тот злополучный вечер. Вполне возможно, все оттого, что ото всех, с кем я говорила, несло, как из пивной бочки, и все время, пока велся опрос, они пялились на мои буфера. А может, и оттого, что я не очень хорошо умею находить общий язык с бестолковыми придурками. По-честному – любой вариант имеет право на жизнь. По возвращении домой, так и не напав на след (мы с Лиз снимали квартирку на двоих), мне хотелось только одного: надрать хорошенько задницу самой себе.

На следующее утро, проснувшись, я почувствовала себя глупенькой дурочкой, у которой от воспоминания о его руке, обвивающей мою талию, немножко захватывает дух. Ну, почему я удрала? Надо было остаться. Надо было дождаться, пока он проснется, поблагодарить за славно проведенное время и вбить его номер в свой телефон. Только, как ни тянуло меня до дрожи в руках погладить его по щеке, запустить пальцы ему в волосы или скользнуть ладонью по его лбу, я понимала: не получится. Тогда я не могла позволить себе ничего лишнего в своей жизни, отвлекающего от учебы, а он как раз и был тем самым «лишним». Если бы мы встретились в трезвом состоянии, я бы (так мне представлялось) с легкостью втрескалась по уши, потеряла бы себя в нем, забыла бы все, ради чего вкалывала всю свою жизнь. Я решила, будет куда легче пойти на попятный и заявить, что переспала с ним, потому что была пьяна – так легче, нежели признать, что дала маху. Я не жалела о том, что уступила своему желанию заняться сексом с симпатичным парнем. Другое дело – то, как я к этому отнеслась и как повела себя на следующее утро. Вместо того чтобы расслабиться с ним рядом, я выскользнула из-под его руки, отстранилась от его теплого, ставшего родным тела и… начала комплексовать. В голову лезли мысли о том, как ему будет гадко проснуться утром рядом с каким-нибудь уродливым троллем. По крайней мере, мне он при свете дня показался еще сексуальнее. Мне пришлось, изображая из себя трусливого койота, отгрызать собственную лапу, чтобы выбраться из-под него. Второпях накинув на себя одежду, я оставила своего первого мужчину голым и крепко спящим в постели. Никто даже не пошевелился, пока я перешагивала через безжизненные тела, разбросанные по всему дому, проделывая путь позора «наутро после». Я выскочила за дверь и с головой окунулась в яркое сияние утра.

Целых шесть раз я поворачивала обратно, чтобы вернуться к тому дому и дождаться, когда он проснется. И каждый раз отговаривала себя, пуская в ход один и тот же довод: «Ты использовала парня, чтобы наконец-то избавиться от своей глупой невинности. Разве тебе на самом деле интересно, зачем он это сделал?» Совершенно определенно: я не была самой симпатичной из всех собравшихся там девчонок. Конечно, кое-кто из общаги уверяет, что я просто прелесть, и, полагаю, наверное, так оно и есть, только вот что конкретно он видел, когда смотрел на меня? Может быть, просто почуял, что я на ту ночь – верняк? Я бы предпочла вспоминать его нежным, чуть пьяным, пылким парнем, который меня и от девственности избавил, и рассмешил. Мне вовсе не хотелось знать, а вдруг он какой-нибудь мерзкий бабник, который прокладывает свой путь по постелям в порядке алфавитного списка фамилий студенток, и мне просто достаточно повезло, что он добрался, наконец, до «М».

Когда я пришла домой, Лиз заставила меня раз за разом повторять рассказ о случившемся, чтобы лишний раз повизжать, а потом сообщить, как она рада за меня. И ничего страшного, что у нее «сорвалось с его бычарой-приятелем», потому как она нашла одного симпатягу по имени Джим, который оказался на той пирушке один-одинешенек… и это ее любовь с первого взгляда.

Лиз продолжала повизгивать и похлопывать по спине еще пять недель, пока однажды, придя домой с занятий, не нашла меня сидящей на полу ванной в окружении белых пластинок, каждая из которых гласила: «Беременна», истерически ревущей, с соплями, сползшими до самых губ, и бормочущей сквозь рыдания что-то про молоко и коров, делающих тест на беременность.

Два месяца Лиз сопровождала меня во время моего крестового похода в поисках парня. Имени его приятеля она спросить не успела – стоило ей встретиться взглядом с Джимом, «весь остальной мир исчез» (может, она изрекла какую-то другую, столь же отвратную чушь). Мы связывались с учебными частями, пролопатили дюжину ежегодников в надежде отыскать парня на каком-нибудь снимке. Даже пытались отловить эту страхолюдину Ники, которая меня толкнула, но безуспешно.

Эти люди что, прямо из воздуха как-то образовались или еще как? Почему нет никаких следов их пребывания в нашем вузе?

Лиз даже попробовала сама поговорить с ребятами из общаги, прихватив с собой Джима, только ей повезло не больше моего. Зато домой она только что не на бровях приползла, потому как всякий студент, к кому она обращалась, уговаривал их с Джимом тяпнуть по маленькой, стоило только упомянуть в разговоре «козлиные яйца». Честно, я понятия не имею, с чего в их беседах это выраженьице всплывало так охренительно часто. Вы хоть представляете, насколько раздражают довольные пьяные лица, когда самой приходится блюсти себя в трезвости? Особенно пьяные, которые влюблены, распалены и читают друг другу Уолта Уитмена[16], а ты в это время сидишь с красными, опухшими от слез глазами, уже четыре дня без душа и с только что вывернувшимся наизнанку желудком, потому что увидела рекламу про «золотую рыбку» (конечно, я имею в виду крекеры, а не настоящую рыбу). Только эта муть крекерная так похожа на настоящую рыбу, что я ни о чем другом и думать не могла, кроме как о том, что заглатываю живую, скользкую золотую рыбку, которая пялится на меня своими глазками-бусинками, прежде чем отправиться ко мне на язык.

Наконец я поняла: мои шансы отыскать того парня близки к нулю. Не могла же я, в самом деле, переехать в общагу и торчать беременным бельмом на глазу соседей-студентов в надежде, что в один прекрасный день он туда заявится? Люди добрые, как бы это организовать до того, как ребенок, которого я ношу, поступит в колледж и, возможно, сам поселится в этой общаге?

И еще: я больше никак не могла откладывать разговор с отцом. Между тем днем, когда я наведалась в медпункт студгородка и фельдшерица с анализами крови на руках подтвердила, что я забеременела, и той единственной ночью, когда я «вступила в половой контакт», прошло уже тринадцать недель.

Не думайте ничего плохого: я целиком и полностью за право женщины делать выбор. Убеждена, что тело, оно – твое, и делай ты с ним что хочешь! Сказавши это (не забывайте, как сильно я не люблю «милых крошек»), заявляю: я никогда не пошла бы на избавление от собственной крови и плоти, хоть через аборт, хоть через отказ в роддоме. Просто лично меня такое никак не устраивает! Так что, вцепившись в державшую меня за руку Лиз, я пошла простеньким путем: я набрала номер телефона и вывалила отцу все как есть.

Позвольте разъяснить вам кое-что про моего папку. Рост – шесть футов четыре дюйма, вес – двести пятьдесят фунтов[17], руки до локтей татуированы змеями, черепами и прочими страшилищами, а вид у него всегда такой, будто все на свете его достало. Когда я еще училась в школе, он до смерти перепугал нескольких мальчишек, которые постучались к нам в дом, а он им открыл дверь. Когда я подошла, мальчишки в один голос вопили, что мой папа их убивать собрался, и я их успокоила, мол, нет, просто у него всегда лицо такое.

Честное слово, мой папка такой классный! Татуировки он себе сделал, еще когда молодым был и служил в армии, а вид у него такой смурной оттого, что он всю жизнь пашет как проклятый. Он вкалывал по двенадцать часов в день семь дней в неделю месяцами, пока не получал денька-другого выходных. Он не мастер рассказывать о своих чувствах или выставлять их напоказ, но я знала: он меня любит и ради меня готов на все. Только не подумайте, что если он такой расчудесный, так и переживать не о чем. То была сила, с которой приходилось считаться… И Бог в помощь тому, кто вздумает обидеть его маленькую девочку. Лиз еще в школе начала коверкать фразочки Чака Норриса[18], меняя в них имя «крутого Чака» на имя моего отца. Она делала это так увлеченно, что время от времени я замечала, что и сама этим занимаюсь. Теперь-то смешно вспоминать! Известие о беременности он воспринял почти в точности так, как я и ожидала от него.

– Ну что, комнату я твою приготовлю, так что можешь возвращаться домой, когда семестр закончится. А если ты тем временем того парня отыщешь, то дай знать: я ему яйца оторву и в глотку запихаю, – ответил из трубки его грудной монотонный голос.

Если вы, запрашивая «Гугл» про Джорджа Моргана, сделаете ошибку в его имени, то поисковая система не скажет: «Возможно, вы имели в виду Джорджа Моргана?» Она просто ответит: «Бегите, пока у вас еще есть шанс удрать».

По окончании семестра я взяла академический отпуск, чтобы придержать за собой стипендию (она не пропадет, если я снова приступлю к занятиям не позже чем через год). Я не рассчитывала отрываться от учебы так надолго, но и не рассчитывала, что младенец уделает, блин, всю мою жизнь. Э-э, я хотела сказать, принесет мне столько лет великой радости.

Следующие шесть с половиной месяцев я батрачила, насколько позволяли выпиравший живот и расползавшиеся от жира коленки, так что сэкономила кучу денег на время после рождения младенца. Увы, в таком маленьком городишке, как Батлер, особо выбирать не приходится: работа с хорошей зарплатой вас не ждет. Если, само собой, у меня не появится желания стать стриптизершей в одном-единственном стрип-клубе городка под оригинальным названием «Серебряный шест». Его владелец сделал мне предложение, случайно встретив в бакалейной лавке, когда я была на седьмом месяце. Между стойками со всякими кашами и крупами он уведомил меня, что очень многие завсегдатаи в его клубе считают, что во время беременности тело женщины «расцветает». Не было б в то время поблизости детей, я б его послала в пешее эротическое путешествие… А-а, вам смешно! Да стой со мной рядом хоть сам Иисус Христос, я бы все равно ему сказала, что, если он еще хотя бы раз попробует приблизиться ко мне… Перед Иисусом я на прощанье извинилась бы, само собой.

Нет худа без добра, скажу я вам. В этот момент неподалеку стояла председательница родительского комитета батлерской начальной школы со своим шестилетним сынишкой и слышала каждое мое словечко. Видно, не стоило мне замирать и хлопать глазами рядом с ним, дожидаясь приглашения, а? Хреново. Ну так откуда, блин, мне брать волю к жизни?

Итак, моя карьера беременной стриптизерши завершилась, так и не начавшись, а мой хвост (который надо держать пистолетом) безжизненно повис у меня меж ног. Так что пришлось униженно проситься на старую свою работу официанткой в кафе-гриль. Хорошо еще, что его хозяева, Фостеры, были прежние, те, у кого я школьницей работала, и были более чем рады выручить меня, учитывая мое «положение».

Когда говоришь с жителями маленького городка с глазу на глаз, они шепотом произносят слова, которые, по их убеждению, способны кого-то оскорбить, если разговор будет услышан. По мне, так им стоило бы нашептывать такие словечки, как «твою мать», «анальный секс» или «А вы слышали, что Билли Чака в спущенных до колен штанах застукали в «Пигли-Вигли»[19] с его псиной Баффи?». Произнесенное шепотом слово «положение», по-моему, как-то било мимо цели. Но что поделать? Я всю беременность в разговорах с батлерцами нашептывала слова наугад, просто чтоб дурочку повалять.

«Миссис Фостер, в туалетной комнате нет туалетной бумаги».

«Мистер Фостер, мне нужно уйти пораньше, чтоб к доктору успеть».

Вернувшись домой, я каждый божий день звонила Лиз, и она, когда у нее появлялось свободное время, не бросала поиски пропавшего «спермодонора». Семья ее тоже была из Батлера, а потому она, как можно чаще наезжая домой, навещала меня. Но к концу моей беременности у нее уже не было времени, все-таки мотаться по три с половиной часа туда и столько же обратно каждую неделю не будешь. Профессора убедили ее удвоить учебную нагрузку, чтобы закончить вуз на год раньше. Она заканчивала факультет «организация малого бизнеса», тема дипломной работы – «Предпринимательство в США», и готовилась сдавать государственные экзамены по маркетингу и бухучету. Училась она на очном отделении и еще подрабатывала на полставки в надомной консалтинговой фирме, прибавьте к этому крепнущие с каждым днем отношения с Джимом, и вы поймете, что забот у Лиз был полон рот. Я это тоже понимала, конечно, а потому не мучилась от зависти ни к ее успехам, ни к ее счастью. Соображалки у меня вполне хватало на то, чтобы всего лишь чуточку завидовать. Да, самую малость. Мы с Лиз частенько заводили разговоры про то, как создадим совместный бизнес. Про то, как мы дома́ в аренду возьмем, так чтобы жить дверь в дверь. Мечтали и о том, как мы будем жить в комнатах на втором этаже и на каждые выходные устраивать шикарные вечеринки. Еще мы мечтали, что обе выйдем замуж за музыкантов из группы «Н’Синси»[20] и будем вести полигамную жизнь всей нашей новой поп-бандой «Н’Любовь».

Во всех наших разговорах о будущем Лиз, по правде говоря, никогда не парилась, каким именно бизнесом ей заняться. Ей просто хотелось, чтоб он у нее был (свой!) и чтобы она была хозяйкой. Я же всегда знала: хочу собственную кондитерскую – конфеты, шоколад, тортики и круассаны всякие…

Сколько себя помню, я колдую на кухне: глазирую торты шоколадом или экспериментирую с выпечкой. Папа всегда шутил, что мне от него ни за что не спрятаться – устойчивый, чуть сладковатый запах шоколада, которым я насквозь пропахла, выдаст меня за милю. Ну, я-то знаю, что шоколад у меня тогда из пор сочился. Слов нет, как я радовалась, что у моей лучшей подруги мечта становится явью. На той мысли, что собственная моя мечта бог знает насколько откладывается в долгий ящик, я старалась не зацикливаться.

