Читать онлайн книгу «Железные Волки. Небо славян» автора Александр Валентинович Кудрявцев, книга из серии «Железные волки»

Моей большой семье и людям из клуба «Ладога» посвящается

Часть первая

Стая

Глава 1

Псы войны

Небо и земля справляли буйную свадьбу: водяные плети звонко хлестали о берег, воздух гремел и сверкал от грозы. Дорога от пристани на старое городище превратилась в коричневую ленту из вязкой глины, что не мешало Скегги ступать по ней, как подобает морскому конунгу свободного севера.

Кожаный плащ, подбитый черной собачьей шкурой, обвис на плечах воина тяжелой тряпкой. С рыжей бороды лились ручьи, но голубые глаза смеялись из прорезей стальных очков шлема.

– Здравствуй, Ратмир! – Скегги протянул руку высокому человеку, вышедшему ему навстречу из крепости.

Рост человека позволял смотреть свысока даже на рослого норманна. Седые пряди блестели у него на голове и бороде, на стальных полосках брони славянина плавились отражения молний.

– Здравствуй, Скегги! Я не видел тебя два года. С чем явился?

– В этих реках оказалось гораздо больше рыбы, чем я думал! Со мной сотня рыбаков, которые ждут хорошего улова!

– Не та погода для ловли, – Ратмир взглянул на рокочущую черно-синь, – если тебе нужен ночлег…

– Ты не понял, Ратмир. Мы остановились на Дальнем острове, – перебил его Скегги, – эти брызги сверху никого не пугают. Заботит другое – мои рыбаки ценят хорошую одежду и любят золото, но у некоторых из них нет ни того ни другого.

– Мне жаль, что у них мало удачи, – сказал Ратмир, – а если ты думаешь, что нашел здесь рыбное место, то ошибаешься.

– А может, неправ ты? – снова улыбнулся Скегги. – Пока не построили Альдейгьюборг, к твоему городищу заходил не один корабль. В крепости должно было собраться немало добра, а?

– Не думаешь ли ты прийти и взять его? – спросил Ратмир.

Он развернулся спиной к викингу и неторопливо двинулся к крепости.

– Речи твои неразумны, – сказал Скегги вслед. – Крепость стара. У тебя осталось несколько воинов, горстка крестьян и деревня славянских женщин, которых ты выкупал из плена у арабов.

– Наши женщины умеют жарить не только свинину, – Ратмир остановился и обернулся к викингу: – Подогретого масла хватит на всех.

– Если я возьму крепость, они позавидуют мертвым, – сказал Скегги.

Ратмир бросил взгляд на блестящие складки, покрывавшие плечи викинга. Он знал, почему норманна звали Кожаным Плащом и отчего опытные воины старались не попадаться к нему в плен живыми. Материал для своей одежды Скегги любил сдирать с пленников, когда они еще дышали.

Ратмир взглянул на стены из почерневшего от времени дерева. Поселение строили на совесть, крепость стояла ладно. С юга поселение защищал останец, высокий мыс, круто обрывавшийся в реку. На севере крепость огораживали земляной вал и стены, с которых целились в небо концы отесанных кольев.

Ясень – так называли в лучшие времена его крепость. Его предки насыпали вал на холме недалеко от берега, покрыли для прочности обожженной глиной, возвели крепкий тын из заостренных бревен, поставили сторожевую башню.

Отдали богам коня, заложили в фундамент его череп, зная, что любая постройка создается так же, как когда-то творился мир, из тела, принесенного в жертву. Внутри построили дружинный дом, чтобы росший на той земле ясень оказался в красном углу, окружив его прочными стенами.

Его люди чтили древо, соединяющее девять реальностей. Дерево-позвоночник Вселенной, хребет, на котором держится мир, – не это ли лучшее обозначение мужчины? Недаром скандинавские скальды[1] называли воина «ясень битвы». Крепость Ясень у реки выдержала не одну осаду, и не один много возомнивший о себе храбрец сломал об нее зубы.

Но старое городище ветшало, и с каждым годом число его защитников таяло вместе с потоком торговых кораблей, заходивших в здешнюю гавань. Лучшие времена порта остались позади, после того как на западе набирала силу крепость Альдейгьюборг, которую славяне называли Ладога.

– Я люблю сильных противников, Ратмир, – Скегги словно подслушал его мысли, – один достойный враг лучше десяти хороших друзей, потому что он никогда не простит слабости. Я уважаю тебя. Но ты уже стар. Не много славы в том, чтобы выковырять дряхлую улитку из дырявой раковины. Ты можешь откупиться.

Ратмир знал, что прав. Гордость может обойтись в несколько десятков мучительных смертей – воины Скегги, называвшие себя Псы Войны, безжалостны к побежденным. Они возьмут старую крепость раньше, чем кончится этот проклятый дождь.

– Я хочу услышать твои условия, – сказал Ратмир, – а утром скажу решение.

Скегги кивнул и молча пошел к ждавшей его у пустой пристани лодке с белым щитом на носу[2].

Ратмир в молодости сам ходил в дружине норвежцев.

* * *

Дым от очага в центре просторного зала уходил вверх, под самую крышу, к концам резных балок. Совет держали в доме Ратмира.

Жилье князя мало чем отличалось от изб свободных, живших в деревушках у Ясеня[3]: простой сруб, дощатая крыша под дерном. Само жилище из трех частей: изба с очагом и печью с дымоходом в потолке, холодные сени и неотапливаемая клеть, пристройка к сеням, где обычно хранили вещи и спали молодые.

Скандинавские купцы, которые давно облюбовали Ясень, надоумили сначала плотника Сухого, а потом и других строить второй этаж: с лестницей. С тех пор хлев и кладовые переехали на первый ярус, а изба и сени – на второй.

Свой дом Ратмир выстроил раз в пять длиннее, чем обычные избы. В подполье и ледниках хранилась провизия на случай долгой осады крепости, а почти весь второй этаж: состоял из огромных сеней – гридницы[4]. В этом просторном зале, потолок в котором поддерживался резными столбами с изображениями охоты волчьей стаи, князь пировал с дружиной и принимал важных гостей.

В пространстве избы когда-то, по традиции, правила жена Ратмира Иволга. Ее был бабий кут между глиняной печью и противоположной стеной, у которой хранились ручные жернова, посуда и прочая утварь. Жена ведала красным углом, где была устроена трапезная и хранились родовые святыни.

Мужчине, пусть и знатному, в избе обычно отводилось места немного: днем на лавке нищих у входа в притвор, а ночью на полатях. Его полный опасностей мир начинался за стенами царства женщины. Родичи Иволги, из карел, говорили: «Жена с кошкой в доме, муж с собакой во дворе».

После смерти супруги Ратмир так и не обзавелся ни новой женой, ни наложницами. Он запер дверь в избу на засов и отпирал лишь на годовщину ухода Иволги в другой мир, принося в красный угол ожерелье из зеленых стеблей ее любимой речной кувшинки.

Верные люди Ратмира – те, кто еще не отправились пытать счастья в Ладогу, – неподвижно сидели на скамьях за столом. Багровый свет факелов и сальных свечей струился по усатым лицам и оружию, блестел на умбонах[5] развешанных на стенах круглых щитов. Хмурые ратники негромко и немногословно переговаривались между собой, в задумчивости грея в больших ладонях рога и чаши. Все знали друг друга множество зим, все чувствовали наступление сурового времени.

– Что скажешь, Хрольв? – Ратмир откинулся на спинку высокого стула во главе длинного стола.

Старый варяг не спешил с ответом. Он любил говорить юному сыну Ратмира, Ратияру, который тоже был здесь, что мудрость прибавляется вместе со шрамами. Один из немногих выживших в боях выходцев из ледяного Роголанда, Хрольв, прорубил себе путь к богатой старости благодаря не столько секире, сколько хитрости, позволившей ему стать советником вождя славянского племени. Руны ран иссекли его лицо, как могильный камень.

Хрольв видел, что происходит с Ясенем, после того как в устье реки Волхов заявила о себе Ладога. Те, кто в городище были умом проворнее, снимались с места и уходили в новое поселение. Хрольв понимал, какие выгоды сулил Альдейгьюборг в будущем, но уходить не собирался.

Рядом с Ратмиром его удерживало то, что норманны называли «дренгскарп» – кодекс чести воина. Когда-то они бились с Ратмиром в одной дружине, делили в походах хлеб и ранения, и каждый из них знал, что показать соратнику спину в трудный час – хуже мужеложства.

Хрольв понимал, что когда-нибудь старое городище снова проверят на прочность, но ошибся во времени, переоценив былую славу крепости. Теперь ему было стыдно.

– Если Скегги будет атаковать, мы не доживем до заката, – сказал Хрольв, – знай он, что нас не больше десятка, не стал бы тратить время на беседы. Он не знает. Поэтому осторожен.

– Даже десять человек способны защитить крепость, – возразил Ратмир.

– Скегги брал крепости много раз. Говорят, его тараны придумал монах, умеющий читать римские чертежи. Сейчас он просто не знает, сколько нас. Поэтому Пес остерегается.

– Чудь! – выкрикнул Ратияр, русый, высокий и широкоплечий, как отец, с только пробивающимся пушком над верхней губой, и вскочил: – Отец, ты сам говорил, что лучших стрелков из луков не найти! Нужно позвать их на помощь, Хравн верно придумал!

Стоявший рядом бастард Хрольва по имени Хравн[6] положил сводному брату руку на плечо. В отличие от своего друга он никогда не давал воли чувствам. Темноволосый и жилистый, с вечным взглядом исподлобья и большим длинным носом, он и впрямь напоминал рассудительного вороненка.

– Они опасные колдуны и всегда были сами по себе, – сказал Ратмир, – чудские луки не спасают, когда мы приходим к ним за данью. Да и что могут низкорослые стрелки в открытом бою с северными троллями? Мычать заклинания?

– Колдовство – занятие, недостойное мужчины. Нам не о чем говорить с карликами, – кивнул Хрольв.

– Значит, мы сдадимся? – вскипел Ратияр. – И заплатим, как они скажут?

– Мы купим время на подготовку к следующему бою, – ответил, нахмурившись, Ратмир.

– И что будет потом? Когда Скегги придет снова? Где мы возьмем людей, чтобы защищать крепость? – крикнул сын и сжал кулаки.

– Сначала мы должны заставить Скегги уйти, – сказал Ратмир и поднялся из-за стола, давая понять, что разговор закончен.

* * *

Гигантским одноглазым котом в дом скреблась беспокойная ночь. Ратмир плотнее закутался в волчью шкуру и снова закрыл глаза, пытаясь уснуть. Чем больше лет, тем меньше сна, и, чтобы уснуть, приходилось выдумывать все новые способы. Самый надежный: просто вызвать в памяти воспоминание о лучшем дне своей жизни.

Снаружи бродил большой ветер, и старые деревья во дворе скрипели, будто уключины корабля, что мягко покачивался на волнах в песчаной бухте Дальнего острова. Князь сомкнул отяжелевшие веки…

…и с улыбкой смотрел, как в воде шумно плещутся воины его дружины – свеи[7], славяне и нореги[8], бывшие наемники морского конунга Хорека, решившие вернуться с Ратмиром в Гардарику, чтобы осесть и отдохнуть от войны. Люди уже не молодые, бывалые, в шрамах и золоте. Каждый из них давно задумывался о собственном доме и верной женщине, которая греет постель, вкусно готовит и рожает здоровых наследников.

Все они знали Гардарику, были знакомы с местным дружелюбным, но безумным в ярости народом и чаще приходили сюда не воинами, а купцами. Ратмир много рассказывал о своем Ясене. Он говорил о выгодном расположении небольшой крепости и мечтал укрепить детинец так, чтобы превратить его в речные ворота для купцов, идущих по Волхову в дальние греческие земли. Многие пошли за ним, просто поверив на слово, так как оно у молодого князя никогда не расходилось с делом. Каждому был обещан кусок земли и право участия в вече наравне со всеми.

– Эй, княже! – Ратмиру улыбался огромный Хрольв, по пояс стоявший в воде там, где остальным она была по грудь. – Что задумался? Давай к нам!

Ратмир махнул ему рукой и кивнул. В вопросах чистоты и опрятности скандинавы были под стать славянам. У каждого свирепого дренга[9], который никогда не расставался с боевым ножом, копьем, мечом и секирой, имелось по нескольку костяных гребней – для волос и бороды, все тщательно полоскали порты и рубахи, как только выпадала возможность.

Перед прибытием в Гардарику, которая должна стать им новым домом, вся дружина решила выкупаться. «Мы хотим, чтобы местные женщины встретили воинов, а не троллей», – заявил Хрольв. Как бы Ратмир ни торопился увидеть родное село, он был вынужден задержаться здесь.

