Читать онлайн книгу «Улица Полумесяца» автора Энн Перри, книга из серии «Томас Питт»

Призрачный туман медленно клубился над серебристо-серой речной гладью, поблескивающей в первых лучах солнца. На фоне перламутрового рассветного неба темнели пролеты Ламбетского подвесного моста. Если какие-то баржи и шли с отливом вниз по течению к причалам Лондонского порта, то их силуэты еще скрывались в сентябрьском тумане.

Суперинтендант Томас Питт стоял на краю заливаемой бурными волнами лестницы, спускавшейся к старой Лошадиной переправе, и смотрел на плоскодонку, уткнувшуюся носом в нижнюю ступень. Лодку уже закрепили на причале, но полтора часа назад, когда дежурный констебль впервые заметил ее, она дрейфовала по течению. Простая дрейфующая лодка вряд ли вызвала бы интерес начальника полицейского участка на Боу-стрит, но ее гротескное содержимое напоминало мрачную пародию на картину Милле «Смерть Офелии».

Констебль, предпочитая больше не смотреть на лодку, ревностно следил за выражением лица Питта.

– Мы подумали, сэр, что нужно доложить вам об этом, – сказал он тихо.

Томас опустил взгляд на раскинувшееся в лодке тело, прикованное наручниками и цепями за запястья и лодыжки к деревянным бортам. Длинное зеленое одеяние выглядело как женское платье, но было настолько изорванным и грязным, что не представлялось возможным представить его изначальный фасон. Разведенные колени и откинутая назад голова изображали своеобразное экстатическое состояние. В такой позе обычно лежат женщины, но тело в лодке, несомненно, принадлежало мужчине. Светловолосому мужчине лет тридцати пяти с приятными чертами лица и аккуратно подстриженными усами.

– Я не понимаю, почему именно мне, – быстро проговорил суперинтендант, глядя на волны, плескавшиеся на нижних ступенях. – Возможно, его сбросили с какого-то проходящего судна, ведь в таком тумане ни черта не видно. Ламбетский участок, кстати, не входит в юрисдикцию Боу-стрит.

– Скандальное происшествие, мистер Питт, – вздохнул он, по-прежнему не глядя на лодку и ее обитателя. – Может выплясаться чертовски непристойное дельце, сэр. Мне показалось, будет лучше, если вы первым ознакомитесь с ним.

С особой осторожностью, чтобы не поскользнуться на мокрой лестнице, Томас спустился к кромке воды. Над рекой разносились протяжные унылые гудки туманного горна и предостерегающие басовитые покрикивания с невидимых в тумане барж. Их эхо терялось в насыщенной водяными испарениями мгле. Питт вновь взглянул на лежавшего в лодке мужчину. С такого ракурса невозможно было судить о причине смерти. Никаких видимых ранений, никакого оружия – однако если несчастный умер от сердечного приступа или апоплексического удара, то кто-то определенно проявил абсурдное безучастие, оставив его труп в таком виде. Сегодняшний день, похоже, обернется для его близких ночным кошмаром. Возможно, отныне вся их жизнь пойдет совсем по-другому.

– Полагаю, вы послали за хирургом? – спросил суперинтендант.

– Да, сэр. Должен прибыть с минуты на минуту, надо думать… – Констебль тяжело вздохнул и, переступив с ноги на ногу, шаркнул ботинками по каменным ступеням. – Мистер Питт, сэр…

– Да? – Томас все еще разглядывал плоскодонку, скребущую своим деревянным носом по подножию лестницы и слегка подталкиваемую прибоем к борту другой лодки.

Питт уловил странный тон голоса констебля и скосил глаза в его сторону.

– Именно так, сэр. Думаю, сэр, насколько я понимаю, это дельце, сэр, может стать жутко скандальным, напрочь.

Суперинтендант почувствовал, как его пробирает речной холод.

– Неужели? Вы подозреваете, констебль, кто это может быть?

– Сожалею, сэр. По-моему, энто может быть месье Анри Боннар – как нам сообщили, он пропал позавчера, и ежели энто он, то французы вряд ли захотят поднимать шум.

– Так точно, сэр. Пропавший-то, вроде того, из ихнего посольства.

– Похоже на то, мистер Питт. Стройный, светловолосый, миловидный господин с усиками, ростом около пяти футов и девяти дюймов. Эксцентричный, по общим отзывам. Любитель повеселиться в театральной компании, пустить пыль в глаза… – Голос полицейского возмущенно повысился от непонимания и отвращения. – Якшался с энтими эстетами, как они там себя называют…

От дальнейших комментариев суперинтенданта избавили грохочущие колеса и цокот копыт, донесшиеся с набережной, и спустя мгновение на лестнице появилась знакомая фигура судмедэксперта, в слегка съехавшем на одно ухо цилиндре и с саквояжем в руке. Он спустился по ступеням, скользнул взглядом по Томасу, а затем увидел распростертое в лодке тело, и его брови поползли на лоб.

– Очередное скандальное дельце, а, Питт? – прозаично произнес криминалист. – Не завидую я тому, что вам удастся обнаружить на сей раз… Известно уже, кто жертва? – Со вздохом медик вступил на нижнюю ступеньку и опасно остановился всего в футе над плещущейся водой. – Ну и ну! Не думал, что человеческая натура осталась для меня тайной за семью печатями, но признаюсь, что развлечения некоторых индивидуумов выше моего понимания.

С крайней осторожностью, стараясь не потерять равновесие, эксперт перешагнул в лодку. Та закачалась, и он пошатнулся, но устоял на ногах, готовый к этому, и, опустившись на колени, приступил к осмотру покойника.

Питта вдруг пробрала дрожь, хотя на самом деле было не холодно – разве что сыро. Он уже послал за своим помощником, инспектором Сэмюэлем Телманом, но тот почему-то запаздывал.

– Кто обнаружил его и в какое время? – Супер- интендант оглянулся на констебля.

– Я сам и обнаружил, сэр, – ответил тот. – Во время своего обхода. Как раз собирался посидеть на этой лестнице и перекусить, когда заметил энту странную лодку. Было вроде как около половины шестого утра. Но, может, конечно, и малость позжее; дело-то было темное, и ни души вокруг.

– Но вам удалось разглядеть покойника? Не темновато ли для такого времени?

– Поначалу-то я, скорее, услышал нечто странное, удары какие-то, и пошел глянуть, что, значится, там такое стучит. А спустившись к реке, стало быть, посветил фонарем-то – и едва сам в воду не свалился! Сперва я и не понял, что там валяется такой господин…

– Так вы полагаете, он из господ? – спросил Питт с невольной насмешкой.

– Рази ж какому работяге взбредет в голову этак вот вырядиться? В бархатное платье! И вы гляньте на евонные руки. Не приученные они к труду-то вовсе.

Томас подумал, что заключение констебля в основном зиждется на предубеждении, но, вероятно, он прав, и это стоящее наблюдение. Об этом суперинтендант и сообщил констеблю.

– Благодарю вас, сэр, – с довольным видом ответил его коллега, мечтавший стать детективом.

– Вам бы, может, следовало зайти во французское посольство и выяснить, не сможет ли кто опознать его, – продолжил Питт.

– Кому, мне? – оторопело произнес констебль.

– Ну да, – улыбнулся ему Томас, – ведь именно вы быстро сообразили, на кого он похож. Но теперь можете подождать, чтобы узнать сначала, каково будет заключение эксперта.

После минутной тишины борт покачнувшейся лодки с шумом проехался по камням.

– Его ударили по голове каким-то твердым округлым предметом, типа дубинки или скалки, – уверенно сообщил судмедэксперт, – и я очень сильно сомневаюсь, что это произошло случайно. Наверняка он не сам себя распял в такой позе… – Хирург покачал головой. – Одному Богу известно, сам ли он так вырядился или ему помогли. Да и порванное одеяние, похоже, свидетельствует о какой-то борьбе. Очень сложно, знаете ли, манипулировать трупом.

Питт ожидал подобного заключения и все же испытал болезненный укол. Отчасти он надеялся, что произошел несчастный случай, пусть скверный и дурацкий, но все же не преступление. Кроме того, он серьезно надеялся, что этот труп не имел отношения к пропавшему французскому дипломату.

– Вам стоит взглянуть самому, – предложил медик.

Томас неуклюже перелез в шаткую плоскодонку и в прорезавшихся лучах рассвета склонился над убитым, приступив к тщательному осмотру.

Погибший выглядел лет на тридцать пять. Он явно не голодал, но и не набрал лишнего веса. Это был слегка мягкотелый, возможно, рыхловатый, в общем, никак не мускулистый мужчина. Его ухоженные изящные руки были изнеженными и мягкими. На пальце левой руки поблескивало золотом кольцо с печаткой. На руках не было никаких мозолей или чернильных пятен, однако на левом большом пальце остался еле заметный шрам, похожий на след от ранки, случайного пореза ножом или кинжалом. На лице погибшего застыла невыразительная маска смерти, поэтому сказать что-то определенное о его характере или темпераменте было трудно. Густые светлые волосы были хорошо подстрижены – самого Питта ни разу в жизни не стригли так прилично. Он невольно поднял руку и откинул собственные волосы со лба. Они мгновенно упали обратно, и полицейский отметил, что его шевелюра отросла, вероятно, дюймов на шесть больше, чем у распластавшегося в плоскодонке мужчины.

– Постарайтесь быть вежливым, констебль, – посоветовал он своему коллеге. – Просто скажите, что мы обнаружили труп и хотели бы попросить помощь в его опознании. Упомяните, что дело срочное.

– А мне говорить про убийство, сэр? – уточнил тот.

– Если спросят напрямую, тогда не лгите. И бога ради, не пускайтесь ни в никакие подробности! Вам не нужно пробиваться к самому послу, однако поговорите не с мелким служащим, а с кем-нибудь ранга атташе. В таком щекотливом деле не помешает некоторая осторожность.

– Понятно, сэр. А вы не думаете, что, принимая во внимание состояние… одежды и все такое прочее, может, лучше поручить это инспектору Телману? – с надеждой спросил констебль.

Однако Питт прекрасно знал, что именно будет лучше для Телмана.

– Да вот уж, кстати, он и прибыл! – воскликнул вдруг его коллега.

– Отлично. Пошлите его ко мне. А сами наймите двуколку до французского посольства. Ловите! – Супер- интендант бросил ему шиллинг на проезд.

Констебль поймал монету, поблагодарил, потом помедлил немного в тщетной надежде, что Питт передумает, и в конце концов неохотно подчинился.

Туман уже начал рассеиваться над поблескивавшей серебром водой, и темные силуэты барж разом проступили из туманного марева, явив миру груды тюков и кипы разнообразных товаров, начавших свой путь в разные страны земного шара. Выше по течению, в фешенебельном районе Челси, горничные, вероятно, уже собираются завтракать, а лакеи и судомойки набирают воду в ванны и наглаживают форменную одежду. А ниже по течению, до самого Собачьего острова[1], портовые рабочие и лодочники приступают к поднятию и переноске грузов, загружая и выводя от причалов суда. Первые рынки в Бишопсгейт, наверное, давно открылись…

Сэмюэль Телман спустился по ступеням. На его худом лице, обрамленном зализанными назад волосами, с впалыми щеками и выступающим подбородком, уже проявилось брезгливое выражение.

Питт опять повернулся к телу и принялся более тщательно осматривать необычный наряд убитого. Зеленое платье было разорвано в нескольких местах. Неизвестно, конечно, давно ли так пострадала эта одежда. Шелковистый бархат лифа был разорван от плеч до пройм. И также разорвалась спереди тонкая ткань юбки.

К тому же покойника приукрасили распавшимися гирляндами искусственных цветов. Один из таких цветов наискосок пересекал его грудь.

Слегка повернув наручники, Томас осмотрел правое запястье мужчины. На руке не было никаких ссадин или царапин. Затем полицейский обследовал второе запястье и обе лодыжки. Никаких повреждений.

– Может, его сначала прикончили? – спросил он эксперта.

– Либо так, либо он охотно позволил приковать себя, – откликнулся тот. – Если хотите узнать мое мнение, то наверняка я и сам не знаю. В качестве гипотезы я сказал бы, что это было сделано после его смерти.

– Без понятия. Но если он сам так вырядился, то вкус у него на редкость изощренный.

Питт мало надеялся на определенный ответ. И поэтому не разочаровался, когда криминалист ответил:

– Никаких идей сверх того, что вы, вероятно, вычислили и сами. Судя по трупному окоченению, смерть наступила прошедшей ночью. В таком виде невозможно долго дрейфовать по реке. Такой персонаж заметил бы любой барочник.

Все верно. Суперинтендант тоже пришел к выводу, что смерть могла наступить именно под покровом ночи. Вчера вечером на реке не было никакого тумана, а день отстоял прекрасный, и поэтому люди могли кататься по реке в прогулочных лодках или гулять по набережным до самых сумерек.

– Есть ли какие-нибудь свидетельства сопротивления или борьбы? – спросил Томас.

– Пока я ничего не обнаружил. – Медик выпрямился и перебрался обратно на лестницу. – На руках никаких повреждений, как вы, полагаю, и сами заметили. Сожалею, Питт. Позже я, разумеется, обследую его более скрупулезно, но пока вы и так видите, что ситуация зловещая, и мне представляется, что в дальнейшем она, возможно, лишь усугубится. Счастливо оставаться.

И, не дожидаясь ответа, эксперт поднялся на набережную, где уже собралась небольшая толпа зевак, с любопытством поглядывающая на лодку.

Телман взглянул на плоскодонку, и лицо его скривилось от непонимания и презрения. Он одернул куртку и поежился.

– Какой-то француз? – угрюмо произнес инспектор, явно выразив своим тоном, что это все объясняет.

– Возможно, – ответил Питт, – бедняга и из Франции. Но кто бы его ни прикончил, он мог быть и таким же, как вы, англичанином.

Сэмюэль резко вскинул голову и сердито глянул на начальника. Тот улыбнулся ему с невинным видом.

Поджав губы и отвернувшись, Телман посмотрел вверх по течению, где на очистившейся от тумана реке играли солнечные блики, а темные призраки барж обрели уже вполне материальную плотность.

– Я думаю, стоит обратиться в речную полицию, – мрачно произнес инспектор, – выяснить у них, как долго он мог дрейфовать сюда.

– Неизвестно, когда он начал свой дрейф, – заметил Питт. – В лодке совсем мало крови. А такая рана на голове должна была обильно кровоточить. Если только здесь не было какого-нибудь одеяла или парусины, которые потом забрали. А может быть, его вообще убили где-то в другом месте, а потом перенесли в лодку.

– В таком наряде? – скептически бросил Сэмюэль. – Своеобразная вечеринка в изысканном стиле Челси? Игры зашли слишком далеко и им пришлось избавиться от трупа? Помоги нам, боже, чертовски неприятное наклевывается дельце!

– Да уж. Но в речную полицию и вправду стоит обратиться – чтобы выяснить, откуда он мог приплыть, если пустился в плавание около полуночи, плюс-минус пару часов.

– Конечно, сэр, – с готовностью откликнулся Телман.

Он охотно выполнил бы такое поручение, поскольку оно представлялось ему гораздо более приятным, чем ожидание здесь представителя французского посольства.

– Я постараюсь выяснить все возможное, – пообещал инспектор и с крайне деловитым видом устремился вверх по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки и серьезно рискуя растянуться на скользких мокрых камнях.

Внимание Питта вернулось к плоскодонке и ее грузу. Он более пристально осмотрел саму лодку. Та глубоко погрузилась в воду, и лишь теперь полицейский задумался о причине столь низкой осадки. Обследовав плоскодонку, Томас обнаружил, что ее древесина стара, а внешняя подгнившая обшивка пропиталась водой. Такое суденышко могло скорее пойти ко дну возле этой лестницы, чем просто прибиться к ней. Очевидно, что оно не использовалось в качестве обычных прогулочных лодок на этой реке. Должно быть, долгое время лодчонка валялась без дела где-то на берегу.

Питт еще раз осмотрел тело, наручники на запястьях и закованные в цепи лодыжки и оценил странную позу мертвеца. Убийцей явно руководила безумная страсть, любовь или ненависть, а может быть, страх или какая-то необходимость, и поэтому само положение трупа являлось важной составляющей преступления, как и собственно убийство. Преступник сильно рисковал, тратя время на то, чтобы снять с убитого нормальную одежду, одеть его в платье из шелка и бархата, приковать к лодке в такой непристойной позе, а затем спустить лодку на воду и отправить в свободное плавание. Причем в процессе отправки он сам мог изрядно вымокнуть. Почему же кто-то предпринял все эти действия?

Стоя прямо на слабо покачивающейся корме, Питт уже приспособился к легкой качке от докатывавшихся до берега кильватерных волн проходящих мимо барж. Неужели убийца заранее запасся зеленым платьем, наручниками и цепями да еще и заготовил цветочные гирлянды для украшения? Или они находились под рукой там, где он совершил убийство? Наверняка ему не пришлось искать эту лодку. Значит, дело происходило где-то недалеко.

И это также подразумевало, что лодка дрейфовала по реке самое большее несколько миль.

Размышления суперинтенданта прервал шум кареты на набережной. Лошадиные копыта процокали по камням, после чего кто-то вышел на верхние ступени лестницы.

Питт перешагнул с борта на нижнюю ступень, илистый слой на которой уже поднялся над поверхностью воды благодаря продолжавшемуся отливу. Подняв взгляд, полицейский увидел безупречно аккуратного и подтянутого мужчину в элегантных туфлях, поблескивающих в лучах раннего солнца. На его побледневшем лице отражалось крайнее беспокойство, и он спускался к реке, грустно склонив голову.

– Доброе утро, сэр, – тихо произнес Питт, поднимаясь ему навстречу.

– Доброе утро, – ответил вновь прибывший с едва заметным акцентом.

Он представился, назвавшись Гастоном Мейсоньером, сознательно не сводя глаз с лица начальника полицейского участка, чтобы оттянуть момент опознания лежавшего в лодке человека.

– Суперинтендант Питт. Извините, месье Мейсоньер, что этим утром нам пришлось потревожить вас в такую рань, – ответил Томас, – но ваше посольство сообщило об исчезновении одного из ваших дипломатов, а мы как раз, к сожалению, обнаружили труп мужчины, который соответствует данному вами описанию.

Гастон развернулся и заглянул в плоскодонку. Его лицо вытянулось, а губы сжались в узкую полоску. Последовала молчаливая пауза.

Река окончательно очистилась от туманной дымки, и очертания противоположного берега теперь были отчетливо видны. Как на реке, так и на набережной усилились звуки городского транспорта.

– Едва ли, суперинтендант, здесь уместно говорить о сожалении, – наконец нарушил молчание дипломат. – Мы столкнулись с исключительно печальным случаем.

Томас стоял в сторонке, а Мейсоньер осторожно спускался по лестнице, пока не оказался всего в паре футов над водой. Он остановился, пристально взглянул на труп и пылко произнес:

– Это не Боннар. Боюсь, я не знаю этого мужчину. Ничем не могу помочь вам. Извините.

Изучающий взгляд Питта скользил по лицу дипломата, заметив в нем не только отвращение, но и определенное напряжение, которое не рассеялось после его отказа признать личность убитого. Возможно, он и не солгал, но точно не сказал всей правды.

– Вы уверены, сэр? – требовательно уточнил полицейский.

– Да, я абсолютно уверен. Этот человек немного похож на Боннара, но это точно не он. На самом деле я и не думал, что вы нашли именно его, но хотел убедиться в этом лично, чтобы не осталось никаких сомнений. – Дипломат вздохнул. – Сожалею, что вас неверно информировали. Боннар не пропал, он уехал в отпуск. Какой-то излишне ревностный молодой секретарь плохо понял выданные ему инструкции и пришел к неверному заключению. Мне придется выяснить, кто виноват в такой дезинформации, и сделать ему выговор за поднятие ложной тревоги, вследствие чего вы понапрасну потратили время.

Вежливо поклонившись, Мейсоньер начал подниматься по лестнице.

– Простите, сэр, не подскажете, где проводит отпуск месье Боннар? – спросил Питт, слегка повысив голос.

– Понятия не имею. Мы не требуем от младших дипломатов предоставления такой информации. Возможно, у него есть друзья в Англии, или он отправился по собственному почину осматривать ваши английские достопримечательности или красоты природы. А также – насколько мне известно – он мог отбыть и в Париж, чтобы навестить родных.

– Однако вы все-таки приехали, чтобы взглянуть на тело, – гнул свою линию Томас.

Мейсоньер приподнял брови – недостаточно для сарказма, но явно показав неуместность такого вопроса.

– Мне хотелось убедиться, что перед отъездом в отпуск с ним не произошло ничего трагичного, – объяснил он. – Это было маловероятно, но возможно. И, разумеется, я хотел оказать любезность любым государственным чиновникам Ее Величества, чьими гостями мы являемся. Мы весьма довольны наладившимися между нами доверительными и сердечными отношениями и не хотим их портить.

Это было учтивое, но очевидное напоминание о его дипломатическом ранге. И Питту ничего не оставалось, кроме как отступиться.

– Благодарю вас, месье Мейсоньер, – ответил он. – Вы крайне любезны, что согласились приехать сюда в столь ранний час. И я очень рад, что это оказался не ваш соотечественник.

Тут полицейский определенно не покривил душой. Последним, чего он мог бы пожелать, было влипание в скандальное дело международного значения, а с трупом французского дипломата такого скандала не удалось бы избежать; к тому же самому Томасу пришлось бы играть незавидную роль, стараясь свести к минимуму утечку сведений.

Повторив легкий прощальный поклон, Гастон продолжил подъем и исчез из виду, выйдя на набережную. Мгновение спустя Питт услышал грохот отъехавшего экипажа.