Переехав обратно домой, я скучала по Лиз, не видя ее каждый день, грустила оттого, что с моими планами на будущее придется подождать, но никакая душевная боль не сравнится с той, что мне предстояло испытать в день моего совершеннолетия[21]. Все мои дружки-подружки отмечали день, когда им исполнялось по двадцати одному годку, выпивая все имевшееся в меню спиртное, сидя на полу ресторанного туалета, распевая песни под музыку, доносящуюся из динамиков, а потом, уже на пути домой, свешиваясь из пассажирских окошек авто и вопя: «Я сегодня пьяная, уроды!» Не вкусив всех прелестей превращения во взрослого человека, я торчала в больнице, изо всех сил сдерживаясь, чтобы не врезать прямо по лицу медсестре, которая то и дело твердила, что время для эпидуральной анестезии для меня еще не наступило.

Именно там и тогда я решила, что когда-нибудь стану консультантом по схваткам и родам. Буду стоять возле каждой одинокой роженицы и всякий раз, когда сестра, или врач, или черт с рогами, пусть даже и муж этой женщины, произнесет какую-нибудь глупость вроде: «Просто продышитесь через боль», то моей заботой будет ухватить их за детородные органы и выжимать из них сок до тех пор, пока не скрючатся в позе зародыша и маму звать не станут. А я тогда скажу: «Просто продышись через боль, идиот!» Только представьте себе новоявленную мамашу, у которой только-только вырезали из живота кровавый и липкий комочек в восемь фунтов и одну унцию весом, а она требует от своего отца достать из собранной накануне ночью вещевой сумки бутылку водки, потому как «морфий и водка, похоже, самый улетный способ отметить рождение моего первенца»… Любой, кто бросит на нее дурной взгляд, пусть сам попробует все это пережить.

Тут, я полагаю, повествование нужно ускорить.

Следующие четыре года прошли в трудах до полного изнеможения: я старалась скопить денег и отложить на свой будущий бизнес, попутно поднимая сына на ноги и чуть не каждый день уговаривая себя не продавать его цыганам.

Через какое-то время поиск господина, раздавившего вишенку моей невинности, ушел на задний план. Мечты остались на обочине, а всю дорогу заняла суровая жизнь. Это не значит, что я вовсе перестала о нем думать: не могла не вспоминать всякий раз, когда смотрела на сына. Все уверяли, что Гэвин – вылитая я. И мне кажется, в какой-то мере так оно и есть. У него мой нос, мои губы, мои ямочки на щеках и моя осанка. А вот глаза – совсем другое дело. Каждый божий день, стоило мне заглянуть в хрустальной синевы озера глаз моего сына, как я видела отражение его отца. Видела, как характерно морщинились уголки его глаз, когда он смеялся над чем-то, мною сказанным. Замечала, как искрился его взгляд, когда он вдохновенно рассказывал мне что-то забавное. И, конечно, я тонула в бездне искренности этого взгляда – точной копии другого, которым смотрел на меня он, когда в ту ночь отводил пальцами непослушные прядки с моих глаз. Я гадала, где он, чем занят и по-прежнему ли «Смертельное влечение» – один из самых любимых его фильмов. То и дело меня пронзало жало вины, что этот человек никогда не увидит своего сына. Хотя, Бог свидетель, меня нельзя обвинить в том, что я не пыталась устроить их свидание. Увы, большего сделать я не могла. Единственный способ найти незнакомого парня, который я не попробовала, так это дать в газету объявление типа: «Эй, белый свет! Значит, единственный раз на студенческой пирушке я повела себя как женщина легкого поведения, позволив незнакомцу залезть туда, куда до того ни один мужчина не добирался, и теперь у меня есть сын. Не будете ли вы столь любезны помочь мне отыскать папашу моего малыша?»

За эти годы Джим стал мне настоящим другом и неотъемлемой частью моей жизни, как и жизни Лиз. С ним по телефону я болтала, наверное, не меньше, чем с ней. Даже напрягаться не надо, чтобы понять: оба они стали крестными Гэвина. Это они испортили мальчика, и я с удовольствием валила на Лиз всю вину за то, что у этого сорванца срывалось с языка. Не думаю, чтоб кто-то вопил громче, чем я, когда узнала, что Джим предложил Лиз выйти за него замуж и что они собираются перебраться в Батлер, поближе к ее родственникам и ко мне. Как только они переехали, Лиз принялась (и несколько лет продолжала) без устали работать и просчитывать все возможности осуществления крепкого бизнес-плана. Несколько месяцев назад она сообщила мне, что наконец-то определила, что́ бы ей хотелось продавать (что именно, она говорить не хотела, пока сама не убедится, что сумеет). После того телефонного разговора если я когда и видела Лиз, то лишь мельком, когда та летела с одной встречи на другую. Она непрестанно говорила по телефону с риелторами и банками, носилась взад-вперед к своему адвокату подписывать документы и ежедневно наведывалась в окружной суд, чтобы заранее заполнить все формы, необходимые для ведения малого предприятия. Я без особой охоты согласилась (во время ночного девичника, выпив на пять крепких мартини больше нормы), что временно буду помогать ей в качестве продавца. По-моему, произнесла я в точности такие слова: «Лиз, я тебя люблю. И водку люблю. Дай, я тебя обниму, сожму в объятьях и стану звать Лиздка». Лиз сочла, что это означало «да».

О работе Лиз сказала мне только одно: что это торговля и что, занимаясь ею, я «оттянусь вовсю». Опыт стояния за стойкой бара позволял мне считать себя офигительно продвинутым менеджером по продажам.

«Что? Говоришь, жена бросила тебя ради вечера в книжном клубе со своей подружкой? На-ка, попробуй-ка эту бутылочку текилы».

«Да что ты говоришь, собака бывшей жены соседа твоего лучшего друга попала под машину?! А ну-ка, промочи глотку виски, он свое дело знает».

Лиз нравилось даже самые обыденные вещи наполнять зудом ожидания неведомого, и она намеренно скрывала (сюрприз готовила!), чем именно мне предстоит торговать. А поскольку я в тот момент была добродушна и немного навеселе, то согласилась бы даже продавать наборы клистиров для самообслуживания, и Лиз это знала. Я тогда почти каждую ночь работала в баре. Уложив Гэвина в кроватку, мчалась на заработки. Выпекая на заказ протвишок-другой ассорти из сладостей и всякой выпечки для вечеринок, я немного приторговывала по всему городку, зато всегда могла себе позволить пустить в ход «лишние» наличные. Да и Лиз помочь могла запросто, если только «подработка» не отнимет у меня слишком много времени от общения с Гэвином.

Сегодняшний вечер должен стать для меня, так сказать, «ориентировкой». У Лиз на буксире мне предстояло отправиться на одно из ее мероприятий и толком узнать, что у нее за бизнес. Джим согласился взять Гэвина на ночь, а потому я предложила себя в качестве шофера, чтобы подвезти сына, заехав за Лиз.

Когда я подъехала, они уже ждали нас возле дома. Лиз тащила за собой чемоданище, больше которого я в жизни не видела, и отпихнула руку Джима, когда тот попытался ей помочь загрузить его ко мне в багажник. Мне стоило бы обратить внимание на понимающую усмешку Джима, когда мы, словно по отмашке громадного красного флага, рванули вперед. В свое оправдание могу только сказать, что я не догадывалась о многом. Предполагала, что мы будем торговать чем-то вроде свечей, пластиковой посуды или разномастной косметики – всем тем, что Лиз любила. Стоило бы разузнать побольше. Или повнимательнее отнестись к надписи «будуарные забавы», выведенной изящными розовыми буквами на одной стороне чемоданища.

4. Горячий шоколад

– Это был мой самый любимый дядя… Добрая душа был наш дядя Вилли. Как мне его будет не хватать.

Я закатил глаза и допил остатки пива, слушая, как мой лучший друг Дрю, сидевший рядом за стойкой бара, старался охмурить одну из официанток.

– У-у-у, бедняжечка. И что? Печаль тебя томит? – сочувствовала ему та, охотно проглотив вранье и с удовольствием приглаживая толстыми пальчиками его шевелюру.

– Жить не хочется. Горю от печали фактически.

– Что ты сказал? Музыка орет, я не расслышала, – прокричала официантка.

Я хмыкнул и через ее голову глянул на Дрю, ловя его взгляд и всем своим видом давая ясно понять: «Ушам не верю, что ты мелешь?»

Она его в щечку чмокнула, он ее легонько по заднице шлепнул – и разбежались каждый в свою сторону. Дрю крутанулся на высоком сиденье, обратившись к бару лицом, и глотнул пивка.

– Дядюшка твой, Вилли, – не удержавшись, напомнил я Дрю, – два года как умер. И ты его терпеть не мог.

Он с маху грохнул стакан на стойку и повернулся ко мне лицом.

– Картер, ты разве забыл фирменные приемчики из «Незваных гостей»?[22] Печаль – это самое сильнодействующее в природе возбуждающее средство, дружок.

Дрю был моим лучшим другом с детского сада, и все ж порой его мудрые суждения меня поражали. Тот факт, что он к тому же был другом надежным и сидел здесь в тяжкую для меня минуту, помогал мне смириться с его глупостью и не обращать внимания на то, что вел он себя по большей части несносно, с замашками шлюхи мужского рода.

Дрю взмахом руки подозвал бармена и заказал две текилы. Если так и дальше пойдет, то я домой на карачках добираться буду. Внутренние органы у меня уже отказывались принимать спиртное, бежавшее по артериям вместо крови, и я отлично разбирал, как маленький человечек, сидевший в моем мозгу, нашептывал: «Остудись, малыш, остудись» – и делал все, чтоб у меня в глазах плыло.

Мы с Дрю оба работали на одном автозаводе, недавно нас перевели с завода в Толидо[23] на тот, что в нескольких часах езды от Батлера. В Толидо мы снимали квартиру на двоих, но, наслушавшись за два года, как он трахается ночи напролет, проштудировав и в белых, и в желтых страницах, и еще в восьми деловых справочниках все адреса в радиусе десятка миль[24], я решил, что нет необходимости тесниться с ним на одной жилплощади. И вот теперь у меня все еще стоит тонна нераспакованных вещей в небольшом домике типа бунгало, который я снял, а мы сидим в баре. Я уже немного жалел, что позволил Дрю уговорить себя топить свои горести на дне бутылки. Впрочем, он слишком хорошо меня знал и понимал: останься я дома, то не вещи принялся бы распаковывать. Сидел бы я один-одинешенек, уставившись на фотку моей бывшей, да гадал, какого черта я с ней столько лет пустил по ветру.

Бармен налил нам с верхом, и Дрю заграбастал обе стопки, вручил одну мне, а свою высоко поднял, вытянув руку. Я без особого желания проделал то же со своей и попытался сосредоточиться на том, чтобы рука держалась прямо, потому что все остальное вокруг завертелось и поехало куда-то вбок.

Дрю взмахнул свободной рукой, саданул меня под локоть так, что я, отпрянув, дернулся и плеснул текилой себе на руку.

Упс! Надеюсь, это меня одного повело, а не все заведение разом.

– Пока ты продолжаешь с кислой миной сидеть и со своего места завод высматривать, я хотел бы произнести тост. За моего лучшего друга Картера, да не падет он больше никогда жертвой шлюхи, которая ради денег готова дать и нашим и вашим.

Мы опрокинули выпивку и брякнули стаканами о стойку бара.

– Ну, хоть тебе спасибо, что ее не трахал, – пробормотал я, стараясь не запинаться.

– Да ладно… Прежде всего я ни одной девки не трахну, к какой у тебя есть хоть самый отдаленный интерес, не говоря уж о тех, кого ты подолгу охаживаешь. И, во-вторых, я ни за что не спутался бы с той шалавой. Такого я своему члену не устроил бы. Он ничего дурного не сделал и не заслуживает такого наказания.

Я вздохнул, шлепнулся локтями на стойку бара и уронил голову в ладони.

– А мой что, заслужил? Бедный мой перец. Стоило бы купить ему подарок, – бормотал я про себя.

Когда выяснилось, что «подружка», с которой я встречался два года, меня обманывает, кстати, произошло это за два дня до того, как мы собирались вместе переехать в Батлер и начать новую жизнь, у меня все заныло, будто я на гвоздь сел.

Утешительница «печального» Дрю, официантка, вернулась и прервала мои горестные думы о тяжкой доле. И тут я почувствовал, как мимо меня кто-то пронесся, да так стремительно, что меня обволок поток воздуха. Она (он?) прошла совсем близко, простучав каблуками (или каблучками?) по твердому дереву пола. Я вдохнул и ошалел от запаха шоколада, который как по волшебству, перенес меня во времени лет на пять назад.

* * *

– Ммммм, как же здорово ты пахнешь! Как пирожные с шоколадной крошкой, – просипел я пьяным голосом, прижимая к себе ее невероятно податливое тело.

Во дела, у нее никаких костей нет будто вовсе. Куда ее кости-то подевались? Я все еще под градусом? Или это кукла дутая? Опять? Я было рванулся, но закрыл сначала один глаз, потом – другой, чтоб не ослепнуть от солнечных лучей, пронизывавших комнату. Когда глаза привыкли к свету, я глянул вниз и простонал. Не-а, не пьяный я, просто подушку обнимаю одной рукой. Отпустив подушку, повернулся на спину и, вытянув руки по швам, уставился в потолок.

Ушла… Что за?.. А я даже имени ее не узнал! И что я за мудила такой? Да и ее не очень-то интересовало, как меня зовут, так что мы, считай, на равных. Как ни пьян я был в ту ночь, а помню все до последней секунды. Закрыл глаза и вызвал в памяти всю картинку… Как прекрасно смотрелась ее обтянутая джинсами попка! А этот тонкий запах ее кожи, переливы ее смеха. Что она заливалась-то? Хохотали мы как сумасшедшие. Приятная истома и слабость в мышцах напомнили мне каждую секунду, каждое движение ее тела, словно созданного для слияния с моим. Я перетряхнул все кадры, сохранившиеся в памяти, но почему-то, как ни старался, не мог четко представить себе ее лицо. Черт побери, как же мне ее отыскать, если я не могу вспомнить черты ее лица и не знаю имени? Я – ослиный король. Знаю, что она соблазнительна и великолепна! Кожа у нее была нежной, а ее длинные волосы скользили меж пальцев, как шелк. Губы такие мягкие, что, когда я их чувствовал на себе, то готов был хныкать, как девчонка. А самое лучшее – она сумела меня рассмешить. Не многим девчонкам такое удавалось! Вечно они не догоняли моих шуток или были чересчур скованны, чтоб оценить мое чувство юмора. А она угадывала мое настроение, будто чувствовала то же самое.