– У-ух! – Ратмир с шумным плеском врезался в воду. Вынырнул и, отфыркиваясь, широкими саженками поплыл от берега.

Тренированное тело скользило в реке безупречно. С наслаждением расправляя в движении затекшие мышцы, он снова нырнул, открыл глаза под водой, попытался поймать рукой парочку полосатых окуней, ринувшихся под затопленную корягу. Схватил со дна большую раковину беззубки, вынырнул и запустил ее по синей глади.

Проследил за прыжками беззубки и улыбнулся – у берега покачивались на волнах белые венчики кувшинки. Ратмир подплыл и принялся рвать жесткие стебли. Иволга должна помнить, кто из ее обожателей в детстве первым, презрев опасные водоросли, оплетавшие ноги, и страшные истории про местного водяного, доплыл до зарослей кувшинок, чтобы добыть ей украшение речной царевны. Что ж, если забыла, он напомнит по возвращении. Она поклялась ждать его. Но все знают, что женское сердце сделано из глины на гончарном колесе.

Ратмир вышел на берег и плюхнулся на траву, подставив мокрую спину солнечным лучам. Откинув со лба длинные волосы, он мастерил ожерелье речной царевны: отщипываешь по кусочкам длинный стебель, оставляя их висеть на кожице, словно звенья цепи, а большая белая звезда – украшение. Женщины любят цветы, на которые похожи. Иволга сходила с ума по белоснежным кувшинкам и сама была такой же: снежно-белой, холодноватой и безукоризненно прекрасной.

Он возвращается. Но спустя не пять лет, как обещал, а все двенадцать. Он все поймет. За двенадцать лет можно родить мальчика и вырастить из него воина. За двенадцать лет состарилась и умерла не одна клятва.

Закончив мастерить подарок, Ратмир отложил ожерелье в сторону, повернулся на спину, заложил руки за голову и устремил взгляд в родное небо.

– Как мне тебя не хватало, – сказал он, полной грудью вдыхая в себя синий океан, белоснежные груды ленивых облаков, лето, солнце, щебет невидимых жаворонков. И снова, как в детстве, радостно удивился, как эта небесная бездна без берегов и границ может помещаться у него в груди, и чувствовал, что внутри он такой же бескрайний, вольный и ласковый, с поющими в сердце птицами днем и задумчивыми созвездиями ночью…

– Ратмир… – Огромная ладонь Хрольва легла ему на плечо, и князь тут же открыл глаза.

Сон о возвращении домой еще стоял перед глазами и никак не хотел таять вместе с уходящей за горизонт ночью.

– Пора… – сказал Хрольв, протягивая пояс с мечом.

– Нет, – Ратмир поднялся и сел на лавке, – не сражаться идем. – Он вздохнул и отстегнул ножны с клинком. – Откупаться…

В условленное время Ратмир и Хрольв вышли следом за двумя невольниками с тяжелыми коробами. Морской конунг взял дань мехом для каждого гребца и по окороку на уключину. Дождь утих еще ночью, грязь подсохла, влажная земля и серебряные от росы травы пахли так терпко, что кружилась голова.

Когда показалась лодка с викингами, Хрольв сказал:

– Поздно опоясываться. А двум смертям не бывать, – сказал Ратмир и улыбнулся: – Как ты обычно говоришь… Не грусти от стужи, духом будь потуже. Дев любил ты вволю, смерть лишь раз на долю!

Лодка ткнулась носом в доски пристани. Один из скандинавов выскочил и быстро приладил концы на причале. Главарь Псов вышел на берег при оружии, как и его люди.

– Значит, сговорились! – Скегги как всегда улыбался.

Он кивнул двум воинам, те взялись за принесенное добро. Остальные окружили Скегги с Ратмиром и Хрольвом.

– Ты снова доказал, что с тобой можно иметь дело! – Скегги радушно развел руками. Голубые глаза внимательно изучали выстроившихся на башне крепости лучников. За ночь по указанию Ратмира рабы набили соломой с десяток рубах и штанов и вынесли чучела на смотровую башню. Теперь взгляду Скегги открывался целый отряд, замерший в ожидании. Настоящих лучников среди чучел было с четверть. Но заметить это с дальнего расстояния было невозможно даже для глаз морского конунга.

– Но мое время ожидания стоит дорого. – Он улыбнулся и добавил с резко изменившимся лицом: – Твоей жизни. – Пес мгновенным движением всадил нож в сердце хозяина крепости. По кивку Скегги другой воин размахнулся и ударил секирой Хрольва.

Вернее, попытался – истекающий кровью Ратмир заслонил товарища, приняв второй удар в грудь, и рухнул на траву.

Хрольв шагнул за одного из викингов, одним движением вывернул ему шею и принял секиру из рук падающего тела. Вместе со следующим шагом он обрушил оружие на второго норманна, отрубив ему руку. Третий успел отпрыгнуть в сторону и выставить перед собой меч.

За тучные годы мира Хрольв и сам раздался вширь, но двигался в бою так же легко и свободно, как в прежние годы походов. Он пошел вперед на попятившихся людей Скегги.

Хрольв сделал два ложных верхних выпада и отрубил ногу у колена третьему врагу, развернулся и попытался достать еще одного, поймав на лезвие его запястье с мечом.

– Так он убьет многих, – заметил Скегги, взял копье и метнул его в старого викинга.

Хрольв взглянул на тяжелое копье, пробившее живот. Усмехнулся. Он упал рядом с Ратмиром, который еще дышал, и последним усилием вложил ему в руку отрубленное запястье врага с зажатым мечом.

Закрыв глаза, старый викинг увидел день, когда он и Ратмир стали братьями. День на самом краю лета, когда синева неба становится тревожной, а в воздух вместе с прохладой вплетаются крики перелетных птиц и серебряные нити пауков.

Они ушли в лес и там, на поляне у огромной сосны, у бьющего из-под ее корявых корней ключа, развели костер. Викинг вырезал ножом по кругу длинный пласт дерна. Ратмир вонзил в землю копье с рунами. Ленту дерна на него укрепили так, чтобы получилась арка-петля. Скандинав и славянин вместе прошли под аркой из плоти матери-земли, чтобы умереть и воскреснуть братьями по оружию[10].

«Клянусь богами быть тебе братом и призываю в свидетели Тора», – сказал викинг.

«Клянусь богами быть тебе братом и призываю в свидетели Перуна», – сказал Ратмир.

Они опустились на колени друг напротив друга, взрезали сталью руки и прижали кровоточащие раны на предплечьях. Кровь смешалась с кровью, и небо, земля, вода и огонь видели их клятву.

– Ехать пора по алой дороге, на бледном коне воздушной тропой, – сказал викинг.

Старик хотел добавить что-то еще, однако силы оставили его, выцветшие глаза закатились – но все равно видели, как они с Ратмиром проходят под аркой из земли и идут дальше, а под ступнями хрустят и переливаются бриллиантовые дороги из крупных мерцающих звезд.

– …Я найду своего сына, – сказал Хрольв другу, Ратмир кивнул и шагнул за порог дома жены. Иволга была в своей простой и просторной светлице. Она сидела за ткацким станком, быстро перебирая натянутые нити на деревянных пяльцах.

– Ты научилась ткать, – сказал Ратмир, остановившись за ее прямой спиной. Ловкие пальцы на миг замерли – и снова продолжили работу.

– Пришлось. А ты теперь умеешь бесшумно подкрадываться.

– Пришлось, – Ратмир подошел вплотную и зарылся лицом в теплый ворох светлых волос.

Он впился губами в ее шею, разорвал сарафан и льняную сорочку, целуя в прорехи гладкую смуглую кожу. Она перевернула его на спину, расцарапала ногтями грудь и, резко сев сверху, тихо застонала, прикусив верхнюю губу. Не отрывая от нее глаз, Ратмир надел зеленую цепь ей через голову, любуясь белой звездой между мерно покачивающимися грудями.

Он улыбался, смотрел в родное небо ее глаз, и оно становилось все шире, щекотно растекалось по жилам, кипело внутри и наконец взорвалось разноцветными радугами, и он летел по одной из них, по мерцающему мосту между мирами, а Иволга была рядом и крепко держала его за руку, и белая звезда мягко сияла в плавной ложбинке круглых грудей.

Внизу синели ленты рек и багровели осенние закаты, за спиной звенел в воздухе звук оборванной нити пряжи, но Ратмир уже не слышал его – он смотрел вперед, различая в сиянии родные лица, и улыбался в ответ…

– Отойди, – приказал Скегги воину, который попытался поживиться добром двух убитых. – На борт! – крикнул он уцелевшим и пошел к лодке.

По пути Скегги обернулся и крикнул в сторону крепости:

– Эй, поросята! Осенью мы будем идти назад через ваши земли. Приготовьте нам достойный прием, иначе мне придется сделать из вас окорока к Йолю![11]

Уцелевшие викинги встретили его слова громким хохотом. Ратияр наконец вывернулся из жилистой хватки первого дружинника Упыря Лихого, подбежал к краю башни, натянул тетиву и выстрелил.

Скегги поднял упавшую у ног стрелу и почесал ею зад.

* * *

Кровных братьев похоронили вечером. Тела предали огню по скандинавским обычаям у курганов – полжизни Ратмир прослужил хирдманом[12] у норманнов, с которыми ходил на Царьград.

Защитники крепости при оружии выстроились в круг и смотрели на большое пламя. С высокой стены укреплений слышался тихий женский плач, Ратмира оплакивали бывшие рабыни, выкупленные им у людей со смуглой кожей и кривыми саблями на широких поясах, – на родине арабов белокожих славянок можно было продать в три раза дороже, чем их покупали здесь, на севере.

Ратмир такую торговлю не одобрял. Те из гостей крепости, кому не удавалось скрыть от него партию живого товара, были вынуждены продавать его Ратмиру – и без наценок. Строптивцы, противившиеся этому негласному закону, отплывали из порта городища навстречу неминуемым неприятностям. Их караваны пропадали, а на рынках вскоре появлялись рабы, похожие на вчерашних своевольных купцов. Рассказать, что с ними произошло, они уже не могли, так как прибывали на рынки без языков, а заодно и без главных мужских причиндалов.

Костер стрелял красными искрами в густевшее синевой небо, где уже проступали звезды. Дряхлый Барсук, служивший кровным братьям с незапамятных времен, слез с печи назло хвори попрощаться с друзьями и пытался согреть у большого пламени вечно зябнущие кости. Ратияр с Хравном придерживали почти невесомого старика за сухонькие локти.

– Где сейчас отец и дядя? – прошептал Ратияр, не сводя глаз с бушующего огня.

– Они идут по Радужному мосту в чертоги Одина, – прошелестел старец.

– В прошлый раз ты говорил, что душа матери ушла по Звездному мосту в Ирий, где живут души людей и зверей, – сказал Ратияр.

Он наизусть помнил волшебные рассказы старика, которые они с Хравном любили слушать с детства.

Ирий – это остров на небе, говорил Барсук, там, где верхушка Мирового Древа поднимается над седьмым небом. Живут на нем прародители всех птиц и зверей, старший олень, старший медведь и старшая многомудрая мышь. И когда возносятся к ним души зверей, убитых охотниками, то рассказывают, не мучили ли их люди и просили ли прощения после убийства. На Ирий улетают осенью перелетные птицы вместе с душами людей, покинувших землю навсегда. А потом души эти возвращаются на землю, чтобы увидеть и понять то, что не успели в прошлую жизнь.

– Все волки уходят туда, где пьют и воюют. Веселый Ирий северян, – сказал Барсук, – в Валгаллу.

– Скегги вернется осенью, – сказал Ратияр, – а у нас по-прежнему нет людей. И больше нет отца.

– Теперь хозяин крепости – ты. – Сухой палец ткнул Ратияра в широкую грудь.

– Тогда надевай юбку и учись ткать, – сказал Барсук.

– Для начала я спущу с тебя шкуру! – покраснел Ратияр.

– Уже лучше, – сказал Барсук, – но помни, что для людей, с которыми тебе придется разговаривать, слово и дело – одно и то же, как и для всех, кто сведущ в колдовстве.

Когда друзья остались с глазу на глаз, Ратияр сказал:

– Старик посоветовал отправиться за помощью к чуди.

– Говорят, они превращаются в сов и едят собственных детей, – сказал Хравн и оглянулся по сторонам.

– Когда нас пригласят за стол, я скажу, что ты любишь мясо пожирнее, – ответил Ратияр.