Вскоре прибыла санитарная карета, и супер- интендант проследил за тем, чтобы приехавшие в ней люди аккуратно сняли наручники, вынесли тело из лодки и увезли его в морг для более тщательной медэкспертизы.

Телман вернулся с представителем речной полиции, который забрал под свою охрану плоскодонку. Вероятно, она останется в воде, но ее отбуксируют на более мелкое место, чтобы уберечь от затопления.

– Ну что, это лягушатник? – спросил Сэмюэль, когда они с Питтом остались одни на набережной.

Уличное движение оживилось, и экипажи с грохотом проезжали мимо них в обе стороны. Усилившийся ветер принес с собою запахи соли, ила и рыбы, и хотя день обещал быть ясным, утро на реке отличалось зябкой сыростью.

Он не успел позавтракать и мечтал о чашке горячего чая.

– Ну ведь мог оказаться, верно? А если лжет сам дипломат, сможем ли мы доказать это? То есть если умерший все-таки француз, а он подговорит все посольство, чтобы скрыть этот факт, то что нам останется делать? Едва ли мы сможем поставить на ноги весь Париж, отыскивая следы Боннара! – Лицо инспектора вытянулось, отразив всю полноту его отвращения.

У Питта уже появились некоторые собственные сомнения, и размышления на эту тему становились все более неприятными.

– Трудновато теперь будет найти преступника, – продолжил Телман, – не имея понятия, кто стал его жертвой.

– В общем, он может быть либо Боннаром, либо кем-то другим, – сухо заметил суперинтендант. – Лучше нам предположить второе и начать поиски. Такая лодка не могла пройти больше пары миль по течению…

– Так мне и сказали в речной полиции, – подтвердил инспектор. – Они полагают, что ее могли спустить на воду где-то в районе Челси. – Он сморщил нос. – Я все же думаю, что это француз и они просто не захотели признать его.

Томас был не расположен оспаривать предубеждения своего подчиненного – по крайней мере, пока. Лично для него было гораздо предпочтительнее, чтобы жертва оказалась англичанином. Дело представлялось достаточно скверным и без привлечения иностранного посольства.

– Вам стоило выяснить в речной полиции, в каких местах Челси могла находиться такая лодка в радиусе мили или двух, – сказал суперинтендант инспектору. – И выяснить, не видел ли кто, чисто случайно, как она дрейфовала…

– В темноте? – возмутился Телман. – И в такую туманную ночь? В любом случае проходившие здесь до рассвета баржи уже за пределами Пула.

– Я это понимаю! – резко отозвался Питт. – Попытайте счастья на набережных. Кто-то может знать, где она обычно стояла на причале. Очевидно, эта лодка какое-то время мокла в воде.

– Медэксперт вряд ли быстро снабдит вас новыми сведениями. Он недавно уехал, – заметил Сэмюэль.

– Сначала я собираюсь заглянуть домой и позавтракать.

– Вы тоже можете выпить чаю в прибрежной закусочной, – улыбнулся Питт.

Искоса глянув на шефа, Телман удалился, напряженно выпрямив спину и расправив плечи.

* * *

Добравшись домой, Томас отпер входную дверь и вошел в безмолвную прихожую. День уже вступил в свои права, и полицейский, сняв пальто, повесил его на вешалку, после чего сбросил ботинки и, оставив их на коврике, в одних носках прошел на кухню. Плита почти погасла. Хозяин дома мог бы почистить ее, убрать накопившуюся золу и вновь разжечь огонь из еще тлеющих красных углей – он так часто видел, как этим занималась их служанка Грейси, что ему следовало давно понять, как надо обращаться с этой своеобразной жаровней. Однако лишившаяся женской заботы кухня выглядела на редкость заброшенной. Помощница миссис Брэйди приходила по утрам, чтобы выполнить для суперинтенданта тяжелую работу, стирку и обычную уборку дома. Добрая душа, она зачастую приносила хозяину пироги или аппетитный кусок ростбифа, но, увы, не могла заменить ему уехавшую семью.

Шарлотта отправилась в Париж по приглашению своей сестры Эмили и ее мужа Джека. Поездка должна была продлиться всего три недели, и Питт решил, что поступил бы подло, запретив жене принять приглашение или выразив хотя бы малейшее неодобрение, способное погубить ей все удовольствие от путешествия. Выйдя замуж за человека с гораздо более низким социальным и финансовым положением, чем у ее семьи, Шарлотта с самого начала говорила, что взамен получила огромное преимущество свободы, приобщившись к всем возможным расследованиям, невозможным для светского общества, в котором вращались ее мать и сестра. Но такое замужество также лишило ее многих возможностей, и Томасу хватило ума осознать, что, как бы он ни скучал по ней и как бы ему самому ни хотелось повезти ее в Париж, более значимая радость для них обоих основывалась на его согласии с ее поездкой в компании Эмили и Джека.

Служанку Грейси, практически жившую у них в доме семь с половиной лет, с тринадцатилетнего возраста, Томас считал почти родственницей. Но она, вместе с младшим поколением Питтов – Джемаймой и Дэниелом, – отправилась в двухнедельный отпуск на побережье. Эти трое были вне себя от волнения, со счастливым видом пакуя коробки и болтая обо всем, что собирались посмотреть и сделать на отдыхе. Никто из них еще никогда не бывал на побережье, и они с нетерпением ждали такого чудесного приключения. Грейси остро чувствовала свою ответственность и ужасно гордилась оказанным ей доверием.

Поэтому Питт и остался дома в одиночестве – не считая, конечно, двух котов, Арчи и Ангуса, которые теперь вместе спали, свернувшись калачиками, в бельевой корзине, где миссис Брэйди обычно оставляла выстиранное белье.

Детство Томаса прошло в большом загородном поместье – его матушка одно время работала там на кухне. Он вполне мог сам позаботиться о себе, однако после женитьбы потерял былые навыки. Сейчас ему не хватало домашнего уюта, всех тех приятных мелочей, которыми обычно занималась Шарлотта, но все это казалось ничтожным по сравнению с навалившимся на него ощущением одиночества. Не с кем было поговорить, не с кем поделиться своими чувствами, посмеяться или просто обсудить важные дневные новости.

Ему не хватало гомона голосов детей, их смеха, беготни, постоянных вопросов и претензий на его внимание или одобрение. Никто не нарушал ход его мыслей, говоря: «Папа, ну посмотри на меня!» и спрашивая: «Для чего нужна эта штучка?», или «Что это значит?», или их самое любимое: «А почему?..» Домашний мир изменился до неузнаваемости: теперь его заполняло полнейшее безмолвие.

Десять минут потребовалось хозяину дома на то, чтобы нормально разжечь плиту, и еще десять минут у него ушло, чтобы вскипятить чайник, после чего он сумел заварить себе на завтрак чай и сделать несколько хлебных тостов. Томас подумывал еще поджарить пару копченых селедок, но, представив рыбный запах, а также мытье грязных тарелок и сковородки, отказался от этой мысли.

С первой почтой доставили только счет от мясника – а суперинтендант так надеялся получить письмо от Шарлотты! Возможно, было еще слишком рано ждать весточки из Франции, но его поразило чувство собственного разочарования. К счастью, сегодня вечером полицейский собирался в театр со своей тещей, Кэролайн Филдинг. После кончины отца Шарлотты, Эдварда Эллисона, и окончания должного периода траура Кэролайн познакомилась с одним актером, который был значительно моложе ее, и полюбила его[2]. Ее новое замужество возмутило мать Эдварда, пребывавшую в оскорбленных чувствах по поводу явно счастливой новой жизни бывшей невестки. Кроме того, Кэролайн быстро освоилась с более либеральным стилем жизни, что стало причиной их очередного конфликта. Ее свекровь решительно отказалась жить под одной крышей с миссис Филдинг и ее новым супругом, и в итоге старушке пришлось переехать к Эмили, чей второй муж, Джек Рэдли, будучи членом парламента, на фоне актера, разумеется, считался в высшей степени более почтенным, пусть даже и обладал чрезмерным для приличного семьянина обаянием и не имел никаких титулов или предков, достойных упоминания.

Бо́льшую часть времени Эмили стойко переносила соседство бабушки. Порой она просто откупалась от старой дамы денежными вливаниями, после чего та удалялась в холодной ярости и пребывала в относительном спокойствии до тех пор, пока скука бытия и очередная вспышка гнева не побуждали ее к новым критическим нападкам на родственников.

Однако поскольку Эмили и Джек уехали в Париж и, пользуясь удобным случаем, договорились о ремонте в доме водопровода, миссис Эллисон вновь пришлось перебраться к Кэролайн. Питт очень надеялся, что нынче вечером она будет недостаточно хорошо себя чувствовать, чтобы отправиться вместе с ними в театр, и имел все основания для такого оптимизма. Последнее время его теща увлекалась театральными постановками того жанра, который старая миссис Эллисон считала неподобающим, и если даже ее порой охватывало любопытство, то она не могла себе позволить снизойти до того, чтобы лицезреть их лично.

Ближе к полудню Томас побывал в морге и выслушал заключение судмедэксперта, оказавшееся малополезным для дела. Медик сообщил следующее: удар по голове нанесли округлым и тяжелым предметом, более объемистым, чем кочерга, и более правильной формы, чем импровизированное оружие в виде отломанной от дерева толстой ветки.

– Как насчет лодочного весла или шеста? – спросил Питт.

– Возможно, – согласился криминалист и некоторое время задумчиво молчал, после чего добавил: – Даже весьма вероятно. Вы обнаружили что-то такое?

– Мы пока даже не знаем, где именно его убили, – проворчал суперинтендант.

– Конечно, весло могло унести течением… – Медэксперт покачал головой. – Вероятно, вы никогда ничего не найдете, а если и найдете нечто подходящее для орудия убийства, то кровь с него будет давно смыта. Ваша гипотеза имеет основание, но вы не сможете ничего доказать.

– Когда наступила смерть? – сменил тему Томас.

– Вчера поздно вечером, более точно сказать не могу, – пожал узкими плечами его собеседник. – К тому времени, когда я увидел труп, покойный уже определенно пребывал в мире ином пять или шесть часов. Разумеется, когда вы выясните личность убитого… если вам это удастся… то, вероятно, сможете определить более точное время.

– Я сказал бы, что ему могло быть от тридцати до тридцати пяти лет, – сообщил судмедэксперт, тщательно взвешивая свои слова. – По-видимому, он обладал отменным здоровьем. Крайне чистоплотен, никаких предосудительных болезней. Никаких мозолей на руках и никакой грязи. Он умело избегал и солнечных лучей, – эксперт скривил губы, – и определенно не занимался тяжелым трудом. Либо он располагал достаточными средствами для жизни, либо трудился в умственной сфере. Либо же имел творческие способности, возможно, даже принадлежал к актерской братии. – Он искоса глянул на Питта. – Надеюсь, я не выдумал это, только исходя из того, в каком виде обнаружили бедолагу, – вздохнул криминалист. – Да, скандальная история!

– А не мог ли он сам приковаться к лодке, а после этого подвергнуться внезапному нападению? – спросил Томас, хотя и сам уже знал ответ.

– Ни в коем случае, – решительно ответил медик. – Удар нанесли по затылку. И это не могло произойти в той лодке, если только он не сидел в ней, – а он не сидел, да и не мог бы сесть. Цепи наручников коротковаты, а лодыжки его разведены слишком широко. Сам он не смог бы заковать себя. Если не верите, попытайтесь сами! И вообще, там было очень мало следов крови.

– А уверены ли вы, что он не был в дамском платье, когда его убили? – пытливо поинтересовался Питт.

– Потому что на теле не обнаружено никаких синяков, которые должны были бы проявиться, если бы его держали или одевали насильно, – терпеливо пояснил эксперт. – Зато есть легкие царапины, как будто кто-то задел его ногтем, просовывая голову в платье, когда натягивал его на тело. Чертовски трудно, знаете ли, одевать мертвеца, особенно если пытаешься сделать это в одиночку.

– Значит, мы имеем дело с одним убийцей? – тихо произнес суперинтендант.

Сжав зубы, медик с шипением втянул в себя воздух.

– Вы правы, – признал он, – я зашел в область предположений. Мне просто не под силу представить себе, что такого рода… безумие… могло иметь соучастников. В одержимости есть нечто исключительно индивидуальное, а это именно, прости господи, одержимость… если, конечно, здесь уместно данное определение. По-моему, допустимы несколько вариантов, но вам придется расследовать их все, чтобы убедить меня. На мой взгляд, некий сбрендивший от тоски одиночка совершил это в порыве извращенной страсти, любви или ненависти – столь сильной, что она разорвала все разумные, мыслимые границы, подавив даже инстинкт самосохранения. Ведь он не только ударил и убил этого человека, но потом, еще до того, как предал несчастного воле волн, сильно рисковал, наряжая его в женское платье и приковывая к лодке… – Криминалист повернулся и откровенно взглянул на Питта. – Я не способен придумать никакой разумной причины для подобных действий. А вы?

– Возможно, чтобы затруднить опознание его личности… – задумчиво произнес Томас.

– Глупости! – раздраженно заявил судмедэксперт. – Для этого достаточно было снять с него одежду и завернуть в одеяло. И уж точно незачем было стараться вырядить его как леди Шалотт[3], или Офелию, или еще какую-то героиню.

– Разве Офелия не сама утопилась? – уточнил Питт.

– Ладно, тогда пусть будет одна леди Шалотт, – отрезал медик. – На нее ведь наложили таинственное проклятие. Это вас больше устраивает?

– Меня устроило бы нечто больше связанное с нашей теперешней жизнью, – с кривой усмешкой заметил суперинтендант. – Полагаю, вы ведь не сможете сказать мне, не был ли покойный французом?

– Естественно, не смогу! Неужели вам взбрело в голову, что у него на пятках стояло клеймо «Сделано во Франции»?

Питт засунул руки в карманы. Он испытывал смущение за свой последний вопрос.

– Нет, но, возможно, есть какие-то признаки дальних странствий, местных болезней, старых хирургических операций… в общем, не знаю, что там еще может обнаружиться на теле, – попытался он объяснить свое предположение.

– Ничего полезного, – покачал головой врач. – Зубы в отличном состоянии, и лишь одна легкая царапина на пальце, совершенно нормальная для мертвеца, одетого в зеленое платье и закованного в цепи. Сожалею.

Томас со спокойной сосредоточенностью посмотрел на судмедэксперта, поблагодарил его и удалился.

Во второй половине дня ноги принесли Питта к французскому посольству. Правда, по дороге он заглянул в таверну и подкрепился сэндвичем с пинтой сидра. Томасу не хотелось вновь встречаться с Мейсоньером. Гастон мог лишь повторить то, что уже сказал на лестнице у Лошадиной переправы, однако полицейский сомневался, что покойный в лодке не был пропавшим Боннаром. Пока у него имелись лишь предположения, основанные на сильной встревоженности Мейсоньера. На его лице отразилось заметное облегчение, когда он получше разглядел труп, но что-то все еще продолжало тревожить дипломата. Неужели он сказал так только потому, что следы Боннара оказались настолько затеряны, что можно было спокойно не признать его? И разве мог Питт опять сунуться к нему с тем же вопросом? Он мог явиться, назвав Мейсоньера лжецом, однако, учитывая дипломатический ранг этого человека и, как он сам заметил, его положение гостя в Англии, это могло бы навлечь на Томаса неприятности, причем вполне справедливые.

Для объяснения своей навязчивости полицейскому надо было подыскать другой предлог. Но какой? Мейсоньер отрицал, что имеет какое-то представление об этом покойнике. А больше его не о чем было спрашивать.

Тем не менее Питт уже подошел ко входу в посольство. Он должен был либо постучать в дверь, либо пройти дальше по улице. И он постучал.

Дверь открыл церемонный швейцар, облаченный в ливрею.

– Добрый день, – быстро произнес Томас и, достав визитку, вручил ее швейцару, не переставая при этом говорить. – Нам сообщили, что один из ваших дипломатов пропал, как я теперь понимаю, по ошибке, согласно словам месье Мейсоньера. Однако прежде чем закрыть дело в полиции, я должен поговорить с человеком, который подал нам исходное заявление. А еще лучше, если бы податель сам забрал его. Приличнее…

– Неужели? И кто бы это мог быть, сэр? – Выражение лица привратника ничуть не изменилось.

– Я не знаю, – полицейский развел руками – больше он не успел ничего придумать.

Ему следовало бы уточнить сведения у констебля, дежурившего в районе Лошадиной переправы, но тогда они еще не имели особого значения.

– В сообщении говорилось об исчезновении месье Боннара. И, насколько я понимаю, его мог сделать кто-то из его коллег или друзей, – добавил суперинтендант.

– Тогда, сэр, полагаю, это мог быть месье Виллерош. Не желаете ли присесть? А я пока спрошу у него, когда он сможет принять вас.

Показав на несколько скамей с твердыми, обтянутыми кожей спинками, швейцар удалился, оставив Питта наедине со своими мыслями, если не утешительными, то, по крайней мере, благоразумными.

– Сэр, месье Виллерош примет вас через четверть часа, – сообщил он полицейскому. – В данный момент он занят.

И, ничего больше не добавив, предоставил Томасу самому решать, расположен ли тот ждать приема.

Как оказалось, месье Виллерош, должно быть, закончил дела со своим посетителем раньше, чем рассчитывал. Он нашел Питта, самолично появившись в холле. Этот темноволосый и смуглый молодой француз отличался приятной наружностью и изысканной элегантностью в одежде, хотя выглядел он сейчас явно смущенным. Перед тем как приблизиться к Томасу, Виллерош нервно посмотрел по сторонам.

– Инспектор Питт? Рад знакомству. Мне нужно выполнить небольшое поручение. Возможно, вы не откажетесь прогуляться со мною? – предложил служащий посольства. – Сердечно благодарю вас.

Он не дал полицейскому возможности отказаться и, не обращая внимания на швейцара, прошествовал к двери, предоставив Питту шанс следовать за ним.

– Очень любезно с вашей стороны, – добавил дипломат, выйдя на улицу.

Томасу пришлось передвигаться с особой живостью, чтобы поспеть за французом, пока тот не свернул за угол на ближайшую улицу, где внезапно резко остановился.

– Простите меня! – Виллерош развел руками с виноватым видом. – Я не хотел говорить с вами там, где нас могли подслушать. Дело, знаете ли, весьма… деликатное. Мне не хотелось никому создавать трудности, но я обеспокоен… – Он вновь помедлил, явно не зная, как лучше продолжить.

Питт понятия не имел, узнал ли уже Виллерош о трупе, найденном у Лошадиной переправы. Дневные выпуски газет успели сообщить об этой истории, но, возможно, ни одну из них еще не доставили в посольство.

– Извините, месье. Я сообщил в вашу превосходную полицию, что мой друг и коллега Анри Боннар пропал… то есть что мы нигде не можем его найти. Он не пришел на службу и не появлялся в своей квартире. Никто из друзей не видел его уже несколько дней, к тому же он пропустил деловые встречи и уклонился от выполнения своих обязанностей. – Он быстро покачал головой. – А уж это совершенно на него не похоже! Он так никогда не поступал. И я опасаюсь за его благополучие.

– Поэтому вы заявили о его исчезновении, – заключил Питт. – Месье Мейсоньер поведал нам о том, что ваш коллега в отпуске. Возможно ли, что он уехал, не удосужившись любезно сообщить вам о том?

– Возможно, разумеется, – согласился Виллерош, не сводя взгляда с лица полицейского, – но он не мог пренебречь своими обязанностями. Боннар весьма честолюбив и дорожит своим положением, по крайней мере… По крайней мере, он не стал бы рисковать им из-за пустяков. Он мог… э-э…

Очевидно, француз растерялся, не сумев подобрать уместных объяснений, не сказав при этом больше, чем следовало бы по его разумению, но необходимость таких объяснений еще больше усилила его беспокойство.

– А каким характером он отличается? – спросил Томас. – Что ему нравится? Какие у него привычки, где он проводит свободное время? Где живет? Какие деловые встречи он пропустил? – Суперинтендант мысленно представил человека в лодке и то экстравагантное бархатное платье. – Возможно, он любит театр?

Виллерош явно испытывал смущение. Он не сводил с Питта встревоженного взгляда, словно надеялся, что тот поймет его без слов.

– Да, он любил… зрелища. Возможно, не всякие… но одобряемые его превосходительством послом, – выдавил он из себя с заметным усилием. – Не то чтобы он…

– Вы слышали, что сегодня утром возле Лошадиной переправы мы обнаружили лодку с телом мужчины? – спросил он дипломата. – Покойный соответствовал описанию Анри Боннара. Месье Мейсоньер весьма любезно согласился взглянуть на него и сообщил нам, что это не он. Месье выглядел весьма уверенным… Но он также сообщил, что месье Боннар уехал в отпуск.

Услышав это, Виллерош, видимо, окончательно расстроился.

– Я не слышал об этом. Мне очень жаль. Я только надеюсь… очень надеюсь, что это не Анри, но я также уверен, что он никуда не уехал. – Он непоколебимо взирал на Питта. – Анри получил приглашение на пьесу Оскара Уайльда[4], а также на последующий ужин к нему в дружеском кругу. Но не пришел. Он ни за что не поступил бы так без крайне уважительной причины и разумных разъяснений, способных удовлетворить любого следователя, не говоря уже о знаменитом драматурге!

У Томаса свело живот от дурного предчувствия.

– Не хотите ли заглянуть в морг и убедиться, что тот бедняга – не Боннар, чтобы успокоить свою душу? – предложил он.

– Я… конечно… полагаю, в этом нет особой необходимости?