Прошлой ночью я выступил явно не в лучшей своей форме. Видит бог, надеюсь, что не подкачал, но как-никак я был в стельку пьян. Дружок мой сумел, по крайней мере, подняться и держаться. Наверное, она нынче утром потому и убежала со всех ног, что я так вдрызг накачался. Обиделась. Раньше мне никогда не приводилось девчонку кадрить вот так, чтоб всего на одну ночь. Откуда я знаю, что в таких случаях полагается, а что – нет? Может, разыскивать ее глупо? Даже если она больше никаких дел со мной иметь не захочет, все ж нужно извиниться. Прошлой ночью я был таким неуклюжим придурком.

Честно говоря, очень хотелось снова увидеть ее. Хотелось узнать, действительно ли она такая или просто я вообразил себе такую совершенную, восхитительную красотку. Сграбастав подушку, я поднес ее к лицу, глубоко вдыхая запах шоколада и глупо улыбаясь. Может, всего я и не помню, зато чувствую на губах ее запах. Так пахнет горячий шоколад в морозный зимний день или шоколадный торт, что печется в духовке дождливым осенним вечером…

Боже ж мой! Что я нюни развесил и запищал как цыпочка? Надо будет с ребятами в баскетбол перекинуться, бейсбол по телеку посмотреть и в баре драку затеять – и поскорее.

Звук спущенной в туалете воды заставил меня вскочить в постели. Твою ж мать! Она здесь?

Перемахнул ноги на ту сторону кровати и уже начал подниматься, когда дверь открылась.

– Придурок, никогда не залегай спать в ванной. Пусть этим птички занимаются. Всю задницу свело, – жаловался Дрю, волоча ноги к кровати. Вот он встал, развернулся и позволил своему телу рухнуть навзничь на край матраса, качнувшегося под ним несколько раз. Закрыл рукой глаза и застонал.

– Ну почему, твою мать, утро всегда наступает так рано? – хныкал он.

Я расстроенно вздохнул, подтянул простыню, чтобы перегнуться и подобрать с пола скомканные джинсы с так и торчавшими внутри них трусами-боксерами.

– Пить больше не буду никогда, – пообещал Дрю.

– Ты говорил это на прошлой неделе, брат, – напомнил я ему и откинул с себя простыню, чтоб одеться.

Это не к добру. Это и впрямь совсем-совсем не к добру.

– А! Да что случилось-то? – Дрю снял руку с глаз и резко сел.

– У меня что-то с перцем не так. Он кровянит. Дрю, У МЕНЯ ПЕРЕЦ КРОВЯНИТ!

Я визжал, как девчонка. Я это понимал, он это понимал, а вскоре и весь дом это понял бы. Но у меня на трусах пятна. Вы меня слышите?! У меня началось кровотечение. ТВОЮ МАТЬ! Кровянить он не должен. Ни в коем разе.

За секунду у меня перед глазами промчалась вся жизнь, я шумно вдохнул носом воздух и понял: мне кранты. Разрыв сердца. Дышать не могу. Не так много я знаю о жизни (в том числе и в половой), но зуб даю, что правила гигиены не забыл. Правило номер один: никаких кровянистых пятен на трусах. Чистота – залог здоровья. Правило номер два: смотри правило номер один. Никакого правила номер два нет!

Уж не спал ли я с психопаткой, решившей мне все порезать, как тыкву на Хэллоуин, пока я спал? Или, может, у нее в интимном месте зубы? Отец, когда я был подростком, предупреждал меня: держись от женщин подальше, сынок, кусаются. Я думал, он шутит. О боже, взглянуть нет сил. А вдруг кусочек оттяпан?

– Успокойся. Это не в нашем стиле, но давай оценим ситуацию трезво, – выговорил Дрю, закинув ногу на ногу и обхватив сведенными ладонями колено. – Не заметил ли ты у себя следующего: ранее не наблюдавшихся выделений, жгучей головной боли, першения в горле, хронического поноса или излишнего потения ночью?

И все это – идиотским голосом под рекламный ролик про сифилис.

– Козел ты! Нет. Никаких признаков не было. Просто у меня на перце кровь, – раздраженно ответил я, тыча пальцем в осложнение, но не в силах глянуть туда.

Дрю склонился и внимательно оглядел мой пах.

– По мне, все в норме, – сказал он, пожав плечами, и встал. – Знаешь что? Ты, видать, подцепил единственную девственницу во всей общаге.

Я так и сел. Спасенный перец болтался меж ног по ветру, челюсть отпала сама собой.

Я проинспектировал себя от живота и ниже, убедившись, что кровавая резня, которую я сначала представил, мне привиделась. Никто над моим перцем мотопилой не надругался. Так, всего-то несколько красноватых полосок. Хотя – на мне, кажется, презерватив был. Как же, черт побери, такое могло случиться? Ведь было время, еще в школе, когда мы из этих проклятых штуковин водяные пузыри делали и никак не могли добиться, чтоб они лопнули, даже когда мы их прямо на гвозди бросали. Какое фуфло! Именно в тот раз, когда нужно, чтоб презерватив остался целехоньким, он решает заявить: «А вот накось-выкуси». Что-то вроде тупой анархии нерастянутых резинок.

Впрочем, тут другое куда важнее: с чего бы это она меня своей целкой одарила? Зачем это девчонка позволила мне такое, когда я совсем лыка не вязал, не мог ей хоть какое-то удовольствие доставить? Вот завал так завал – песня! Я ее от секса, наверное, навеки отвратил. Наверное, думает сейчас: «Это всерьез? Это такого-то я ждала? Ни фига себе».

– Я должен выяснить, кто она такая, Дрю. Нужно извиниться, – бормотал я себе под нос, вставая с кровати и натягивая боксерки с джинсами.

– Ну, чел, ты даешь! Даже как ее зовут, не узнал? Ну ты и елдофон! – со смехом выговорил Дрю, вышагивая к двери в спальню и распахивая ее.

Я натянул через голову футболку и последовал за ним, вбивая на ходу ноги в туфли.

– Спасибо, Дрон, что успокоил меня, теперь мне куда легче. Серьезно. Ты пипец какой друг, – язвительно шипел я, пока мы петляли по дому, полному студентов в отключке.

– Слушай, братан, я-то при чем, если ты трахнулся и нарвался? – недоумевал он, переступая через какую-то голую девчушку, у которой из одежды было только сомбреро на голове, и толкая входную дверь.

– Я не трахался и не нарывался. Напомню, если ты это проглядел: утром я проснулся в постели один как перст.

– И перст этот был у тебя в жуткой кровище, – прибавил Дрю, выходя на ступеньки крыльца.

– Не напоминай, – повторил я со стоном. – Черт! Я должен найти эту девушку. Как думаешь, не слишком нагло будет попросить твоего отца дать мне частного детектива, чтобы выяснить, кто она такая?

Отец Дрю несколько лет назад открыл собственное частное сыскное агентство, когда пришел к выводу, что соблюдение правил полицейского управления никак не вяжется с его напряженным графиком.

– Ты спрашиваешь, будет ли это правильно с этической точки зрения? Или тебе совет нужен, не считаю ли я, что лучше этого не делать? Потому как это, друг мой, два совершенно разных вопроса, – ответил Дрю, переходя улицу и забираясь в свой автомобиль, припаркованный у тротуара. Ну, если Дрю хоть что-то взял от своего отца…

– Дрон, я обязательно должен ее найти, – сказал я, пока он заводил машину.

– Значит, будем ее искать, мой коварный целкокрад!

– А мы ее так и не нашли, верно, крутой ты наш парень? – бормотал я, все еще считая, что Дрю сидит со мною рядом за стойкой бара.

– Вы к кому-то конкретно обращаетесь или рюмки вам обычно отвечают? – послышался в ответ совсем незнакомый голос.

* * *

– А теперь обратите, пожалуйста, внимание на то, что держит Клэр, он называется «Королевский шалунишка». У него четыре скорости: «да», «еще», «быстрее» и «на всю катушку, блин». А также стимулятор G-точки, который наверняка пощекочет вам не только воображение. Клэр, ты не могла бы поднять его повыше, чтобы все видели?

Я бросила на Лиз взгляд, в котором ясно читалось: «А ну, нагнись, я тебе эту штуку боком в задницу впихну», а уж потом с кислой миной, без всякого воодушевления подняла над головой резиновую игрушку.

Стоило мне поднять руку, как в битком набитой гостиной восторженно заорали и запрыгали на своих стульях обалдевшие тетки, возбудившиеся так, будто то, что я держала над головой, было всамделишным членом Брэда Пита. Народ, это ж пластик! И внутри у него химическая фигня, а не животворящая влага.

– Идем дальше. Будь добра, Клэр, передай это по кругу, – мило выговорила Лиз, достав из чемоданища очередную резиновую колбасину.

Стоило мне протянуть руку, как за нее ухватилась ближайшая ко мне дамочка, но она смотрела в другую сторону, так как была слишком занята, жалуясь, что «хозяйство» ее мужа почему-то отдает чесноком.

Господи, не дай мне когда-нибудь столкнуться лицом к лицу с этим достопочтенным мужчиной, молю тебя. Да я только на его брюки гляну, как увижу, что из ширинки зубчики чеснока скачут.

– Але, Рози! – позвала я, стараясь привлечь внимание, чтоб она взяла у меня из рук эту хрень.

– Клэр, не забывай обращаться к дамам по именам, которые они получили на наших «Будуарных забавах»! – напомнила мне Лиз тошнотворно-сладеньким голоском, от которого у меня десны заныли.

Я скрежетнула зубами и уже представляла себе, как замахнусь и как со всей силы закачу фальшивым фаллосом прямо ей в лоб, чтоб у нее прямо посреди лба вместо звезды навсегда осталась отметина в виде головки пениса, чтоб люди указывали на нее пальцами и смеялись. Это у вас родинка? Нет, это уродинка, блин.

– Прошу прощения. Роскошный Ротик? – вежливо выговорила я, изо всех сил стараясь, чтобы меня не вырвало. Нет, правда, на кой черт понадобилось всем, кто заявится, давать идиотские клички? Это было первое, что Лиз заставила сделать каждую, пришедшую на вечеринку: подобрать себе сексуальную кличку на первую букву собственного имени. И друг к другу весь вечер разрешалось обращаться только по этим кличкам: Роскошный Ротик (Рози), Деликатес (Дженни), Распаленная (Рэйчел), Томительная (Тэша)…

Кто этот мусор навыдумывал? Ах, верно, Лиз, моя лучшая подруга. Бывшая. Та самая, что удумала сделать бизнес на секс-игрушках и, не удосужившись поставить меня в известность, заманила свою лучшую подругу работать на нее.

Она б меня попросила придумать имена. Уж я бы нафантазировала ничуть не хуже: Тупая (Тэша), Давалка (Дженни), Рассосуха (Рози)… Вот это имена! За такие желания выцарапать себе глазки не возникает.

Лиз довела до завершения свой идиотский девичник, а я… вообразить себе не могу, чего только я не делала… разве что интим-прическу мне бразильским воском не наводили, да «морские котики» меня водой не пытали, да большой палец на ноге мне в упор не отстреливали, чтобы расшевелить публику. Любая из этих пыток была бы предпочтительней разговоров с совершенно незнакомыми дамами о смазках, волосах на сосках и анальных бусах.

Часом позже, пока мы ехали в бар, я изводила Лиз ледяным молчанием. Мне предложили выйти сегодня в дополнительную ночную смену – от такого шанса подзаработать я не могла отказаться, а Лиз собиралась составить мне компанию в свободное от посетителей время. Мне бы попросту распахнуть дверь да и выбросить ее из катящего авто за то, что она подставила меня сегодня вечером, но не хотелось губить чью-то судьбу и машину, вдруг бы кто-то на нее наехал.

– Клэр, ты ж не сможешь вечно внимания на меня не обращать. Кончай выеживаться, – посетовала Лиз.

– Кстати о вые… Лиз, побойся Бога! Вечеринки с секс-игрушками? Это на каком же этапе нашей дружбы ты подумала, что я КОГДА-НИБУДЬ собиралась зарабатывать себе на жизнь, продавая «карманные члены»? Ах, да, вообще-то я мечтала еще кое о чем! Может быть… продавать «карманные письки»? Да что ж это за мужик, которому понадобится нечто, называемое «карманной писькой»? Неужто мужикам и в самом деле настолько невтерпеж, что им надобно таскать в кармане фальшивую вагину, которую в любой момент можно оттуда вытащить и использовать по назначению?

Лиз покосилась в мою сторону, и я сдержала порыв перегнуться и шарахнуть ей хорошенько по лбу.

– Клэр, кончай ломаться, как королева на сцене. Я и не жду, что ты будешь торговать моими секс-игрушками веки вечные, всего-то пока я подыщу еще нескольких продавцов. Подумай, Клэр: для нас это идеальная возможность. Скажи, а было ли на сегодняшнем девичнике что-то – одно-единственное, – чего, на твой взгляд, не хватало? – спросила она, поворачиваясь ко мне боком и глядя, как я подвожу машину ко входу в бар.

– Смешно! Сладостей, Клэр! Ну, приличных сладостей, по крайней мере. Плошки с чипсами – были, пирожные покупные – были. Спиртное – лошади хватило бы упиться. А ведь на вечеринку пришли изголодавшиеся по впечатлениям тетки с деньгами, Клэр. С деньгами, которые они не прочь выбросить даже на «карманные вагины» для своих опостылевших мужей, чьи холодные постели наши прекрасные дамы уже давно не согревают. Готовы приобрести клитор-стимуляторы для «подруги», чей муж, как им известно, не способен довести любимую женщину до оргазма. Лучше секса может быть только… шоколад!

А что? Секс и шоколад. Мой шоколад. Моя глазированная шоколадом выпечка, которую я не могу продавать так часто, как хотелось бы, по той причине, что я мать-одиночка, работающая в баре, и мне трудно самой найти себе покупателей. Большинство людей, что меня окружали, больше заботило, кто в следующий раз выпивку ставит, чем что за десерт им подадут на следующем застолье.