Глава 2

Шаман зовет гулять

Не любили в роду Ратмира чудские угодья. И места здесь были дикие, нехоженые, и зверь попадался странный, опасный, часто смотрел на охотников человечьим взглядом – явно чудские шаманы в другом обличье рыскали. Попробуй подстрелить – бед потом не оберешься. Будет во сне являться человеком-полузверем, как когда-то к Велеславу, который сову с человечьими глазами из лука убил. В ту же ночь пришла к нему женщина с круглыми желтыми глазами и стальным клювом и сидела у него на груди до утра, пока не задохнулся…

Ратияр пожал плечами, прогоняя недостойный мужчины озноб, и огляделся. Огромные лапы елей давно заслонили редкие лоскуты неба над чащей. Рядом пыхтел и ругался шепотом на противно звеневших над взмокшей головой комаров Хравн, перелезая через сухой поваленный ствол.

– Погоди! – прошипел друг. – Я башмак потерял!

Они принялись шарить по траве в поисках обуви, и за это время у Хравна выпал из чехла нож, исчезнув в густых переплетениях травы так же бесследно, как и кожаная обувка.

– Непохоже, что здешние духи нас любят… – поежился друг, когда они, взмокнув от бесполезных поисков, присели отдохнуть на бревне.

– Жарко, как в парилке… – Ратияр сдул со лба мокрую прядь, – хорошо, что комаров и мошки поменьше стало, живьем загрызли бы…

Ратияр расхохотался. Они с Хравном соперничали с одобрения и подзуживания Ратмира и Хрольва чуть ли не с рождения, и частенько это выходило боком им обоим. Как-то в самый разгар лета отцы и дети отправились в поход в лесную чащу. Шли в полном снаряжении, и вскоре и Ратияр, и Хравн поняли, что родители устроили им нешуточную боевую проверку, – приходилось продираться через бурелом, что на жаре с оружием, в шлемах и со щитами было несладко.

К вечеру руки и ноги гудели так, что у парней не осталось даже сил проклинать своих мучителей, которые как ни в чем не бывало перелезали через кучи сухих стволов и ветвей, подгоняя сыновей добродушными шутками про женовидных олухов, место которым в лучшем случае в бабьем куте у печи.

Но боги вняли молчаливым мольбам двух страдальцев, безжалостные отцы объявили привал и разрешили устроить походную баню. Для этого прямо на ветвях сделали шатер из тонкой льняной ткани, выкурили оттуда дымящей головешкой тучи гнуса. Ратияр и Хрольв разделись донага, нырнули в шатер, а сыновьям было поручено нагреть на костре камни. Парни приволокли самые большие валуны, которые только смогли найти, раскалили их на огне и, обжигая ладони, прикатили в шатер. Отцы отметили трудолюбие отпрысков, сказав, что у печи от них определенно будет польза. Надувшийся после этого замечания Ратияр плеснул на камни ведро воды, и тут случилось страшное.

От огромных валунов пошел такой сильный пар, что льняная ткань надулась, словно парус, и взлетела над удивленными головами к вершинам сосен и елей. На лесной поляне обнаружились четыре голых человека. Тысячи комаров и мошек на миг замерли от такой удачи, после чего, возблагодарив своих крылатых богов, бросились на угощение. Люди, облепленные кровожадной гнусью, с громкими криками бегали между стволов в поисках одежды, а потом долго мчались до лесной речки, чтобы окунуться в ледяную воду и успокоить горящие от укусов тела.

«Слишком хорошо – тоже нехорошо», – мрачно сказал Ратмир, сидя по шее в реке, Хрольв хмуро кивал, тряся мокрой бородой рядом. Мокнувшие поблизости Ратияр и Хравн переглянулись и заржали, приветствуя торжество справедливости.

С удовольствием вспомнив лица родителей, они снова посмеялись, подталкивая друг друга плечами.

– Ладно. – Хравн поднялся. – Давай отдохнем и дальше двинем. Пусть моим добром подавятся…

Ратияр возмущенно посмотрел на друга и вскочил:

– Вот еще! Это мы с них дань берем! А от нас ни они, ни духи ихние ни хрена не получат!

– Слушай, помнишь, Барсук рассказывал, когда леший голову начинает морочить, нужно одежду вывернуть и швами наружу надеть?

Ратияр без лишних слов сорвал с себя рубаху. Друзья быстро переоделись и продолжили поиски.

– Чтоб им лопнуть! – Ратияр плюхнулся рядом с бревном, утирая пот. – Сильнее ихняя магия, видно…

Хравн сел рядом. Сморщил лоб. Помолчал, потер затылок и вдруг заулыбался:

– Магию усилим – вот чего! У нас оберег – нелепая одежда, вся шиворот-навыворот. Так?

– Значит, чтобы магию усилить, нужно, чтобы еще нелепее было.

– А вот! – Хравн быстро снял порты и с гордостью напялил их на голову, завязав гашник[13] на лбу. Штанины легли на плечи, будто длинные уши.

– Ты похож на зайца-оборотня, – заметил друг.

– Есть другие предложения? – Хравн сердито встряхнул «ушами».

– Ага! Работает! – закричал Хравн, когда они снова начали шарить в кустарниках и траве. – Вот и башмак!

– А я нож: нашел, – сказал Ратияр, доставая из-под коряги блеснувшую полоску стали.

Хравн расправил плечи и подбоченился, откинув с глаз штанины. Ратияр, чувствуя легкий укол зависти, хлопнул его по плечу:

– Дело придумал. Давай так пока одежду и оставим на себе, чтобы больше не терять ничего.

Хравн польщенно кивнул, и они двинулись дальше, перелезая через старые стволы, разводя руками ветки и отплевываясь от липкой паутины.

Чаща расступилась вдруг, неожиданно, как по колдовству. Только что смыкались замшелые старые сосны, трещал валежник под ногами, звенела над ухом вездесущая гнусь – и вот уже поляна на взгорке, укрытые еловыми лапами шатры и щекочущий ноздри запах кострища, где жарили сочное мясо.

Ратияр и Хравн сглотнули слюну. Сразу с обеих сторон к ним шагнули невысокие, но коренастые воины, которые сжимали в руках легкие копья. Остальные, что выглянули из-за деревьев неподалеку, держали луки. Ратияр знал, что финны давно вели гостей до становища, присматривая за ними из-за деревьев и зарослей папоротника, и старался не думать, что было бы, если бы их поведение показалось финнам подозрительным. Он знал, что лопари слишком осторожны, чтобы связываться с родом могучего Ратмира, который после победы над хазарами собирал с них легкую дань. Но никогда нельзя быть до конца уверенным, что знаешь все про местную чудь…

– Я Ратияр, сын Ратмира, – сказал юноша, выходя в центр поляны, где коптил костер под вертелом с оленьей тушей. Он откинул со лба штанину, подбоченился и продолжил, как учил Барсук: – Я пришел к вам с миром из Старого Ясеня и желаю говорить с великим шаманом.

Финны почтительно смотрели на голоногих послов с портами на головах, гадая про себя, зачем пришельцы решили применить столь могущественное заклятие.

– Я слушаю тебя, Ратияр, сын Ратмира, – раздался негромкий голос.

Опираясь на посох с торчащими из навершия в виде рысьей головы разноцветными перьями, на поляне показался Куукси. Как и все остальные члены племени, он был одет в штаны и рубаху из оленьей кожи, которые для придания мягкости дни и ночи жевали их жены. Но было еще в его наряде кое-что, заставившее Ратияра внутренне содрогнуться.

Шаман Куукси был одет в штаны мертвеца: содранную с ног покойника, побуревшую и сморщившуюся от времени кожу. Считалось, что такая кожа, стянутая с плоти одним слоем, как старая шкурка со змеи, приносила в дом ее хозяина удачу и богатство. Благополучие в торговых делах обеспечивали монеты, засунутые в мешочек из мошонки.

Шаман подошел к Ратияру. Большие ноздри раздулись, словно Куукси пытался вынюхать из него душу. Ратияр на миг замер под взглядом странных светлых глаз с узкими, почти вертикальными зрачками, будто у змеи.

Ратияр откашлялся и, стараясь не думать о том, как жены финского вождя жевали кожу для его портов, продолжил:

– Все, что мне надо знать, я уже узнал. Пойдем.

В темном шатре вождя рядом с тлевшим очагом стояли какие-то горшки с густо парящим варевом. Куукси жестом пригласил Ратияра и Хравна сесть на аккуратно постеленные шкуры. Юноши степенно расположились на мохнатых настилах. Ратияр на миг задумался, будет ли неуважением к хозяину оставить порты на голове. С одной стороны, это всего лишь штаны, а с другой – головной убор все-таки. Он взглянул на Хравна – судя по вопросительному взгляду в ответ, того занимали схожие мысли. Ратияр кивнул и стянул штаны с головы.

– Ты пришел искать моей помощи, не так ли? – сказал Куукси, возвышаясь перед ними.

Шаман усмехнулся и присел рядом, и Хравн с удовольствием отметил про себя, что вождь финнов снова едва достает лбом до плеча нового хозяина Ясеня. Ратмир успел кое-чему научить сына.

– Каждый мой лучник обойдется тебе в половину золотого запястья. И десять гривен серебра – за помощь богов, – сказал шаман.

– Как же я узнаю, что они согласились стать на мою сторону?

– Ты торгуешься так, будто твои люди и магия – товар.

– Все, что у меня есть, имеет свою стоимость. И обладаю я этим потому, что знаю ему истинную цену. Многие лишились своих сокровищ, так как просто не умели их ценить.

– Однажды твоя продажная магия может обернуться против тебя самого.

Ратияр кивнул и неспешно поднялся, задевая головой полог шатра чародея.

– Я пришел к тебе не для того, чтобы просить помощи. Я здесь, чтобы спасти твою жизнь и жизни твоих людей. Скоро придет человек, который шьет себе плащ из кожи живых людей. И будет он не один. Если мы не объединим силы, сначала он сожжет мою крепость, а потом явится за тобой. Я не знаю ни одного человека с содранной заживо кожей, которому боги помогли выжить.

Куукси сунул в ноздрю указательный палец и надолго задумался.

– Серебряная гривна за лучника, – наконец выдавил шаман.

– Полгривны за воина… Колдовство бесплатно… – прокряхтел собеседник, обхватив себя за плечи маленькими руками и закачавшись из стороны в сторону.

Потом вдруг вскочил, крякнул с отчаянием, словно собирался нырять в горящий дом, сгреб в горсть меховую шапку на голове и бросил ее под ноги. Остановился, посмотрел на Ратияра и Хравна. Осторожно топнул ногой, стараясь не задеть подошвой собольего меха.

– Как говорят у вас – была не была! – крикнул Куукси: – Гривна за двоих! И приворот в подарок!

Ратияр снова опустился на шкуры и знаком разрешил сесть шаману.

– Если ты поможешь мне, я избавлю твое племя от дани. Навсегда, – сказал он, глядя в глаза финскому вождю.

Тот замолчал, не отрывая от него взгляда. Потом придвинулся к юноше и почти прижал плоское лицо к его носу:

* * *

«Если ты встретишь рассвет живым, значит, удача не оставила твой род, и мы пойдем за тобой».

Слова маленького шамана чуди Ратияр повторял, будто заклинание, как только смолкли шаги охотников, притащивших его сюда, на заброшенную лесную дорогу в черное сердце непролазной чащи.

Тугой ветер с воем наваливался на чахлые сосны, скрюченные сучья шарили в темноте. А может, это ночные чудища притворялись деревьями, чтобы подобраться к дрожащей от страха человечине? Ратияр закрыл было глаза, но завывания ветра и скрип стволов тут же нарисовали в голове такие ужасы, что он снова принялся пятиться и озираться по сторонам.

Ратияр знал, что в каждом скрипучем дереве плакали души замученных людей. Такие деревья в его роду считались буйными, рубить их нельзя даже на дрова, пожар будет, да и по ночам к ним приближаться опасно. Михалка рассказывал, что, когда мастер Сухой поссорился с семьей, позвавшей его строить мельницу, но обидевшей потом деньгами, отомстил им с помощью одной щепки от «буйного» ствола. Просто подложил в сруб кусочек злого дерева, и обрушилась ночью мельница, как заговоренная. Кривич Барсук называл такие деревья «дубины стоеросовые» и при случае так же звал и его с Хравном, когда ленились запоминать его науку.

Старик рассказывал, что злые деревья растут на перекрестках заброшенных лесных дорог, объединяя явь и навь. Ведь, как известно, любая уходящая вдаль дорога ведет на тот свет, на границу между городами живых и мертвых. Дорога, как и Мировое Древо, соединяет миры, говорил Барсук, только Ясень растет вверх, а дорога – вдаль.