– Для меня – нет. Месье Мейсоньер сообщил, что Боннар никуда не пропадал. И я принял его свидетельство. Так что это не может быть он.

– Конечно. Я поеду. Много ли времени это может занять?

– Наняв экипаж, мы вернемся сюда меньше чем через час.

Вскоре пепельно-бледный и глубоко несчастный Виллерош взглянул на покойника и подтвердил, что он – не Анри Боннар.

– Хотя и очень похож, – он закашлялся и закрыл рот платком, – но этого мужчину я не знаю. Сожалею, что отнял у вас время. Вы были очень любезны. Пожалуйста, ни в коем случае не говорите никому и тем более месье Мейсоньеру, что я заезжал сюда.

Дипломат развернулся и, едва ли не бегом выскочив из морга, вновь запрыгнул в экипаж, так быстро приказав извозчику ехать обратно в посольство, что Питт еле-еле поспел забраться в кеб вслед за ним, чуть не оставшись на тротуаре.

– Где он живет? – спросил полицейский, откинувшись на сиденье, когда повозка резко тронулась с места.

– Он снимает квартиру на Портман-сквер, – ответил Виллерош, – но там его нет…

– А поточнее? – потребовал Томас. – И пополните мои сведения именами его друзей или знакомых, которым, возможно, известно больше вашего.

– Дом под номером четырнадцать, третий этаж. И полагаю, вы сможете прояснить что-то у Шарля Рено или Жан-Клода Обюссона. Я дам вам их адреса, – ответил француз. – Они… они не служат в нашем посольстве. И конечно, у него есть еще знакомые англичане. Джордж Стрикленд и мистер О’Хэллоран… – Он порылся в кармане, но, по всей видимости, не нашел желаемого.

Обычно Питт таскал в карманах кучу полезных вещей. Его вид вообще приводил в отчаяние начальство, если он часто мелькал в кабинетах высоких руководителей, а комиссар полиции Корнуоллис, до получения этого назначения служивший в военно-морском флоте, и вовсе с трудом выносил расхристанный вид суперинтенданта. Теперь же Томас извлек из карманных недр перочинный нож, сургуч, карандаш, мелкие монеты на сумму три шиллинга и семь пенсов, парочку французских почтовых марок, которые он собирал для Дэниела, чек за пару носков, записку с напоминаниями: «Забрать ботинки из ремонта и купить масла», несколько грязноватых мятных конфеток и блокнотик для записей. Затем вручил Виллерошу карандаш и бумагу, а остальное сложил обратно.

Дипломат записал для него полезные имена и адреса, а когда они доехали до ближайшей к посольству улицы, остановил кеб, простился с инспектором и, перебежав через дорогу, исчез за углом.

Питт нанес визиты всем людям, упомянутым Виллерошем. Двух из них он застал дома, и они охотно побеседовали с ним.

– Ах, это же утонченная натура! – с улыбкой заявил О’Хэллоран. – Впрочем, я не видел его уже с неделю или даже больше – к сожалению, разумеется. В прошлую субботу я надеялся встретить его на вечеринке Уайли и рискнул бы поспорить на последний фунт, что он появится в понедельник в театре. Ведь там присутствовал сам Уайльд, а уж какую ночку мы потом провели, просто незабываемую… – Он пожал плечами. – Хотя если серьезно, то я, конечно, не присягну, что упомню всех, кто там гулял.

– Но Анри Боннара среди них не было? – уточнил суперинтендант.

– Вот это точно, – уверенно произнес О’Хэллоран, и его ярко-голубые глаза настороженно глянули на Питта. – Так, говорите, вы из полиции? Разве с ним что-то случилось? Почему вы заинтересовались Боннаром?

– Потому что по крайней мере один из его друзей полагает, что он пропал, – ответил Томас.

– И суперинтенданту полиции дали задание отыскать его? – усмехнувшись, спросил его собеседник.

– Нет. Но сегодня утром на Темзе у Лошадиной переправы обнаружили неизвестного покойника. Мы сочли, что это может быть он, однако двое представителей французского посольства не подтвердили нашу версию.

– И слава богу! – с чувством воскликнул О’Хэллоран. – Хотя жаль, конечно, этого бедолагу… Уверен, вы же не думаете, что Боннар имеет к этому отношение? Такое невозможно представить. Он совершенно безобидный малый. Быть может, немного диковатые вкусы в плане развлечений, но незлобив, абсолютно беззлобен.

– Мы даже не думали об этом, – заверил его Питт.

Приятель пропавшего дипломата успокоился, но больше не смог рассказать ничего полезного, и полицейский, поблагодарив его, отправился дальше.

Следующим пообщаться с ним изъявил желание Шарль Рено.

– На самом деле я скорее предположил бы, что он отправился в Париж, – с удивлением заметил он. – Кажется, я помню, как он говорил что-то о сборах и упоминал время отправления поезда в Дувр. Но все это говорилось между прочим, кстати, вы понимаете? Я могу лишь строить догадки. Увы, меня не слишком заинтересовали его планы. Сожалею.

* * *

Сэмюэль Телман с удовольствием отправился в контору речной полиции вовсе не потому, что питал к речникам особо теплые чувства, – просто, по его мнению, выяснение времени приливов и отливов было безгранично предпочтительнее попыток выяснения деликатной правды у иноземцев, защищенных дипломатическим иммунитетом. Инспектор не имел никаких возможностей, да и желания даже предполагать, какие поступки парня из лодки спровоцировали кого-то на его убийство. Телману слишком часто приходилось сталкиваться с омерзительными и трагическими сторонами жизни. Он вырос в крайней бедности и не понаслышке знал о криминальном мире и нужде, так же как и о порождающих их пороках. Но имелись еще делишки, которыми баловались так называемые джентльмены, особенно связанные с театральной богемой; о них приличному человеку и подумать-то было стыдно, не говоря уже о том, чтобы обсуждать.

А мужчины, выряженные в зеленые бархатные платья, как раз развлекались подобным образом. Сэмюэля воспитали в убежденности, что существует два типа женщин: хорошие женщины – к ним относились жены, матери и тетушки, которые не проявляли особо страстных чувств, да, вероятно, и не имели их, и особы, имевшие и откровенно проявлявшие чувства на публике, приводя всех в замешательство. Но мужчина, вырядившийся как эти последние особы, был выше понимания инспектора.

Размышления о женщинах и о любви навеяли ему воспоминания о Грейси Фиппс. Невольно перед его мысленным взором ожило ее радостное личико, угловатая фигурка, проворные, быстрые движения… Она была миниатюрна – все платья ей приходилось ушивать да укорачивать – и слишком худощава на вкус большинства мужчин. Это была не слишком-то, в общем, фигуристая девушка – не более чем скромный бутон, таивший в себе надежду на будущее цветение. Полицейский и сам не думал, что ему могут понравиться женщины такой наружности. Но Грейси отличалась исключительной душевностью и стойкостью, резкостью язычка, смелостью и остроумием.

Телман даже представить не мог, что именно она думала о нем. Устроившись на сиденье омнибуса, курсирующего по набережной, он припоминал с необычайно мучительным ощущением одиночества, как сияли ее глаза, когда она говорила о том ирландском слуге, с которым они познакомились в Эшворд-холле и который затем оказался замешанным в ужасном преступлении. Сэмюэлю не хотелось разбираться в том, чем вызвано то мучительное ощущение. Он предпочел избежать этого осознания.

Поэтому инспектор сосредоточился на том, что именно ему следует выяснить в речной полиции о приливах и отливах и о том, откуда могла начать дрейф лодка, оказавшаяся к рассвету у Лошадиной переправы.

В конце дня Телман зашел на Кеппель-стрит в дом Питта доложить о полученных сведениях. Несмотря на тепло и чистоту, сам дом казался на редкость пустым без женщин, обычно суетившихся на кухне или в комнатах второго этажа. Не слышалось ни веселых детских голосов, ни легких, быстрых шагов, никто не напевал знакомые песенки, готовя что-то у плиты… Гость почувствовал, что ему не хватает даже строгости Грейси, вечно предупреждавшей его о том, чтобы он не наследил своими грязными ботинками, ничего не разбил и «не устраивал тута беспорядок».

Инспектор уселся за кухонным столом напротив хозяина, потягивающего чай и ощущавшего странную опустошенность.

– Не слишком-то, в общем, полезные сведения, – ответил Телман.

На столе не было привычных домашних кексов – только жестянка с покупным печеньем. А это далеко не одно и то же.

– Нижняя точка отлива у Лондонского моста приходилась на три минуты шестого утра, а выше по течению отлив закончился немного позже. В районе Баттерси отлив достиг своего нижнего положения в четверть седьмого.

– В четверть двенадцатого вчерашним вечером у Лондонского моста.

– И, значит, на час и десять минут позже у моста Баттерси…

– Нет, всего лишь на двадцать минут позже; вероятно, за двадцать пять минут до полуночи.

– И какова же скорость течения? Как далеко могла пройти наша плоскодонка?

– Это другой вопрос, – пояснил Сэмюэль. – Отлив длится примерно шесть и три четверти часа, а прилив продолжается всего лишь пять с четвертью часов. Судя по всему, та лодка могла дрейфовать со скоростью не более двух с половиной миль в час, но, с другой стороны, во время отлива появляются мели или отмели, где она могла и подзастрять…

– Но не застряла, – заметил Питт. – Если б это произошло, она не могла бы сдвинуться с места до очередного прилива.

– Или в темноте ее могла сдвинуть волна от проходящей баржи или другого судна, – продолжил Телман. – Она могла уткнуться в сваи моста, а потом вновь пойти вниз по течению, если что-то сдвинуло ее… в общем, есть множество вариантов. С уверенностью они могли сказать лишь то, что лодка пришла откуда-то выше по течению, поскольку сама она не могла тащиться против течения. К тому же такая плоскодонка очень уж похожа на домашний тип прогулочных лодок, и вряд ли кто-то держал ее у причала ниже по течению от Лошадиной переправы. Оттуда начинаются сплошные городские пристани и доки.

Суперинтендант молча задумался над доводами инспектора.

– Понятно, – наконец произнес он. – То есть, по сути, время отлива или прилива ничего нам не проясняет. Лодка могла пройти одиннадцать-двенадцать миль, а могла и всего милю. Или отчалила из любого ближайшего дома, стоящего на берегу. Или даже ближе, если кто-то держал лодку на причале. В общем, вопрос остается открытым…

– Возможно, что-то прояснится, когда мы выясним личность покойного, – заметил Телман. – Я по-прежнему думаю, что этот парень мог быть французом, только им неудобно в этом признаваться. Если б с каким-то англичанином сотворили такое вот во Франции, я предпочел бы не признать его!

Питт взглянул на собеседника с вялой улыбкой.

– Я нашел одного из его друзей, который полагал, что он уехал в Дувр, собравшись в Париж. И мне хотелось бы проверить эти сведения.

– Перебрался через Канал? – уточнил Сэмюэль со смешанными чувствами.

Его не слишком прельщала мысль о путешествии в другую страну, но, с другой стороны, плавание на пакетботе или пароходе, идущем в Кале, а возможно, даже и поездка до самого Парижа могли стать настоящим приключением. Тогда будет что порассказать Грейси!

– Да, пожалуй, надо выяснить, уехал ли он, – с надеждой заметил инспектор. – Если покойник не Боннар, то он может быть нашим искомым убийцей.

– Если это не он, то у нас нет никаких причин полагать, что Боннар как-то связан с нашим преступлением, – возразил Томас. – Но вы правы, нам необходимо установить личность убитого. Иначе дальше мы не продвинемся.

– Итак, я отправляюсь в Дувр, сэр. В судоходной компании должны знать, выехал ли он во Францию. И я готов выяснить это.

Глава 2

После ухода Телмана доставили вечернюю почту, и Питт с волнением узнал почерк Шарлотты на адресованном ему конверте. Оставив без внимания прочую корреспонденцию, он пошел обратно в кухню, по пути разрывая конверт и извлекая оттуда листы почтовой бумаги. Устроившись за столом, мужчина принялся читать письмо:

Париж изумителен. Удивительно красивый город! Я скучаю по нашему дому, но наслаждаюсь новой жизнью, новыми впечатлениями. Здесь так легко можно узнать, увидеть и услышать невероятно много интересного! Мне еще не приходилось бывать в местах, переполненных кипучей жизнью и новыми идеями. Даже афиши и рекламы на стенах сделаны настоящими художниками и совершенно не похожи на наши лондонские. Их броский стиль мгновенно возбуждает интерес, даже если в итоге окажется, что тебе вовсе не интересно то, что они изображают.

Улицы – или, лучше сказать, бульвары, поскольку они обрамлены бесконечными рядами деревьев, и все они относительно новые – очень широки и красивы. Вода в фонтанах искрится и играет в лучах зари. Словно просветленные солнцем, струи исполняют благозвучные мечтательные мелодии, щедро рассеивая семена будущих мыслей и запечатлевая веселые праздничные моменты. Теперь я понимаю, почему так поистине поэтично написала о Париже Элизабет Баррет Браунинг[5].

Джек собирается сводить нас в театр, но пока не знает, с какого начать. Как нам сказали, в городе их больше двух десятков, и это, разумеется, не считая оперы. Мне хочется увидеть какой-нибудь спектакль с Сарой Бернар[6]. Я слышала, что она даже сыграла Гамлета! Или намерена сыграть.

Наши хозяева совершенно очаровательны и исключительно гостеприимны. Но я скучаю по нашему дому. Здесь они понятия не имеют, как приготовить приличный ароматный чай, а шоколад по утрам подают, мягко говоря, невкусный.

Тут все обсуждают историю молодого мужчины, обвиняемого в убийстве. А он клянется, что находился в то время совсем в другом месте и мог бы доказать это, если б откликнулся друг, с которым он там был. Но никто ему не верит. Интересно то, что он заявляет, что находился в «Мулен Руж». Это знаменитое или, скорее, пользующееся дурной славой кабаре. Я спросила о нем нашу хозяйку, но мой вопрос, похоже, шокировал ее, поэтому пришлось быстренько сменить тему. Джек говорит, что там танцуют канкан и танцовщицы не носят нижнего белья. Один странного вида художник, Анри Тулуз-Лотрек, пишет замечательные афиши для их выступлений. Я видела одну из них, когда мы гуляли вчера по бульвару Клиши. Стиль немного вульгарен, но картина настолько полна жизни, что от нее трудно оторвать взгляд. Глядя на нее, я как будто уже слышала бравурную мелодию танца.

Завтра мы отправимся смотреть высоченную башню месье Эйфеля. Полагаю, на самом ее верху соорудили уместный ватерклозет, из окон которого, видимо, открывается самый великолепный вид на Париж!

Я ужасно скучаю и сейчас, когда ты далеко, остро осознаю, как сильно люблю тебя. Вернувшись домой, я целиком посвящу себя нашей семье, буду послушна и мила… по крайней мере, целую неделю!

Томас сидел, улыбаясь, с листками бумаги в руке. Читая восторженное послание с разбегавшимися по странице торопливыми, неразборчиво написанными словами, он почти слышал голос жены и вновь порадовался, что так легко отпустил ее, не выказав никакого недовольства. Ведь потерпеть-то ему надо всего лишь три недели! И хотя дни без Шарлотты тянулись чертовски медленно, в итоге они скоро закончатся. Внезапно Питт осознал, что, зачитавшись, начисто забыл о быстро летящем времени, а ему ведь надо было скорее собираться для выхода в театр с Кэролайн. Сложив письмо супруги обратно в конверт, Томас сунул его в карман и поднялся наверх, чтобы вымыться и переодеться в единственный имевшийся у него вечерний костюм. Такой дорогой наряд ему пришлось купить, когда он собирался жить по долгу службы в загородном доме Эмили[7].

Питт постарался придать себе опрятный и достаточно приличный вид, чтобы не смущать свою тещу. Помимо сложившихся родственных связей, он с искренней симпатией относился к Кэролайн. Его восхищало то, что, несмотря на риск общественного неодобрения, она смело устремилась навстречу своей счастливой семейной жизни с Джошуа. Шарлотта поступила так же, выйдя замуж за Томаса, и он не обманывался, считая существенной ценность такого шага.

Одевшись, полицейский глянул на себя в зеркало. Увиденное отражение не показалось ему удовлетворительным. Его умное лицо отличалось скорее ярко выраженной индивидуальностью, чем красотой, и при всех стараниях его буйная шевелюра все равно не желала укладываться аккуратно. Умелый парикмахер, разумеется, мог бы кардинально улучшить положение, подрезав волосы на несколько дюймов, но с короткой стрижкой Томас чувствовал себя как-то неловко, да и времени на такие пустяки у него никогда не хватало. Воротничок его рубашки, для разнообразия, выглядел почти безупречно: будь он чуть лучше, его белизна могла бы ослепить суперинтенданта. Но положение обязывало.

Питт быстро вышел на Бедфорд-сквер и взял кеб до театра на Шафтсбери-авеню[8]. Улицу заполняла нарядная толпа – чопорные черно-белые джентльмены и блистающие цветовой палитрой дамы в изысканных сверкающих драгоценностях. Оживленный смех смешивался с цокотом копыт, грохотом колес и звоном упряжи карет, стремившихся протиснуться к тротуару в плотных рядах уличного движения. Ярко горели газовые фонари, а фасад театра украшали афиши сегодняшнего спектакля с выделенным крупными буквами именем актрисы над названием пьесы. И хотя они ничего не значили для Питта, он невольно заразился общим волнением. Атмосфера казалась наэлектризованной и волшебной, словно лунный свет в морозную ночь.

Людской поток хлынул к дверям театра, испытывая жажду зрелищ и горя желанием показать себя, обменяться приветствиями со знакомыми и поскорее занять свои места в предвкушении драмы.

Питт нашел Кэролайн и Джошуа в фойе. Они первыми заметили его – возможно, из-за его выдающегося роста. Он услышал призывный голос Филдинга, звонкий и выразительный, с прекрасной актерской дикцией:

Полицейский обернулся и сразу увидел их. Тип лица Джошуа Филдинга идеально подходил для передачи эмоций: подвижные черты, глаза, прикрытые тяжелыми веками, нервные губы, один изгиб которых мог мгновенно придать его лицу и комедийное, и трагическое выражение. Сейчас на нем просто отражалась радость при виде старого друга.

Кэролайн рядом с ними выглядела идеально. В ее внешности, как и у Шарлотты, преобладали теплые тона. У нее были золотисто-каштановые волосы, чуть тронутые сединой, и гордая посадка головы. Годы обошлись с этой дамой милостиво, но любой восприимчивый человек заметил бы на ее лице следы пережитых утрат. А Томас хорошо знал, что жизнь ее не щадила.

Он с искренним удовольствием приветствовал родственников и последовал за ними вверх по лестнице и дальше по плавно изгибающемуся коридору к зарезервированной Джошуа ложе. Оттуда открывался прекрасный вид на сцену: его не загораживали головы других зрителей, а кроме того, перед ними раскинулся весь зрительный зал, за исключением ряда лож, тянувшихся по их стороне бенуара.

Филдинг предложил кресло Кэролайн, после чего уселись и сами мужчины.

Питт пересказал супругам содержание письма Шарлотты, опустив подробности об обвинении молодого человека и ее интерес к посещению мест вроде «Мулен Руж».

– Надеюсь, она не наберется там радикальных идей, – с улыбкой заметила Кэролайн.

– Мир меняется, – возразил ее муж, – жизнь постоянно рождает новые идеи. Молодые поколения ищут в жизни новых поворотов, и, к счастью, их ведут новые пути.

Миссис Филдинг с удивленным видом взглянула на него.

– Что ты имеешь в виду? – спросила она. – Еще за завтраком ты высказывал какие-то странные замечания…

– Я вот думаю, не стоит ли мне рассказать вам с Томасом немного о сегодняшней пьесе. Вероятно, стоит. Она поставлена в очень… авангардистском стиле, – сказал актер обоим собеседникам. Он выглядел слегка подавленным, и его добродушное лицо, затененное драпировками ложи от яркого блеска люстр, приняло виноватое выражение.

– Разве мы пришли смотреть не господина Ибсена? – неуверенно спросила Кэролайн.

– Конечно, его, моя милая, – Джошуа широко улыбнулся, – но сама пьеса пока вызывает бурные дискуссии. Сесиль Антрим не стала бы играть в пьесе неизвестного автора, если только не сочла бы его творчество исключительно либеральным и поддерживающим ее собственные взгляды, – произнес он проникновенным голосом, хотя в глазах его искрились смешинки.

Питту показалось, что на лице Кэролайн отразилось сомнение, но прежде чем они успели продолжить обсуждение столь животрепещущей темы, их внимание отвлекли знакомые из ложи на противоположной стороне зала.

Откинувшись на спинку кресла, Томас присмотрелся к живописной и возбужденной публике. По центральному проходу, гордо вскинув головы, шествовали модно одетые дамы, бросавшие оценивающие взгляды в основном на возможных чаровниц, а не на их спутников. Их оценки внешности других женщин основывались не на романтических идеалах, а скорее на чувстве соперничества. Суперинтендант подумал о гулявшей по Парижу Шарлотте и представил, как хорошо она могла бы оценить эти лица, понимая малейшие нюансы мимики, которые он мог лишь подметить. Томас мог бы попытаться описать их ей, если б, вернувшись после такого удивительного путешествия, она позволила ему вставить хоть слово и соблаговолила выслушать его.

Свет начал меркнуть, и зал погрузился в напряженную тишину. Зрители устроились поудобнее, и все взоры обратились на сцену.