– Помещение, которое я взяла в аренду, вполне можно разделить на две отдельные комнаты. Одна из них – с кухней, – продолжала Лиз. – Большущей кухней, где ты могла бы творить свое колдовство, а женщины, подавая заявки на свои вечеринки, могли бы тут же заказывать приготовленные тобой десертные наборы.

Я отвела взгляд от дороги, повернулась и глянула на Лиз, ожидая увидеть на ее лице ехидную улыбочку и услышать что-то типа: «Ты что, серьезно? Поверила, да? А ведь здорово было бы, а?» Ничего такого не произошло. Лиз сидела, не шелохнувшись, и выжидающе смотрела на меня. Я сдержала слезы, сама не знаю как навернувшиеся на глаза.

– Ты это про что толкуешь? – прерывистым шепотом произнесла я в кромешной темноте.

– Ладно, итак, признаюсь. Первый раз в жизни я сделала кое-что благородное. Нечто, от чего ты, может, взбеленишься, потому как станешь думать, мол, это благотворительность или жалость, но, честно, я всего-то и сделала, что шарик с места сдвинула. А уж в лунку забросить – твоя забота. Остальное зависит от тебя, – заметила она. – Я повсюду разыскивала площади, подходящие для моего бизнеса, и, куда бы ни пришла, то чересчур большое пространство, то чересчур маленькое, то цена непомерная. Несколько недель назад мой риелтор позвонил и сказал, что владельцы булочной «Андреаз» на Главной улице разжились деньгами и захотели побыстрее продать свое заведение, отойти от дел и перебраться во Флориду. Это было как знамение, Клэр! Цена подходящая, расположение – лучше не бывает, и это именно то, о чем мы всегда мечтали, если не считать, конечно, совместного владения членом Джастина Тимберлейка[25]. Один лист фанеры, немного сухой штукатурки – и у нас достаточно места для двух сочетаемых бизнесов: моих секс-игрушек и твоих сладостей.

Я прикусила губу, чтобы не расплакаться. Я никогда не плачу. Стараюсь, по крайней мере.

– А ведь я и в самом деле хотела с тобой делить член Джастина, – призналась я с печалью во взоре, пытаясь переломить ситуацию прежде, чем тупо разревусь. Зареванные идиотки никому не нравятся. От них всем вокруг делается неловко.

После нескольких минут, в течение которых в темной машине ни одна из нас ни словечка не проронила, Лиз не выдержала:

Я шумно всхлипнула и положила руку на грудь, пытаясь унять бешено колотящееся в грудной клетке сердце.

– Лиз, я не… не могу тебе поверить… Деньги… – Она положила ладонь мне на руку, тут я нажала на педаль, и мы раз – и въехали на стоянку бара Фостеров.

– Не надо сразу расстилаться передо мной. Время есть, обдумай хорошенько. Ты ж знаешь, у меня есть доверительный фонд, который мне оставил дедушка… Теперь мне деньги ляжку жгут в кармане, так что о деньгах прямо сейчас мы говорить не будем. Обсуди все это со своим отцом, приходи и проинспектируй кухню – потом и поговорим. А пока – неси свою смачную попочку в этот бар и сделай мне несколько коктейлей. После того как твой отец на пару часиков заберет Гэвина, мне надо будет протестировать на Джиме несколько новых товаров, – хмыкнула она и подмигнула, выбираясь из машины.

Еще несколько минут я не могла и пальцем пошевелить, не то что дверцу авто открыть. Сидела, гадая, что, черт побери, произошло? Моя лучшая подруга всегда была разрушительной стихийной силой, но такое просто не укладывалось в голове. Неужто она на самом деле только что сказала, что купила мне бизнес? Признаться честно, с каждым следующим шагом по жизни у меня возникало чувство, будто я сворачиваю не туда. Все шло не так, как я рассчитывала. Всем существом я хотела только одного, но что-то внутри пугалось и ломалось: а вдруг надежды и впрямь осуществляются? Чем черт не шутит? Может быть, я и не заметила, как в моей жизни наконец-то началась белая полоса. О господи…

Глянув на часы на панели, я поняла, что слишком засиделась в машине и уже опоздала на смену. Бегом одолев стоянку, распахнула боковую дверь и на ходу обвязалась по талии черным фартучком. Мистер и миссис Фостер насмотрелись лишнего в «Настоящей крови» и с недавних пор решили облачить нас в ту же форменную одежду, что и в «Мерлотс»[26]. Черные шортики-крохотулички и белые футболки-поддергунчики с зелеными буквами «Фостеры», отпечатанными по всем грудям. Могло быть и похуже. Правда? По крайней мере, мне незачем было волноваться, достаточно ли призывно я одета. Клиенты так и липли! А как весело мы смотрелись в «форменной» одежде, когда выстраивались во всю глотку хором распевать бредовый вариант «С днем рожденья тебя»:

Дорогой наш пьянчужка, с днем рожденья тебя!

Я вбежала следом за Лиз, уже сидевшей за стойкой и потягивавшей свой привычный коктейль: ваниль – ную водку с «кокой», и приветственно махнула рукой Ти Джею, бармену, которого сменяла сегодня. Спасибо еще, мужчинам не надо было влезать в ту же униформу!

Когда народу мало, я обычно подпрыгивала, шлепалась прямо на стойку, крутилась, перекидывая ноги, и оказывалась на рабочем месте, но сегодня посетителей было под завязку, пришлось делать как положено: согнувшись, пробираться под откидной доской стойки на другом конце бара. Я бодро протрусила мимо какого-то надравшегося страдальца, обхватившего голову руками и стонущего, и сделала себе на памяти зарубку вызвать ему такси, если он причалил сюда в одиночестве.

Оказавшись за стойкой бара и получив от Ти Джея наводку, что сегодня за публика и что они пьют, я заступила на пост, следя за тем, чтоб рюмки у завсегдатаев не пустовали, а напарник мой отправился домой. Кто-то из официанток принес заказ на десять порций самого дешевого виски, что у нас имеется. Я закатила глаза и пошла в тот конец бара, где у нас хранилось все виски. Уж не крышу ли снесло тем, кто заказал такое? Дешевое виски – это точно дикое похмелье и жуткая муть в голове на весь завтрашний день. Я стала расставлять стаканы для виски на подносе и тут услышала, как стонущий страдалец произнес:

– А мы ее так и не нашли, верно, крутой ты наш парень?

О, господи Иисусе! Упившихся в хлам я терпеть ненавижу. Этот, надеюсь, плакаться в жилетку не станет. Голос у него уж больно жалостливый. А если он мне на бар блеванет, так я его носом буду в это тыкать, как щенка, нагадившего на ковер.

– Вы к кому-то конкретно обращаетесь или рюмки вам обычно сами отвечают? – спросила я, не глядя на парня, добавила еще несколько стаканов на поднос, достала из-под стойки бутылку «Дикой индейки» и принялась свинчивать ей крышку, стараясь поменьше при этом пшикать. Все равно гадкая вонь ударила в нос.

Наполняя стаканы, уголком глаза заметила, как Учуявший Жизнь Пьянчуга вскинул голову.

– Знаете ли, первый признак помешательства – это когда с вами говорят неодушевленные предметы. Или, возможно, это первый признак алкогольного отравления, – рассуждала я сама с собой.

– Кто заказывает эти тухлые потроха? У них же завтра весь день во рту срань стоять будет.

Я рассмеялась: парень хоть и пьян, а соображает, способен к тому же выводу прийти, что и я. Подняв поднос с выпивкой и тарелочкой с нарезанными лимонными дольками, я обернулась, чтобы сказать ему об этом… и намертво остолбенела на ходу от того, что предстало моему взору.

Я видела, словно в черно-белом кино, как поднос, полный стекла и спиртного, соскальзывает с моей поднятой руки, но ничего не могла поделать, чтоб не дать ему грохнуться на пол. Я застыла, будто статуя, глядя, как стаканы разлетелись у моих ног, а брызги спиртного обдали до самых икр.

5. Шоколадные пальчики

Все происходило как в замедленной съемке. Ну, скажем, для меня это происходило как в замедленной съемке. Наверное, оттого, что алкоголь, потребленный мною в тот вечер в непотребных количествах, отключил у меня половину мозговых клеток, а остальных хватало только на неспешное наблюдение изнутри.

Интересно, смог бы я откинуться на сиденье у стойки бара и проделать тот классный трюк из «Матрицы»: я, вися в воздухе, финтами ухожу от замедленно летящих пуль? Мне б только классную черную кожанку надеть да волосы назад зализать. Интересно, там трос используют или Киану Ривз и впрямь мог так сгибаться? Спорить могу, он йогой занимается. С этого парня станет встать в позу Собаки Мордой Вниз.

Во как, собака мордой вниз. Смешно. Мне надо завести собаку.

Погоди-ка, это что такое я делал? Ах да. Барменша обернулась и уставилась на меня, и не успел я толком разглядеть ее сквозь пьяное марево, как вдруг вижу, весь поднос со стеклотарой срывается у нее прямо с руки. Стаканы брякнули об пол раньше, чем я успел среагировать, грохот и звон разбившегося стекла перекрыл гудеж музыки и громких голосов.

Мне б вскочить да прыжком (кувырок вперед через бар) ей на помощь кинуться. Потому как, знаете ли, прямо сейчас у меня кошачьи рефлексы… Ну, если кот вылакает текилы в три раза больше, чем сам весит, даже не знаю, выживет ли, бедолага. А все оттого, что я только-только выяснил, что меня целых два года обхаживала одна «подружка». Она никогда не хотела иметь от меня детей и решила превратить свою киску в кипятильник для способных на подъем сосисок половины населения Толидо.

Мне надо завести кошку, а то и двух. Уход за ними довольно простой. Может, я даже смогу научить их писать в унитаз, вроде толстой сиамки Джинкси из «Знакомства с Факерами»[27]. А может, кто-то обратится в бешеную леди-кошку? Я вдруг представил себя стариком, шаркающим по тротуару, покрытым кошачьей шерстью и мяукающим на всех прохожих.

Но… по здравом размышлении – никаких кошек. Нельзя мне позволять думать, когда я пью.

Барменша нырнула под стойку, и я на минуту сосредоточился, сумел встать и перегнуться как можно дальше, чтоб только сиденье из-под меня не вылетело, и глянуть, не нужно ли ей помочь.

Говоря «помочь», я имел в виду удостовериться, что она не истекает кровью. А потом плюхнуться обратно на сиденье, прежде чем все помещение шарахнется резко влево, голова и задница поменяются местами, и я стану посмешищем.

Мой рыцарский поступок завершился, так и не начавшись: какая-то крохотуля с длинными белокурыми волосами (лицо вроде знакомое?) забралась внутрь бара, подошла к тому месту, куда я пытался заглянуть, и уставилась на пол.

С той стороны бара взметнулась рука, ухватила беленькую повыше кисти и рванула вниз, грубо оборвав ее. Та, охнув, исчезла, а я только головой покачал: отчего это бабы такие чудачки? И такие шлюхи.

«Мать твою, Тэша. И мать их, всех кошек, что не писают в унитаз. И мать твою, Киану Ривз, с твоей собакой мордой вниз».

Неожиданно из-за стойки вынырнула блондиночка с широко раскрытым ртом и уставилась прямо на меня.

– Не дадите нам пару рюмок текилы? – обратился к ней Дрю. Она же в его сторону даже не взглянула, просто вытаращилась на меня, совсем не мигая, будто мы с ней какие-то игры в гляделки затеяли.

Ну, я ей покажу! Я ж король конкурсов переглядок.

Дрю подался вперед и несколько раз прищелкнул пальцами прямо у нее перед лицом.

А она даже не шелохнулась, так и стояла на коленях за стойкой, только голова торчала над столешницей. Что стряслось с этой бабой? Уставилась – с ума сойти можно.

– Ммм, текилой не попотчуете? – попросил я, выговаривая каждое слово как можно старательнее, насколько позволял заплетавшийся язык. Так что по-настоящему у меня получилось: «Пфф, шлекила не попой?»

Казалось, лицо блондинки засветилось изнутри и расплылось в невероятно очаровательной улыбке, и она быстро поднялась на ноги.

– Итак, чем могу служить? – бодро-весело спросила она, опершись руками о стойку бара и подавшись вперед.

Мы с Дрю медленно переглянулись. Оба пожали плечами, и я отвернулся, вновь переведя взгляд на блондинку, успев при этом заметить, как Дрю поспешно запихивает рубаху обратно в джинсы.

– Т-е-к-и-л-у, – выговорил я по буквам, думая про себя, не пьяней ли эта барменша меня самого.

Улыбка ее сделалась еще шире, если такое вообще возможно.

Она круто развернулась и тут же рванула к той, которая, я так полагаю, была другой барменшей, все еще ползавшей внизу и собиравшей осколки стекла. Блондиночка пошатнулась, но удержалась на ногах, резко фукнула и нагнулась, поднимая другую девушку. Последовала короткая перепалка, треск, потом громкое перешептывание, потом несколько раз было исполнено упражнение «тяни-толкай», и, наконец, блондинке удалось (довольно грубо) вытащить другую из-под стойки. Длинные волнистые темно-каштановые волосы этой другой, застывшей с опущенной головой, свисали как занавес: лица за ними было не разглядеть. Обе вновь принялись перешептываться и судорожно размахивать руками, потом они повернулись и вместе потопали куда-то, на ходу поочередно шлепая друг друга по рукам. Взгляд мой прилип к попочке удалявшейся темноволосой девушки, облаченной в черные шорты-крохотули.

– Мне ненавистен ваш уход, но вслед смотрю я с наслажденьем, – промямлил я.

Дрю двинул меня в плечо кулаком, и я с неохотой отвел взгляд от улетной попки и длинных ног, пока у меня слюнки не потекли.

– Ну как, сладилось что-нибудь с официанткой? – спросил я его, пока мы сидели, ожидая чего-бы-цыпочкам-ни-заблагорассудилось принести нам выпить.

– Нет, мы всего-то перепихнулись в туалете. На вкус напоминает вяленое мясо с «Капитаном Морганом»[28]. Офигенно дико, но, как ни странно, довольно-таки пикантно. Впрочем, ее вырвало, когда я кончил. Кажись, у нее скоро месячные.

– Ты что, офонарел? Как только у тебя еще член не отвалился? – брезгливо пробурчал я.