В спину ткнулось что-то, отшатнулось, снова дотронулось. Резко обернувшись, юноша увидел перед собой высохшее лицо с черными провалами и ощеренный безгубый рот. Мертвец глядел на него сверху вниз, свешиваясь с дерева. Ратияр тихо вскрикнул и плюхнулся на землю, не чувствуя ослабевших от страха ног.

Тело, повисшее на веревках, покачивалось над ним под порывами ветра. Не тянулись из темноты руки, не бормотал из мрака голодный дух… Переведя дыхание, Ратияр вспомнил уроки Барсука – своих покойников финские колдуны не сжигают, а подвешивают на ветвях деревьев в священных рощах.

Ратияр осторожно поднялся с земли, набрался духу и снова взглянул в мертвое лицо. И тогда покойник зашевелился и открыл рот, чтобы прошептать свистящим, словно ледяной сквозняк, шепотом, его имя.

Пытаясь победить крупную дрожь, Ратияр заставил себя не двинуться с места.

«Живым нужно опасаться живых», – когда-то говорил отец.

– Что тебе нужно? – выдавил из себя охрипший голос.

Мертвый не ответил, вдруг изогнулся дугой и принялся извиваться, стараясь избавиться от спеленавших полусгнившее тело веревок. Рядом раздался треск и шелест – вокруг Ратияра с ветвей падали и повисали на веревках покойники: дети, женщины, старики, давно высохшие трупы и недавно разложившиеся тела, кишащие белыми червями и личинками, тянущие к нему костяные фаланги, когда-то бывшие руками…

Ратияр стряхивал елозившие по одежде остатки пальцев, стараясь вырваться из этого шипящего хоровода, на все лады повторявшего его имя. Споткнулся о корень, опустил глаза и наткнулся взглядом на огромную черную руку, показавшуюся из-под земли. Она выползала, словно гигантская змея, слепо шаря перед собой извивающимися пальцами-червями.

Драугр![14] Подземный мертвец! Ратияр подскочил и ринулся вперед, не разбирая дороги. Мокрые от ночной росы ветки хлестали по лицу, ноги то и дело спотыкались об узловатые корни, но он остановился лишь тогда, когда силы полностью покинули его, и рухнул в сырой мох.

Стараясь восстановить дыхание, Ратияр положил руку на грудь и закрыл глаза… И тут же почувствовал чужой взгляд.

Осторожно поднял веки, готовясь выхватить нож.

Напротив него блестел лунными глазами большой серый волк. Ратияр плавным движением вытащил оружие. Неподвижный взгляд желтых глаз не изменился. Чуть поведя ушами, зверь шагнул назад и слился с лесным мраком.

Парень присел на корточки, привалившись потной спиной к шершавому стволу. Буря вдруг примолкла, будто на мир накинули покрывало. Ратияр улыбнулся. Поднялся на гудевшие от усталости ноги. Мрак вокруг словно съежился, почуяв прилив его сил. Юноша старательно сложил кукиш и ткнул им в морду отступающей ночи.

Буря улеглась под утро, начисто вымыла светлеющее небо и протерла бледный кружок тающей луны, под которой колко светила последняя звезда. Глаза слипались от запоздалого сна. Ратияр выбрал дерево поразлапистее и устроился в крестовине толстых ветвей. Плотнее закутался в плащ и сразу провалился в сон без сновидений.

Ратияр открыл глаза. Он сидел, привалившись к тюку из шкур, у очага в шаманском жилище, а его похожий на темно-желтую костяную фигурку хозяин стоял перед ним. Змеиные зрачки пронизывали насквозь, и Ратияру показалось, что сидит он не в палатке, а посреди ледяного поля и рядом не костер, а снежный смерч.

– Сейчас ты чувствуешь зиму внутри. Так происходит с каждым, кто возвращается в свое тело после Путешествия, – сказал шаман.

– Значит, все было не по-настоящему, – пробормотал Ратияр.

– В ночном лесу бродил твой дух. И он мог бы остаться в Нижнем мире навсегда, если бы твой Род не пришел к тебе и не взял под защиту. Твоя удача сильна.

– Мне нужны стрелы, а не похвалы, – сказал Ратияр, поднимаясь на ноги, – и я спрашиваю снова: пойдут ли твои люди в бой в моих рядах?

Шаман опять холонул его взглядом странных глаз, коснулся гладкого подбородка и улыбнулся:

– Духи сказали – твоей удачи хватит на всех.

Глава 3

Брага Ратияра

О приближении драккаров морского конунга дозорные доложили вовремя. Дни еще стояли солнечные, но небо уже отливало осенней прохладой. Викинги прекращали торговлю и грабежи и возвращались на зимовку в свои земли.

Как и рассчитывал Ратияр, Скегги Кожаный Плащ причалил на стоянку к острову Дальнему. Разведка доложила, что он с дюжиной вооруженных до зубов парней прочесал остров, опасаясь засады, и, лишь когда норманны с копьями и топорами наперевес проверили каждую пядь, Скегги приказал ставить укрепленный лагерь.

Разведчики докладывали о четвертом драккаре и десятке пленных бойцов, которых в тот же день повесили на старом дубе головами вниз. Михалка, запинаясь, добавлял, что с повешенных была содрана кожа.

– Он сидел там… под телами… в их крови… и пел, – таращил глаза Михалка и все пытался просунуть трясущиеся пальцы за тугую тесьму на поясе.

– Скегги хочет стать поэтом, – прошептал Барсук, – они называют отца поэзии богом повешенных и верят, что сидение под висящими трупами может сделать человека скальдом.

– Не думаю я, что он сочинит хорошую песню, сидя на моем копье, – сказал Ратияр.

Люди нашли его слова удачными и много смеялись.

* * *

Лодки викингов подошли к берегу на закате. Багровый свет разливался по усталой вечерней воде и грозно поблескивал на шлеме Скегги, глаза которого, как обычно, смотрели на мир с насмешливым прищуром. Его лодка держалась от пристани подальше, а под рукой викинга лежал красный щит с нарисованным черным псом.

На берег вышел Ратияр с десятком вооруженных воинов, готовых в любой миг сомкнуть перед ним круглые щиты с оскаленными волчьими пастями.

– Отчего же не причаливаешь, Скегги? – крикнул Ратияр, крепко сжав рукоять отцовской секиры. – Или ты больше не веришь в наше гостеприимство?

– Я пришел за твоим добром и твоими женщинами, щенок! – сказал морской конунг. – И если до вечера я не получу ни того ни другого, я сотру крепость с лица земли.

– Ты убил моего отца и теперь должен мне свою жизнь. Я дам тебе выкуп, чтобы ты не трогал городище. Но я, Ратияр из рода Железных Волков, хозяин старой крепости, вызываю тебя, Скегги Ниимандсона, человека вне закона, на суд богов. Утром на восходе мы огородим поле на острове и будем биться как подобает северянам.

Его голос заглушил дружный гогот викингов. Громче всех, раскрыв огромную желтозубую пасть, лаял Кожаный Плащ. Отсмеявшись, он сказал:

– У тебя большая голова. Мне будет радостно выпить из сделанного из нее кубка.

Воины Скегги снова грянули смехом и глухо загрохотали оружием о щиты.

– Пиво, серебро и женщин тебе привезут до наступления ночи. А на рассвете нас рассудят боги, – сказал Ратияр.

Юношеский голос дрогнул и сорвался, вызвав новый рев норманнов.

Скандинав передразнил его петушиным криком. От смеха кто-то из воинов выронил весло.

Ратияр молча смотрел на удаляющиеся силуэты вражеских лодок. Белые руки сильно обняли его сзади, в ухо зашептали теплые губы:

Ратияр мягко отстранил от себя сероглазую девушку, провел ладонью по мокрой щеке. Улыбнулся:

Две рыбацкие лодки, доверху нагруженные добром, быстро заскользили по багровой глади. Еще две, побольше, принимали на пристани женщин. Посадкой распоряжался Ратияр.

Нарядные девы распустили длинные тяжелые косы, которыми славились на весь мир, молча кутались в плащи и опускали печальные лица. Их собирали долго, и лодки с девушками покинули берег уже в наливавшихся синих сумерках.

Ингвар Чернозубый, один из охранников границ Дальнего, быстро разглядел приближающиеся лодки с красавицами. Пересчитал и расстроился: по одной на пятерых выходило, а ему, как молодому хирдману, может и вовсе не достаться. Заставят всю ночь на часах стоять, а сами выпьют всю брагу и всех девок попортят… Чернозубый переглянулся с товарищами – Эгилем Толстым и Браном Убийцей – и прочел в их глазах собственные мысли. Он подозвал их, и после недолгого совещания вся троица повеселела.

Когда обе лодки причалили к наспех сделанным мосткам, Ингвар не мешкал. Метнулся к первому гребцу, сдернул с его шеи нож на ремне и шепнул:

– Троих сюда, в рощу в овраге. По очереди. Пусть ждут нас там и не раскрывают пасти. Понял?

Парень с готовностью закивал. Выбрал трех рослых, как на подбор, девиц и указал им на заросли орешника. Женщины стояли, понуро опустив головы, волосы закрывали бледные лица, и Чернозубый почувствовал в паху приятное тепло ожидания. Он поправил набухший под шароварами член, взял за плечо самую высокую из красавиц и повел, как покорную телушку.

Ветви и листья скрыли их от чужих глаз. Ингвар жадно втянул ноздрями свою последнюю в жизни ночь и отбросил волосы с лица пленницы.

От ледяного взгляда открывшегося мужского лица клацнули зубы. Лицо было странным, но, перед тем как упасть с перерезанным горлом, Чернозубый понял, что не было у Ратияра ни усов, ни бороды, а богатые волосы оказались чужими, привязанными к плетеной сетке на голове.

Ингвар всхлипнул, проклокотал кровью и навсегда уставился в чужие звезды на черном от ненависти небе славян.

Вернувшись к своим, Ратияр бросил взгляд на еще подергивавшиеся тела двух хирдманов и бросил Хравну его нож. Трупы осторожно, без всплеска, опустили под воду. Ратияр вытащил огромный турий рог и трижды взревел в него на всю округу.

Пьяные викинги, тут же показавшиеся из лагеря, присмотрелись и со смехом опустили оружие. Где дозорные, спохватился кто-то. Ратияр указал на орешник, где скрывался за листвой мертвец, и норманны засмеялись снова. Быстрые вороны успели выклевать лучшие куски, сказал кто-то.

А когда до гостей осталось с десяток шагов, те взметнули из-под плащей руки с натянутыми луками и дали первый залп. Толпа северян отозвалась ревом боли и подалась назад, оставляя неподвижные тела. Стрелки разом шагнули вбок и развернулись, пропуская вперед суличников[15].

Переодетые копейщики заранее разорвали длинные подолы, чтобы упереться в землю для хорошего броска, сулицы мелькнули в темноте, будто змеи. Кричали раненые, кто-то корчился на земле. Вновь вышли лучники, порвали хрипящий от боли воздух и пролили на землю кровь чужаков, но викинги и не думали бежать – хватали с земли камни и коряги, увертывались от стрел, перехватывали на лету копья и швыряли их обратно.

К оставшимся в живых спешила помощь. Боевые товарищи, выставив стену щитов, передали оружие, быстро выстроились в клин и, ухая в ногу, неспешно двинулись вперед.

Равных викингам в прямой сшибке не было. Это Ратияр помнил по рассказам отца. И все же по его команде воины взяли спрятанные в лодках щиты и строились для достойного отпора.

Норманны молча и легко перешли на бег. Две силы сошлись под звон, треск и грохот. Копейщики из вторых рядов кололи воинов первой линии, щиты трещали от тяжелой ярости мечей и секир. Викинги хранили уверенность в неминуемой победе, но племя Ратмира вело род от северных волков, было выносливым и гордым и чтило свободу и месть превыше всего на свете. Воины скользили в крови, спотыкались о трупы, но никто так и не смог пробить брешь в рядах противника. Из лагеря викингов прибывала подмога, норманны пытались обходить отряд Ратияра с флангов, и он был вынужден трубить отступление в расколотый от чьего-то удара рог.

Славянский клин, огородившись разбитыми щитами, попятился к воде. Норманны взревели, чуя скорую победу, и удвоили натиск.

– Строй! Держать строй! – хрипел Ратияр. – Сомкнуть щиты!

Израненные воины шатались под ударами здоровяков Скегги, но рубили в ответ из последних сил. Те, кто падали, разрубленные чуть ли не пополам, ревели и выли, цепляясь пальцами в икры врагов, рвали их сухожилия остатками раскрошенных зубов. Рану в строю тут же затягивало смыкавшимися щитами, о которые разбивалась новая атака. Оттесненные дружинники уже бились по щиколотку в воде и, как ни старались, не могли отбросить наступавших скандинавов.