Занавес поднялся, открыв прекрасно обставленную гостиную. Там находились с полдюжины людей, но луч прожектора высветил лишь одну из актрис. В сравнении с присущим ее натуре блеском остальные персонажи казались серыми тенями. Она была удивительно высокой и исключительно стройной, но в ее позе, даже неподвижной, проявлялась грациозность. Белокурые волосы поблескивали на свету, а четкие и правильные черты подчеркивали красоту ее вечно молодого, лишенного примет возраста лица.

Ее звонкий голос прорезал тишину зала, и драма началась.

От всего этого выхода в театр, в той же мере, как и от представляемого спектакля, Питт ожидал получить лишь легкое развлечение. Но произошло нечто иное. Он глубоко увлекся действием в тот же момент, как увидел на сцене Сесиль Антрим. Исходившие от нее флюиды передавали острейшее ощущение одиночества, и ее потрясающая неудовлетворенность невольно пробуждала сопереживание. Томас забыл обо всем на свете. Реальная жизнь сосредоточилась для него на воссозданной на сцене гостиной. Необычайно важными сейчас казались лишь люди, разыгрывающие там свои жизни.

Сесиль играла роль жены пожилого мужчины, справедливого, честного, но не способного на страсть. Будучи преданным семье, он любил ее по-своему и относился к ней как к своей собственности. Разумеется, муж ценил жену и не мог даже помыслить об измене. Однако унылое однообразие его поведения, как замечал зритель, постепенно убивало в ее душе нечто очень важное, побуждая ее на борьбу за выживание.

Другой, более молодой герой обладал изрядной пылкостью и воображением и как раз жаждал более душевных отношений, так что их знакомство неизбежно породило взаимное влечение. Но драматург хотел вскрыть не эту проблему, и не она увлекла большинство зрителей. Интрига заключалась в том, как именно каждый из героев воспринимал сложившееся положение. Муж, жена, молодой человек, его невеста, ее родители – каждый из них имел свои страхи и убеждения, что и было причиной их реакции, так же, как и то, чего ожидали от них общество и сама жизнь. Сложившиеся веками запреты искажали правду, которую в ином случае они могли бы осознать и высказать. А самым главным стал вопрос какого-то спасения или бегства для центральной героини, которая не имела права подать на развод, хотя муж при желании мог бы ей его предоставить.

Следя за развитием событий на сцене, Питт вдруг поймал себя на том, что задумался о собственных понятиях о судьбах мужчин и женщин, о том, что именно каждый из них ожидал от другого и каковы допустимые или недопустимые обстоятельства счастливого супружества. Томас ожидал пылких чувств и их удовлетворения, и его ожидания оправдались. Конечно, у него порой бывало ощущение одиночества, непонимания и раздражения, но в целом он чувствовал лишь глубокую и неизменную радость семейного бытия. Но много ли людей чувствовали то же самое? Вправе ли ожидать такого каждый человек?

Более насущно и гораздо более мучительно вставал вопрос о том, имел ли право мужчина ожидать, что женщина будет готова скрывать и терпеть его недостатки, как требовал сейчас на сцене герой драмы от своей жены. Зрителей глубоко встревожило ее одиночество и бремя его недостатков, давившее на нее, но помочь ей никто не мог, за исключением молодого любовника, хотя он тоже понял ее потребности лишь отчасти. Горевшее в ней пламя страсти оказалось слишком сильным также и для него, и в итоге он испугался, что оно сожжет его.

Жена имела по отношению к мужу определенные обязанности. Изредка, когда он пожелает, она должна была удовлетворять его физические потребности, а в остальном примерная супруга служила образцом послушания и тактичности, примером домашней хозяйки, которой надлежало вести себя с неизменной сдержанностью, соблюдая внешние приличия.

С юридической точки зрения муж не имел особых обязанностей перед женой, но имел ли он обязанности моральные? Бесспорно, ему надлежало обеспечивать ей достойную жизнь, быть воздержанным и честным в своих привычках и случайных любовных интрижках, а также вести себя с приличествующей отцу семейства осмотрительностью. Но обязан ли он был проявлять физическую страсть? И подобает ли желать такого приличной женщине? Достаточно ли того, что супруг способствовал рождению детей?

Всем своим видом, малейшим жестом и легкой интонацией голоса Сесиль Антрим показывала, что этого недостаточно. Она умирала от духовного одиночества, которое разъедало ее душу. Вела ли она себя неразумно, излишне требовательно, эгоистично и даже непристойно? Или же выражала тайные чувства множества других безропотных, смиренных женщин?

Драма наводила на тревожные размышления. Когда занавес закрылся, люстры вновь ярко загорелись, и Томас, развернувшись, взглянул на Кэролайн.

Миссис Филдинг, так же как и ее зятя, глубоко взволновало первое действие спектакля, хотя волнение это имело иные причины. Ее встревожили в основном не вопросы страсти или верности – она, по крайней мере, не нуждалась в ответе на них, – а сам факт постановки таких вопросов. Подобные вещи считались сугубо личными. О них размышляли в уединении, в тайные моменты смущения или неуверенности в себе, но торжество здравого смысла помогало выбрасывать их из головы.

Кэролайн даже не взглянула на Джошуа, боясь встретиться с ним взглядом. Не хотелось ей смотреть и на Питта. Демонстрируя так откровенно чувства на сцене, Антрим добилась успеха в самом реальном смысле, сорвав приличные одежды скромности и смирения со всех женщин. И мать Шарлотты не могла с легкостью простить ей такую откровенность.

– Гениально! – восторженно произнес рядом с ней мягкий голос ее мужа. – Мне еще не приходилось видеть, чтобы кто-то с такой деликатностью коснулся сферы чувственной власти. Разве ты так не думаешь?

Миссис Филдинг почувствовала это движение, когда он взглянул на нее.

– Она потрясающа, – честно ответила женщина.

У нее не возникло и тени сомнения, что он имел в виду Сесиль Антрим. Никто во всем театре не смог бы усомниться в этом. Кэролайн лишь надеялась, что голос не выдал скованности ее чувств. Джошуа не делал никакой тайны из того, как велико его восхищение талантом Сесиль. Но сейчас его жена задумалась, насколько превалирует в его профессиональном восхищении личная симпатия. Похолодев от столь неприятных мыслей, она предпочла их отбросить.

– Я знал, что она тебе понравится, – продолжил Филдинг. – Ее нравственная смелость почти уникальна. Ничто не способно удержать ее от борьбы за свои убеждения.

Кэролайн заставила себя улыбнуться. Ей не хотелось спрашивать, каковы же эти убеждения, и первое действие этой пьесы весьма способствовало этому нежеланию.

– Ты совершенно прав, – откликнулась она, постаравшись придать своему голосу как можно больше воодушевления, хотя актерским талантом Бог обделил ее начисто, – и меня всегда восхищала смелость… больше всех иных качеств… за исключением, возможно, доброты.

Ответ Джошуа прервал стук в двери ложи. Он встал, чтобы выяснить, кто к ним стучится, и спустя мгновение в ложу вошел высокий и стройный мужчина лет пятидесяти с мягкими чертами довольно аскетичного лица. Его спутница была почти прекрасна. Правильные черты ее лица дополнялись большими и ярко-синими глубоко посаженными глазами. Возможно, ее темпераменту немного не хватало живости, что слегка обедняло общее таинственное очарование.

Это была супружеская чета Маршанов. Кэролайн познакомилась с ними больше года тому назад и частенько имела удовольствие бывать в их обществе, и она обрадовалась их появлению. Ничего не спрашивая, они догадались, как она восприняла эту пьесу; ее же очень удивило, что они решили посмотреть такой спектакль. Хотя, как и она сама, ее друзья могли не знать его содержания.

Первое же их замечание, сделанное после знакомства с Питтом, подтвердило ее правоту.

– Экстравагантно, – спокойно заявил Ральф Маршан, и его лицо выразительно показывало глубокое замешательство.

Он избегал взгляда миссис Филдинг, словно еще не справился со смущением, вызванным первым действием, и не мог с легкостью обсуждать такие темы в женском обществе.

Джошуа предложил миссис Хоуп Маршан занять его кресло, и она с благодарностью присела рядом с Кэролайн.

– Поразительная женщина, – продолжил Ральф, очевидно, имея в виду Сесиль Антрим. – Я понимаю, разумеется, что она просто играет то, что написал драматург, но мне жаль, что такая талантливая актриса вынуждена исполнять столь тягостную роль. И честно говоря, меня удивило, как лорд-камергер мог дать разрешение на постановку такой пьесы!

Филдинг, заложив руки в карманы, изящно прислонился к стенке ложи, рядом с обитым красным плюшем барьером.

– А меня бы очень удивило, если б она не испытывала особой симпатии к своей героине, – возразил он. – По-моему, ей как раз очень хотелось сыграть такую роль.

Мистер Маршан выглядел удивленным и, как показалось Кэролайн, также разочарованным.

– Я также не понимаю лорда-камергера, – грустно заметила Хоуп, удивленно распахнув глаза. – Он пренебрег своими обязанностями, не удосужившись подвергнуть ее цензуре. Ему же положено защищать наши устои! И в конце концов, по-моему, именно таково его назначение.

– Конечно, таково, моя дорогая, – поддержал ее муж. – Видимо, он недооценил вред, который может принести его халатность.

Кэролайн глянула на Джошуа. Ей были известны его взгляды на цензуру, и она боялась, что он может сейчас резко высказаться, обидев Маршанов, но не знала, как помешать этому, не обидев, в свою очередь, его самого.

– Это сложный вопрос, – осторожно заметила она.

– Да, и его решение может потребовать смелости, – безапелляционно заявила миссис Маршан. – Но если он взял на себя столь высокие обязанности, то мы вправе ожидать от него и соответствующей смелости.

Миссис Филдинг отлично поняла, что имелось в виду. Она интуитивно понимала озабоченность благопристойной матери семейства и тем не менее ничуть не сомневалась, что Джошуа это непонятно. Ее удивило, как сдержанно прозвучала его ответная реплика:

– Защиту можно сравнить с палкой о двух концах, миссис Маршан, – сказал актер. Он стоял в углу ложи возле перегородки все в той же небрежной позе, но Кэролайн заметила, как ее супруг напрягся.

– О двух концах? – настороженно повторила она. – О чем ты говоришь, Джошуа?

– Зависит от того, от чего, собственно, вам нужна защита, – продолжил Филдинг спокойным и ровным тоном.

Мистер Маршан слегка шевельнулся, переступив с ноги на ногу.

– От поругания нравственности, – ответила Хоуп зазвеневшим от гнева голосом. Затем она невольно коснулась рукой мужа и продолжила: – От неуклонного разрушения нашего образа жизни посредством восхваления безнравственных и эгоистичных побуждений. Для защиты молодых и восприимчивых умов, которыми такое потворство воспринимается даже слишком хорошо. Незачем выставлять напоказ чувства и привычки, которые должны оставаться сугубо индивидуальными. Это подрывает достоинство и унижает то, что должно оставаться священным…

Кэролайн понимала, что имеет в виду ее приятельница, и в основном была с нею согласна. Маршаны переживали за нравственность своего отпрыска, шестнадцатилетнего юноши, а миссис Филдинг еще помнила те времена, когда ее дочери были в таком же возрасте и когда она старалась воспитать и защитить их. Но в те времена жизнь казалась менее сложной.

Она снова посмотрела на Джошуа, понимая, что тот будет возражать. Но у Филдинга не было детей, и поэтому он воспринимал мир несколько иначе. Ему некого было защищать с той пылкостью, какой требовали родительские обязанности.

– Неужели самопожертвование достойнее проявления своих желаний? – спросил он.

Миссис Маршан приподняла свои темные брови.

– Разумеется. Разве вы могли в этом сомневаться?

– Но разве самопожертвование одних не является всего лишь оборотной стороной потворства, если угодно, слабостям других? – опять спросил актер, слегка подавшись вперед. – Возьмем, к примеру, эту пьесу. Если жена жертвует собой, то разве она не открывает путь для заблуждений, потакая слабостям мужа?

– Я… – начала Хоуп Маршан, но внезапно умолкла.

Она была уверена в своей правоте, но не знала, как лучше выразить свое мнение. Кэролайн знала, что хотела сказать ее подруга. Мучения мужей были публичны, а их жены страдали втайне, и об этом не принято было говорить.

– Она нарушила обеты верности, – заметил Ральф, придя на помощь жене. Его голос ничуть не повысился, но в нем прозвучала непоколебимая убежденность. – А измена никогда не может быть оправдана, – продолжил он. – Нельзя изображать ее так, чтобы она вызывала сочувствие и симпатию. Это способно смутить неокрепшие умы. У женщин может возникнуть мысль, что такое поведение жен простительно.

– Но с другой стороны, мужчины могут задаться вопросом, не имеют ли жены такой же потребности и права на счастье и удовольствие, как они сами, – возразил он. – Возможно, они даже осознают, что жизнь стала бы лучше для обоих супругов, если б они поняли, что женщины могли бы и не выйти замуж, опасаясь того, что их будут считать некоей собственностью, которой можно пользоваться по желанию или по мере надобности, как щеткой для чистки ковров или механизмом для сушки одежды.

– Сушилкой для одежды, – повторил актер с легкой усмешкой. – Есть такой механизм для удаления лишней влаги из постиранного белья.

– Не представляю, к чему вы клоните! – Ральф взглянул на Кэролайн.

Но в этот момент в дискуссию решил вступить Питт:

– Полагаю, мистер Филдинг говорит о том, что защита одних личностей может обернуться лишением свободы для других личностей. Или что идеи свободы для одних людей у других вызывают идеи запрета, – пояснил он. – Если мы отказываемся разобраться в чьих-то страданиях, потому что они отличны от наших и вызывают чувство неловкости или, что равносильно, приводят нас в смущение, то наше общество нельзя назвать ни либеральным, ни благородным, и, продолжая в нем жить, мы просто постепенно задохнемся до смерти.

– Милостивый боже! – тихо произнес мистер Маршан. – Вы весьма радикальны, сэр.

– Я считаю себя весьма консервативным, – с удивлением возразил суперинтендант. – У меня эта пьеса тоже вызвала глубокое замешательство.

– Но неужели вы полагаете, что ее следует запретить? – быстро спросил Джошуа.

– Я не высказался бы так резко… – нерешительно помедлив, начал Томас.

– Она ниспровергает основы благопристойной семейной жизни, – вставила миссис Маршан, подавшись вперед над своими пышными шелковыми юбками и скрестив на груди руки.

– Она поднимает ценностные вопросы, – поправил ее Филдинг. – Неужели мы не способны взглянуть правде в глаза? Тогда как же сможет развиваться наше общество? Мы никогда не сможем ничему научиться, не сможем улучшить наши обычаи. И более того, мы не сможем понять друг друга, а возможно, и самих себя. – Забыв о своем намерении быть сдержанным, он так увлекся, что все чувства откровенно отразились на его лице. – А если мы опустимся до таких запретов, то едва ли будем достойны величия человеческого бытия, пренебрегая нашими умственными способностями, свободой воли или правом принимать самостоятельные решения.

Кэролайн осознала, что неизбежное продолжение дискуссии принимает ужасный оборот, угрожающий потерей дружеских отношений.

– Все дело в постановке вопроса, – поспешно заявила она.

– Только образ, способный встревожить нас, способен привести к переменам. Рост зачастую проходит болезненно, но остановка в росте может быть гибельной.

– Вы хотите сказать, что все мы умрем раньше или позже? – спросил Ральф.

Его вопрос прозвучал почти небрежно, но во всем его облике чувствовалась напряженность, противоречившая любой внешней небрежности.

– И тем не менее я уверен, что существуют вечные ценности, – заключил он.

– Безусловно, существуют, – согласился он. – Важно понять их, и это наиболее сложно. Необходимо почаще проветривать святые догматы, или они могут погрязнуть в болоте невежества и злоупотребления. – Он улыбнулся, но глаза его смотрели непреклонно. – Так хорошая хозяйка протирает пыль в доме. Его ведь нужно убирать ежедневно!

Хоуп выглядела озадаченной. Она глянула на подругу и быстро отвела глаза.

– Дорогая, думаю, нам пора занять свои места. Мы же не хотим испортить удовольствие другим зрителям, отвлекая их, когда начнется второе действие… – Он повернулся к Кэролайн. – Очень приятно было вновь повидать вас, миссис Филдинг. И познакомиться с вами, мистер Питт, – добавил мужчина, обращаясь к Томасу и Джошуа. – Надеюсь, вам понравится этот вечер.

Кэролайн сделала глубокий вдох и медленно выпустила воздух из легких.

Филдинг взглянул на нее с усмешкой. Его лицо озарилось выражением сердечной теплоты и мягкой радости, и страхи его жены рассеялись. Ей хотелось заметить ему, как близко он подошел к тому, чтобы смутить и обидеть людей, объяснить, чего они опасались, но ее недовольство уже рассеялось, и она просто улыбнулась ему в ответ.

С затухающим светом люстр вновь поднялся занавес, знаменуя начало второго действия.

Теща Томаса увлеченно смотрела на сцену, где продолжала разворачиваться драма, которая могла закончиться только трагедией.

Сесиль Антрим в образе главной героини стремилась жить такими страстями, какие окружающее ее общество не могло даже понять, не то что позволить. Она попала в ловушку, окруженная людьми, взиравшими на нее с нарастающим беспокойством и страхом.

Муж не хотел разводиться с ней, а она не имела права на развод, и ничто не могло оправдать ее. Она не могла даже никому объяснить причины своих страданий: их никто не смог бы понять.

Не поднимался только вопрос – могла ли она вести себя иначе; а Кэролайн, сопереживая героине, задалась именно этим вопросом. Нет, ей не хотелось стать похожей на героиню Сесиль. Своенравная, с неуправляемыми эмоциями, безрассудная, эта дама позволила себе излишнюю откровенность, тем самым выдав сокровенные мысли всех женщин.

Кэролайн раздражало чувство собственного смущения. Ей хотелось отвернуться, как поступил бы любой, случайно вторгшись в чью-то интимную жизнь. Никто ничего не скажет, обе стороны предпочтут сделать вид, что ничего не произошло. Только так могут поступить воспитанные люди. Существуют вещи, которые никому нельзя видеть, слова, которые никто не должен произносить, а если они вырываются в моменты страсти, то их никто не повторяет. Некоторые стороны интимной жизни должны храниться в тайне.

И вдруг появляется актриса, осмелившаяся сорвать все покровы скромности со своей души и показать всем, купившим билеты на этот спектакль, свои сокровенные нужды и страдания, свои радости и уязвимость собственной жизни.

Ее сценический супруг также хорошо сыграл свою роль, но он показал, какие его раздирали противоречия, порождая гнев и разочарование, и в итоге миссис Филдинг поняла, что это также достойно сожаления.

Невеста любовника центральной героини тоже вызывала определенное сочувствие. Будучи обычной девушкой, она не могла бороться с более зрелой женщиной, чья утонченная страсть поработила мужчину, которого, как наивно казалось невесте, она уже завоевала. Публика поняла, что сражение за него было проиграно еще до того, как был нанесен первый удар.

Брат невесты выглядел более интересно, хотя и не своей ролью в пьесе: игравший его актер обладал броской наружностью, что повышало значимость этой второстепенной роли. Он был высоким блондином. О его настоящем возрасте судить было трудно, но он явно не превышал двадцати пяти лет. Актер обладал живостью передачи чувств, которые перелетали в зал, за огни рампы, и его душевное волнение остро воспринималось, несмотря на то что эта роль ограничивалась редкими репликами. От него исходили внутренняя энергия и душевная сила. Он не искал дешевой популярности, играя на галерку, но редкий зритель в зале после спектакля мог бы забыть его.

Когда закончился второй акт и вновь зажегся яркий свет, Кэролайн не смотрела ни на Джошуа, ни на Томаса. Ей не хотелось узнать, что они подумали или почувствовали, – больше того, ей не хотелось выдать собственные чувства, а она опасалась, что они слишком явно отразятся в ее глазах.

И вновь послышался стук в дверь, после чего Филдинг опять встал, чтобы открыть ее.

На пороге стоял Чарльз Ли, один из приятелей-актеров Джошуа, которого его жена мало знала. А вот его более высокий и несколько полноватый спутник, безусловно, принадлежал к иному кругу общения. Его умное лицо, даже когда он молчал, озарялось добродушной улыбкой, искрившейся в глазах, но главное, он обладал таким поразительным сходством с первым мужем Кэролайн, что в первый момент у нее перехватило дыхание.

– Мне хотелось бы познакомить с вами моего гостя из Америки, Сэмюэля Эллисона. Мистер и миссис Филдинг и… – начал Ли.

– И мистер Питт, – добавил Джошуа. – Рады знакомству.

– Взаимно, сэр, – откликнулся Сэмюэль с легким поклоном, окинув взглядом присутствующих, но задержав его на Кэролайн. – Простите мое вторжение, мадам, но, когда мистер Ли сообщил мне, что до выхода замуж за мистера Филдинга вы носили фамилию Эллисон, я не мог дожидаться более удобного случая, чтобы познакомиться с вами.

– В самом деле? – неуверенно спросила женщина.

Как ни странно, Кэролайн разнервничалась – скорее, даже испугалась. Этот человек так походил на Эдварда, что она не сомневалась в каком-то их родстве. Одинаковый рост, да и черты лица практически совпадали… Знакомые голубые глаза, тот же овал лица и удлиненный нос… Миссис Филдинг растерялась, не зная, что и сказать. К тому же пьеса вызвала у нее столь сложные чувства, что она утратила свое обычное самообладание.

Американец широко улыбнулся – но совсем без фамильярности. Только глупец мог бы воспринять с обидой его улыбку.

– Боюсь, я слишком поторопился, мэм, – виноватым тоном произнес он. – Видите ли, я надеялся, что мы, возможно, состоим в родстве. Моя матушка покинула эти берега незадолго до моего рождения, буквально за несколько недель, и мне говорили, что после этого мой батюшка вновь женился.