– Не будь сексоненавистником только потому, что ты свой фитилек два года макал в одни чернила. Мне нравится отыскивать новые глубины и пробовать разный товар. Плюс мне в магазинчике возле дома уже столько наклеек надавали, что еще одна пачка презервативов, и я получу бесплатно двадцать унций[29] «пепси».

Дамы явились с нашей выпивкой прежде, чем он успел сообразить в ответ что-нибудь умное. Низенькая блондинка, продолжая бесстыдно таращиться на меня, бухнула на стойку бутылку «Джонни Уокера (голубой ярлык)», а та, другая, встала в нескольких шагах позади нее. Лицо ее по-прежнему было скрыто волосами.

Поскольку она больше не буравила меня глазами, как жуткий клоун Пеннивайз из фильма «Оно»[30], я счел, что она не опасна.

– Если вы присоединитесь к нам, я, может, вам и скажу, – произнес я и подмигнул.

Во всяком случае, мне так показалось, что подмигнул. Блондинка смотрела как-то странно, может, меня и впрямь сильно скорчило? Попробовал снова.

– У тебя с лицом что-то не то? – спросила блондинка.

Слишком давно не игрывал я в эти игры. Мне даже уже не по силам напиться и флиртовать. Смог только напиться и изобразить из себя жертву инсульта. Я просто повел головой в обе стороны и указал на стаканы, призывая блондинку наполнить их.

– Вы уж извините моего друга, – сказал Дрю, похлопывая меня по спине. – Он все еще оплакивает потерю своей подружки, и ему совсем не в кайф, что я вынудил его вылезти из дома, где он сидел бы себе, ящик смотрел да шкурку свою шершавил.

– Заткнись, ископаемое, – буркнул я, беря один из наполненных блондинкой стаканов.

Та, обернувшись, позвала стоявшую позади девушку:

– Придвинь сюда свою скромную попочку и выпей рюмашку с этими милыми джентльменами.

– Лиз, я на работе. Мне нельзя пить, – процедила та сквозь стиснутые зубы.

При звуке ее голоса у меня ушки встали торчком, как у собаки, услышавшей, как кто-то произнес «печенье». Я уже наполовину поднес свой стакан к губам, когда темненькая шагнула вперед и тряхнула головой, убирая волосы с глаз.

Какая же она была красивая! И не с пьяных глаз, а просто – красивая. Уверен на все сто: даже если б я был как стеклышко, она все равно была бы хороша. Длинные волнистые темно-каштановые волосы, гладкая кожа и карие глаза, великолепнее которых я не видывал.

– Ой, закрой варежку. Ты ж знаешь, Фостерам тупо без разницы, пьешь ли ты на работе. Ведешь себя как дочка, которой у них никогда не было?

Какие глаза! Было в них что-то такое, что буквально гипнотизировало, никак не отпускало.

– Пэтти играет в футбол и лежа выжимает двести пятьдесят фунтов[31]. У нее член, наверное, побольше, чем у этого парня, – усмехнулась блондинка, указывая большим пальцем на Дрю.

Я не мог глаз отвести. Просто хотелось, чтобы она на меня посмотрела. Почему она на меня не глядит? Ее подруга не заткнется, а она в мою сторону даже не покосится.

– Извини, крутой парень. У тебя, я уверена, член очень славный.

– Даже не намекай! – бросила блондинка, закатывая глаза и качая головой. – Видела я, как ты в женский туалет заполз трахнуть Вяленую Венди, двадцати минут еще не прошло. Ты что, всерьез решил приударить за мной?

– Да ты ведешь себя как потаскуха! Ее зовут Венди. От нее всегда пахнет вяленым мясом, и мы зовем ее Вяленая Венди.

Пока шла словесная перепалка между Дрю и Блондиночкой, я по-прежнему не сводил глаз с тихони. Хотелось потрогать ее волосы и убедиться, что они такие же шелковистые на ощупь, как и на вид. Спорить готов, я мог бы на ее волосах, как на подушке, устроиться – на шелковистой, пушистой подушке, которую я всю ночь гладил бы пальцами и которая дарила бы мне легкий сон.

Не маньяк я. Нет в этих мыслях ничего, наводящего страх. Совсем. Надо и впрямь завязывать с выпивкой. Кто эта девушка, которая добавляет алкоголь к тому, что у меня уже есть внутри?

– Господи, Лиз, перестань! Она же вон, совсем рядом.

У меня ушки опять топориком встали, когда она заговорила, указывая куда-то в сторону девчушки, которая пахнет вяленым мясом.

Темноволосая раздраженно тряхнула головой.

– Если я выпью, ты любезно прекратишь разговор о Венди? И обещаешь никогда-никогда не употреблять в речи слово вяленый?

Три пары глаз разом повернулись и уставились на меня.

– Я как-то с парнем встречалась, который почти каждую ночь мокрые сны[32] видел. Просыпалась, когда он на подушку наскакивал и выл во сне, – задумчиво проговорила Лиз, на минуточку переводя огонь с меня на себя.

Тут роскошная брюнеточка подошла к стойке, все еще не поднимая взор, схватила стакан с виски, ближе всего стоявший ко мне. Вперила взгляд в стакан, будто в нем плескался смысл жизни.

– Ну, так и за что же мы пьем? – спросила она стакан.

– А вам стаканы обычно отвечают? – со смехом спросил я.

Она метнула в меня тяжелый взгляд исподлобья, а у меня появилось такое чувство, будто мне под дых врезали. Глаза ее были такими жгучими и блестящими, что походили на расплавленный шоколад.

Вот черт! Меня опять на шоколаде зациклило? Уж сколько лет я про ту ночь и думать забыл, а теперь вдруг никуда не могу от воспоминаний подеваться. По-моему, сегодня вечером аромат шоколада у меня через мозги волной прошел, и вот теперь я сижу пьяный и утопаю в глазах какой-то фигуристой цыпочки. О, вездесущий шоколад! Он совсем заколебал – повсюду мерещится. Моя единственная пахла шоколадом.

После той ночи я, со стыдом признаюсь, несколько месяцев только и делал, что вынюхивал лосьоны да мыло во всех магазинах, в каких бывал, но ни один крем или лосьон не источал такого аромата. Единственным, что хоть как-то отдаленно напоминало тот запах, был натуральный шоколад. Я еще, помнится, гадал, уж не мажет ли она себе за ушками шоколадкой вместо духов? А потом предположил: а не похожа ли она на шоколад по вкусу? От этого наваждения потом долго пришлось отмахиваться – слава богу, удалось, иначе я всю душу в клочки порвал бы, терзая себя тем, что не попробовал ее в ту ночь.

Кому я лапшу на уши вешаю? Вовсе не годы прошли с тех пор, как я в последний раз думал о ней. Всякий раз, стоило мне оказаться в радиусе одной мили от кого-то, жующего шоколад, я вспоминал ее. Черт! Это все Тэша виновата в том, что я сейчас сижу вот тут, на шоколаде помешанный. Мой переезд по работе должен бы знаменовать начало новой жизни для нас на новом месте. В последнюю пару месяцев мы дико ссорились, а потому оба сошлись в том, что смена обстановки окажется для наших отношений несказанным благом. Сознавая, что и Тэша собирается переехать в этот городишко, я уже переставал смотреть на него как на кучку дерьма. Вот соска драная! Буквально. Какая жалость, что мой перец никогда ей в рот не попадал. Разве что разочек, и то она пожаловалась, что у нее с ВНЧС[33] какие-то проблемы, и больше никогда меня не ублажала.

«Да пошла ты в задницу, стерва, со своим ВНЧС».

Бабы – они сущий дьявол! Годами водят тебя, водят, заставляя думать, будто вас ждет совместное будущее. А потом настает день, когда ты приходишь домой и застаешь ее на коленях с органом соседа во рту, а по телеку порнуха запущена. Все это забавы да игры до тех пор, пока кто-то не положит твоей подружке в рот, обезображенный ВНЧС. И порнуху поставили пресную, далеко не лучшего качества. Из мультиков «Безумные мелодии» порнуха. Клянусь, ребят, я вам репу не парю. Она хромосомы соседа отсасывала, пока черный селезень Даффи Дак подставлял задницу кролику Багзу Бани с криком: «Пп-жжжалста, Багз, покрепче». Тут дело серьезное, ребят, такое без хорошей подготовки не состряпаешь.

Разве имеет какое-то значение, что я вполне уверен: Тэшу я никогда не любил? Что каждый день с нею воспринимал так, будто просто время пережидаю, пока ту снова не найду? Понимаю, что с моей стороны это было малодушно, но я получил по заслугам. Сижу в задрипанном баре и напиваюсь до чертиков.

Желая освободить башку от уткодолбов-кроликов и мрачных мыслей, я с сердитым рыком взметнул свой стакан и дождался, пока остальные трое подняли свои.

– Мы пьем за всех лживых сучек на этом свете, которые не будут знать, как сказать правду, если та грозит шлепнуть их по мордам. Будем!

Я выпил залпом и с маху брякнул стаканом. Стоявшая напротив брюнетка пить не стала, зато безмолвно уставилась на меня с выражением ужаса на лице. Я заметил, как подружка ткнула ее локтем, и она быстренько опрокинула выпивку в горло, как заправский выпивоха. И тут же налила себе еще. И еще. А после этого – еще с десяток раз подряд. Она явно пересмотрела свое убеждение, что пить на работе нехорошо. У нас с Дрю челюсть отпала, мы глазели на нее с восхищением. То есть я-то сегодня выпил вдесятеро больше, но все же не за раз!

Бутылка была наполовину пуста к тому времени, когда Лиз шевельнулась и забрала ее из рук подруги.

Я к этому времени всерьез терял способность сфокусироваться хоть на чем-то. Хотелось попросить у брюнетки позволения сунуть в рот один из ее пальчиков и удостовериться, правда ли на вкус он окажется шоколадкой. Хотелось спросить, как ее зовут, и сказать, что я не всегда такой тюфяк, как сейчас. Но она уже поднялась и двинулась к двери, а у меня никак не получалось поднять руку, чтобы позвать официантку обратно. Я таращился на свою лежавшую на стойке бара руку, обвисшую безвольную плеть. Как я ни старался силой мысли передвинуть ее, как ни сдвигал брови – не получалось.

Чертова рука. Она, должно, в привязке – и в отрыве. Я у себя зубов не чувствую.

– Дрон, я зубов не чувствую. – Я потыкал в них дрожащим пальцем. Что если это один из моих кошмаров? Во снах зубы у меня вываливались и падали мне на колени, кровища была повсюду, но никому не было дела, что я их все до единого выплевывал. Любой зуб, стоило его коснуться, сразу выскакивал, и никому не казалось это странным, хотя это ж просто бред какой-то, верно?

– Ага, думаю, пора баиньки, поехали домой, малышок, – сказал Дрю, встал, бросил на стойку пачку купюр, подхватил мою отсохшую руку и закинул ее себе на плечи. Я поднял умоляющий взгляд на Дрю, выволакивающего меня из бара:

– Мне так хотелось съесть ее пальчик-шоколадку, но у меня на руке зубы онемели.

6. А у меня большой…

Мне снился дивный сон! Одно из тех упоительных видений, в которые проваливаешься как в дурман: наши тела скользят медленно, мы ласкаем друг друга осторожно и нежно, словно танцуем. С вами такое было? Сначала все движения плавные, затем быстрее и настойчивей, и только-только собираешься кончить, как вдруг просыпаешься и не можешь сообразить, то ли ты и в самом деле испытала оргазм, то ли это все только привиделось, но все равно хочешь, чтоб это продолжалось. Мне было так тепло и уютно под одеялом, и я в полусне скользнула рукой в ложбинку между ног, чтобы то ли повторить, то ли завершить начатое. Как раз когда мои пальцы проскользнули под резинкой трусов, я резко открыла глаза и вскрикнула:

Мой сын стоял рядом с кроватью и внимательно разглядывал меня. Кроме шуток, в двух дюймах[34] от моего лица он глазел на меня, как те страшилы-близнецы в «Сиянии»[35]. Я так и ждала, что он сейчас заговорит скрипучим капризным, как у близнецов, голосом: «Идем, поиграй с нами», пока силилась дух перевести и инфаркт не схватить.

– Вот дерьмо… Гэвин, кроме шуток. Нельзя стоять тут и глазеть на маму. Это нелепо, – пробормотала я, положив ладонь на пылающую, раскалывавшуюся голову и стараясь успокоить бухающее в виски сердце.

Иисусе милостивый, кто вчера вечером саданул меня по голове и сдох во рту?

– Ма-а-ам, ты сказала плохое слово, – уведомил меня сын, забираясь на кровать и усаживаясь мне на живот. Моя вторая ладонь пришла на помощь первой, обхватывая голову, я сжала их, боясь, как бы голова не взорвалась и не разлетелась по всей комнате.

– Да, малыш, мама сказала плохое слово. Случается такое и с мамами. Только обещай мне, пожалуйста, никогда их не повторять, понял?

Он принялся скакать вверх-вниз на моем животе, словно оседлал идиотский скачущий шар с ручками.

– Гэвин, перестань. Маме сейчас нехорошо, – взмолилась я.

Он послушно замер, подался вперед и, распластавшись по мне, приблизил свое лицо вплотную к моему.

– Мам, – заговорщицки зашептал он, – хочешь, я изобью твоих друзей?

Я убрала ладони с головы и, открыв глаза, глянула на сына:

Он подтянул ручки, сложил их у меня на груди и уперся в них подбородком.

– Твоих друзей, мам. Из-за которых ты заболела, – пояснил он голосом, в котором отчетливо слышался вопль: «Как ты не понимаешь!»

Я обвила руками его тельце и повела головой в его сторону:

Он рассерженно засопел. Бедный ребенок. Ему приходится терпеть тупую мать.

– Папа говорит, тебя заррразили твои друзья Дзонни, Дзек и Хозе. Это друзья понарррошку, мам. Если бы Лука меня заболел, уж я б ему въезал!

– Гэвин! Прекрати, нельзя так говорить, – принялась я выговаривать ему.

– Халашо, – фукнул он. – Деда бы пощекочил ему яйца.

«О-о-о! Только не за дедом! Когда ты перестанешь быть попугаем-повторюшкой?! Ты неисправим! Теперь понятно, почему некоторые дикие животные поедают своих детенышей».

– Просто перестань говорить про яйца, – вздохнула я и перевернулась, отчего он с хихиканьем скользнул на постель.