Отшвырнув обломки щита, Ратияр очертил секирой над головой защитный круг и бросился в гущу врагов. Восторженный вой викингов был ему ответом – ничто здесь не ценилось так, как доблесть, пусть и смертельного, противника. Тем больше славы добудет тот, кто убьет великого храбреца.

У головы Ратияра просвистел топор, отмахнув на лету кусок правого уха, в бедро ткнулась сулица. Хозяин крепости рухнул в воду и, оскалившись, пополз вперед на брюхе, против воли глотая воду со стальным привкусом.

Новый рев со стороны северян – на этот раз в нем боль и бессильная ярость. Уходящим вместе с кровью сознанием Ратияр поймал свист стрел во вражеском тылу, вопли и глухие удары падавших тел. Он улыбнулся и ткнулся лицом в донный песок, пуская красные пузыри. Чьи-то руки подхватили его, поволокли куда-то…

– Очнись! – Ратияр открыл глаза, с трудом различая перед собой расплывающееся лицо Лихого. – Мы победили!

Ратияр опустил глаза и увидел свое перетянутое льняными тряпками тело. На руках и бедре набухали багровые пятна.

– Она сама это… тайком приплыла… Недосмотрел…

Бледную, с обритой головой Мирославу он узнал не сразу. Улыбнулся, осторожно пожал маленькую ладонь:

* * *

Серый рассвет смотрел на вытоптанную поляну, где повсюду лежали утыканные стрелами трупы. Некоторые костры еще дымили. Утренний иней серебрился рядом с крупными лепестками золы. В центре молчаливого круга воинов сидел связанный Скегги Кожаный Плащ. Один его глаз на черном от засохшей крови лице заплыл, но второй смотрел, как всегда, насмешливо и дерзко. Рядом вжимали в плечи растрепанные головы пятеро уцелевших норманнов.

Ратияр, опираясь на руку старого дружинника, вошел в круг:

– Многим оказалось не по зубам. Не пойму лишь, откуда взялась последняя закуска.

– Чудские лучники. Вышли вам в тыл из землянок. Убежища их я давно к твоему приходу приготовил. А женщины остригли волосы, чтобы скрыть нас на лодках. Я обещал, что из-под земли тебя достану. Так и вышло.

– Это не то золото, на которое я рассчитывал, – сказал Скегги.

– Угощение славное, – усмехнулся морской конунг. – А теперь сдержи еще одно свое обещание и бейся со мной, если считаешь себя достойным носить оружие.

Хозяин крепости рассмеялся, не отрывая ледяного взгляда от глаз викинга:

– Неужели ты, пес вне закона, решил, что я, сын Ратмира из рода Железных Волков, окажу тебе такую честь? Ты никогда не сядешь с моими отцом и дядей за один стол в чертогах Одина.

Ратияр устало махнул рукой. Двое воинов вкатили в круг за спиной скандинава большую бочку, где тяжело плескалась брага, и вышибли дубовую крышку.

– Что это лопнуло с таким треском? – спросил Скегги.

– Это лопнуло твое дело на моей земле, пес, – ответил Ратияр.

Скегги продолжал усмехаться, но толстые жилы на больших руках норманна вздулись от тщетной попытки порвать ремни на запястьях.

– Помню я, ты хотел хлебнуть пива после нашей встречи, – сказал Ратияр.

Норманн громко сглотнул, дернув щетинистым кадыком.

Бешено заелозили ноги, забурлило пиво, страшно корчилось сильное тело, и стоявшему рядом со спокойным Ратияром Михалке показалось, что ледяная тень упала вдруг на поляну, будто сама Хель[16] вышла из подземного царства за черной душой кровавого скальда Скегги Кожаный Плащ. Последней дугой выгнулась спина, обмякло тело, холод уполз под землю, а дружинник вздохнул с облегчением.

– Вам я подарю драккар и его голову, – он кивнул на торчавшие из бочки ноги, – чтобы рассказали своим, как Железные Волки встречают бешеное зверье.

– Княже, Скегги был злодеем, но храбрым воином… Таким не пристало умирать столь позорно и без оружия…

Ратияр повернул к нему лицо, и дружинник замолчал, встретившись с его взглядом.

Бледные скандинавы глухо пробормотали благодарность милостивому конунгу.

– Ратияр! – окликнул Хравн, возвращавшийся от берега, где пристали корабли.

Парень держал за руку стройную девушку с копной белоснежных кудрявых волос.

– Я нашел ее связанной… на ладье, – сказал Хравн, подумал и добавил: – Кусается…

Дружинники громко расхохотались. Молчал только сын Ратмира, не сводивший глаз с чужачки, и Мирослава.

Она смотрела на застывшее лицо Ратияра и до крови закусила пухлую губу.

Беловолосая зеленоглазая чужачка оказалась немой. Барсук негромко говорил фразы по-скандинавски, она рисовала на земле знаки в ответ. Старик хмурился, поглаживал редкую бороду, а когда бывшая пленница вдруг всхлипнула, положил ей на голову сухую ладонь и пробормотал что-то успокаивающее.

– Скегги вырезал ей язык, чтобы обезопасить себя от чар, – повернувшись к притихшим братьям, буркнул Барсук, – он украл ее год назад у хевдинга по имени Храпп, сына Бьерна Сильного. Скегги возил ее с собой на веревке, веря, что девушку любит Потаенный Народ, и она приносит удачу.

– Я слышал о Храппе. Он слывет могучим воином, – сказал Ратияр.

– Если мы вернем ему дочь, у нас появится сильный союзник, – сказал старик.

Ратияр помолчал, рассматривая гордо выпрямившуюся под его взглядом девушку.

– Мы снарядим корабль к свеям, – сказал он. – Как тебя зовут? – мягко спросил Ратияр девушку.

Та внимательно выслушала бормотание Барсука и быстро зашевелила веткой на земле.

– Ингрид, – сказал старик, – Лед Ладоней. Так северяне называют серебро.

– Я отвезу тебя домой, Ингрид, – сказал Ратияр.

Девушка чуть склонила вбок голову, зеленые глаза всматривались в лицо хозяина крепости. Кивнула, словно соглашаясь с чем-то, только что прочитанным в его взгляде. Тонко очерченные губы тронула улыбка. Лед Ладоней взяла руку воина и вдруг резко прижала к своей груди. Чуть смутившись, Ратияр почувствовал жар и сильные, ритмичные удары под тонкой льняной рубашкой.

– Не надо… благодарности, – услышал он собственный хриплый голос. – Возьми ее к себе, Барсук. Ей нужно окрепнуть. А потом мы отправимся в путь, – сказал он, аккуратно освобождая руку.

Девушка улыбнулась, не отрывая от него изумрудного взгляда, и Ратияр тоскливо подумал, что похожи эти глаза на весеннюю тайгу, в которой можно потеряться и блаженно блуждать до самой смерти.

Глава 4

Ингрид Лед Ладоней

Ей снились заснеженные шапки гор в круто изрезанных фьордах и зеленоватые переливы северного сияния среди звездных россыпей. Оно то напоминало птицу, расправлявшую во все небо мерцающие крылья, то волны неслышной колыбельной, что пели звездам северные боги. Крылья из струящегося света уносили вверх, далеко-далеко от земли…

Когда Ингрид была маленькой, ей казалось, что это складки гигантской полупрозрачной ткани, которой боги накрывали мир после наступления темноты, чтобы с ним ничего не случилось. «Волшебные занавески!» – кричала она, прыгала от радости, а отец посмеивался в бороду.

Они часто гуляли по берегу после заката, потому что оба любили ночь. Девочка в длинной шерстяной рубахе и со множеством белых косичек мечтала вслух, как когда-нибудь боги сошьют ей сарафан из этих занавесок.

«Надену луну, звездами опояшусь!» – заявляла маленькая Ингрид. Храпп смеялся, брал ее на руки, по колено заходил в мерцавшую от света тысяч созвездий воду. «Опусти руки», – говорил он. Ингрид погружала ладони, потом, осмелев, опускала руки по локоть и смотрела, как между пальцами струится роскошное небо ночи.

«Ты пошила рукава из северного сияния», – говорил отец. Ингрид мотала головой: «Хочу по-настоящему!» Отец кивал: «Когда-нибудь будет и так». Сердце замирало от предвкушения – отец, огромный, твердый как скала, никогда не бросал своих слов на ветер.

Ингрид улыбнулась, протянула руки – и открыла глаза, очнувшись в душноватом полумраке. Не сразу вспомнив, где она, снова зажмурилась, привычно сжалась в ожидании грубого хлопка тяжелой руки кого-нибудь из Псов.

– Полноте, дочка, полно, – сказал полумрак ласковым, словно надтреснутым голосом.

Ингрид осторожно приоткрыла веки, уставившись на морщинистое, улыбчивое лицо.

– Полно, – терпеливо повторил Барсук, осторожно присаживаясь на краешек полатей, где спала девушка, – вспоминай. Ты у друзей, которые отправят тебя домой. Все, что с тобой было раньше, это сон. Был – и не было. Просыпайся. Просыпайся, Ингрид.

Дверь тихонько скрипнула. Ингрид подняла голову и встретилась со взглядом пары огромных лиловых глаз. Встряхнулась, зажмурилась. Снова посмотрела.

Лошадиная голова продолжала с любопытством смотреть на нее, высунувшись из-за приоткрывшейся двери.

– Ты чего? – спросил старик, поймал взгляд девушки и обернулся. – A-а… Не бойся. Это Нафаня. Ее хозяин, Соловей, на мясо хотел забить, старая стала, не продать уже было и не пропить… А я выкупил. Как почуяла, что я ее от смерти спас. Теперь за мной как собачонка ходит, никуда не отпускает. А пытаюсь в конюшню загнать, плачет, ну как человек…

Барсук неодобрительно пожевал губами. Нафаня жалобно всхрапнула и помотала головой с редкой гривой.

– Ну заходи уже, а то так и будешь под дверью вздыхать, – махнул рукой хозяин.

Лошадь процокала по полу, подошла к Ингрид, ткнулась в лицо теплой мордой. Девушка засмеялась, обняв ее за шею тонкой рукой. Приподнялась, свесив длинные ноги на пол. Потянулась, потирая глаза, и вдруг застеснялась неприбранных волос и слишком тонкой льняной рубашки. Старик мягко улыбнулся.

– Жду тебя за столом. Умывальник в сенях, над бочкой. И вот, держи.

Барсук протянул костяной, пожелтевший от времени гребень.

Ингрид прошлепала босыми ногами по неструганым доскам, застыла перед подвешенным на цепочке чудным глиняным умывальником, из-за трех носиков по сторонам напоминавшим трехголового змея. С наслаждением поплескалась под ледяными струями, звонко бившими в жестяное дно. Тщательно причесала белые волосы. Ноздри защекотал сытный теплый запах – устав ждать плескавшуюся девушку, Барсук пустился на хитрость и открыл крышку казана со сваренной на молоке ячменной кашей, которая мигом заблагоухала на всю избу.

– Вечером баню тебе истопим, наплаваешься еще, – сказал старик быстро пришлепавшей обратно мокрой и довольной гостье.

Он протянул ей ложку, выструганную из мягкой липы:

– На твоей родине обычно все зерно на пиво уходит. А у нас больше кашу уважают. Зернышко – это ведь что? Зародыш новой жизни, на солнышке настоянный. Как яхонт – окаменевшая смола, так и зерно – солнечный свет затвердевший. Так что ешь побольше солнца, чтобы силы быстрее вернулись…

– Во-о-от… Каша, она ведь что? Думаешь, просто еда? Э-э… Каша – жизнь наша. А застолье знаешь как у нас называется? Каша. Чинить кашу – по-нашему праздновать значит. Перед битвой – победная каша. Перемирие – мирная каша.

Соскучившийся в одиночестве старик принялся загибать сухие пальцы:

– На свадьбу – каша, ребенок на свет родился – каша, тризна – опять она…

Ингрид кивала, не забывая работать ложкой, казан пустел на глазах, голос Барсука будто превращался в ушах в теплый мед, от которого стали слипаться глаза. Увидев, что гостья клюет носом прямо за столом, старик осторожно подхватил ее под руку, проводил до полатей, укрыл овчиной:

– Спи, милая… Спи… – шептал Барсук, глядя на блаженно засопевшую Ингрид. Она спала, как девочка, приоткрыв розовый рот, в котором на месте языка виднелся маленький темный обрубок.

Старик вздохнул, поохал, тяжело прошелся по избе. Посмотрел на высунувшуюся из-за двери жалобную голову.