Кэролайн догадалась, что он имел в виду. Очевидное сходство отрицать было невозможно. Но она понятия не имела, что какой-то мужчина, а меньше всего, ее свекор, мог быть женат до его женитьбы на ее бывшей свекрови. Мысли ее дико закружились. Знала ли об этом сама старая Мария? Не разобьется ли ее мир вдребезги от такой новости? Лоб Джошуа тоже тревожно нахмурился.

Сэмюэль все еще пристально взирал на миссис Филдинг.

– Моего отца звали Эдмунд Эллисон из Кингс Лэнгли в Хартфордшире… – начал он.

– Так звали отца моего первого мужа, – откликнулась она. – Должно быть, вы с ним… сводные братья.

Ее новый знакомый просиял подлинным восторгом.

– Как чудесно! Я проехал полмира из самого Нью-Йорка, прибыл наконец в этот крупнейший город мира, но не прошло и месяца, как мне повезло столкнуться с вами, и не где-нибудь, а в столичном театре… – Он сверкнул глазами, мельком глянув на зал. – Ну скажите на милость, разве это не рука судьбы? Я невыразимо счастлив познакомиться с вами, мэм. Надеюсь, мне будет оказана честь продолжить знакомство должным образом, а мои манеры позволят нам стать друзьями. Родственники порой бывают чертовски занудны, но разве может быть у кого-то в мире слишком много добрых друзей?

Кэролайн невольно улыбнулась. Его воодушевление могло растопить любой лед. А элементарная вежливость требовала, чтобы она выразила Сэмюэлю одобрение.

– Надеюсь, мы подружимся, мистер Эллисон, – сказала она. – Надолго ли вы планируете остаться в Лондоне?

– Я не строю планов, мэм, – беззаботно ответил американец. – Я сам себе хозяин и буду жить согласно своим желаниям, не упуская приятных возможностей. Пока жизнь моя здесь идет так прекрасно, что я и думать не могу об отъезде, – и вновь его рассеянный взгляд устремился на театральную публику. – У меня такое чувство, будто здесь сосредоточены все ценности нашего земного мира, все его знаменитые деятели и их идеи, и при известном терпении они рано или поздно откроются мне в своей изысканной полноте.

– Говорят, – с улыбкой заметила Кэролайн, – что если достаточно долго стоять на площади Пиккадилли, можно встретиться с кем угодно.

– Охотно верю, – согласился Сэмюэль. – Но меня, вероятно, могут арестовать за праздношатание. И вообще я предпочел бы сам путешествовать и знакомиться с новыми людьми, а не ждать, пока они столкнутся со мной.

– А вы, мистер Эллисон, постоянно живете в самом Нью-Йорке? – поинтересовался Джошуа, отступая в сторону, чтобы пришедшие в ложу мужчины чувствовали себя более раскованно, и любезно предложив Сэмюэлю свое кресло.

– Я жил в самых разных краях, – весело ответил Сэмюэль, удобно усевшись в кресло и скрестив ноги. – Родился я в Нью-Йорке. Моя матушка сошла там с корабля, и поначалу ей пришлось несладко. Трудно придется любому, кто в одиночестве прибыл в чужую страну, да еще в преддверии рождения ребенка. Но она была храброй и привлекательной особой и нашла друзей, которые проявили щедрость и великодушие, позаботившись о ней после того, как я родился.

Кэролайн попыталась представить себя в такой ситуации и не смогла этого сделать. Она подумала о том, что, в сущности, ничего не знала о своем покойном свекре. Почему мать Сэмюэля оставила его? Порывшись в памяти, миссис Филдинг не нашла ни единого упоминания о ней. Естественно, не вызывало вопросов то, почему свекровь ни разу не упоминала о первой жене своего мужа. Неужели та сбежала с другим мужчиной?

Но, судя по словам Сэмюэля, она приехала в Нью-Йорк одна. Неужели он развелся с нею? Мог ли Эдмунд Эллисон бросить первую жену из-за какого-то непростительного проступка?

– Это, должно быть, ужасное положение, – искренне сказала женщина. – Как же она справилась? Неужели не было никого…

– Вы имеете в виду родню, родственников? – Сэмюэль, казалось, порадовался ее интересу и, успокоившись, слегка откинулся на спинку кресла. – Увы, нет, поначалу никого не было, но в Америке оказалось так много людей, стремившихся начать новую жизнь, буквально с нуля, что ее положение не выглядело странным. Зато открывались новые возможности. Она была красива и хотела добиться успеха, готовая к любой работе.

– Какой работе? – спросила Кэролайн и вдруг покраснела от собственной бестактности, подумав, что, возможно, новому знакомому не слишком удобно обсуждать эту тему. – То есть… как же она могла работать, имея на руках маленького ребенка…

– Ах, меня передавали из рук в руки, – охотно ответил Сэмюэль. – К двум годам я умел говорить «мама» или «хочу есть» на множестве языков.

– Какая поразительная смелость! – тихо заметил Джошуа. – Вам, мистер Эллисон, должно быть, довелось стать свидетелем многих замечательных событий?

– Вы правы, – пылко произнес американец. – Даже тех, что вошли в историю. Но меня влекли опасности, так же как и вас. Я внимал великим идеям и видел массу прекрасных вещей, которых у меня тогда не было. – Он огляделся по сторонам. – В этом городе мужчина может осуществить все мыслимые желания. Сюда сходятся дороги всех земных стран. Я даже почувствовал себя ребенком, приехавшим из какой-то глуши. И после всех наших приключений я подумал, что жизнь в Нью-Йорке слишком сложна и изысканна.

– Приключений? – спросила Кэролайн с приличествующей хорошим манерам любознательностью.

– Ах, послевоенный Нью-Йорк, мэм, представляет собой нечто совершенно особенное! – усмехнулся Эллисон. – Уверен, что вы никогда в жизни не видели такого города! Это не место для леди, но сейчас там живут вполне цивилизованно… по сравнению с прошлым, конечно. Нет, серьезно, приличных людей вы нашли бы, возможно, скорее, в Бостоне.

– А вы путешествовали дальше на Запад, мистер Эллисон? – впервые обратился к нему Питт.

– Я побывал в тех краях, которые у вас принято называть «страной индейцев». И мог бы рассказать несколько историй, но большинство из них, на мой взгляд, весьма печальны. Хотя, вероятно, не каждый согласится со мной.

– И кто же мог бы не согласиться? – заинтересованно спросил Джошуа.

По лицу Эллисона пробежало мрачное облачко.

– Марш прогрессивных завоеваний не всегда сопровождается прекрасными картинами, сэр, и после него остается чертовски много покойников, иногда лучших людей наций, а их мечты втаптывают в грязь. Полагаю, верно, что побеждает сильнейший, но те, кто слабее, бывают удивительно красивы, и их уход оставляет в душе невосполнимую пустоту.

Миссис Филдинг взглянула на своего зятя. Он сидел, отвернувшись от света, и тени смягчили суровые черты его лица. Слова Сэмюэля живо напомнили ему о некоторых тяжелых утратах, ясно отразившихся в его глазах.

– Вы говорите так проникновенно, мистер Эллисон, – спокойно сказал Джошуа, – что у нас возникает желание услышать и понять то, что так глубоко трогает вас. Надеюсь, мы продолжим наше знакомство.

– Вы очень великодушны, мистер Филдинг, – сказал американец, поднимаясь с кресла. – Я с удовольствием готов разделить ваши надежды. Но полагаю, пока еще не приглушили свет, мне пора дать реплику о возвращении в свою ложу, поэтому, дабы не причинить никому неудобств, я лучше своевременно займу свое место. Даже если не говорить о манере исполнения, нам, по-моему, ни в коем случае нельзя пропустить окончание этой драмы. Думаю, что за всю свою жизнь я еще не встречал женщину, которая превзошла бы актрису, исполняющую роль героини. Она способна разжечь огонь, просто взглянув на сухую растопку! – Он повернулся к Кэролайн: – Мэм, я счастлив, что познакомился с вами. Человек может выбирать себе друзей, но родственников не выбирают. Редко выпадает счастье найти в семье родственную душу.

Он пожелал всем приятного вечера, и они с Чарльзом Ли вышли из ложи в фойе и тихо прикрыли за собой дверь.

– Это может быть правдой? – поинтересовался он.

– О да! – без колебаний воскликнула миссис Филдинг.

Она повернулась к Томасу, хотя, похоже, не искала в его лице подтверждения.

– Он поразительно похож на Эдварда Эллисона. Такое сходство не может быть простым совпадением. – Он слегка нахмурился. – А вы знали о том, что у вашего свекра была раньше другая жена?

– Нет! Я потрясена, – призналась женщина. – Никогда не слышала ни единого слова о ней. Я даже не уверена, знает ли о ней старая миссис Эллисон.

В памяти у нее живо всплыли годы тайного противостояния свекрови, все ее критические замечания, сравнения нынешних недостатков с блаженными старыми временами, вечное порицание Кэролайн и ее дочерей… И, помимо ее воли, в душе у миссис Филдинг поднялась волна удовлетворения, когда она обратила взор на сцену, готовая досмотреть близкую к трагической развязке драму.

Третье действие мгновенно захватило все ее внимание. Антрим играла свою героиню с той страстью, что никого не оставляла равнодушным. Даже появление Сэмюэля Эллисона и его откровения забылись, когда Кэролайн, захваченная бурными страстями героини, почувствовала ее боль и нужду в такой полноте, словно это была ее собственная жизнь.

Отчасти она негодовала, видя столь откровенное выражение чувств, которые сама предпочла бы скрыть. Но с другой стороны, миссис Филдинг сочла благотворным то, что их не надо больше скрывать, и порадовалась, осознав, что она в них не одинока. Другие женщины испытывали такую же жажду жизни, разочарования, их мечты также разбивались, но, осознавая, что жизнь горько обманула их ожидания, они предпочитали скрывать разочарование, не зная, как иначе с ним справиться.

Следует ли говорить о таких вещах? Есть ли нечто непристойное в выставлении напоказ столь интимных чувств? Одно дело – понимать их самой, но совершенно другое – осознавать, что окружающие тоже понимают их. Словно твоя интимная нагота открылась для публичного обозрения.

Обычно, когда Кэролайн ходила в театр с Джошуа, она часто поглядывала на него, желая разделить с ним радость или печаль от спектакля, и такое сопереживание составляло львиную долю ее удовольствия. Но сегодня вечером ей хотелось бы переживать в одиночестве. Женщина боялась того, что могла увидеть на лице мужа, и еще больше того, что он мог увидеть в ней. Она была еще не готова к такой откровенности и, возможно, никогда не будет готова. Даже при самой глубокой любви должно оставаться нечто сокровенное, какие-то нераскрытые тайны, какие-то события, которыми никто не желает делиться. И это вопрос уважения к личности, к возможности уединения, сохранения цельности натуры.

Когда трагедия завершилась и опустился финальный занавес, Кэролайн вдруг осознала, что по щекам ее текут слезы, а в горле стоит комок, не давая ей возможности произнести ни слова. Продолжая сидеть в оцепенении, она взирала на складки занавеса. После многочисленных вызовов на поклоны, когда пылкие театралы уже подарили актерам все цветы, аплодисменты наконец затихли.

– С вами всё в порядке? – тихо спросил Питт, склонившись к ее плечу.

Миссис Филдинг повернулась и, улыбнувшись, взглянула на него, после чего зажмурилась, чувствуя, как слезы скатываются у нее из глаз. Кэролайн обрадовалась, что спросил ее именно Томас, а не Джошуа. Лишь на мгновение она почувствовала свою отстраненность от театрального мира, от актеров, способных профессионально оценить такой род искусства. Оно оказалось слишком реальным, слишком близко затрагивало проблемы жизни…

– Да… да, спасибо, Томас. Разумеется, всё в порядке, – ответила дама. – Я просто… разволновалась.

Ее зять улыбнулся. И хотя больше он ничего не сказал, она прочла по его глазам, что он также понимает затронутые в пьесе идеи и испытывает те же сомнения и замешательство, которые еще не один день будут тревожить всем зрителям душу.

– Великолепно, – со вздохом произнес Джошуа, раскрасневшись от переживаний. – Клянусь, она никогда не играла сильнее! Даже Бернар не могла бы сыграть лучше. Кэролайн, Томас, нам следует пройти за кулисы и выразить ей восхищение. Я не могу упустить такую возможность. Пойдемте.

Не дожидаясь ответа, он направился к выходу из ложи, так поглощенный своим воодушевлением, что ему даже не пришло в голову, что кто-то может думать иначе.

Его жена взглянула на Питта. Тот улыбнулся, еле заметно пожав плечами. И они вдвоем последовали за удаляющейся фигурой Филдинга.

Он без колебаний открыл перед ними дверь с надписью «Посторонним вход воспрещен», после чего все они миновали пустой коридор, спустились по лестнице, освещенной лишь одним газовым рожком, и вышли на очередную лестничную площадку, где находились двери нескольких гримерных с означенными на них именами артистов. Одна приоткрытая дверь, как гласила вывеска, вела во владения «СЕСИЛЬ АНТРИМ», и оттуда доносился нестройный хор восторженных голосов.

Постучав для приличия, Джошуа вошел в гримерку, ведя за собой Кэролайн и Томаса.

Сесиль стояла возле трехстворчатого зеркала со столиком, заполненным множеством склянок с разнообразными кремами, гримом и пудрой. Она еще не переоделась, оставаясь в сценическом платье последнего акта, а ее собственные роскошные волосы не нуждались ни в каком парике. Будучи очень высокой для женщины – одного роста с Филдингом, – эта актриса отличалась также девичьей стройностью, и если на сцене она выглядела лет на тридцать, то сейчас стало заметно, что она явно уже разменяла пятый десяток. С первого взгляда Кэролайн догадалась, что Сесиль относится к тем счастливым женщинам, для которых возраст не играет никакой роли. Красота будет неизменно жить в ее идеальной фигуре, великолепных глазах, а главное, в горевшем в ней вдохновении.

– Джошуа! Милый! – восторженно воскликнула Антрим, раскрывая руки для объятий.

Филдинг приблизился и обнял ее, поцеловав в обе щеки.

– Вы превзошли саму себя! – пылко сказал он. – Заставили нас почувствовать всю полноту страсти и безмерно сопереживать вашей героине. У нас просто не осталось выбора, кроме как предаться тяжким размышлениям…

Артистка отстранилась, продолжая обнимать его шею. Лицо ее озарилось лучистой улыбкой.

– Неужели? Вы говорите серьезно? По-вашему, мы можем иметь успех?

– Естественно, – ответил ее коллега, – разве я когда-то обманывал вас? Если б это было просто прилично, я так и сказал бы… – Он игриво усмехнулся. – И тогда мне пришлось бы изощряться в оценках, подпуская тумана. Мол, одному Богу известно, будет успех или нет…

– Извините, милый. Мне не следовало сомневаться в вас. Но я ужасно переживаю. Если б только нам удалось заставить людей понять сложности женской жизни… – Она порывисто сделала широкий жест. – Возможно, тогда Фредди удастся склонить парламент к рассмотрению его билля. Изменить общественное мнение, а потом и закон. Ибсен уже сотворил чудо. И нам надо ярко представить его драматургию. Люди поймут, что у женщин тоже должно быть право на развод. Разве не чудесно жить в столетие, когда надлежаще сыгранная драма, давая начало новой борьбе, открывает счастливые перспективы?

– Поистине, – согласился Джошуа, по-прежнему не сводя взгляда с актрисы.

И вдруг он, видимо, вспомнил о своих спутниках.

– Сесиль, вы еще не знакомы с моей женой, Кэролайн, и ее зятем, Томасом Питтом.

Антрим обворожительно улыбнулась, оценивая представленных ей людей. Не вызывало сомнения, что взгляд ее задержался чуть дольше на Питте, а не на Кэролайн. После чего она вновь глянула на Джошуа.

Миссис Филдинг пригляделась к другим людям, набившимся в эту тесную комнатку. За спиной актрисы маячил джентльмен, которого она назвала Фредди. Его выразительное лицо украшали чувственные губы и крупный нос. Он выглядел вполне спокойным и даже веселым. На другом стуле вальяжно устроился молодой человек, которого Кэролайн приметила еще среди актеров на сцене. Вблизи он имел явное сходство с Сесиль, и миссис Филдинг не удивилась, когда чуть позже его представили как Орландо Антрима: судя по их сходству, подумала она, он приходится актрисе сыном.

Еще пару присутствующих звали Харрисом и Лидией, но ближе всех к Сесиль находился лорд Фредерик Уорринер. Его присутствие в гримерной отчасти объясняло упоминание о законопроекте, внесенном на рассмотрение парламента группой его членов, очевидно, стремящихся снять ограничения с процедуры развода для женщин.

Джошуа и Сесиль продолжали разговор, по-прежнему лишь изредка поглядывая на остальных. Может, они и не намеревались вести столь личный диалог, но бурное обсуждение завело их в профессиональную сферу, недоступную пониманию простых зрителей.

– Я пыталась сыграть эту сцену как минимум в трех разных стилях! – пылко заявила Антрим. – Вы понимаете, мы могли сыграть ее в истеричном варианте, с бурным взрывом чувств, на повышенных тонах, с резкими телодвижениями и нервным заламыванием рук… – И она живо продемонстрировала это, вынудив Кэролайн и Питта слегка посторониться, просто потому, что они оказались слишком близко к воображаемой сцене. – Или в трагедийном напряжении, – продолжила женщина, – словно в глубине души она уже осознавала неизбежность конца. Как вам кажется, Джошуа, что для нее ближе? Какой вариант кажется вам более достоверным?

– Она не осознавала, – мгновенно ответил актер. – Подобные размышления были не в ее натуре. Я уверен, если б вы спросили драматурга, то он сказал бы, что она слишком чувственна, слишком искренна в своих эмоциях, чтобы осознавать, чем это в итоге может закончиться.

– Вы правы, – согласилась Сесиль, разворачиваясь к Орландо.

– И не мечтай, что я буду спорить, мамуля. Моя роль достойна большего!

Исполнительница главной роли глянула на него с притворным гневом, а потом взмахнула руками и рассмеялась. Ее внимание переключилось на миссис Филдинг:

– А вам понравилась пьеса… Кэролайн? Точно, Кэролайн. Что вы думаете о ней? – Ее большие серо-голубые глаза, опушенные темными ресницами, взирали с такой непоколебимой искренностью, что казалось, им невозможно солгать.

Миссис Филдинг почувствовала себя в затруднительном положении. Она предпочла бы не отвечать, но теперь все, включая ее мужа, смотрели на нее. Что же она могла сказать? Нечто тактичное и лестное? Попытаться ли ей показать восприимчивость, поясняя впечатления, вызванные у нее этой пьесой? Она даже толком не понимала, что присутствующим, собственно, хотелось бы услышать.

Или следует быть честной, сказав, что эта волнующая до навязчивости драма подняла вопросы, о которых, по ее мнению, лучше молчать? Что это может принести вред, возможно, пробудив воспоминания о несчастьях, которые лучше всего оставить спать дальше, поскольку оставленные ими раны неисцелимы? Ведь пьеса закончилась трагедией. Разве благотворно следовать в жизни тем же путем? Никто не сможет опустить для себя занавес и спокойно вернуться домой к совершенно иной жизни.

Что мог ожидать от жены Джошуа? Что ему хотелось бы услышать? Ей нельзя было смотреть на мужа, словно она ждет какой-то подсказки. И ей не хотелось обидеть или смутить его. Миссис Филдинг вдруг ошеломленно осознала, как разволновалась и как остро ощутила собственную неполноценность на фоне всех этих людей. Сесиль Антрим вся лучилась внутренней силой, обладая полной уверенностью в своих мыслях и чувствах. Именно сила эмоций придавала особый блеск ее красоте. И по крайней мере в них заключалась половина того магнетического притяжения, которое заставляло публику неотрывно смотреть на нее.

– Моя дорогая, вы боитесь говорить, чтобы не обидеть мои чувства? Уверяю вас, я способна вынести все!

Кэролайн наконец решилась высказаться и улыбнулась в ответ.

– Я уверена в вас, мисс Антрим. Но не так легко выразить все в нескольких словах, оставаясь хотя бы отчасти честной, а я не верю, что вам нужен простой ответ. И даже если он вас устроит, то его не заслуживает эта пьеса.

– Браво! – воскликнул Орландо, сложив ладони в беззвучном хлопке. – Пожалуйста, миссис Филдинг, скажите нам, что вы думаете на самом деле. Возможно, нам необходимо услышать честное мнение обычного зрителя.

У Кэролайн сжалось горло. Она судорожно вздохнула. Все пристально смотрели на нее. Ей придется что-то сказать.

– Я думаю, что эта пьеса ставит много очень важных вопросов, – произнесла она, чувствуя, как пересохли вдруг ее губы. – Некоторые ответы нам, видимо, необходимо понять, но другие, возможно, не стоит затрагивать. Нам приходится мириться с разными бедами, и мысль об их сокровенности помогает выдержать их.

– О боже! – Сесиль выглядела потрясенной. – Крик души, Джошуа? – Смысл ее вопроса был понятен, даже если она всего лишь поддразнивала его.

– Святые небеса, надеюсь, вы ошибаетесь! – слегка покраснев, возразил Филдинг.

Кэролайн почувствовала, как вспыхнуло ее лицо. Ей тоже хотелось легко рассмеяться, но она не могла этого сделать. Она испытывала неловкость, осознавая собственное простодушие и беспомощность и внезапно вновь почувствовав себя неуклюжей школьницей. Хотя в этой гримерной миссис Филдинг была самой старшей. Не в этом ли все дело? Будь она постарше еще года на три или четыре, она могла бы сойти за мать Сесиль Антрим. И к тому же она старше Джошуа на семнадцать лет. Должно быть, он осознавал это, стоя там рядом с Сесиль.