– Мой лучший двук Лука говоит пуо яйца. Один ваз он мне свой писун показал. У девочек есть писуны? Папа водил меня завтвакать, и я поел тви блина с сиуопом и сосисками, и Папа вчева на ужин дал мне «доктов Певец»[36], а я сказал ему, что мне нельзя шипучку на ужин, а он сказал мне, чтоб я тебе не гововил, а я сказал «ладно», но забыл. Мы пойдем в павк?

«Сделай так, чтоб это прекратилось. Прошу тебя, Боже, уйми эту трещотку».

– НУ, И КАК МЫ СЕБЯ ЧУВСТВУЕМ, КЛЭР? – во весь голос гаркнул мой отец, прислонившись к дверному косяку спальни с чашкой кофе в руках.

Я разлепила один глаз и навела его на папку, изо всех сил пытаясь изобразить косой взгляд, но ничего не получалось: слишком ныло все лицо.

– Жуть как смешно, старичок. Не заставляй меня встать и стукнуть тебя по-приятельски. И без того тошнит. Дождись, когда меня ноги снова держать станут, – бормотала я, а Гэвин тем временем, барахтаясь и брыкаясь, перебирался через меня, чтобы соскочить с кровати.

Через всю комнату он бросился к отцу, обхватил его ноги, с маху ткнувшись головой в «семейное достояние».

– Едрена-мать! Гэвин, поосторожней бы надо, приятель, – ойкнул отец, подхватывая внука.

Отдаю должное отцу: он никогда не смеялся над такой… чепухой. Даже не знаю, какой дьявол помогал ему хранить сдержанность. Если только Гэвин не отпускал такую хр… чепуховину на людях и не вгонял меня в краску, я с трудом сдерживала смех.

– Гэвин, ты помнишь, что мы вчера вечером говорили с тобой про взрослые слова? Так вот, «едрена» – одно из таких взрослых слов. Тебе его говорить нельзя, – строго выговорил отец, глядя Гэвину в глаза.

– Да, когда повзрослеешь, ты сможешь его говорррить, – подтвердил отец.

Гэвина, похоже, ответ удовлетворил, и он напрочь забыл про едрен-парк. Папка опустил его на пол, и тот, выбежав в дверь, понесся по коридору к себе в комнату.

– Спасибо, что посидел с ним вчера после того, как Лиз к Джиму уехала, – сказала я и, подтянувшись, села, опершись о спинку кровати.

Отец стоял молча, пристально глядя на меня и потягивая горячий кофе. Он нутром чувствовал: что-то случилось. Мне нравилось время от времени выпивать рюмку-другую, но чтоб напиваться в хлам, как вчера ночью, да еще и на работе… Тут, значит, дело серьезное. Слава Богу, Лиз оставалась со мной в баре всю ночь и следила, чтоб я больше не била стаканы или меня не вырвало на кого-нибудь.

Даже и не знаю, как изобразить то, что случилось прошлой ночью. Или, точнее, кто случился прошлой ночью. Только лицо его увидела, меня пронзило. Я сразу все поняла. Такие глаза разве забудешь? Не говоря о том, что я, было дело, грезила этими голубыми глазами и помнила его лицо до мельчайших морщинок, сколько бы времени ни прошло. Да я в эти самые глаза вот уже четыре года, как каждый день смотрю!

Вполне уверена, что и идиотский сладкий сон, что мне утром привиделся, это тоже о нем.

А этот голос? Тот самый густой хрипловатый тембр, произнесший пять лет назад в той темной спальне слова: «Какая же ты красивая!» Он все время звучал в моей памяти, стоило только глаза закрыть. Грохнув полный поднос стаканов, я плюхнулась за стойку бара и бросила панический взгляд в другой его конец, где сидела Лиз. Та не раздумывая кинулась ко мне узнать, что стряслось. Мои безумные причитания: «О, БОЖЕ МОЙ, О, БОЖЕ МОЙ, О, БОЖЕ МОЙ, ЭТО ОН, ЛИЗ, ЭТО ОН, И ОН ТУТ, И ОН МЕНЯ ВИДЕЛ, И, О, БОЖЕ МОЙ, Я ЭТОГО НЕ ВЫНЕСУ!» – будто подстегнули ее. Лиз вытянула голову, чтобы его получше разглядеть. Всего несколько секунд – и она нырнула обратно ко мне в укрытие, взвизгнула, хлопнула в ладоши и подтвердила: он.

Отец стоял в дверях, притоптывая ногой, ожидая, когда я продолжу. Мне нужно было побольше времени, чтобы обдумать, что дальше делать, но от отца я никогда ничего не таила. Театрально вздохнув, заломив одну руку ко лбу, я выпалила:

Отец несколько секунд вопрошающе смотрел на меня, потом до него дошла суть моего сообщения, глаза его расширились, рот приоткрылся. Он в точности понял, кого я имею в виду. В моей жизни была всего хилая горсточка мужчин, и мы с отцом знали: если бы я их имела в виду, то назвала бы по имени. Но был единственный, кого мы несколько последних лет именовали не иначе как «он»…

А-а-а-а! Я ж до сих пор не знаю, как его, черт подери, зовут!

– Имя-то его хоть узнала на сей раз? – язвительно спросил отец, фактически читая мои мысли.

Я покачала головой и бессильно уронила ее в ладони.

– Так вот, если он придет в бар и тебе понадобится убить его, дай знать. Я смогу обстряпать все как несчастный случай.

На моего папку можно положиться! Если вы враг Джорджа Моргана и вы его видите перед собой, то уже слишком поздно: он вас уже убил, просто вы этого еще не поняли.

* * *

После душа и двух чашек кофе я почти почувствовала себя человеком. Пока Гэвин одевался, я проверила голосовую почту: сообщение от Лиз. Она попросила меня, как только проснусь, подъехать к дому, где располагалась булочная «Андреаз». Хочет, чтобы я взглянула на место еще до того, как успею дурочку свалять из-за «бомбы», которую она подбросила мне прошлым вечером в машине. Лиз слишком хорошо меня знала! Стоит мне опомниться, как я заявлю, что ни под каким видом не позволю ей купить мне какой-то сексуально озабоченный бизнес. Умом тронулась?! Заставлять меня встречаться с ней в магазине – это подлянка, я так считаю. Хотя Лиз хитра, отдаю ей должное. Эта прощелыга знает, как отвлечь меня от другой моей «ситуации».

Сколько себя помню, Батлер был маленьким университетским городком с центральной площадью, где приютились все частные магазинчики и лавочки. Булочная «Андреаз» располагалась на самом оживленном перекрестке. Пришлось унимать дрожь в пальцах, пока я пристегивала Гэвина к его сиденью в машине и ехала к центру города. Никаких надежд с этим делом я пока не связывала. Слишком о многом еще предстояло подумать, слишком многое рассчитать. Сколько мне придется платить Лиз за аренду? Что будет с медицинской страховкой для меня и Гэвина? Будем ли мы с Лиз партнерами по общему делу или это будут два отдельных бизнеса на паях, но в одном здании? Сможет ли наша дружба выдержать нечто подобное? Не придется ли Гэвину отказаться от колледжа и провести жизнь мужиком-проституткой, просто чтобы свести концы с концами, потому как я все до гроша вбухаю в прущий напролом бизнес?

– Мы к дому тети Уис едем? – донесся с заднего сиденья голос Гэвина, разглядывавшего в окошко мелькавшие мимо машины и дома.

Я глянула на свое сокровище в зеркальце и напомнила себе: что бы я ни делала, все это – ради моего мальчика. Он заслуживает самой лучшей жизни, и я настроилась ее ему дать.

– Нет, заинька, мы не к ней домой едем. Но мы ее увидим, – сообщила я сыну, паркуясь перед тем самым зданием.

С минуту я сидела в машине, разглядывая «наш» дом. Стоял он прямо на углу, витрины занимали весь фронтон и огибали магазин, охватывая целиком и другую стену. Идеальный угловой магазин, где у нас у каждой могла быть своя витрина с выставленным товаром. Булочную «Андреаз» недавно перекрасили в ярко-белый цвет, под витринами установили новые ящики для цветов, из которых так и лезли разноцветные головки маргариток. Выглядело очень свежо и красиво.

«Наш» дом, «наши» витрины, Господи Иисусе, я уже думаю, будто это мое. Лиз, ты демон зла какой-то… А ведь я еще и в здание не вошла.

Легка на помине! Стоило о демонах подумать, как Лиз вышла из дома и встала, подпирая открытую дверь бедром.

– Эй, кончай таращиться и пехай сюда! – выкрикнула она, прежде чем повернуться и зайти обратно в дом.

Гэвин отделался от пристяжного ремня и кинулся открывать дверцу, но не смог: блокировка, защищающая замок от детей, не позволила.

– Давай же, мамочка! – молил сын. – Тетя Уис сказала пехать.

– Гэвин, язычок, – сказала я, закатив глаза, когда поняла, что он не желает меня слушать, и вышла из машины. Обошла ее, открыла заднюю дверь и помогла сыну выпрыгнуть на землю.

– Веди себя хорошо, понятно? – обратилась я к нему, когда мы шли по дорожке. – Не бегай, не вопи, ничего не трогай и перестань произносить плохие слова, иначе ты отправишься домой на сон-час.

И не подумаю продавать его цыганам. И не подумаю продавать его цыганам.

Когда я открыла дверь, над нею мелодично звякнул колокольчик, и Гэвин, вырвав руку, стрелой полетел в раскрытые объятия Лиз.

– У-у-у-у, мой красавец-мужчина здесь! – завопила Лиз, подхватывая его на руки и начиная кружить. – Что нового, мужичок? – задала она вопрос, посадив его на стойку, рядом с которой стояла.

– У мамы голова болит, а у меня большой писун!

– Гэвин, прошу тебя. Хватит говорить про писун, – сердито заметила я.

– Смотли, – сказал он и принялся было расстегивать джинсы.

– А ну-у-у, – произнесла я, быстро подошла и помешала сыну выпростать его сокровище на белый свет. – Никому не нужно это видеть, и… ты помнишь, о чем мы недавно говорили?

Гэвин кивнул, показывая, что помнит, я спустила его со стойки и отправила к большому окну смотреть на улицу и считать проезжающие мимо машины. Когда он влепился лицом и ладошками в стекло, я повернулась к Лиз, которая молча тряслась от хохота, зажав рот руками.

– Ничего смешного, – зашипела я на нее. – Почему, блин, никто не сказал мне, что у четырехлеток писунчики деревенеют? Лиз, я не знаю, что с этим безобразием делать.

Лиз отерла слезы и виновато глянула на меня.

– Извини, Клэр, но кроме шуток. Тут и впрямь уж очень смешная проблема. Извини, я ничего не знаю о четырехлетних мальчиках. Когда же, черт, это случилось впервые?

– ОДНА! – завопил Гэвин от окна, когда мимо проехала машина.

– Не так давно, после того, как он помылся на сон грядущий. Он лежал на полу ванной на полотенце, и я ему дала почитать книжку, а сама побежала за пижамой, висевшей на сушилке в коридоре, – начала я свой рассказ.

– Захожу в ванную, а он перевернулся на спину, и эта штука торчит прямо вверх, как штырь громоотвода. Ужас какой-то! А он, знай себе, по нему шлепает и радуется «как смефно». Лиз, ради Христа, перестань гоготать!

– Прости. Прости! – лопотала Лиз между приступами хохота.

– И знаешь, из всех книжек, какие ему могли попасться в тот момент, попалась… про Лунтика. Мой сын испытывает возбуждение от, мать его, Лунтика! – Я прикусила язык и быстро обернулась, желая убедиться, что Гэвин меня не слышал.

Лиз уже билась в истерике. Рот она зажала двумя руками, плечи ходили ходуном. Всякий раз, когда она собиралась глотнуть воздуха и не смеяться, она судорожно всхлипывала и тут же задыхалась.

– Ты отца своего об этом спрашивала? – выговорила она вперемешку со смешками и покашливаниями.

Еще не ответив, я закатила глаза, припомнив разговор, который как-то поутру попыталась завести с папкой.

– Ох уж мне это старшее поколение! Ты ж знаешь отца. Стоило мне произнести слово «пенис», как он повернулся и вышел из комнаты, посоветовав обратиться к матери. От матери помощи было ровно столько, сколько от тебя сейчас. Когда я спросила, нормально ли это, она ответила: «А одноногая утка кругами плавает?» Я повесила трубку после того, как битых десять минут выслушивала ее захлебывающийся смех, каким она залилась, услышав от меня про Лунтика.

Лиз наконец-то успокоилась, и мы обе обернулись, желая убедиться, что Гэвин по-прежнему занят.

– Теперь всякий раз, когда это случается, он бежит мне показывать со словами: «Мамуля! Посмотли на мой больсой писун!» Так что я взяла да и сказала ему, что это нормально и происходит у всех маленьких мальчиков, что ничего тут особенного нет, чтоб ему бегать и рассказывать всем подряд.

Лиз потрепала меня по спине и сочувственно вздохнула:

– Ну вот, Клэр, это только доказывает, что тебе в твоей жизни нужен защитник. А кстати, о твоем первом мужчине…

– Не смей. Даже не заикайся. – Я угрожающе наставила указательный палец прямо ей в лицо, чтоб знала: со мной шутки плохи. – Не хочу обсуждать это с тобой сейчас, ясно? Я все еще не уверена, что вчерашнее не было просто сном и что это на самом деле был он. Может, я надышалась парами спиртного? Прикинь, изо всех баров… изо всех городков… на всем белом свете…

– Полегче ты, Шерлок Холмс, это был он. Я его сразу узнала, и дружка, что с ним был. Тот самый малый, что пытался склеить меня в ту ночь. Сразу после того, как заявил, что вообще-то ему нравятся девчушки с сиськами побольше, но, раз уж я такая симпатяшка, он сделает исключение.

Разум говорил, что убеждать саму себя, что это был не он, – это свинство с моей стороны. Но от того, что Лиз лишний раз подтвердила это, я почувствовала себя просто тупой задницей.

– Блин, блин, блин. Видела его глаза? Боже, это же глаза моего мальчика. И что, блюдо блинов, мне теперь делать? – спросила я, теряя голову.

– Гэвин, после «три» идет «четыре», – крикнула ему Лиз.