Старик и лошадь в сумерках вышли к Змеиному холму у курганов за селом, вскоре превратившись в две маленькие темные фигурки под сумрачным небом, по которому от края до края растянулись исполинские перья фиолетовых облаков.

Они приходили сюда каждый вечер, из-за преклонных лет ночью засыпалось трудно обоим. Барсук разводил небольшой костерок из заранее заготовленной жаркой бересты, дышал лечебным полыневым ветром, Нафаня щипала мягкими губами траву, каждый молчал и думал о своем.

Барсук в молодости считал, что в старости будет часто вспоминать о походах и битвах, благо их было немало. Представлял, с каким удовольствием будет рассказывать детворе о славных победах Ратмира, построившего крепость, ставшую легендой.

Но вспоминалось другое: стол у очага, длинное лицо красавицы Лебеди и ее улыбка, когда она смотрела на него, и глазастую дочку Усладу. Когда-то он был лучшим, а она, красивейшая женщина села, любила только лучшее. Жили они богато, пока он не оставил войну, но в торговле удача отвернулась.

Он не удивился, когда Лебедь объявила, что уходит с более удачливым в торговых делах византийцем. Просто молча пошел к кораблю соперника и порубил снасти топором. Увидев его лицо, купец решил не вмешиваться, оценив свою жизнь дороже.

Она все равно ушла, ночью, тайком. Он слышал, как она осторожно собирается посреди ночи, стараясь его не разбудить, и уговаривает Усладу быть потише. Он смотрел в темноту и понимал, что остановить упрямую красивую жену может лишь удар грома или секиры, но ни того ни другого он никогда ей не желал.

После их ухода дом Барсука, по которому еще бродили две стройные тени, внезапно сгорел дотла, а сам он поселился на краю деревни, в высоком доме с резным коньком, где и старел в одиночестве, давая уроки сыновьям достойных людей.

Ухаживала за стариком слабоумная дородная баба по прозвищу Маланья. Ей присматривать за гостьей и поручили.

Лед Ладоней держалась скромно, с челядью была приветлива, принялась по хозяйству помогать. Однажды, когда удивленная баба попыталась отобрать у нее топорик для лучины, брошенное в сердцах лезвие ударило в стену с такой силой, что с тех пор в доме Барсука Ингрид не перечили.

Часто заходил Ратияр. Хмурившейся Мирославе объяснял, что учит с чужачкой язык норегов – и правда, учил. А потом весь вечер что-то вполголоса рассказывал Льду Ладоней, пока недовольная Маланья не зажигала огоньки в плошках со свиным жиром.

* * *

Так прошли зима и весна. Вестей от отца Ингрид по-прежнему не было, и Барсук посоветовал обратиться к дальней родне Ратмира – ярлу свеев Браги Сигурдсону и позвать его на помощь в будущем путешествии. Тот откликнулся охотно и передал весть, что прибудет как только закончит весенний поход – ближе к середине лета. На общем совете старик призвал подождать родню с севера. Ратияр не возражал.

Когда Ингрид окрепла настолько, что Барсук разрешил ей долгие прогулки, Ратияр сажал девушку на Нафаню, и троица выходила в поля за курганы. Она до сих пор с улыбкой вспоминала, как он в первый раз тогда зашел к ней, а следом просунулась оседланная Нафаня, жующая клок свежей травы. Оба были веселы.

– Солнце в дуб[17], а ты сидишь! – Ратияр чуть не подпрыгивал на месте от нетерпения. – Барсук разрешил сегодня тебе с нами! Идем быстрее!

Ингрид, сама от себя не ожидав, повела себя как та маленькая девочка с норвежского фьорда: забегала, засуетилась, выставила Ратияра и Нафаню за порог, принялась сарафаны примерять, потом сама на себя разозлилась за суету и нарочно выбрала самый простецкий, из некрашеного льна. И все равно заметила, как глаза Ратияра блеснули, когда он увидел ее в красном плаще при серебряной фибуле и сверкающей цепи, что поддерживали две овальные броши на груди.

Парень помог ей забраться на лошадь, а та нетерпеливо запрядала ушами в ожидании долгой прогулки.

– Ну идите, идите, – прошамкал старик, провожая их за околицу.

Он долго смотрел им вслед, покачивая головой и прислушиваясь к смутному чувству тревоги, что росло в груди день ото дня.

* * *

– Даже ветер шумит по-особенному. – Ратияр остановился у высокого кургана, присел на корточки и коснулся густой травы на насыпи. – Отец здесь лежит.

– Скегги называл это быстрой войной. Люди из-за моря часто приходят к нам, чтобы жечь и грабить. Вы привыкли к набегам из-за угла и считаете это войной. Резню безоружных – победой. Привыкли думать, что если первая атака успешна, то побежденным остается лишь задрать лапы кверху и подставить горло. С кем-то так и получается. А с нами не проходит. И вряд ли когда-нибудь пройдет. Характер не тот.

– Мы добродушны и ленивы. Нас можно застать врасплох. Мы медленно запрягаем. Но если у вас первое поражение – это повод сдаться, для нас – лишь начало беседы. И тогда мы упираемся и стоим насмерть. А там, как говорил мой отец, чужого нам не надо, но свое мы отберем!

Ингрид улыбнулась, чуть склонив голову и не спуская зеленого взгляда с затвердевших скул Ратияра.

– А так не злые мы… Чего злобствовать, если все есть? У вас одно море, а у нас – вон сколько их! Неба – море. Земли – море. Лесов – океан! Посмотри!

Ратияр снова улыбнулся, раскинул руки, задрав лицо в глубокую синеву с целой стаей позолоченных Даждьбогом облаков. День клонился к концу, улыбаясь устало и мягко, кроны деревьев на склонах пологих холмов пушились, будто клубки зеленой шерсти, голубая кромка лесов во весь горизонт смыкалась в великанское объятие.

Лед Ладоней кивнула, вытащила из нарядной ташки, украшенной серебряными пластинками, кусок бересты, нацарапала несколько строчек.

– Северное сияние? А что это? – не понял Ратияр.

– Занавески? На небе? Не видал… – Юноша заметил, как поджались резко очерченные губы, и торопливо добавил: – Но это не значит, что у нас этого не бывает. Может, происходит. Но редко…

Они бродили до темноты. Ратияр показывал цветы, называя их имена, Ингрид писала их названия по-скандинавски.

– Иван-чай, – сказал Ратияр, показывая рукой на фиолетовые острова, волновавшиеся ветром на лугах, – если у лета есть сердце, то оно вот такого цвета.

«Он похож на цветы у наших горных озер», – написала Ингрид. Она спрыгнула со старой кобылы, которая тут же шумно и укоризненно вздохнула, и побежала рвать цветы для венка.

Сплела большой, мохнатый от зелени, с желтыми одуванчиками, голубыми колокольцами и белыми звездочками тысячелистника, со смехом нахлобучила Ратияру на голову. Юноша улыбнулся в ответ, осторожно поправляя корону Конунга Трав, как назвала его Лед Ладоней.

Потом они забрели в лес, прошли вдоль усеянной солнечными лоскутами опушки, обменивались именами деревьев. Когда на небе высыпали первые звезды, свернули домой. Заметно уставшую Ингрид Ратияр посадил на вновь недовольно вздохнувшую Нафаню.

– Вон, видишь, в небе будто молоко разлили? Это Утиная Дорога. Она перелетным птицам осенью путь указывает.

«Путь Одина», – царапала на бересте девушка.

– А там – Ковш, его еще Сохатым называют. Самая яркая звезда в нем – Кол. Ну, на который конскую привязь набрасывают.

– Один тут, Один там… Ни ума, ни воображения… – Ратияр, прищурившись, с любопытством наблюдал, как медленно закипает его спутница.

«Есть еще Прялка Фригг[18]. Но я ее не вижу», – обиженно царапала Ингрид.

«Жена… Одина…» – Ингрид покраснела, вдруг испытав стыд за нехитрую фантазию предков. Хорошо, в темноте незаметно.

– Ах-ха-ха! – веселился Ратияр. Девушка полыхнула взглядом, юноша осекся. – Да ладно тебе… я ж не со зла…

И снова залился смехом. Ингрид дулась изо всех сил, но юноша хохотал так заразительно, что и она невольно заулыбалась.

– До завтра, – сказал Ратияр, проводив ее до околицы.

Она улыбнулась и легко махнула ему рукой, обожгла зеленым пламенем, скрылась в сумерках, уводя с собой Нафаню и его спокойные сны.

С тех пор они часто выходили побродить. Проводив Ингрид домой, Ратияр торопливо прощался и уходил в душистые от июньского разнотравья сумерки. Он стал задумчив и строг, днем часто уходил к пристани и сидел так, глядя на прибывающие корабли. И даже перед купальской ночью от общего веселья сбежал.

* * *

Еще с утра на Купалу дети под надзором стариков шли собирать целебные травы. Женщины на рассвете купали гладкие тела в утренней росе: «Выйду я на волю, поклонюсь чистому полю, солнцу красному, месяцу ясному, четырем сторонам, четырем ветрам. Ой вы, братья мои, буйные ветры, отнесите от меня сухоту, сердцу маету. Чтоб руки не сохли, чтоб ноги не сохли, слово мое крепко, как бел-горюч камень алатырь».

Перунов цвет, чертополох, – на ворота от злого глаза, на двери сараев, чтобы животных нечисть не трогала, а его дымом хорошо хлеба окуривать. Плакун[19] – трава всем травам мать, духов усмиряет, клады открывает, а если других трав коснется, то у них волшебной силы прибавляется. Даже злая крапива на Купалу доброй становится, отвар из нее, на эту ночь собранную, тело делает чистым и белым, как молоко.

Женщины делали венки, вплетали в тяжелые волосы фиолетово-желтые цветки иван-да-марьи и будто бы вечно припорошенные пылью стебли полыни от ведьминых чар. Совсем мелкая детвора в отцовских некрашеных рубахах до пят с визгом обливала встречных речной водой, никто не обижался – лили на здоровье!

После заката взрослые уходили к реке на таинство.

Ночь на земле превращалась во второе небо, где под возгласы, шепот и смех оживали в темноте созвездия из огней факелов в руках и распускались ночные солнца купальцев-костров.

«Подолу огонь оберег меня, подолу огонь оберег меня», – наговаривают мужчины и женщины. Их нагота чиста, словно пламя, тела танцуют над землей лепестками костров.

«Чур-Чурило, стар-перестар, ты веди, отваживай, да от нас поваживай, ты веди, поваживай, да от нас отваживай!»– кружатся ряженые, творя заново мир, повторяя кражу Живы сыном Чернобога и спасение ее Богом-Богатырем.

Живу привязывают к березе, она зовет на помощь Воина. Тот приходит, грозит великому врагу спокойным голосом Ратмира из рода Железных Волков, негромкая сталь которого заставила сжаться не одно вражеское сердце. Чернобог, хотевший надругаться над честью Живы, выходит на бой со своим кривляющимся воинством, и звенят клинки. Славят защитника женщины, спасенные Ратмиром из плена, наблюдая, как небесное повторяется в земном, а земное – в небесном.

Жива выходит на свободу, возвращая в дома радость, купальская ночь катится дальше, плывет по черной реке венками с дрожащими огоньками свечей. Под переливы рожков и звонкий грохот бубнов врезается в темную воду огненное колесо Коло, гаснет, умирая в воде символ старого цикла: огонь и вода, явь и навь, мужчина и женщина – вместе.

Ночь кружит своих детей вокруг большого костра, люди бегут хороводом посолонь[20], взявшись за руки. Рвутся вверх малые купальцы, через которые прыгают юные пары, держась за палку праздничной куклы-купалицы. Разомкнутся руки во время прыжка – не судьба, а нет – уходят двое в темноту, и никто не остановит их – дети, зачатые во время купальских празднеств, на границе двух разных стихий, становились лучшими воинами, которых одинаково хранили полдень и полночь.

Вечер тогда был душный, предгрозовой. Низко над землею громоздились пухлые от серой влаги тучи, да за небокраем рокотало. От духоты Ратияр спасался в лесу, в своем тайном месте у огромных корней ветлы, склонившейся над узкой речкой.

Ратияр сбрасывал одежду, и мягкий ветер укутывал тело в невесомую ткань из разноцветных запахов полей. Он входил в прохладную воду, ложился на спину, смотрел в небо, дыша на весь мир, словно бог. Потом, обсохнув, карабкался по нависшей над водой толстой ветви и неподвижно сидел, наблюдая за неторопливой жизнью на речном дне.

Когда-то Барсук сказал ему, что, если долго повторять любое слово, оно превратится в заклинание, а долго сидя у реки, однажды увидишь князь-рыбу, которую не ловит сеть и не берет острог.