Как же ей сохранить остатки достоинства и не выглядеть смехотворно, чтобы не вызвать у мужа чувство стыда за нее? Наверняка они изумляются, с чего вдруг Джошуа вообще предпочел жениться на этой особе, такой благопристойной и почтенной в сравнении с ними, лишенной воображения, чуждой в их мире, не способной даже дать грамотную или попросту остроумную оценку пьесы, не говоря уже о том, что ее наружность не имела ничего общего с магическим очарованием актерской братии.

Они ждали от нее ответной реплики. И Кэролайн не могла разочаровать их. Но в голову ей не приходило ничего остроумного. И ей не оставалось ничего иного, кроме как высказать свои истинные мысли.

Миссис Филдинг взглянула прямо на Сесиль, словно никого больше и не было в этой людной гримерке.

– Я уверена, что, как актриса, вы привыкли выступать перед большой аудиторией и способны понимать чувства женщин, совершенно не похожих на вас, – начала она действительно с уверенностью, а закончила с легкой вопросительной интонацией.

– Ах! – мгновенно воскликнул Орландо. – Миссис Филдинг, вы на редкость проницательны. Она нашла твой прокол, мама. Думаешь ли ты так же часто, как о страстях, об уязвимости женщин, терзающихся сомнениями или обидами, которые лучше оставить скрытыми? Разве не справедливо предоставить им право на сердечные тайны?

Мужчина, назвавшийся Харрисом, выглядел потрясенным.

– О чем вы толкуете, Орландо? О цензуре? – Последнее слово он произнес тоном обвинителя, обнаружившего предательство.

– Нет, конечно! – резко возразила Сесиль. – Какая глупость! Орландо не больше меня склонен одобрять цензуру. Мы оба до последнего вздоха готовы бороться за свободу высказываний, постановку важных вопросов, выдвижение новых идей или пересмотр взглядов на старые, о которых никому не хочется слышать. – Она сердито покачала головой. – Ради бога, Харрис, вы же всё понимаете! То, что для одних – богохульство, для других – религия. Цензура может опять довести нас до того, что людей будут сжигать на кострах из-за поклонения другим богам или даже одному богу, но разными словами, – женщина раздраженно передернула плечами. – Так можно вернуться в темное Средневековье к пыткам инквизиции.

– И все-таки, дорогуша, в известной мере цензура может быть оправданна, – заметил Уорринер, впервые вступив в разговор. – Не следует кричать о пожаре в заполненном театре, особенно если никакого пожара нет. А даже если есть, то паника еще никому не помогала. Больше людей могут погибнуть в давке под ногами, чем в пламени, – заметил он с легкой насмешливой улыбкой, хотя глаза его оставались серьезными.

– Ну, разумеется! – рассмеявшись, согласилась она. – Кричите о пожаре чувств в церкви, если вам положено, но не вздумайте орать о нем в театре – во всяком случае, пока там идет спектакль.

– И возможно, нам следует проявлять осторожность к пасквилям? Если, конечно, дело не идет о театральной критике…

Сесиль ахнула и, мгновенно развернувшись, пристально взглянула на него.

– Боже мой! Я не представляла, что вы так внимательно слушаете. Мне следовало обратить на вас более серьезное внимание. Вы ведь, надеюсь, не критик?

– Нет, мэм, – с улыбкой ответил Томас, – я служу в полиции.

– Вот те на! – Глаза актрисы изумленно расширились. – Вы это серьезно?

– Как беспощаден закон! Неужели вы способны бросить людей в тюрьму за карманные кражи или уличные драки? – Антрим с легкостью подбросила ему такую идею.

– К сожалению, гораздо чаще мне приходится иметь дело с более серьезными преступлениями, такими как убийство, – ответил Томас тоном, потерявшим былую непринужденность.

– Вот, вероятно, что подразумевала миссис Филдинг, говоря, что нам не следует задавать вопросы, на которые мы не хотим получить ответы, – сказал он в наступившем молчании. – Свобода слова должна включать и свободу не слушать этого слова. До недавнего времени я даже не задумывался об этом… – Молодой человек направился к двери. – Я жутко проголодался. Пойду поищу какой-нибудь еды. Всем доброго вечера.

– Отличная идея, – быстро подхватила его мать, впервые, казалось, слегка потеряв самообладание. – Как вы все относитесь к ужину с шампанским?

Джошуа вежливо отказался, найдя подобающий предлог, и после очередных восхвалений они с Кэролайн и Томасом удалились.

Питт также еще раз поблагодарил Филдинга за приглашение в театр и пожелал своим родственникам доброй ночи. Кэролайн и Джошуа поехали домой, по дороге довольно осторожно и избирательно вспоминая пьесу, обсуждая персонажей, но ни разу больше не упоминая игру самой Сесиль Антрим. Миссис Филдинг все мучительнее осознавала свою чужеродность в театральном мире мужа.

* * *

На следующее утро Джошуа рано ушел на встречу с драматургом, а Кэролайн встала позже и позавтракала в одиночестве. Она в задумчивости смотрела на вторую, уже остывшую чашку чая, когда в столовую, тяжело опираясь на трость, вошла Мария Эллисон. В молодости она была красива, но возраст и дурной характер уже наложили свой отпечаток на ее внешность, и ее пронзительные глаза выглядели почти черными, когда она осуждающе глянула на миссис Филдинг.

– Что ж, ты выглядишь так, словно попусту потратила шестипенсовик, ничего не поимев взамен, – саркастически бросила пожилая леди. – Выглядишь как склянка с уксусом. – Она взглянула на чайник. – Свежая заварка? Сомневаюсь, что свежая.

– Вы совершенно правы, – ответила Кэролайн, поднимая глаза.

– Не много пользы в признании моей правоты, – заметила старая дама, отставляя стул и садясь напротив бывшей невестки. – Пора принимать меры. Ни одному мужчине не понравится жена с кислой миной, тем более если она значительно старше его самого. Дурной нрав может испортить даже молодую красотку. А уж те, у кого молодость в далеком прошлом, становятся ужасно несносными.

Всю свою жизнь в первом браке Кэролайн обуздывала свой язык, стараясь быть вежливой со свекровью. Но ее последняя шпилька оказалась невыносимой, поскольку была близка к правде, и миссис Филдинг не смогла сдержаться.

– Благодарю вас за то, что вы делитесь со мною уроками ваших ошибок, – парировала она. – Я уверена, что вам это давно понятно.

Мария удивилась. Кэролайн никогда прежде не высказывалась так резко.

– Полагаю, что тебе не понравилась пьеса, – осторожно заметила она.

– Нет, пьеса была отличная, – возразила Филдинг. – Более того, великолепная.

Миссис Эллисон сердито уставилась на чайник.

– Тогда почему ты тоскуешь тут над чашкой стылого чая с такой физиономией, словно проглотила тухлое яйцо? – требовательно спросила она. – По-моему, у тебя еще есть служанка, которой можно позвонить и велеть принести горячий чайник? Я понимаю, что здесь не Эшворд-холл, но полагаю, что избранный тобою молодой актер зарабатывает достаточно, чтобы позволить тебе хотя бы прилично содержать дом?

Возмущенная и глубоко обиженная Кэролайн выпалила первое, что пришло ей в голову:

– Вчера вечером я познакомилась с одним интересным и очаровательным господином. – Она решительно глянула на старую даму. – Из Америки. Он прибыл сюда, надеясь разыскать своих родственников.

– Я не поняла и жду ответа на свой вопрос, – поджав губы, произнесла Мария.

– Если вы желаете чая, то позвоните сами, и горничная вас обслужит, – ответила ее собеседница. – Ей вы и расскажете о своих пожеланиях. А я их не смогу объяснить, поскольку ваши мысли мне недоступны. Я упомянула о мистере Эллисоне, полагая, что вы, возможно, захотите с ним познакомиться. В конце концов, он скорее ваш родственник, чем мой.

– Прошу прощения? – Пожилая леди оцепенела.

– Мистер Эллисон приходится вам более близким родственником, чем мне, – отчетливо повторила ее бывшая невестка.

– Неужели этот проходимец заявил, – глаза Марии в изумлении распахнулись, – что он является моим родственником? Ты же больше не носишь фамилию Эллисон! Ты предпочла стать некоей э… э… как там его фамилия?

– Филдинг, – в очередной раз подсказала Кэролайн.

Притворяясь, что никак не запомнит фамилию Джошуа, старая дама смаковала свои оскорбительные нападки.

– И вы правы, он заявил о родстве, – добавила супруга актера. – А его сходство с Эдвардом поистине поразительно и не вызывает ни малейших сомнений.

Мария замерла в неподвижности, забыв даже о звонке горничной.

– Неужели? И какого же пошиба этот человек? Как именно он представился? – спросила она.

Кэролайн уже сомневалась, порадует ли ее саму результат такой опрометчивой откровенности. Она ожидала совсем иной реакции. Однако отступать было поздно, и она продолжила:

– Очевидно, мой покойный свекор был женат… до того, как познакомился с вами.

Лицо старой дамы оставалось неподвижным, как камень.

– И Сэмюэль – его сын, – закончила миссис Филдинг.

– Неужели? – сдавленно откликнулась ее бывшая свекровь. – Ну… что ж, посмотрим. Но ты не ответила на мой вопрос… какого пошиба этот человек?

– Обаятельный, умный, ясно мыслящий, интересный собеседник и, если судить по одежде, очень неплохо обеспеченный, – сообщила Кэролайн. – Я сочла его вполне приятным. Надеюсь, он навестит нас, – добавила она и перевела дух. – На самом деле я сама хочу пригласить его.

Ничего не сказав, миссис Эллисон дотянулась до колокольчика и яростно позвонила в него.

Глава 3

На следующее утро после похода в театр Питт рано появился в своем кабинете на Боу-стрит. Мало радости было торчать одному дома, особенно если с первой почтой не доставили письма от Шарлотты. Поэтому, позавтракав и накормив котов, суперинтендант покинул Кеппель-стрит и отправился в участок.

Телман был в Дувре, и пока было еще рано ждать от него сообщений, но Томас и не рассчитывал, что инспектор добудет какие-то решающие сведения. Устроил ли эксцентричное появление покойника возле Лошадиной переправы французский дипломат или какой-то другой оригинал, позволивший разыграться своему извращенному вкусу? Полицейский очень надеялся на второй вариант. Скандал с французским посольством мог обернуться большими неприятностями, и, вероятно, его невозможно будет замять без особого шума, чтобы не вызвать напряженности в отношениях двух стран.

Вчерашняя театральная драма взволновала супер-интенданта силой разыгранных на сцене страстей. Он не испытал такого замешательства, как Кэролайн, при виде откровенного изображения чувственных желаний особы, живущей с человеком, не способным удовлетворить ее страстной натуры или мечтаний. В отличие от героини Томас являлся представителем следующего, более молодого поколения и принадлежал к иному социальному кругу; в общем, он чувствовал себя более свободным в выражении своих эмоций. К тому же Питт вырос за городом, гораздо ближе к природе.

И тем не менее обнаженность представленных на сцене чувств навела его на глубокие размышления, пробудив в Томасе новое понимание того, что может скрываться даже за самыми внешне безмятежными лицами. Как же ему хотелось, чтобы Шарлотта была рядом и он мог обсудить с ней эти сложности! Пустота дома вызывала у Томаса душевные страдания, и он с радостью вернулся к проблемам расследования обнаруженного в плоскодонке покойника.

Ближе к полудню, когда суперинтендант еще разбирался с заявлениями о пропавших людях, раздался стук в дверь, и в кабинет к нему с довольным видом вошел сержант.

– К нам в отделение заявилась одна женщина, сэр, и сообщила, что пропал ее хозяин. Не появлялся дома вроде уже пару дней. Она говорит, что это на него не похоже. Особо важно, что этот высокообразованный джентльмен отлично вел свои дела. Никогда не пропускал назначенных встреч. От этого зависела его репутация, ведь он имел дело с приличными и даже светскими людьми. Не мог же он, говорит эта женщина, заставлять лордов и леди ждать, иначе они больше не пришли бы к нему.

– Ладно, Ливен, примите ее заявление, – раздраженно бросил Томас, – вряд ли мы сможем сразу разобраться с этим делом. А если вы полагаете, что это что-то серьезное, то сообщите инспектору Брауну.

– Нет, сэр, дело крайне важное. Суть в том, что она описала нам его внешность. Очень похоже на того бедолагу, что вы обнаружили у Лошадиной переправы, почти полное совпадение. Я подумал, что вы сами пожелаете допросить ее и даже, может, отправите глянуть на того несчастного парня…

Питт разозлился на собственную несообразительность.

– Да, конечно, Ливен. Спасибо. Не затруднит вас привести ее ко мне?

– Это была хорошая мысль. Я сообщу вам, если вы окажетесь правы.

Сержант просиял довольной улыбкой и вышел, с особой осторожностью закрыв за собой дверь.

Через пять минут он вернулся с невысокой, крепкого сложения женщиной, лицо которой было искажено тревогой. Увидев Питта, она с ходу разразилась монологом:

– Так енто вы тот жельтмен, с которым мне надоть поговорить? Ну да, понимаишь, уж два дня, как его нетути… то бишь нынче уж второй… а мине всё спрашивают, где ён пропадаить… – Она удрученно покачала головой. – Ну, а я-тоть ни сном ни духом, откуль мине знать-то? Знаю токмо, шо такое не в евонном обычае, за все годы, шо я служу в том доме, ён никогда не позволял себе отлынивать от дел. Жутко странно, понимаишь… Я знаю, как ён печется о хлиентуре; едва проснется – и уж сразу за работу. Завсегда готов оказать услугу… Вот и непонятно, куды ён задевался, да.

– Где же он может быть, миссис… – спросил супер-интендант.

– Вот уж чо не скажу. Никому не ведомо, где ён! Ищщез. Вот шо я и притащилася сюды в вашу полисию. Вы-то уж разберетесь в ентой напасти как пить дать!

– Прошу вас, присаживайтесь, миссис… – Томас вновь попытался узнать имя болтушки.

– Геддс… мине звать миссис Геддс. – Посетительница села на стул напротив него. – Вот ить, значицца, так, – она пригладила юбки, – вишь, как оно получается, я убираюсь в евонном доме уж, почитай, лет десять как и знаю все евонные повадки. И уж это, доложу вам, ни в какие вороты не пролезет.

– Пожалуйста, опишите мне внешность мистера Кэткарта, – попросил Питт. – Кстати, где он живет?

– В Баттерси, – ответила женщина, – прямо-таки у самой реки. Приличный дом, знаете ли. Лучшего я и не видала. Не пойму, где ён мог так загуляться, шо не возвернулся домой.

– Возможно, он еще вернется, миссис Геддс. Будьте добры, опишите, как выглядит мистер Кэткарт.

– Ну вроде нормального мужеского росту, – рассудительно ответила служанка, – не шибко высокий, значицца, но и не мелкий. Не жирный. Вроде как… – она задумчиво помедлила, – вроде как даже изячен по фигуристости. Светлые волосы, усы, но не пышные… так, быдто усишки. Одевается завсегда оченно аллегантно. Ну вроде как изячно, про енто я уже, кажись, говорила… Да сумеете ли вы признать его по такому патрету?

За годы службы Питту множество раз приходилось сообщать людям о смерти, но никогда еще это не представлялось ему легким или приятным. Что ж, по крайней мере, эта женщина – не родственница пропавшего.

– Боюсь, что вчера утром мы обнаружили одного мертвого человека в маленькой лодке. Пока нам неизвестна его личность, однако, судя по вашему описанию, он очень походит на мистера Кэткарта, – рассказал полицейский. – Сожалею, миссис Геддс, что мне приходится просить вас об этом, но не согласитесь ли вы пройти со мной и взглянуть на этого человека? Возможно, вы его узнаете?

– Ох! Да уж… – Посетительница внимательно разглядывала Питта, о чем-то сосредоточенно размышляя. – Уж да, кажись, уж лучше мне глянуть, верно? Лучше уж мне, чем одной из тех его знакомых светских ледей, ага.

– Так он знаком со многими светскими дамами? – спросил Томас.

Не зная пока, окажется ли мужчина из лодки Кэткартом, он предпочел сразу хоть что-то узнать о нем на тот случай, если, признав в убитом хозяина, миссис Геддс будет так потрясена, что не сможет вспомнить больше ничего путного.

– Исчо бы, да полно! – воскликнула она, вытаращив глаза. – Ён же самый расчудесный хватограф во всем Лондоне, шутка ли?

Питт ничего не знал о фотографах, за исключением обрывочных сведений, почерпнутых из случайных разговоров. Кто-то говорил ему о них, описывая новый вид портрета.

– Я не знал этого, – признался он, – и мне хотелось бы побольше узнать о нем.

– Ну, все они выходили у него настоящими красотками. Вам небось такие и не снилися! Народ аж дрожал, чуть не умом повреждалси через них.

– Понятно. – Суперинтендант поднялся из-за стола. – Сожалею, миссис Геддс, но у нас не остается иного варианта, кроме как отправиться в морг и выяснить, не попал ли туда наш мистер Кэткарт. Надеюсь, что нет.

Надежду он выразил исключительно из сочувствия к служанке, хотя сразу осознал, что покривил душой. Будет гораздо легче разобраться с этим преступлением, если жертвой окажется светский английский фотограф, а не французский дипломат.

– Ага, – спокойно сказала миссис Геддс. Она тоже встала и, чинно пригладив жакет, добавила: – Ну, пошли, шо ли ча, я готова.

Морг находился достаточно близко для пешей прогулки, но грохот уличного движения затруднял любые разговоры. Мимо Томаса и его спутницы проносились двуколки, омнибусы, фургоны и подводы пивоваров. Голосисто предлагали свои товары уличные торговцы, попадавшиеся навстречу пары увлеченно спорили о наболевшем, а один лоточник разразился хохотом, выслушав анекдот какого-то остряка.

Совсем иная атмосфера поджидала их в морге. На них сразу навалилась скорбная тишина да прилипчивый влажный запах, и внезапно живой мир показался страшно далеким.

Их провели в ледник, где хранились покойники. С головы человека, найденного у Лошадиной переправы, откинули конец простыни.

Миссис Геддс глянула на него и ахнула, едва не задохнувшись.

– Да, – произнесла она сдавленным голосом. – Ох, боженьки ж… енто ж ён самый, мистер Кэткарт, горемычный!

– Да уж, ён енто как пить дать! – Женщина отвернулась и закрыла лицо рукой. – И шо же такое могло с им приключицца?

Не было необходимости рассказывать ей о зеленом бархатном платье или о цепях – по крайней мере, пока. А может, это и вовсе не понадобится.

– К сожалению, его ударили по голове, – ответил суперинтендант.

– Вы имеете в виду, шо его, шо ли, нарошно треснули? Получаецца, шо ли, прикончили?

– С чего бы кому-то желать прикончить мистера Кэткарта? Или его ограбили?

– По всей видимости, вряд ли. А вы не знаете, может, он с кем-то поссорился?

– Ну уж нет, – решительно заявила болтушка, – ён был ничуть не задирист. – Она упорно смотрела себе под ноги. – На такое мог пойтить разве шо какой ни то дьявольский погубитель.

Питт кивнул служащему морга, и тот вновь закрыл лицо покойного.

– Благодарю вас, миссис Геддс, – сказал Томас женщине. – А теперь я был бы вам очень признателен, если б вы показали мне его дом и позволили поискать там нечто такое, что могло бы помочь нам найти того погубителя. Пожалуй, нам лучше поехать в кебе.

Он подождал немного, пока она придет в себя, и покинул вместе с нею морг, вновь вернувшись на залитую солнечным светом улицу.

– Как вы себя чувствуете? – спросил полицейский, заметив пепельную бледность лица своей спутницы. – Не лучше ли нам сейчас зайти что-нибудь выпить или просто посидеть в тихом месте?

– Нет, спасибочки вам, – стоически произнесла Геддс. – Вы оченно любезны, мистер, но я лучше заварю нам хороший чаёк, когда доберемся до дому. Некогда тут рассиживаться. Вам ить надо отыскать тех, кто сотворил енту жуть, и тогда уж они примерють пеньковый галстук!

Суперинтендант промолчал, продолжая идти рядом с ней, и вскоре, увидев свободный кеб, остановил его. Он выяснил у служанки адрес, назвал его кебмену и устроился рядом с ней в экипаже. Питт предпочел бы сразу узнать побольше подробностей жизни Кэткарта, но женщина сидела, сцепив руки на коленях, с застывшим взглядом, и то и дело вздыхала. Ей явно было необходимо время для того, чтобы переварить трагическую новость и как-то смириться с несчастьем.

Двуколка с грохотом пронеслась по мосту Баттерси, проехала по набережной и, свернув налево на Джордж-стрит, вскоре остановилась перед исключительно представительным домом с выходившим прямо к реке большим садом. Сойдя на землю, Томас помог спуститься миссис Геддс. Он заплатил извозчику и велел ему заехать в местный полицейский участок и попросить констебля прийти в дом Кэткарта.

Служанка, громко шмыгнув носом, слегка покачала головой и, пройдя по длинной подъездной аллее, достала из кармана ключ и открыла входную дверь. Она сделала это вполне уверенно. Очевидно, ей частенько приходилось самой отпирать замок в этом доме.

Войдя в дом, Питт внимательно огляделся. Он попал в просторную и светлую прихожую, в одном конце которой виднелась уходящая вниз лестница. Над ней поблескивало большое окно, прекрасно освещавшее лестничный пролет. На стене висело несколько групповых фотографий, запечатлевших компанию юных оборванцев, игравших на улице, а рядом с ними красовались аристократки в Аскоте[9] – множество очаровательных лиц, затененных изящными шляпками.