– Пойдем, давай-ка я тебе покажу все, пока твой малорослик не стал выставлять свой пенис в витрине для всех прохожих, а то еще краска в доме не просохнет, как мне впаяют штраф за непотребное украшательство, – сказала Лиз, хватая меня за руку. – Кончай горевать и просто наслаждайся жизнью, моя дорогая! Твои мечты становятся явью, детка! О голубых глазах мы погорюем позже.

* * *

Потрясение и беспредельное восхищение подругой, которые я испытала, не оставляли меня, когда два часа спустя я катила домой. Гэвин уснул на заднем сиденье, едва машина тронулась, так что никакая звучавшая на заднем сиденье трескотня про писуны и яйца не отвлекала моих мыслей. Кухня в булочной оказалась куда лучше, чем мне помнилось по тем годам, когда я забегала в кафе выпить чашку кофе с булочкой. И оборудование на ней было такое, каким я не то что владеть – пользоваться только мечтала. Внушительных размеров производственный двухдверный морозильный шкаф, в пару ему – трехдверный холодильник, мощная электроплита с шестью конфорками, два вентилируемых духовых шкафа, хранилище для остывающего шоколада на шестнадцать поддонов, витрина-холодильник для выпечки, помещенная прямо под прилавком, два медных котла, чтоб плавить шоколад, карамель или все, что мне понадобится. Прямо посреди кухни имелся островок четыре на шесть футов[37] с мраморной столешницей для остывания – идеальная штука для приготовления конфет и прочих сладостей. В те времена, когда я была завсегдатаем «Андреаз», я всегда восхищалась этой открытой витриной на полу. Если подойдешь к кассе, то можно увидеть, что творится на кухне: помнится, я любила наблюдать, как мастера лепили пирожные или пирожки.

Обойдя кухню и любовно огладив рукой все, что в ней было установлено, я заявила Лиз, что уж чересчур… хорошо. Она попыталась убедить меня, будто прежние владельцы недавно все обновили, что вся начинка кухни отдана вместе с помещением, но я знала, что она врет. Я сама не так уж и давно была в «Андреаз» и говорила с ее управляющим. Я доподлинно знала, что ничего они не обновляли. Плюс Лиз избегала смотреть мне в глаза – верный признак, что врет, и ругалась вдвое больше обычного.

– Лиз, это перебор. Я не могу тебе этого позволить.

– Ой, Клэр, заткнись. Вся эта гребаная шелуха шла вместе с гребаным помещением и прежние гребаные владельцы просто хотели избавиться от нее к чертовой матери.

Половина помещения, предназначенная Лиз, была такой же прекрасной, только без изумительной кухни, как на моей половине. Она показала мне, где хочет поставить стену, чтобы прямо посредине разделить пространство надвое. Лиз намеревалась оставить возле витрин достаточно места, чтобы покупатели могли перемещаться из одного магазина в другой. Ниша создавала бы вполне достаточное уединение на тот случай, если моим покупателям не захочется глазеть на резиновые фаллосы, дамское белье и всяческие мази на половине Лиз. Кроме того, она пообещала проделать позади кухни черный ход, которым мы сможем пользоваться, чтобы ходить туда-сюда, минуя основное пространство магазинов. В каждой из наших половин встала конторка для кассовых аппаратов. На половине Лиз уже выстроились стеклянные витрины, где можно было выставить все, чем она собиралась торговать. Моя половина была пока пуста, но потом можно будет подумать о нескольких столиках, за которыми люди могли бы отдохнуть и полакомиться кофе с выпечкой. Я поняла, что Лиз тут горы свернула еще до того, как посвятила меня в свои планы, очень хорошо зная, что с меня не убудет: могу отказаться от мечты, узнав, скольким предстоит пожертвовать моей подруге. Моя половина была широко открытой, при желании позади можно было увидеть всю кухню и рабочих с поварами. Тогда как половина Лиз сразу же за кассой была отгорожена стеной, поскольку инвентарь она выставляла в дальней комнате. Моя головастая подружка обо всем подумала, и я была потрясена, за какой короткий срок ей удалось провернуть свой план!

Пока Гэвин бесился как хотел, мы с Лиз сидели на полу, обложившись всяческими бланками. По уши залезли в разрешения, лицензии, налоги с продаж, бизнес-планы, страховые полисы и еще сотню всяческих документов, от которых у меня голова кругом шла. Мечта оказывалась так близко, что ее можно было коснуться! Но страх оказаться голышом с ребенком на руках заставлял меня грызть ногти на пальцах до самого мяса. Можно было бы у Фостеров побольше сверхурочных взять и подкопить еще деньжат «на черный день». Само собой, можно было бы выстрадать пару сотен долларов на будуарных радостях с секс-игрушками на побегушках у Лиз, только этого все равно не хватило бы, чтоб потянуть аренду. А я настрого запретила Лиз транжирить из-за меня еще больше денег. Лиз позвонила моему отцу (я даже не успела ей помешать), и вскоре он заявился сам, чтобы поглядеть, что к чему.

– Так как ты считаешь? – спросила я его, когда он, открыв распределительный щиток, нахмурился.

– Проводка добротная. Кухня на отдельной подводке от сигнализации, – ответил отец.

Хотелось, чтоб он вбил в мои мозги немного ума-разума, этим умением он славился. Гаркнул бы мне сурово, что я сбрендила, возомнив, что сумею осилить нечто подобное, или назвал бы засранкой за то, что головой вознеслась выше туч.

Отец спокойно закрыл щиток, повернулся кругом и уставился в потолок.

– Ты знаешь, что я, пока ты училась в колледже, каждый месяц оплачивал твое питание? – спросил он, щелкая поочередно выключателями и проверяя осветительные приборы. – Так вот, в последние пять лет, пока ты дома, я эти деньги каждый месяц откладывал, сберегая в банке на тот случай, если когда-нибудь они тебе понадобятся. С процентами, какие наросли, там в данный момент чуть больше пятидесяти тысяч.

Ошарашенная, я разинула рот, а Лиз, стоявшая совсем рядом и даже не скрывавшая, что подслушивает, принялась голосить с такой силой, что вполне могла одолеть звуковой барьер летучей мыши. Она принялась скакать вверх-вниз, потом обвила отца руками и повисла на нем. Я с места сойти не могла, постигая смысл только что сказанных им слов.

– Мистер Морган, не будь вы отцом моей лучшей подруги, я б прям щас на вас с поцелуями набросилась, – восторженно выпалила Лиз.

– Тут это… у меня… собака в ветлечебнице, – натужно выговорил мой отец, вырвался из объятий Лиз и вышел из магазина.

– У твоего папаши нет собаки, – заявила Лиз, когда вослед отцу прощально звякнул дверной колокольчик.

– Никакой. Но от твоих угроз, воя, плясок и собачьей радости он, в конце концов, умом тронулся.

Лиз понадобился еще час, чтобы убедить меня в том, что согласиться взять деньги, предложенные отцом, – это не эгоистично, а вовсе даже мудро и по-взрослому. Ведь деньги эти он откладывал для меня, чтоб я могла делать с ними все, что захочу. Так почему бы мне не пустить их на устройство бизнеса, о котором я всегда мечтала? Не беспокоясь (по крайней мере, какое-то время) о деньгах? Лиз попросила меня сварганить что-нибудь сладенькое для очередного будуарного девичника, который она поручила мне провести завтра днем. Дженни, подруга ее кузена, устроительница этой сходки, была компьютерным дизайнером. Она предложила помочь Лиз с брошюрами, проспектами, рекламками и т. п. Лиз предупредила ее, что проводить мероприятие буду я и что мне тоже нужно помочь в создании какой-нибудь рекламы для кондитерской. Дженни согласилась в обмен на дегустацию нескольких бесплатных образцов моей выпечки. Я ей готова была собственное сердце дать на пробу, если она мне с рекламой поможет.

После девичника я собиралась отужинать у Лиз с Джимом, выпить вина, поболтать по душам и обсудить название для нашего бизнеса.

«Нашего бизнеса». Я бесконечно повторяла про себя эти слова по дороге домой, стараясь, чтоб они прочно угнездились в сознании. Слишком уж быстро все происходило. Всего два дня назад идея владеть собственным бизнесом была для меня несбыточной мечтой, которая, если и могла осуществиться, то лишь через годы, годы и годы.

Я остановила машину, тихонько отстегнула спящего Гэвина, чтобы отнести его в дом и уложить в кроватку. Когда я подняла его с кресла и уложила головку себе на плечо, он обхватил мою шею ручонками и крепко прижался.

– Прррифетса тебе гажон постичь за жмейку-пастилку, – сонно бормотал он. – А мне дедуля дал пенни.

Я подсмеивалась над привычкой моего сына говорить во сне, пока шла до дома и укутывала его в кроватке.

Все утро Лиз добросовестно забалтывала меня, уводя разговор подальше от отца Гэвина, зато теперь, оставшись с мыслями один на один, я вновь дала ему завладеть ими, ни на чем другом я уже сосредоточиться не могла. Вопросы роились в моей голове, не находя ответов. Как он оказался в городе? Если проездом, то больше я его никогда не увижу и не услышу. Он был слишком пьян, чтобы запомнить меня с первой нашей встречи, и история явно повторялась. И прошлой ночью он понятия не имел, кто я такая.

Вот «повезло»! Почти пять лет назад я не смогла произвести на него никакого впечатления, а самой пришлось каждый день жить с напоминанием о нем.

7. Утро вечера мудренее

Опершись локтями о стойку бара, она наклонилась ко мне поближе. Ее глаза завораживали. Они казались блюдцами с шоколадным сиропом. Моя единственная! Все эти годы я грезил о ней и вот наконец-то мог видеть ее лицо так близко. Она была такой же сногсшибательной, какой я ее и запомнил.

– Любимая, я тебя повсюду искал, – признался я.

Она засмеялась, и у меня по коже побежали мурашки. Этот до боли родной гортанный смех: он по ночам звучал музыкой в моих ушах. Перегнувшись через стойку, она прошлась пальчиками по моей руке и накрыла ладонью мою ладонь.

– Рюмочки обычно разговаривают с тобой, – с лукавой улыбкой заметила она.

– Погоди, ты – девушка из бара, – смешавшись, произнес я.

Она перегнулась через стойку и прижалась щекою к моей щеке, ее губы оказались у самого моего уха:

– Спроси, какой мой самый любимый фильм, – шепнула она.

Повернув голову, я неловко ткнулся носом ей в щеку. От нее по-прежнему пахло чем-то вроде шоколада. Но это уж совсем ни в какие ворота! Кто-то постучал в дверь бара, она тут же подалась назад и закрутила головой во все стороны. Грохот в дверь не смолкал, и она отвлеклась.

– Погоди! Не уходи. Скажи хотя бы, как тебя зовут, – взмолился я.

Она отступала назад все дальше и дальше, а я глаз не сводил с ее лица, запоминая каждую его черточку: карие глаза, густые темно-каштановые волосы, полные губы сердечком, на каждой щеке по ямочке.

Именно так выглядела девушка из бара. Но у этой были такие же глаза и такой же голос, что и у МОЕЙ девушки. Что, черт побери, происходит? Бум-бум-бум.

– Пожалуйста, скажи, как тебя зовут! – завопил я ей вслед.

Разом вскочил, проснувшись от громыханья в дверь и от стука собственного сердца в ушах: я будто марафон пробежал. Прошелся пятерней по волосам и хлопнулся обратно на спину, силясь припомнить, что мне только-только снилось. Казалось, вот-вот и вспомню, оно там, на краешке сознания засело, только ухватить никак не удавалось. Было в том сне нечто важное, что мне следовало вспомнить. Закрыв глаза, я попытался вызвать сон снова. Тишина длилась две секунды, а потом кто-то опять заколотил во входную дверь и спутал мои мысли.

– ДА УЙМИСЬ ТЫ, ИДИОТ! – выкрикнул я, обращаясь к непрерывному громыханью, раздраженный тем, что так и не сумел ничего вспомнить.

О, Иисусе милостивый, больше я совсем не буду пить.

Всякий раз, как выпью, так сны снятся – чудней некуда. Черт, почему я этот не могу вспомнить? Рядом лежала подушка, я поднял ее и закрыл ею уши, пытаясь заглушить грохот: кто-то пинал дверь ногами.

– Открывай, козлодуй! – донесся приглушенный выкрик Дрю, вновь взявшегося колотить по двери кулаком. Я понял: если не встану, он так и будет грохотать, и тогда мне придется его убить.

Я сел в постели (грохот продолжался), потом сердито отшвырнул одеяло и с закрытыми глазами пошлепал через весь дом к входной двери. Коробки со всяким барахлом так и стояли повсюду, мне еще предстояло их распаковать, а потому я сердито пинал те, что попадались по пути. Удалось добраться до двери, не поломав себе ничего, я распахнул ее и гневно рявкнул.

– Офигел, чел, полегче, не так грозно! – ответил на мое «приветствие» Дрю, отодвигая меня плечом и проходя в дом. На нем была одна из его футболок с надписью (клянусь, у этого парня их никак не меньше двухсот пятидесяти). Сегодняшняя гласила: «Нынче я выдохся».

– Как же, заходи, Дрон, – пробормотал я себе под нос, с силой захлопнул дверь и пошел за ним в комнату. – Ты перебил мне отличный сон. То есть я думаю, что это было круто, хотя по твоей милости подробностей вспомнить не могу.

– Ха…Уж не снилась ли тебе аппетитная барменша, по которой ты вчера весь вечер слюной исходил? – гоготнул Дрю.

– Очень смешно, – невозмутимо отозвался я, оперся о дверной косяк и скрестил руки на груди.

– И не думал шутить, чел. Ее блондинистая подружка поинтересовалась у меня, откуда это тебя в бар занесло. После того, как ты фиганул пиво себе за пазуху вместо рта, который широко разинул, вперившись взглядом в аппетитную попку барменши.

Ого, и впрямь – вечерок для меня был не из лучших.

– Может, мне стоит пойти туда и извиниться перед…

– А-а, перед еще одной девчушкой, имени которой ты не узнал, – закончил за меня Дрю. – По крайности, на сей раз мы знаем, где она работает. Ну и бардак же у тебя тут! – воскликнул он, распихивая ногами коробки, чтобы расчистить себе путь к кушетке.

– Ты пришел сюда, только чтоб уесть меня или для столь раннего утреннего визита есть причина?