Ратияр до сих пор помнил, как она прошла совсем рядом с касавшейся воды веткой, похожая на огромное замшелое бревно с внимательными глазами. Потом обросшая водорослями щука вильнула хвостом и, завалившись на пятнистый бок, ушла в глубину.

«Духи мест показываются тем, кто умеет видеть, – говорил Барсук, – большинство людей просто смотрят. Видят те, на ком поставил мету Другой Мир».

Старик уверял, что у лопарей такие люди становятся шаманами, у северян и славян – скальдами и оборотнями.

«А может, я тоже такой?» – приставал Ратияр. Барсук пожимал плечами: мол, нужно на день солнцестояния найти цветок папоротника – если ты между явью и навью с рождения, цветок этот увидишь.

Маленький Ратияр поверил, пошел искать, но нашел в лесу лишь старшего сына Хрольфа Торольва, храпевшего в обнимку с широкоплечей дочкой кузнеца Ладой. Искушение было сильным – Ратияр чуть ли не с рождения не ладил с насмешливым здоровяком.

Быстро сунул тому между пальцев ног кусочки бересты и поджег. Торольв спросонья так резво крутил колесо задымившими ногами, что гигантские груди Кузнецовой дочери прыгали от смеха, будто ожившие тыквы. Торольв, правда, его выследил потом, напихал в штаны крапивы, но свое прозвище Коловрат именно с той ночи заработал. Так его и звали, пока в дальний поход не ушел и не вернулся.

Ратияр зажмурился от приятного воспоминания и прислушался к доносившимся из села голосам. В ночь на Купалу он уходил из старой крепости сюда, как когда-то, убегая от ежегодной мести Торольва Хрольфсона. Место особенное, причудливое, и если и распускаться цветку папоротника, то здесь, среди огромных витых корней, выступающих из земли, у звонкого родника под охраной древней жабы, живущей в тени тяжелой кроны старой ветлы.

К тому же, краснея, думал Ратияр, с ее вершины здорово видать, как в ночь переплетения яви и нави в единый мир в красном свете костров сплетаются взрослые мужчины и женщины. С рычанием и стонами трутся друг о друга голые тела, своим жаром отгоняя ледяной ветер инобытия и приближая рассвет для мира людей.

Темнел воздух, разгорались костры, удобнее устраивался в развилке Ратияр – и вдруг замер.

Небо наполнилось низким гулом. Задрав голову, Ратияр увидел огромных птиц. Они парили на гигантских неподвижных крыльях с черными крестами в белой окантовке, выстроившись в четкий клин. Крест на хвосте последнего в стае был нарисован с загибавшимися вправо закорючками, точь-в-точь знак солнца, вышитый на рушниках старого Барсука. Ревущие существа несли в себе смерть, и юноше почудилось, что на миг он увидел ее, туго свернувшуюся внутри продолговатых металлических яиц, спрятанных в брюхе у каждого летящего чудища. В голове мелькнуло видение: стальные яйца падают на землю и с грохотом разрывают ее в клочья, а среди взвившихся языков пламени отчаянно кричат люди.

Драконы, подумал Ратияр. Он никогда их не видел, но слышал рассказы о великом ужасе, который летит впереди закованных в железную броню тварей.

Волосы на загривке встопорщились сами собой. Ратияр выдернул из кожаного чехла на шее коготь и крепко сжал его в руке. Черные силуэты скользнули по тихому зеркалу водяной глади.

Под деревом прошелестели легкие шаги. Чудовища растаяли в небе, словно их и не было.

Холонуло сквозняком, и вместе с поднимавшимся белесым туманом на берегу показались смутные фигуры. Не касаясь земли, призраки сомкнулись в круг, в мертвых руках появились инструменты. Потянула душу дуда[21], глухо ударили в сердце ночные барабаны, прошуршало по травам и листьям, и все вокруг словно склонилось в поклоне той, что показалась в полуночном круге, омытая всполохами дальних зарниц, одетая в лунный свет и звездный отблеск.

Ратияр посмотрел вниз и покрепче вцепился пальцами в шершавую кору, чтобы не свалиться.

У зарослей папоротника стояла Ингрид Лед Ладоней. Льняные волосы наполняло лунное сияние и зеленоватые болотные огни.

Ее тело от пят до тонких, чуть выступающих ключиц покрывала затейливая татуировка. Ожившие на коже звери и травы сплетались в прихотливые узоры так тягуче и сладко, что почти ослепший от наготы девы юноша покачнулся от напора горячо прилившей крови.

Ингрид присела, коснувшись кончиками пальцев влажной земли. Встала, потянувшись к звездному небу.

Без всплеска ступила на искрящуюся зеленоватую дорожку и медленно пошла, а поверхность реки дрожала под узкими босыми ступнями. Молчаливая, шла по лунной дорожке, словно призрак, двигалась к огромному пятнистому диску, и Ратияр, подумав, что сейчас она сольется с ним и покинет землю навсегда, услышал ритмичный грохот и не сразу сообразил, что это всего лишь стук его собственного сердца.

Ингрид остановилась посередине реки и пошла к заросшему папоротником берегу, где навстречу с хрустальным звоном разгорался оранжевый шар огня – заветный цветок, искра вспыхнувшего от прикосновения двух миров пламени.

От древесных стволов отделились легкие тени девичьих фигур, заскользили над землей вокруг расцветающего огня. Лед Ладоней опустилась пред цветком на колени и осторожно сняла бутон со стебля. Желтый свет сменился оранжевым, красным, разноцветные огоньки брызнули во все стороны, и Ратияр услышал голоса, будто лес разом заговорил на всех древних языках на свете.

Он видел тревожные сны укрывшихся в норе лисиц, смотрел на луну глазами вожака волчьей стаи, танцевал над поляной вместе с русалками, хохотал на песчаном дне с водяными, читал зеленые мысли древесных богинь. Мир раскрылся вместе с цветком, засияв новыми красками и смыслами, для выражения которых на человеческом языке давно стерлись слова из тех времен, когда Потаенный Народ еще не ушел в холмы и деревья и жил рядом с людьми.

Вот он, клад, вот сокровище! Смотреть – и видеть, слышать – слушая! Вокруг звенят все тайны мира, по венам течет темный ветер, счастливые глаза покалывают звезды, и древняя, вечная, мудрая ночь распускается за спиной гигантскими перепончатыми крыльями, и понимаешь вдруг, что смертно все, все – кроме жизни!

Папоротниковый венок девы возложили на голову Ингрид, она вплела в него цветок и, звонко рассмеявшись, подбросила прямо в руки замершего среди ветвей юноши.

Она подняла лицо, встретилась взглядом, и погас свет, разлились туманы, а крепко зажатый в руках человека венок рассыпался в черную труху.

Побледнели звезды, луна расплылась, забрезжила на востоке желтоватая полоска рассвета. Пелена с низин скрыла поляну вместе с деревьями, а когда первые лучи солнца разогнали его серое молоко, лес был прежним, словно Ингрид Льда Ладоней и Потаенного Народа не существовало и в помине.

Но теперь Ратияр слишком хорошо знал, что это было не так.

* * *

Он полюбил одиночество, бродил по берегу или шел в чащу по секретным тропам. Люди заметили перемену в нем, говорили про колдовство, а один сбежавший из Дублина от нашествия викингов кельт по прозвищу Чертополох сказал, что у него на родине такую тоску называют langoth.

«Эта печаль неизлечима. Она преследует тех, кто однажды увидел Остров Яблок или Дверь в другой мир. Встретиться с этим человек может лишь раз. Было видение – и ушло, но всю оставшуюся жизнь человек продолжает искать его отблески», – говорил своим тонким голоском Чертополох, и его узкое конопатое лицо вытягивалось еще сильнее, а глаза темнели и становились невидящими.

Глава 5

Метатель огня вьюги ведьмы луны коня корабельных сараев[22]

Ярко-красный, шитый золотом парус показался в гавани старой крепости спустя с полгода после того, как ее новый хозяин отправил к знакомому отца свейскому хевдингу Браги Сокрушителю Скальдов вместе с торговцами с севера послание.

В письме спрашивал, можно ли нанять быстроходный корабль с опытной командой, чтобы повидаться с Храппом Длинноруким, сыном Бьерна Сильного с Желтого холма, потолковать о торговых делах. О найденной дочери Храппа Барсук посоветовал не упоминать, вдруг кто пронюхает, а пообещать в подарок редкие серебряные ножны. Браги свое прозвище получил недаром, говорил старик, многих скальдов сокрушил в словесных поединках, а это значит, что человек он мудрый. Барсук надеялся, что хевдинг слышал о том, что случилось со Скегги в Гардарике, и сумеет прочесть главную новость между строк.

Когда лодки с командой драккара остановились у пристани, прибывших с миром викингов встречала вся деревня. Рослый Браги пожаловал с двумя сыновьями, ростом и шириной плеч обогнавшими отца еще зиму назад. Звали их Бьярни Старший и Бьярни Младший, первый ужасно гордился тем, что появился на свет раньше второго на несколько ударов сердца. Впрочем, попытки помыкать на этом основании братом кончались синяками у обоих – силой, выносливостью и упрямством боги их не обидели.

– Приветствую, Ратияр, сын Ратмира! – сказал Браги, запахиваясь от порывов ветра в алый плащ и набрасывая на русую голову капюшон. Ратияр с улыбкой кивнул дальнему родичу. За годы, что он не видел Браги, Сокрушитель Скальдов изменился мало, разве что прибавилось седых прядей в длинной бороде, аккуратно стянутой красными лентами в три косицы. Ратияр знал, что на родине скальда бороду такой длины мог позволить себе либо великий воин, либо большой дурак.

Немало ухаживал Браги и за гривой – некоторые ее пряди были выкрашены в красный, зеленый, желтый и синий цвета, а на плечах лежали двумя разноцветными тяжелыми косами. Скальд утверждал, что его голова должна быть похожа на Радужный мост, потому что свои песни он не придумывает, а подслушивает в палатах Одина. Тех, кто находили его слова и облик смешными, давно уже не осталось в живых. Браги был столь же скор на резню, сколь и на язык. На левой руке все так же одиноко чернела кожаная перчатка. Почему она была без пары, не знал никто, а сам Браги никогда и никому об этом не рассказывал.

– Приветствую, Браги Сокрушитель Скальдов, Метатель Огня Вьюги Ведьмы Луны Коня Корабельных Сараев! – выговорил без запинки Ратияр, зная, как любит хевдинг выданное самому себе прозвище.

– Слышал, как ты напоил брагой одного незваного гостя!

– Слухи о том, что Скегги умеет пить, оказались сильно преувеличенными, – заметил он.

Сокрушитель Скальдов закинул голову и расхохотался так, что по воде пошла рябь, а мертвые беспокойно заворочались в своих курганах.

– Мне радостно видеть, – сказал он, отсмеявшись, – что сын пошел в отца, который никогда не искал слов за поясом.

– А мне радостно предложить тебе кров и пищу, – Ратияр махнул рукой в сторону старой крепости, – мы ждали тебя, Сокрушитель Скальдов!

* * *

Крепкие пиршественные столы вынесли прямо под открытое небо у торжища, а на знаменитую теперь брагу Ратияра позвали всех, кто мог держать в руке рог. Ратияр не скупился ни на выпивку, ни на угощения. Гости в дом – боги в дом!

Оценив радушие хозяина, Браги с людьми вырубил в перелеске бревна и прикатил по ним на торжище собственный драккар по имени «Огненный Змей». Он пригласил на борт всех знатных людей и даже – что было неслыханно в этих землях – их жен. Местная ребятня глазела на возвышавшуюся над землей резную голову дракона и слушала трепет боевого стяга скальда с вышитой змеей в языках пламени.

– Ты умеешь превращаться в змея? – спросил Хравн, не сводя взгляда со знамени.

– А еще я могу выдыхать огонь. Но никто не подтвердит тебе это, так как все очевидцы давно превратились в пепел.

Браги весело оскалился и вдруг показал язык. Хравн опасливо посторонился.

Вокруг корабля викингов разожгли костер, челядь засуетилась с закусками, зычно перекликались воины. Ратияр выпрямился во весь рост и поднял наполненный до краев рог:

– За друзей, что откликнулись на мой зов! За мою дальнюю родню с севера! – Ратияр махом осушил рог и смахнул капли с усов.

Рядом поднялся Сокрушитель Скальдов. Он поставил ногу на борт и обнажил меч.

– Велик тот муж:, кто умеет мстить. Дважды велик отомстивший красиво! – провозгласил он. – Я клянусь тебе в верности, Ратияр Убийца Пса, как когда-то поклялся твоему отцу, который командовал нашим отрядом. И пусть меня поразит мое оружие, если будет нарушено слово!