– Я уж говорила вам, что ён делал чудесные патреты, – печально напомнила миссис Геддс. – Вот ить напасть-то какая! Не знаю, мистер, что вы хочете тута найти. Вроде, на мой взгляд, ничо в доме не пропало, ничо не покрали. Ён, должно, таскался со своим хватоящщиком по улицам. Оборванцев он никогда сюды не водил!

– А с каким кругом людей он общался? – спросил Томас, проследовав за служанкой в гостиную, оказавшуюся удивительно маленькой для такого дома.

Стильная обстановка поблескивала полировкой, старинные шератоновские кресла дополнял изящный стол, а бухарский ковер стоил, видимо, не меньше годового жалованья Питта.

Окна выходили на большой газон с группами деревьев, тянувшийся до самого берега. Над рекой зеленым гротом склонилась ива, и ее кружевная листва отражалась в медленно текущем потоке. За розами скрывалась беседка: сквозь вьющуюся листву проглядывали ее белые решетчатые своды.

– Ён любил тама поработать, – вздохнула она, – хлиентам ндравилося хватографироваться в цветах. Особливо дамам. В таком антураже они получалися оченно романтическими. Жельтмены, те любять поддать важности. Позируют при полном параде, нацепив разнофсякие рехалии. – Ее тон крайне понятно выразил, как она относится к людям, стремившимся придать себе больше важности за счет мундиров. – Один вот, чокнутый, вырядился под Цезаря… этого… Юлия! – Женщина презрительно фыркнула. – Я вас умоляю!

– А мистер Кэткарт не возражал? – Питт попытался представить такой снимок.

– Вот уж нет! Еще и сам помог ему вырядиться. Чево ж тут поделашь, коли такая у него работа?! Запечатлеть, значицца, каженного чудака в том самом виде, в коем оно тому угодно. Глупости одни, так вот я скажу… Да ладноть, все енто уж нынче пустяки! Не пойму я, шо ж вы хотели тута найти-то, но вот все уж перед вами, гляньте сами.

Суперинтендант огляделся, сам не вполне понимая, что ему хотелось бы найти. Может, Кэткарта убили прямо здесь? Ответ на этот вопрос мог иметь решающее значение. Дом был расположен в очень подходящем месте для того, чтобы спустить плоскодонку на воду и отправить ее дрейфовать до Лошадиной переправы. Но, с другой стороны, на берег Темзы выходят сады множества особняков…

– Он принимал здесь гостей? – спросил Томас. – Устраивал вечеринки?

Служанка в полнейшем непонимании воззрилась на него.

– Развлекался он с гостями? – попытался пояснить полицейский свой вопрос.

Впрочем, судя по безупречно убранным комнатам, было невероятно трудно вообразить, что в них устраивали нечто вроде бала-маскарада с переодеванием в зеленое бархатное платье – конечно, если миссис Геддс не потрудилась, успев все прибрать и вымыть.

– Нет вроде как, – покачала головой женщина, по-прежнему пребывая в недоумении.

– Вам никогда не приходилось наводить здесь особый порядок, мыть кучу грязной посуды?

– Нет, никогда… хотя тут надоть скумекать, смотря какую кучу вы имеете в виду. Скажем, за тремя или четырьмя гостями, бывало, и убирала. А шо ж вы спросили, мистер Питт? Вы ж сказывали, что его, должно, убили! Не могли ли его прикончить на вечеринке, так вы подумали?

– Мы нашли его в маскарадном костюме. – Питт решил сообщить служанке полуправду. – Вряд ли он пошел бы разгуливать по улицам в таком наряде.

– Ну, хлиенты-то его вечно рядились по-дурацки, – запальчиво откликнулась Геддс, – а сам ён – ни в жисть не согласился б! Весьма, понимаете, благоразумный жельтмен, пусть и обслуживал тех, у кого с кумполом натурально не всё ладится.

Вероятно, она многого не знала о жизни мистера Кэткарта, но Томас воздержался высказывать ей свое мнение.

– А может, у него имеется лодка, скажем, на причале за садом? – спросил он вместо этого.

– Ой, не знаю… – Служанка страдальчески сморщилась. – Вы уж разок сказывали про лодку… Шо ли, в ей-то вы его и обнаружили, верно?

– Да, верно. А вчера вы наводили здесь порядок?

– И наводить-то особливо не пришлось. Так, обычная уборка… Ну, малость постирала. Как обычно… токмо вот в кровати никто не спал; оно показалось мне странно, хотя такое и раньше бывало.

Женщина поджала губы. Питт прочел в ее глазах неодобрение.

– Значит, иногда он не ночевал дома? Возможно, оставался у любовницы? А не припомните, есть ли у него что-нибудь зеленое из одежды? – Томас намеренно не уточнил, какую одежду имеет в виду.

– Ну, мне так даже смешно, ежели вы удумаете, что она могла прикончить его, – сердито буркнула миссис Геддс. – Не то штобы я одобряла их отношения – да уж, не одобряла! Но она исчо ничо собе дамочка, могло быть и хужее. Не жадная и не вульгарная, ежели вы понимаете, о чем я сказываю.

– Ну, по мне так, может, и она вам чем и подмогнет. Кличут ее Лили, Лили Мондрелл. Не спрошайте меня, однако, как она пишется, все одно не знаю.

– А где я могу найти мисс Мондрелл? – спросил полицейский.

– Проживает она за мостом, в Челси. Сдается мине, у него где-то прописан ейный адресок.

– Давайте мы с вами пройдем по всему дому, и вы сообщите мне, если увидите что-то необычное, – предложил суперинтендант.

– Уж и не знаю, шо вам надоть найтить, – горестно произнесла служанка, смахнув слезу.

Казалось, что осознание смерти Кэткарта вдруг обрушилось на нее всей тяжестью утраты, с пониманием того, что полицейские теперь будут шастать по всему его дому, будто он уже никому не принадлежит. Будут везде совать свой нос, рыться в разных вещах, в его отсутствие и не спрашивая разрешения.

– Ежели и было чевой-то странное, дык я уж енто заметила б, – добавила она, шмыгнув носом.

– Но раньше вы не обращали особого внимания, – успокоил ее Томас. – Давайте осмотрим нижний этаж, а потом поднимемся наверх.

– Зазря токмо стратите время, – обиженно возразила Геддс. – Поспрошали б лучше в округе! – И она с суровым видом мотнула головой в сторону, воображая где-то за воротами неведомого погубителя. – Там-то вы вернее отыщете следы убивцев.

Тем не менее она направилась в следующую комнату, и Питт последовал за нею.

Дом отличался соразмерностью пропорций и экзотической обстановкой: похоже, Кэткарт подбирал драпировки и украшения, имея в виду возможные запросы клиентов. В целом, однако, создавалось очень цельное и приятное впечатление. Удлиненный, изящный силуэт египетской кошки контрастировал с богато украшенной золотом русской иконой, написанной в красно-черных тонах.

На лестничной площадке верхнего этажа висела картина одного из малоизвестных прерафаэлитов, изображавшая бодрствующего у алтаря рыцаря, и наивность ее стиля странно подчеркивалась обрамлением из мечевидных листьев. Во всем здесь ярко проявлялась индивидуальность владельца, и у Томаса появилось отчетливое представление о его личности, вкусах, мечтах и идеалах и, возможно, даже о той жизни, что сформировала их. И, как ни странно, осознание утраты стало более ощутимым, чем когда полицейский осматривал покойного в лодке, прибившейся к лестнице Лошадиной переправы, или потом в морге, когда его больше интересовали проблемы опознания и состояние миссис Геддс.

Служанка провела его по всем комнатам, и каждая выглядела безупречно. Все стояло на своих местах; не обнаружилось ни пострадавших столов или стульев, ни помятых подушек, ни порванных портьер. Всюду царила чистота. Невозможно было поверить, что тут проводилась костюмированная вечеринка, где кто-то из мужчин мог бы экстравагантно вырядиться в дамское зеленое платье, и уж точно нигде не было никаких следов яростной драки, во время которой нечаянно убили хозяина.

Напоследок Томас и миссис Геддс поднялись на самый верх и с узкой лестничной площадки попали в просторную комнату, занимавшую целый этаж, с большими окнами и застекленной крышей, создававшими великолепное освещение. Сразу стало понятно, что здесь находилась студия, где Кэткарт обычно делал свои фотографии. Задняя половина комнаты представляла собой изящно обставленную гостиную с окном, выходящим на реку, так что сидевшему там человеку могло показаться, что перед ним нет ничего, кроме неба. Другая же половина напоминала скорее склад, на первый взгляд вместивший в себя странный набор совершенно не сочетаемых предметов.

– Я редко подымалась сюда, – тихо заметила миссис Геддс. – Просто подметала пол, когда ён просил. Поддерживала, значицца, чистоту. Но ничо, упаси боже, не трогала.

Питт с интересом осмотрел коллекцию экспонатов. Ничего не передвигая, он отметил наличие рогатого шлема викингов, полдюжины причудливых деталей средневековых доспехов, множество отрезов бархата разнообразной яркой палитры – красных, пурпурных, золотых оттенков, – а также и более спокойных пастельно-кремовых и серовато-коричневых тонов. Среди прочего, имелись: веер из страусиных перьев, два чучела фазанов, круглый металлический кельтский щит с рельефным орнаментом, несколько мечей, копий, пик и многочисленные военные атрибуты и мундиры разных родов сухопутных и морских войск. Что подразумевала такая коллекция, невозможно было даже представить.

Служанка высказала вслух его растерянные мысли:

– Дык я ж говорила, кое-кому из евонной хлиентуры ндравилося рядицца в дурацкие одёжки.

При более внимательном осмотре суперинтенданту не удалось обнаружить ничего, что могло быть как-то связано со смертью Кэткарта. В большом гардеробе хранились многочисленные платья различной степени вычурности и пышности. И все же, учитывая, что хозяин студии часто фотографировал женщин, их наличие легко объяснялось. Имелись также и мужские костюмы разных исторических эпох, как подлинных, так и стилизованных.

На устойчивых треногах помещались четыре фотокамеры, накрытые черными покрывалами для затемнения. Питту еще не приходилось так близко видеть эти аппараты, и он разглядывал их с особым интересом и осторожностью, чтобы ничего не испортить. Они представляли собой замысловатые ящики из металла и дерева с отделанными складчатой кожей боковинами – очевидно, чтобы можно было увеличивать и уменьшать длину аппарата для изменения размера снимка. Объемом каждая камера занимала примерно кубический фут или чуть меньше, и над двумя из них поблескивали медью начищенные лампы. На полу стояло еще много других светильников с дуговыми лампочками. Томас не заметил нигде в студии запасов газа для светильников, но зато там имелось много каких-то толстых проводов.

– Лестричество, – с гордостью произнесла миссис Геддс. – Ён завел собственную машину для получения света. Динамо-машина, так вот она прозывается. Хозяин сказывал, что у нас тута маловато освещения для хорошей хватографии, разве что летом в солнечный день, да и то, верно, токмо на улице.

Питт с интересом разглядывал новые светильники. Все очевиднее становилось то, что Кэткарт относился к своей работе исключительно трепетно, как к настоящему искусству. Не жалел, короче, ни времени, ни денег.

– И всем ентим он занимался, уж будьте покойны, самолично, – прибавила служанка. – Частенько запирался в особой комнате, той, что в самом подземелье. Тама у него как бы лаболатория, полно каких-то химичеств. Запашок у них, правда, мерзопакостный. Токмо он никогда меня туда не пущал, чтобы я ненароком не наделала себе беды. Упаси боже рассыпать там какой порошок, можно и умом тронуться!

– А он хранил здесь какие-то готовые фотографии? – спросил суперинтендант, с любопытством окидывая взглядом студию. – Те, что сделал недавно или в последние дни?

– Ну да, вон в тех ящщиках. – Женщина показала на большой застекленный шкаф, стоявший слева от Питта.

Полицейский открыл дверцы и, по очереди выдвигая ящики, занялся изучением снимков, внимательно разглядывая каждый. На первом была запечатлена изумительная особа в экзотичном наряде и с бусами на шее. Ее рука касалась красивой корзинки, сплетенной из пальмовых листьев рафии, из которой выползала на редкость натуральная змея. Эта фотография притягивала взгляд, причем даже не тем, что навевала воспоминания об эллинистическом периоде Египта, что, вероятно, входило в замысел заказчицы, а завораживающей игрой светотени на лице, подчеркивающей его властность и чувственность.

На второй фотографии стоял молодой мужчина в образе, как подумалось Питту, святого Георгия. Он был облачен в блестящие доспехи и вооружен мечом и щитом. Рядом с ним на столике гармонично поблескивал шлем. Лучи света играли на изгибах металлического нагрудника и отражались в его бледных глазах и белокурых волосах, увенчивая эту красивую шевелюру небесным ореолом. Изображение наводило на мысль не о воинственном рыцаре, но о мечтателе, готовом к сражению на духовном поприще.

Третья фотография подчеркивала внутреннее тщеславие личности изображенного на ней человека, четвертая – безмятежность и добродушие, пятая – своеобразное сибаритство, хотя все эти качества замечательно маскировались атрибутами фантазийных и богатых декораций, словно их стремились скрыть от менее восприимчивых глаз.

Томас проникся новым, более глубоким уважением к этому фотографу и осознанием того, что таким тонким пониманием человеческой натуры и отображением ее с поразительной выразительностью Кэткарт мог спровоцировать появление как врагов, так и друзей.

Закрыв шкаф, Питт повернулся к миссис Геддс, и в этот момент кто-то позвонил в дверь.

– Мож, мине лучше спустицца и открыть, – предложила женщина, глядя на полицейского в ожидании распоряжения. – Надо ль сказывать, шо мистер Кэткарт помер?

– Нет, пожалуйста, пока не говорите, – быстро сказал Томас. – Хотя я надеюсь, что это явился констебль из местного полицейского участка. По меньшей мере в порядке любезности я должен сообщить им о случившемся, а если убийство действительно произошло в этом доме, то им придется тоже расследовать преступление.

Если ему повезет, то местная полиция будет настаивать на передаче им этого дела. Теперь было вполне ясно, что французское посольство тут ни при чем, и поэтому у Питта не было причин самому искать виновных.

В дом действительно вошел местный констебль, невзрачный, но приятный мужчина средних лет по фамилии Баклер. Суперинтендант коротко изложил ему имевшиеся на настоящий момент сведения. Он описал даже более зловещие подробности, предварительно извинившись перед миссис Геддс. Если Баклер был способен помочь в дальнейшем расследовании, то он должен узнать все существенные детали.

– Да, сэр, потрясли вы меня некоторыми фактами, – промямлил тот, когда Питт закончил. – Мистер Кэткарт, конечно, был натурой творческой, несколько эксцентричен, понятно, но мы завсегда почитали его очень приличным джентльменом. Не то чтобы самых строгих правил, как священники или им подобные, но приличный, как уж большинство господ, даже получше многих. На редкость отвратительное дельце, тут уж ничего иного и не скажешь.

– Верно, – согласился Томас, не слишком, однако, уверенный в оценке констеблем степени приличности Кэткарта. – Миссис Геддс показала мне дом и сообщила, что всё в полном порядке и нет никаких свидетельств того, что здесь мог кто-то побывать, за исключением, возможно, Лили Мондрелл, которая, насколько я понял, могла быть любовницей убитого.

– Ну, он же вроде как из художественной братии… был, – с заминкой признал Баклер. – От них такого можно ожидать… – Он оглянулся вокруг. – Так вы думаете, значит, что его могли тут и убить? Хотя я не представляю, чтобы кто-то разгуливал по улицам в описанном вами наряде. Пусть даже ночью! Вполне вероятно, что все произошло прямо тут, что положили его, значит, в лодку и пустили в свободное плавание. И она легко могла прибиться к берегу в любом месте, отсюда и до самого Пула.

Питт провел констебля по дому к боковой двери в сад, оставив служанку в гостиной.

– Вы там поосторожнее с ковром, – заметила она им вслед. – Край у него так истрепался, что недолготь и навернуцца… Я давно твердила мистеру Кэткарту, шо пора бы сдать его в починку.

Томас глянул на пол. Гладкая отполированная поверхность выглядела совершенно чистой и голой.

– Так уж и нет, сэр, – вполне спокойно возразила служанка, – небольшой такой, зеленый, с красным узором. С разлохматившимся краем, как я и сказывала.

– Нет, миссис Геддс. Тут на полу вовсе ничего нет.

Послышался звук шаркающих шагов, и вскоре удивленная женщина возникла в дверях. Ее взгляд устремился на гладкий пол.

– Погодьте, дай-кось я проверю за лестницей… Должно, он там, сэр. Порванный!

– Когда вы в последний раз видели его? – уточнил суперинтендант.

– Погодьте-ка… щас скумекаем… – Теперь служанка выглядела озадаченной. – Ну да, за день, значицца, до того, как мистер Кэткарт не ночевал, за день до того… Он лежал туточки, потому я опять и завела песню о том, что пора его сдать в починку. Я даже сообчила хозяину имя одного мастера по починке ковров.

– А не мог ли мистер Кэткарт отвезти ковер к нему?

– Ой, не мог, сэр, – решительно заявила Геддс. – Куда там, сам ён ентими вещами не занимался! Если б решился, то поручил бы енто дело мине. Сдаецца, его просто стащили. Но черт мине подери, ежели я знаю, зачем кому-то спонадобилось такое старье…

Рассуждая, она изумленно оглядывалась по сторонам, сосредоточенно наморщив лоб, и взгляд ее вдруг остановился на белой фарфоровой вазе с синим узором, стоявшей на жардиньерке у стены.

– Что случилось, миссис Геддс? – спросил Томас.

– И там тож поставили другую вазу! Другого цвету. Мистер Кэткарт нипочем не поставил бы на енту жандиньерку сине-белую вазу, раз уж там красные шторы. Ведь у его имеется еще одна большая ваза, красная с золотом. В два раза больше ентой несуразной фитюльки. – Женщина расстроенно покачала головой. – Я тож енту вазу туда не ставила, мистер Питт. И кому могло понадобицца стащить такую огроменную дуру, а заместо нее поставить другую?

– Тому, кто хотел скрыть факт какой-то пропажи, – мягко ответил суперинтендант, – тому, кто не знал, какая у вас хорошая память, миссис Геддс.

– Благодарствуйте… – начала она, но внезапно резко умолкла. Лицо ее побледнело, а глаза расширились. – Вы намекаете, шо его-таки прикончили прямо туточки? Ох, бо… – Она судорожно вздохнула. – Ох…

– Не более чем предполагаю, – сконфуженно произнес Питт. – Может, вам лучше пойти и поставить чайник… вы ведь еще так и не заварили чай.

Он опустился на колено на дощатый пол и осторожно пробежал пальцами по краю плинтуса. Вскоре, почувствовав легкий укол, полицейский поднял крошечный осколок фарфора и тщательно осмотрел находку. Одна ее гладкая сторона была ярко-красной.

– Та ваза? – спросил Баклер, тоже наклоняясь и разглядывая осколок.

– Но не видно же никаких следов крови, – заметил констебль. – Или тут всё вымыли? До единого пятнышка?

– Нет, вероятно, кровь осталась на пропавшем ковре.

– Куда его могли подевать? – пробормотал он. – Вы уже смотрели в саду? Или в мусорном ящике? Хотя, конечно, разумнее было бы забрать его с собой. Впрочем, зачем… непонятно. Какая разница? На ковре же не написано имя убийцы…

– Нет, сад я пока не осматривал, – ответил Питт, поднимаясь на ноги. – Хотел дождаться представителя местного участка на тот случай, если там обнаружится что-то ценное.

Баклер одернул форменную куртку и тихо выдохнул:

– Верно, сэр. Тогда, пожалуй, пора там осмотреться, не так ли?

Суперинтендант открыл боковую дверь и вышел из дома. Осенние деревья еще не начали ронять листву, но каштаны уже потихоньку желтели. Разномастные астры пламенели яркими пурпурными, фиолетовыми и красными оттенками, а последние бархатцы еще золотились по краю дорожки. Несколько цветущих роз румянились янтарно-розовыми лепестками, начиная увядать, – но сейчас, залитые солнцем, они выглядели ярче, чем летом.

На речной глади за вечнозелеными растениями играл свет, и когда полицейские прошли по газону, то с легкостью заметили, что стоявшая ярдах в двадцати от реки и нависающая над ней ива отбрасывает на воду темную тень.

Они пошли осторожнее, разглядывая землю в поисках отпечатков недавно оставленных следов обуви.

– Есть, сэр, – процедил Баклер. – Похоже, тут что-то тащили. Видите, вон растения примяты! И стебли кое-где сломаны.

Питт и сам все это видел. К реке точно волокли что-то тяжелое.

– Мне кажется, что поначалу кто-то нес Кэткарта на руках, а потом, вот здесь, уронил его и дальше остаток пути волочил по земле, – заметил суперинтендант и прошел вперед, подводя коллегу к кромке воды. – Здесь трава сильно примята, но за последние два дня вода поднималась и отступала четыре раза, так что приливы успели смыть четкие следы.

У берега темнел столб, к которому могла быть привязана лодка, и вид канавок на нем явно говорил именно о таком использовании деревянного кнехта.

Томас пристально вглядывался в волнистую гладь просвеченной солнцем темно-бурой торфяной воды. Лишь через несколько минут он заметил очередной осколок фарфора, а потом еще один, а Баклер обнаружил застрявший под ивой рулон ковра, уже полузатонувший и прикрытый ветвями. Сначала он показался прибившимся к берегу бревном, и констебль даже не обратил на него особого внимания.