– Раннего? Уже половина первого, дубак. У нас же сегодня в час вводная, – сообщил он, отпихнул в сторону коробку с книгами и плюхнулся на кушетку.

– БЛИН! Кроме шуток? – заорал я и бросился на кухню, петляя меж коробок. Точно: часы на микроволновке показывали 12:34. Вот черт! Не хватало еще опоздать на вводную беседу на новом заводе. Я подтянул низ футболки к носу, принюхался и отпрянул, сморщившись: несло перегаром, как от взорванного спиртзавода.

Метнулся бегом в ванную, быстрее быстрого окатился под душем, мигом натянул толстовку с длинными рукавами и джинсы. Дрю наплевал на все светофоры и ограничения скорости, и мы успели добраться до Батлеровского автозавода с пятью минутами в запасе.

По воскресеньям завод не работал, так что единственными людьми, оказавшимися там сегодня, была наша небольшая группка переведенных. Было нас человек двадцать, тех, кого перевели с разных заводов со всех Соединенных Штатов и кому завтра предстояло выйти на работу. В принципе, все заводы устроены одинаково, так что нам не нужно было постигать, как делать свою работу или еще что. Предстояло просто заполнить все бумажки для отдела кадров да посмотреть малость видеофильмов об истории компании и о том, как себя вести, чтобы избежать обвинений коллег в сексуальных домогательствах. Последнее нам всегда нравилось больше всего. Эту самую киношку, записанную еще в 1970-е, крутили уже три десятка лет, изображение там шло под порномузыку. Если собрать в одном помещении кучку шумных работяг и пустить пленку с записью фильма о чиновнике в парадном костюме, который кладет руку на задок своей секретарши, то выйдет полная анархия, леди и джентльмены!

Мы прошли на завод через служебный вход и направились в зал совещаний, находившийся сразу у двери. Мы с Дрю вписали свои фамилии в висевший на двери список присутствовавших и уселись за стол в самом конце зала. Огляделись вокруг, всматриваясь в так же глазевших на нас людей, выискивая, нет ли среди них знакомых.

– Ну, и какая, по-твоему, сволочь достанется нам в мастера? – вполголоса спросил Дрю. Малый, сидевший по другую сторону от него, подался вперед и заговорил прежде, чем я успел ответить:

– Вообще-то он мужик хороший. Работает здесь лет двадцать, и, если не зарываться, так и он тебя в покое оставит: работай себе. Я – Джим Гилмор, – представился малый, протягивая руку. Дрю представил нас:

– Привет, братан, я – Дрю Пэррит, а это – мой приятель Картер Эллис.

Мы пожали друг другу руки, а Дрю продолжил разговор:

– Всего несколько месяцев. Мы с невестой недавно перебрались сюда из Толидо, – сообщил Джим.

– Серьезно? А мы только что оттуда. Работали на Толидском автозаводе, а теперь нас сюда перевели, – пояснил я.

– Мир тесен, – рассмеялся Джим. – Моя невеста родом из Батлера, а мы познакомились в колледже Университета штата Огайо. Ей хотелось вернуться в родной город по окончании университета – и вот мы здесь.

– Слушай, а мы раз на выходные там на такую вечеруху попали – офигеть! Ты-то, Картер, поди, и не помнишь тот вечерок, а? – ехидно спрашивал Дрю, прекрасно зная, насколько та вечеринка запала мне в память.

– Заткнись, урод, – рыкнул я. – Слушай, Джим, а как получилось, что тебе приспичило сегодня на вводную явиться?

– А меня вытащили сюда, чтоб я вам, ребята, завод показал, когда вводная закончится, и с мастером вашим познакомил.

– Если он не станет покушаться на мою задницу, мы отлично поладим, – заверил Дрю.

– А я думал, тебе нравится, когда крепкие здоровые мужики к тебе приглядываются, – поддел я.

– Ты, верно, меня с собою спутал и с новой киской, что у тебя за время воздержания выросла. Напомни-ка мне, когда тебя в последний раз в койку затаскивали? Я-то вот вполне уверен, что вчера нашел приключения на мой конец, а ты надрался и лаял, как собака, да и выпал в осадок на парковке.

– Зато, думаю, я никогда не стал бы хвастать тем, что вставил девчушке, которую от меня тошнит, – напомнил я ему.

– Ага, тут ты меня заел, чувак! Ты прав, то не был мой звездный час, – подтвердил Дрю, откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди. – Джим, имей сострадание, скажи, что ты знаком с офигенными телками.

– Вам, ребята, может, и повезло: у моей невесты есть одинокие подружки.

– Ты не очень-то беспокойся о киске, что справа от меня, – сказал Дрю, глядя, как Джим пьет воду из бутылки. – Он все носится со своими воспоминаниями об одной ночке, которую провел пяток лет назад с девицей, что пахла шоколадным пирожным.

Джим поперхнулся водой и закашлялся. Дрю пришлось нагнуться и похлопать его по спине. Их новый знакомец от удивления выпрямился и стал как-то странно на меня поглядывать.

Чегой-то в последнее время народ начал таращиться на меня? Вчера в баре и сейчас. Определенно с жителями этого городка что-то не так.

Тут как раз вошел один из служащих и сунул кассету с секс-домогательствами в проектор. Едва раздалась музыка, как все захлопали и радостно загикали.

– Ребята, а приходите к нам вечерком, поужинаем, выпьем, – сказал Джим, перекрывая поднявшееся улюлюканье и поворачиваясь лицом к экрану. – Заодно невеста моя посмотрит, годитесь ли вы для ее подружек, – добавил он с ухмылкой.

* * *

– Эй, Клэр, эта мазь по вкусу на клубничный торт похожа?

– А «Игривый Кролик» сам в G-точку попадает или для этого еще что-то делать надо?

– Ты уверена, что эти масляные свечки дают возбуждающий эффект без перца? Прошлый раз мы с бойфрендом попробовали такое масло, так его член получил ожоги второй степени.

Убейте меня. Просто пристрелите меня кто-нибудь прямо сейчас.

– А куда конкретно парню петушиное кольцо надевать? Мы, должно быть, в прошлый раз его не туда насадили, потому что через несколько минут оно пропало во мне. Обращаться в хирургическое отделение травматологии было очень неловко, девчонки.

Я свихнусь, если хоть одна «девчонка» задаст мне еще хоть один вопрос, на который у меня нет ответа. А именно этим последнюю четверть часа все вокруг и занимались. ЕДРЕНА-ПЕЧЬ! Как тут не вспомнить папку? Он бы их быстро всех разогнал. Пора б этому бабью уже купить себе что-нибудь и перестать приставать ко мне.

– А ваш парень балует вас играми с вибратором? Я слышала, это та-а-ак заводит.

– Вот что, милые дамы! Послушайте! – заорала я, подняв руки вверх, чтоб они свои любопытные рты наконец позакрывали. – Опыта пользования любой штукой из всей этой розовой коллекции у меня – ноль. Сегодня я помогаю своей подруге заработать немного деньжат для нашего нового бизнеса. У меня самой в жизни было в точности полтора половых партнера – и в обоих случаях все вышло очень дерьмово. Первый раз это было в колледже: оба мы были пьяны в хлам, я так и не узнала, как его зовут, хотя забеременела. Не качайте головой, пожалуйста! Во-первых, говорю с вами совершенно откровенно. Во-вторых, воспитывать ребенка одной непросто, так что я и так наказана. Следующим стал мой лучший друг: с ним я решила снова попробовать заняться сексом и поглядеть, не получится ли из этого что-то хорошее. У его отца был ключ от дома, и тот заявился как раз в тот момент, когда мы ласкали друг друга. Пришлось извиняться, молниеносно одеваться и бежать. Стресс напрочь отбил всякую охоту, которая вполне могла бы и появиться, учитывая молодость организма. Я пришла к выводу, что на меня наложено проклятье. Все мои оргазмы были самоделками, их никогда не вызывали фиговины, которым требуются батарейки, специальный очиститель, инструкции или предостережение типа «опасно: оружие массового уничтожения». Захотите сделать заказ – я буду на кухне. Если честно, со всей ответственностью рекомендовать могу только картофельные чипсы, покрытые шоколадом.

Примечания

1

В «Божественной комедии» Данте седьмой круг ада отведен для всякого рода насильников, в том числе и самоубийц. – Здесь и далее примечания переводчика, никто иной ответственности не несет.

2

Персонаж шотландского фольклора: привидение-плакальщица, чьи завывания под окнами дома предвещают обитателю верную смерть.

3

Американский кинофильм по книге Фрэнка Баума «Удивительный волшебник из страны Оз», снятый в 1939 г. режиссером Виктором Флемингом, в 2006 г. переиздание фильма на DVD было удостоено премии «Сатурн».

4

«Бухта Даусона» – популярный телевизионный сериал из жизни старшеклассников и студентов, шедший в США по телевидению с 1998 по 2003 г. Пэйси (Уиттер) и Джоуи (Поттер) – герой и героиня (одна из двух пар).

5

«Кристиан Лабутен» – торговый бренд бутиков, продающих модную обувь и изделия из кожи.

6

Американская комедия «черного юмора», снятая в 1989 г. режиссером Майклом Леманном. В главных ролях – Кристиан Слэйтер и Вайнона Райдер (ее имя еще будет упомянуто в романе). В российском прокате фильм назывался «Смертельное влечение».

7

Элмер Фадд («Умник») – вымышленный герой, один из самых известных американских мультипликационных персонажей, заклятый враг Багза Банни. По сюжету его целью является охота на Багза, но каждый раз она обычно заканчивается серьезными ранениями самого охотника или второстепенных героев.

8

Американская киноактриса, лауреат премии «Золотой глобус» (1993) и дважды выдвигавшаяся на «Оскара», в 2001 г. была арестована по обвинению в краже из магазина. Райдер была признана виновной в совершении кражи в крупном размере и хулиганстве, однако обвинение в противоправном проникновении в магазин с преступным умыслом совершить кражу было отклонено.

9

Чуть больше 60 см.

10

Немного больше 48 километров.

11

То есть в телевизионном «Шоу Опры Уинфри», ведущая которого, Опра Гэйл Уинфри (первая и единственная темнокожая женщина-миллиардер в стране), считается самой влиятельной женщиной-знаменитостью в США.

12

«Лучший друг навсегда» – лестный титул, даруемый пользователями соцсети наиболее приглянувшимся лицам.

13

Известная в Америке повар, ресторатор, автор пяти поваренных книг, ведущая нескольких «кухонных» шоу на телеканале «Еда».

14

Чуть меньше (на граненый стакан) 4 литров.

15

Около (вес новорожденного) 3660 граммов.

16

Уитмен Уолт (1819–1892) – выдающийся американский поэт, классик, творчество которого оказало влияние на поэзию XIX–XX вв., в том числе и на русских футуристов. Самую известную из его поэм, «Листья травы» (1855), порой называли «гимном плоти», во всяком случае, именно строки и строфы из этого гимна вспоминают охваченные любовью молодые американцы, которые в обязательном порядке «проходили» Уитмена в школе.

17

Соответственно: 193 см и больше 113 кг.

18

Карлос Рэй Норрис-младший – американский киноактер и мастер боевых искусств, известность которому принесли главные роли «крутых парней» в фильмах-боевиках.

19

Крупная американская торговая сеть, имеющая более 700 магазинов самообслуживания в 18 штатах.

20

Американская поп-группа (N’Cync или NCYNC), получившая в 1995–2002 гг. большую известность в США и Европе (в России меньше). Название составлено из последних букв имен пяти ее участников: Джастин, Крис, Джоуи, Ланстен и Джей-Си.

21

Т.е. в 21 год.

22

Популярная, получившая много наград комедия американского режиссера Дэвида Добкина (2006). Сюжет построен на том, что два приятеля искали себе подружек, заявляясь незваными на чужие свадьбы.

23

Город в штате Огайо, США.

24

Около 16 километров.

25

Известный американский певец, композитор, продюсер, актер, в свое время входивший в состав группы «Н’Синси», которую мечтали (тоже в свое время) получить себе в мужья Лиз и Клэр.

26

«Настоящая кровь» – известный, отмеченный многими наградами американский телесериал, демонстрация которого началась в 2008 г. и продолжается до сих пор. «Мерлотс» – бар, где работает героиня сериала, официантка-телепатка, любовная история которой с вампиром, отказавшимся пить человеческую кровь (предпочел искусственную японского производства), и составляет основу всех сюжетных перипетий.

27

Известная комедия из цикла о Факерах режиссера Джея Роуча и продюсера Роберта Де Ниро. (В русском переводе названия фамилия читается чуть более откровенно, чем в оригинале – the Fockers.)

28

Сорт рома, названный в честь известного пирата XVII в., сэра Генри Моргана, грозы Карибского моря. С недавних пор на этикетке рома красуется девиз-тост: «За жизнь, любовь и бабло».

29

Около 0,6 литра.

30

«Оно» – американо-канадский мистический телефильм, снятый в 1990 г. режиссером Томми Ли Уоллесом, по одноименному роману Стивена Кинга. Отмечен несколькими премиями. Персонаж произведения, Танцующий клоун Пеннивайз, или Оно, воплощение детских страхов, заманивает и губит детей.

31

Больше 113 килограммов.

32

Ученые зануды возражают против термина «мокрые сны», предпочитая говорить о сексуальных грезах или эротических видениях. В данном контексте занудные различия не имеют значения, если результат один: липко и мокро.

33

Височно-нижнечелюстной сустав (крепит нижнюю челюсть к черепу, позволяя ей двигаться).

34

Чуть больше 5 сантиметров.

35

Фильм ужасов, снятый режиссером Стэнли Кубриком в 1980 г. по мотивам романа Стивена Кинга.

36

Dr. Pepper – газированный безалкогольный напиток.

37

Примерно 1,2 на 1,8 метра.

«Шоколад с перцем, или От любви бывают дети» » Тара Сивик » Современная зарубежная литература

Тара Сивик Шоколад с перцем, или От любви бывают дети

Отказ от ответственности

1. Вся власть малюткам!

2. Пиво-понг может привести к беременности

* * *

3. Вам не попадался этот «донор»?

4. Горячий шоколад

* * *

* * *

5. Шоколадные пальчики

6. А у меня большой…

* * *

* * *

7. Утро вечера мудренее

* * *

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

Тара Сивик
Шоколад с перцем, или От любви бывают дети