Ратияр вытащил из ножен клинок и повторил клятву.

Собравшиеся встретили их слова дружным ревом. Твердые кулаки гремели о столы, грохоча не тише топоров о щиты. Вперед выступил Михалка с друзьями, выдувая простенькие трели из дудок, забили бубны, зазвучали заздравные речи и воинственная похвальба. И чем синее густели сумерки, тем громче стреляли искры и пьянее пахли настоянные на терпких травах звезды.

– Время веселиться! – объявил покрасневший от хмеля и жара Бьярни Старший. Он взбежал на драккар и вернулся оттуда с тяжелым свертком.

Ратияр вопросительно посмотрел на Браги. Тот с улыбкой махнул рукой.

– Будем перетягивать над огнем овечью шкуру! – крикнул Старший. – Кто готов потягаться со мной?

– Погоди, сейчас я потяну изо всех сил, и ты недолго проживешь! – сказал протолкавшийся к костру Бьярни Младший.

Братья натянули шкуру над пламенем и с пыхтением уперлись ногами в землю. На упрямых лбах выступили крупные капли, на руках вздулись жилы, но никто из них не сдвинулся с места. Сгрудившиеся вокруг зрители громко подбадривали соперников, но без толку. Братья бодались взглядами, скалили зубы, рычали, будто медведи.

Раздался треск раздираемой шкуры, Младший торжествующе взревел, попытался перехватить край, но тут Старший дернул изо всех сил, и брат грохнулся в огонь, взметнув целый сноп искр. Хохочущий братец накинул шкуру овцы ему на спину, запрыгнул на хребет родственника и изобразил победный танец. Затем пошел к столу под смех державшихся за животы дружинников. Бьярни Младший выбрался из огня, нахмурился, смахнул с лица красные уголья и бросился на победителя.

– Эта шкура никуда не годится! – заорал он на бегу.

– Это ты никуда не годишься! – сказал, оборачиваясь, Старший, и близнецы покатились по земле, награждая друг друга тумаками.

– Иногда мне кажется, что я спал с троллихой, – сказал Браги, наблюдая за сыновьями, – так, говорят, сделал мой родич, отец Бранда Полутролля. Бранд родился великим воином и был не чужд доброй шутки. Однажды он добыл епископа и потребовал за него два по десять гривен серебра. Жадные монахи прислали половину того, что он требовал. А он – отдал им половину епископа!

– А еще он был хорошим скальдом и сочинил песню про любовь своего отца. По крайней мере так уверяет. Эй! – крикнул он помятым и надувшимся после обоюдной взбучки сыновьям, сидевшим на земле спинами друг к другу. – Настало время песен!

Немного стесняясь, огромный Старший выдал неожиданно высоким и чистым голосом балладу про горную троллиху, полюбившую прекрасного воина.

Ратияр рассеянно подпевал и тайком посматривал на стол, где хлопотали женщины. Там улыбалась Ингрид. Ингрид Горячее Тело. Ингрид Бессонные Ночи. Ингрид Самая Недоступная и Самая Желанная на Свете.

Почуяв смутное беспокойство, Ратияр оглядел пирующих и наткнулся взглядом на застывшее лицо Хравна. Он смотрел на девушку, как на пламя. Вздрогнул, повернул голову, встретившись глазами с другом. Побледнел, улыбнулся и качнул наполненным рогом. Ратияр растянул губы в ответной улыбке и кивнул.

– Налей еще, милая, – прогудел рядом Браги, – завтра мы будем далеко.

Ратияр снова посмотрел в сумерки, где под простой рубахой белело волшебное тело единственной, и опрокинул в себя зелье, потом налил еще и еще. Так он пил не пьянея, пока не съежились в подкравшейся темени костры и не смолкли голоса самых стойких. На борту пиршественного драккара в сознании остались лишь двое.

– Я узнал ее, Ратияр, – сказал Браги, рассматривая храпящего викинга, рухнувшего под стол с намертво зажатой дубовой кружкой в кулаке. – Лед Ладоней обжигает с первого взгляда. Немало повезет тому, кто спрячет в этих ножнах свой клинок!

Ратияр промолчал. Так и не дождавшись одобрения шутки, скальд вздохнул и добавил:

– Люди говорят, что в усадьбе Храппа неспокойно. После того как пропала Ингрид, с ним что-то произошло… Вот только что, сам я толком так и не успел выяснить.

Он задумчиво разгрыз свиную голень и поковырял ножом в редких зубах.

– Мы выходим завтра, – сказал Браги и добавил, прислушиваясь к женским вздохам из темноты: – Иначе мои коты переловят всех здешних мышек.

Пошатнувшись, он поднялся из-за стола и посмотрел на неподвижные тела у застывшего на суше корабля.

– Мои люди сами выбрали себе постели. Негоже и мне спать в тепле.

Он постелил плащ рядом с храпящими сыновьями. Ратияр кивнул невысокой смуглой наложнице, давно не сводившей восторженных глаз с разноцветной гривы скальда.

– Иди ко мне, милая. Я познакомлю тебя с легендой, которую женщины передают из уст в уста, – прогудел Браги, обнимая юркнувшую к нему девушку.

Ратияр проверил пост и отправился домой. По пути сделался мрачен, к жене заходить не стал, так и просидел на крыльце до рассвета, уставившись то ли в землю, то ли в самого себя.

* * *

Раннее утро высинило небо и пригнало в бухту старой крепости целую стаю драконов ветров. Невидимые звери с гудением натягивали снасти, играли прядями волос воинов, которые молча и споро готовили «Огненного Змея» к отплытию.

Красногрудый «Змей» Браги Сигурдсона трепетал грозным стягом, а в оскале резной головы морского чудовища на форштевне чудилась нетерпеливая улыбка. Красно-белые щиты, «луны битвы», как их называл Сокрушитель Скальдов, сверкали надраенными умбонами-солнцами.

– Зачем вы вешаете на свои корабли головы драконов? – Ратияр с трудом оторвал взгляд от гордой осанки «Огненного Змея». – Хотите напугать врага?

– Враг боится нас гораздо сильнее, чем драконов, – ухмыльнулся Браги, с удовольствием подставляя лицо свежему, пахнущему водорослями ветру. – Потому что лишь мы оказались способны их оседлать.

Спорить с Сокрушителем Скальдов было не только опасно, но и бесполезно. Зловещая слава кораблей русов, появлявшихся у Лондона и Парижа, будто бесшумные демоны, была известна всем.

– Знаешь, что сказал мне один англичанин? Он сказал, что русы – проклятие Господа, который решил сжечь их грешную землю с помощью богов из замерзшего ада – нас. Один скальд сказал, что мы, дети зимы, не боимся ни холода, ни жары, ни голода, так как в любое время года готовы убивать. Что мы ведем свои рода от богов войны, и страсть к разрушению в нашей крови от рождения. И мы обязательно завоюем большую часть суши, потому что никто не может противостоять тем, кого не победил холод. Мы несем Рагнарек, но, когда настанет конец мира, мы этого не заметим посреди своей бесконечной зимы и уйдем играть в снежки на его руинах.

– Тогда зачем вам драконьи головы? – вставил Ратияр в наступившую паузу набиравшего воздуха хевдинга, привычно пропуская внезапный выхлоп гейзера вдохновения скальда мимо ушей. – Отец говорил, что у хорошего воина не бывает ничего лишнего. Значит, и твой дракон на корабле не прихоть.

Браги подкрутил ус, скосив глаза на любопытного юнца.

– В море кишит еще больше нечисти, чем на земле, друг мой. А если к драккару подберется колдун, обернувшийся тюленем или кракеном[23]? Или вздумает шутить Сельдяной Король? Кто может остановить такую силу?

– Только еще большая сила! Йормунганд! Мировой Змей, их повелитель, конунг лебединой дороги, пастух морских коров и зверей прибоя. Только он! Вот и защищает!

Браги любовно похлопал зверя из просоленного дерева по холке и звонко чмокнул его в оскаленную пасть.

Вышедший проводить Барсук коснулся ладони жадно смотревшей на корабль Ингрид.

– Возьми, – сказал старик, передавая тряпицу, связанную в несколько узлов, – это может пригодиться в пути.

– Каждый узел хранит по одному ветру. Это северный, дальше – южный, восточный и западный. Если драккар попадет в штиль, просто развяжи и выпусти тот, который по пути.

Тонкие руки обвили шею старика. Нежные губы тронули смуглые морщинистые щеки.

– Ну вот, – прокряхтел, закашлявшись, Барсук, – теперь и помирать спокойно. Дочка теперь у меня…

Ингрид рассмеялась и изо всех сил закивала головой.

– Прощай. Я не люблю провожать корабли. – Барсук провел рукой по белым волосам, заглянул в зеленые глаза и тяжело поковылял домой, словно вдруг вспомнив забытую на время груду прожитых зим.

– Я вернусь, – сказал Ратияр, целуя суженую.

– Ты нужен здесь. А чужачку может отвезти… – Мирослава поникла под потяжелевшим взглядом мужа.

Ратияр посмотрел на Хравна. Он стоял у пристани, глядя на драккар с вымученной улыбкой.

Рогатый дракон на форштевне медленно развернул пасть навстречу горизонту и приключениям. Воины во главе с Браги и Ратияром дружно налегли на весла.

– Что это мы отправляемся в путь будто в Хель? – рявкнул Сокрушитель Скальдов. – А ну-ка, Старший, походную!

– Как ты думаешь, о чем эта песня? – спросил Браги Ратияра, с удовольствием работая веслом.

– О парне, – сказал Ратияр и добавил: – И вороне. Браги расхохотался, но, увидев лицо юноши, умолк.

– Это песня о тех, кто достоин удачи. И о том, что счастливый случай любит подготовленных.

– Тот, кто не готов совладать со своим вороном, становится его жертвой, – сказал Браги.

Ратияр надолго замолчал, мерно работая веслом и не спуская синих глаз с горизонта.

Примечания

1

Скальды – древнескандинавские поэты-певцы. (Здесь и далее прим. авт.)

2

Знаком добрых намерений.

3

В описываемое время общество делилось на три группы – знатные, свободные и рабы.

4

Гридень – воин, отсюда гридница – помещение при дворе князя для пребывания княжеской дружины или для приема гостей.

5

Умбон – бляха в центре щита, предохраняющая руку воина.

6

Хравн – ворон по-скандинавски.

7

Свей – племя, жившее на территории современной Швеции.

8

Нореги – норвежцы.

9

Дренг – воин.

10

Источник – Сага о Гисли.

11

Йоль – праздник зимнего солнцестояния.

12

Хирдман – воин скандинавской дружины (хирды).

13

Гашник – шнурок, подвязывавший верхнюю часть штанов.

14

Драугр – оживший мертвец.

15

Суличники – воины, вооруженные небольшими метательными копьями (сулицами).

16

Хель – повелительница мира мертвых.

17

В зените. У славян время дня – «света» членилось на отрезки благодаря его пространственному воплощению в траектории движения солнца относительно вертикальной оси, например дуба: «солнце в дуб» – солнце в зените; «солнце у дуба», «солнце вполдуба» – фазы восхода; «солнце за дуб». Источник – О. П. Гатовкина. К вопросу о номинации астронима Млечный Путь.

18

Пояс современного созвездия Ориона.

19

Плакун – дербенник иволистный.

20

По ходу часовой стрелки.

21

Дуда – славянская волынка.

22

Сложный скандинавский кеннинг (разновидность метафоры, характерная для скальдической, англосаксонской и кельтской поэзии. – Прим. ред.), обозначающий слово «мужчина».

23

Кракен – гигантский кальмар.

24

Старинная норвежская песня, куплет про церковь пропущен; литературный перевод, идентичный размеру и ритму, автора.

«Железные Волки. Небо славян» » Александр Валентинович Кудрявцев » серия «Железные волки #1» » Героическая фантастика

Александр Валентинович Кудрявцев Железные волки. Небо славян

* * *

Часть первая Стая

Глава 1 Псы войны

* * *

* * *

* * *

Глава 2 Шаман зовет гулять

* * *

Глава 3 Брага Ратияра

* * *

* * *

Глава 4 Ингрид Лед Ладоней

* * *

* * *

* * *

* * *

Глава 5 Метатель огня вьюги ведьмы луны коня корабельных сараев[22]

* * *

* * *

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

Александр Валентинович Кудрявцев
Железные волки. Небо славян

Часть первая
Стая

Глава 1
Псы войны

Глава 2
Шаман зовет гулять

Глава 3
Брага Ратияра

Глава 4
Ингрид Лед Ладоней

Глава 5
Метатель огня вьюги ведьмы луны коня корабельных сараев[22]