Не желая заходить в реку или просить об этом коллегу, Питт сходил в садовый сарай и взял там грабли на длинной рукоятке, после чего полицейским удалось совместными усилиями вытянуть рулон на берег. Развернув находку, они тщательно осмотрели ковер, но тот долго пролежал в воде и испачкался в иле, поэтому отличить грязь от крови было невозможно.

– Его прикончили в доме, а уж потом приволокли сюда и сунули в лодку, – мрачно произнес Баклер. – И кем бы ни был убийца, он грохнул об него вазу да побросал осколки в реку и испачканный кровью ковер тоже запихнул под иву. Может, преступник старался скрыть то, что убийство случилось прямо в доме? Надеялся, что мы подумаем, будто бедняга помер где-то в другом месте…

Питт быстро ответил, что склонен согласиться с такой версией. Чем дольше затягивается расследование, тем труднее потом бывает обнаружить следы и сделать верные выводы. Но обнаруженные улики не решали вопрос о том, произошло ли убийство случайно, или его заранее спланировали; они говорили лишь, что убийце хватило ума предпринять некоторые шаги для самосохранения.

– Должно быть, орудовал здоровый парень, – неуверенно протянул Баклер, – ему же пришлось притащить его сюда из дома и загрузить в лодку.

– Либо у него имелся помощник, – предположил Томас, хотя сам в это не верил.

Слишком много в этом деле было страсти, слишком много извращенной ярости для соучастия в таком преступлении, если только не сошлись вдруг вместе двое одинаковых безумцев.

Больше на берегу полицейские не нашли никаких полезных следов. Питт окинул взглядом притихший сад и быстро бегущую реку. Пока они стояли там, вода успела подняться на несколько дюймов.

– Нам лучше зайти в ваш участок. Ведь этот дом в вашей юрисдикции, – сказал Томас своему коллеге.

Но суперинтендант Уорд, возглавлявший этот участок, не горел желанием браться за это дело и недвусмысленно заявил Питту о том, что раз тело обнаружили возле Лошадиной переправы и Томас уже начал расследование, то ему и продолжать его.

– Кроме того, – убедительно добавил Уорд, – Делберт Кэткарт считался выдающимся фотографом. Вращался в высшем обществе. И на самом деле это преступление попахивает отвратительным скандалом. Так что действовать тут надо крайне осторожно!

* * *

Телман вернулся из Дувра возбужденный и усталый и, выпив чаю с сэндвичем на вокзале, прибыл на Боу-стрит и доложился Питту.

– В Дувре его уже и след простыл, – сообщил он, испытывая отчасти облегчение от того, что не надо брать под стражу французского дипломата, а отчасти – разочарование, поскольку не удалось продолжить расследование во Франции. – Хотя он там побывал. Заказал переправу в Кале, да так никуда и не поехал. Я уж все там выспросил досконально, но мне отвечали с полной уверенностью. Куда бы он ни укатил в отпуск, Англию Боннар, видимо, не покидал.

Откинувшись на спинку стула, суперинтендант взглянул на суровое лицо своего помощника и заметил его ревностное желание продолжить поиски француза.

– Покойник в лодке оказался вовсе не Боннаром, – сообщил Питт. – Это светский фотограф, Делберт Кэткарт. Он проживал в Баттерси, сразу за мостом, почти напротив Челси.

Он рассказал инспектору о том, как обнаружили место, где Кэткарта притащили в лодку, и отыскали рядом осколки вазы и испачканный ковер.

– Тогда где же Боннар? – спросил он. – Почему он отправился в Дувр, а потом исчез? А вы не думаете, что он может быть тем самым, кто прикончил этого… как его… Кэткарта?

– Нет никаких причин думать, что они как-то связаны, – с кривой усмешкой заметил Томас, помня мнение Телмана о чужеземцах. – Ладно, надо сходить и повидаться сегодня вечером с Лили Мондрелл, – добавил он.

– Его любовницей? – В последнее слово инспектор вложил изрядное презрение.

В нем жило глубоко укоренившееся раздражение против подобного рода распущенности, незаслуженных привилегий, несправедливости, алчности, покровительства таким дамочкам или замалчивания их грешков. Сам он оставался человеком высоких моральных принципов и, хотя мог бы пылко отрицать это, имел консервативные взгляды на создание семьи, так же как и на поведение женщин.

– Надо же с чего-то начать, – бросил Питт. – Ведь, судя по всему, в дом к нему никто не вламывался, поэтому мы вынуждены предположить, что Кэткарт знал своего убийцу и сам впустил его. Причем он не видел никаких причин опасаться гостя. Миссис Геддс заявила, что понятия не имеет, кто бы это мог быть. Возможно, мисс Мондрелл известно больше.

– А другие слуги? – спросил Телман. – Неужели одна миссис Геддс справлялась в доме со всеми делами?

– Очевидно. Он редко питался дома – к чему ему заводить много слуг? Два раза в неделю кто-то приходил делать грязную работу, и еще у него работал садовник, но никто из них не знал Кэткарта лучше миссис Геддс.

– Тогда, видимо, нам лучше действительно навестить эту любовницу, – неохотно признал Сэмюэль, – но, может, сначала стоит хорошенько пообедать?

– Отличная идея, – с удовольствием согласился его начальник.

Перспектива поесть с Телманом в каком-нибудь теплом и шумном трактире радовала его гораздо больше, чем одинокая скудная трапеза за кухонным столом в пустом безмолвном доме на Кеппель-стрит. Вид домашней кухни с ее начищенной медной утварью, запахами чистого белья и отполированной до блеска мебелью лишь острее заставлял Томаса чувствовать отсутствие Шарлотты.

Его подчиненный уже мысленно представил себе мисс Мондрелл. Она принадлежала к тому сорту особ, с которыми мужчины предпочитают развлекаться, но женятся при этом на других. Наверняка она ужасно вульгарна, чувственна и алчна. Хотя должна быть красивой, иначе не преуспела бы в своих притязаниях, особенно у тех, кто имеет художественный вкус. Без всякой причины инспектор видел ее в образе пышнотелой блондинки, любившей вычурные крикливые наряды.

Когда их с Питтом проводили в гостиную ее дома в Челси, Сэмюэль пришел в непонятное ему самому замешательство. Не считая того, что хозяйка оказалась шатенкой, в остальном она вполне соответствовала представленному им образу. Мисс Мондрелл была исключительно красивой и могла похвастаться дерзким взглядом, большим чувственным ртом и шевелюрой темных блестящих волос. Обладая роскошной фигурой, она искусно пользовалась платьями, чтобы подчеркнуть все свои достоинства. Это выглядело немного хвастливо, но, возможно, только потому, что достоинств у нее было в изобилии. На более стройной особе такой наряд смотрелся бы скромнее.

Лишило Телмана самообладания то, что он нашел эту дамочку весьма привлекательной. Ее смешливое лицо лучилось радостью, словно она знала какую-то веселую историю, которой ей не терпелось поделиться. Едва полицейские вступили в теплую гостиную с затененными розовыми абажурами светильниками, Лили начала флиртовать с Томасом.

– Мне очень жаль, – сказал тот, сообщив ей новость о смерти Кэткарта без отягчающих подробностей.

Женщина опустилась на софу, взметнув розово-красные юбки. Больше по привычке, чем намеренно, она слегка отклонилась назад, выгодно представив гостям свои прелести.

– М-да, бедняга Делберт, – с чувством протянула Лили, печально покачав головой. – Не могу представить, кому понадобилось поступать так… жестоко. – Она вздохнула. – Конечно, у него были враги. Это естественно для человека, достигшего успехов на своем поприще, а он был великолепен. В определенном смысле никто в Лондоне не мог сравниться с ним.

– Какого же рода враги, мисс Мондрелл? – спросил Питт. – Профессиональные конкуренты?

– Нет, они не посмели бы убить его, – с усмешкой возразила Лили.

Телман уловил в ее голосе легкий северный акцент. Не будучи уверен, откуда она родом, он почему-то подумал о Ланкашире. Хотя, помимо Лондона, инспектор вообще знал мало городов.

Суперинтендант продолжал пристально смотреть на красавицу.

– Так какого рода у него были враги? – повторил он свой вопрос.

– Вы видели его фотографии? – ответила ему женщина смелым взглядом.

– Несколько. Мне показалось, что они на редкость хороши. Неужели кому-то из клиентов они могли не понравиться?

Мондрелл улыбнулась шире, показав отличные зубки.

– Ну, смею предположить, что вы не знаете этих клиентов, – ответила она. – Вы видели леди в наряде Клеопатры… со змеей?

– Что вы подумали о ней? – спросила Лили, по-прежнему глядя на Питта.

На лице суперинтенданта промелькнула легкая растерянность.

Инспектор сидел точно зачарованный. Ему захотелось посмотреть эти фотографии. На мгновение он задумался, много ли одежд было на той новоявленной Клеопатре.

– Смелей, дорогуша! Что вы подумали о ней? – повторила Лили Мондрелл. – Выкладывайте всю правду! Бедный Делберт этого заслуживает.

– Мне подумалось, что ей присуща чрезмерная властность, – ответил Питт, и его щеки слегка порозовели.

Хозяйка дома запрокинула голову и расхохоталась.

Теперь Телман и вовсе пребывал в потрясении. Любовник этой дамы недавно умер, она только что узнала эту новость, но при этом могла так смеяться!.. Инспектор попытался нахмуриться, чтобы изобразить неодобрение, и вдруг осознал, что не может этого сделать. От женщины исходило сердечное тепло, которое невольно подавляло и зачаровывало его.

Лили взглянула на него, и ее веселье исчезло.

– Не смотрите так, дорогуша, – тихо сказала она. – Вы же не хотите видеть перед собой зареванную физиономию? Он пожелал бы нам продолжать жить… и мне особенно. Я ведь давно знала его, понимаете… А вам не довелось.

Сэмюэль не нашелся чем ответить ей. Она выглядела именно так, как он представлял себе подобных женщин, но полицейский чувствовал, что внутренне мисс Мондрелл другая, более живая, более волнующая, и это смущало его.

Однако Лили уже забыла о Телмане. Она вновь посмотрела на Питта, и ее лицо загорелось интересом и изумлением.

– Властность? – удивленно произнесла женщина. – Вы на редкость осторожны в выражениях, супер-интендант. И только лишь властность?

Телман внимательно наблюдал за шефом, размышляя, что еще тот может сказать. Он подозревал, что Томас увидел в той фотографии гораздо больше.

– Ну давайте! Выскажитесь честно, – подначивала суперинтенданта Лили. – Какого типа женщина там блистает?

– Образ на фотографии передает чувственную и себялюбивую натуру, – ответил он. – Пылкую, безжалостную, самоуверенную. Сомнительную подругу и опасную соперницу.

Женщина очень медленно кивнула, и ее глаза загорелись удовлетворением.

– Вы увидели многое. И все это запечатлелось на той фотографии, – сказала она. – Вы взглянули на нее только раз, но поняли ее лучше, чем она того хотела бы. К слову, еще она чертовски горда. Таков был его гений. И он действовал безошибочно. Что-то подчеркивал светом, что-то скрывал, создавал особую обстановку… Вы удивились бы, узнав, как часто людям нравится то, что способно показать их настоящую натуру. Они забывают, что их фотографируют в крайне интимной обстановке, но когда фотография готова, ее можно показать любому.

Телман не мог понять, зачем шеф задал такой вопрос. Он подумал, что здесь у Питта мог быть чисто личный интерес.

– Ну, змея, конечно, – начала вспоминать Лили, – и мне помнятся еще какие-то порхающие бабочки, предложенные им одной юной аристократке. Ей показалось, что они необычайно красивы и изящны… так и получилось. Более того, они отлично отражали ее натуру, – с улыбкой произнесла мисс Мондрелл. – А кроме того, были самые разные предметы – к примеру, зеркала, ножи, фрукты, бокалы с вином, чучела животных, разнообразные цветы… Но особенно тщательно он устанавливал светильники. Лицо, освещенное снизу, выглядит совершенно иначе, чем сбоку или сверху.

– И благодаря такой проницательности в создании портретов он приобрел недоброжелателей?

– Раз вы спросили об этом, то понятия не имеете о том, насколько велико людское тщеславие, – покачав головой, заметила женщина. – Неужели вы совсем не понимаете людей? И еще числите себя детективом?

– Как вы уже сами упомянули, мисс Мондрелл, это вы знали мистера Кэткарта, а я не имел такого счастья.

На мгновение красавицей завладела печаль, и Телман с изумлением увидел слезы, блеснувшие в ее глазах. Он испытал непонятное ему удовлетворение. Порядочного человека всегда огорчает смерть.

– Он унаследовал какое-то состояние или заработал его благодаря своим фотографиям?

На мгновение на лице Мондрелл отразилось сильное удивление.

– Мы никогда не говорили об этом. Он бывал щедр, но я не нуждалась в его подарках, – небрежно произнесла она, однако Телман почувствовал, что ей именно захотелось, чтобы они об этом узнали.

– Вы не зависели от него в денежном плане? – удивленно спросил он. – Вы были любовниками или просто друзьями?

Лили улыбнулась ему, качнув головой, и слезы заструились по ее щекам.

– Я понимаю, что вы имеете в виду, но вы заблуждаетесь. Мы любили друг друга. Ему нравились женщины, и я никогда не воображала, что моя роль в его жизни уникальна… но у нас сложились особые отношения. Ни в коем случае не великий роман, но мы нравились друг другу… он был забавным, а о каком человеке можно сказать больше… Мне не хватает его, – она смахнула слезы, – да, мне… мне хотелось бы думать, что это произошло быстро… что он не мучился…

– Смею думать, что он даже не успел ничего осознать, – мягко ответил Томас.

Женщина мельком взглянула на Телмана. Тому показалось, что мягкости Питта она испугалась больше, чем честности.

– Это был удар по затылку, – подтвердил инспектор. – Вероятно, все закончилось в одно мгновение.

Он поразился тому, что у него возникло желание утешить Лили. Ведь она олицетворяла собой все, что он порицал, и совершенно не походила на Грейси! Личико маленькой и худенькой мисс Фиппс выглядело очень смышленым, на мир она смотрела широко распахнутыми наивными глазами, но он впервые встретил такую вспыльчивую и резкую барышню. Старательная и остроумная, Грейси еще обладала и потрясающей храбростью. Более того, она была полной противоположностью того типа женщин, которые обычно привлекали Сэмюэля и на которых, по его представлению, он мог бы жениться. Вполне естественно, он испытывал к ней симпатию и, уж конечно, уважение, но их взгляды так часто не совпадали – причем в таких важных вопросах, как социальная справедливость и место людей в обществе, – что было бы смехотворно надеяться на что-то большее, чем приятное общение.

Конечно, смехотворно! Ведь он даже не нравился Грейси… Она терпела его только потому, что он служил вместе с Питтом. И вероятно, не стала бы терпеть, будь у нее выбор. Однако она могла бы угостить чаем с домашними кексами даже черта, если б Томас попросил ее или она думала, что это поможет ее хозяину в каком-нибудь расследовании.

Суперинтендант продолжал беседовать с Лили Мондрелл, расспрашивая ее о привычках Делберта Кэткарта, о его предпочтениях в одежде, отношении к театру и вечеринкам, а также о том, с кем он обычно проводил время, если не занимался поиском клиентов.

– Разумеется, он ходил на вечеринки, – сразу признала она. – Развлекался по-разному, но больше всего любил театр. Иногда даже сам устраивал своеобразные театральные сценки.

– Вы имеете в виду в маскарадные костюмы для светских балов или карнавалов? Вероятно, да. Как и большинство его знакомых, – сказала женщина, а затем задумчиво помолчала некоторое время. – Почему вы спросили? Это как-то связано с тем, кто убил его?

– На нем был… маскарадный наряд, – ответил Питт.

Теперь Лили выглядела удивленной и даже немного озадаченной.

– Это странно, – заявила она. – Он предпочитал… обычные костюмы. И вообще говорил, что выбор маскарадного костюма слишком откровенно показывает внутреннюю сущность.

– Кем он предпочел бы нарядиться… если б имел выбор? – задал суперинтендант следующий вопрос.

– Я помню лишь один случай: он пришел весь в черном, вооружившись пером и зеркалом. По-моему, он изображал клоуна. А во что он был одет, когда умер?

– Во что? – снова спросила красавица, и ее лицо помрачнело.

– Платье? Что вы имеете в виду? – Услышав это, мисс Мондрелл пришла в явную растерянность.

– Я имею в виду женское платье, – уточнил супер-интендант.

Собеседница недоверчиво уставилась на него.

– Какая… нелепость! – воскликнула она. – Он никогда не наряжался в дамские одежды. Сам он не мог бы… кто-то его нарядил… после… – Она вздрогнула и зажмурилась.

– Я надеялся, что вы сможете подсказать нам, кто мог бы такое сделать, – решительно произнес Питт.

– Нет, я не могу! – звонко воскликнула женщина. – У него полно колоритных приятелей, несколько необузданных, разумеется, в своих привычках и развлечениях, но они не способны на такое! Бедный Делберт. – Она смотрела на Томаса с какой-то встревоженной отрешенностью, словно рисуя что-то в своем воображении. – Я помогла бы вам, если б могла, но таких друзей я не знаю. – Ее взгляд вновь сосредоточился на суперинтенданте. – Мне хочется, чтобы вы нашли преступника, мистер Питт. Делберт не заслужил этого. Порой он умничал и не всегда понимал, когда лучше промолчать… и поэтому у него могли появиться враги. Он чертовски хорошо понимал человеческую натуру… но сам ничего плохого не делал. Ему нравились хорошие шутки и интересные люди, и он щедро делился со всеми. Найдите того, кто посмел сотворить с ним такое…

– Я сделаю все возможное, мисс Мондрелл, – пообещал Питт, – а если вы дадите нам список друзей мистера Кэткарта, то мы постараемся выяснить, не может ли кто-то из них также помочь нам.

Лили грациозно поднялась с софы и, шелестя юбками, направилась к бюро, обдав Телмана ароматной волной духов, нежной и сладкой, что вновь привело его в полнейшее смущение.

Глава 4

Мария Эллисон нервничала. И это раздражало ее, поскольку уже много лет она умудрялась избегать нервотрепки и гордилась благоприобретенным самообладанием. Она научилась легко справляться с разнообразными трудностями и крайне редко попадала в неловкое положение. Такова одна из привилегий почтенного возраста.

И виновата во всем была Кэролайн. Да, в нынешних неприятностях виновата именно Кэролайн. Угораздило же ее выйти замуж за актера! Похоже, она лишилась рассудка. Умом-то невестка никогда не блистала, но все-таки проявила известное благоразумие, когда вышла замуж за Эдварда, единственного сына Марии. Бедный Эдвард… Как бы он расстроился, узнав, что, овдовев, его жена увлеклась театральным сбродом, да еще и выскочила замуж за лицедея, по годам годившегося ей почти в сыновья! Должно быть, она обезумела после смерти Эдварда, вот самое снисходительное объяснение ее поведения. Проблема в том, что она оказалась слишком слабой. Сама Мария не потеряла достоинства, когда умер отец Эдварда, а ведь овдовела она примерно в таком же возрасте… Но с другой стороны, Кэролайн принадлежала уже к другому поколению и не обладала стальной твердостью характера.

Что за человек этот Сэмюэль, которого невестка вдруг так опрометчиво пригласила на чай? Очевидно, она написала записку и отправила посыльного в тот отель, где поселился в Лондоне этот странный мистер Эллисон. И он тут же прислал ответ. Что, мол, будет счастлив заглянуть к ним к трем часам.

А ведь он мог оказаться проходимцем! Кэролайн заявила, что он очарователен, однако ее собственное замужество выразительно свидетельствовало о том, насколько можно доверять ее суждениям. Одному богу известно, что еще могло очаровывать ее в последнее время.

Естественно, из Эшворд-холла Мария приехала в дом Кэролайн со своей горничной Мейбл. Хоть такое малоутешительное удобство они могли ей позволить. И, разумеется, именно Мейбл привела в порядок ее лучшее черное платье, поскольку, став вдовой, миссис Эллисон, подобно королеве, последние четверть века отказывалась носить другие цвета.

Горничная помогла ей одеться, почти не обращая внимания на непрерывный поток указаний и критических замечаний.

– Ну вот, все прекрасно, мэм, – наконец сказала служанка. – Вы выглядите великолепно, прямо хоть на королевский прием.

Примечания

1

На самом деле так называемый Собачий остров, где располагались верфи Лондонского порта, представляет собой полуостров, окруженный с востока, юга и запада водами Темзы.

2

Об этих событиях рассказывается в романе Э. Перри «Невидимка с Фэрриерс-лейн».

3

Леди, или Волшебница, Шалотт (в зависимости от переводов) – героиня баллады английского поэта А. Теннисона (1809–1892), интерпретации легенды из Артуровского цикла, основанной на средневековом источнике.

4

Оскар Уайльд (1854–1900) – выдающийся английский писатель, поэт, драматург, философ.

5

Элизабет Баррет Браунинг (1806–1861) – известная английская поэтесса Викторианской эпохи. Имеется в виду шестая книга ее романа в стихах «Аврора Ли», где есть строки, посвященные Парижу.

6

Сара Бернар (1844–1923) – знаменитая французская актриса, первая женщина, сыгравшая роль Гамлета.

7

Об этом рассказывается в романе Э. Перри «Бомба в Эшворд-холле».

8

Улица, проложенная в центре Лондона в 1877–1886 годах и названная в честь политика и социального реформатора графа Шафтсбери. Ныне Шафтсбери-авеню является главной театральной улицей в Лондоне.

9

В Аскоте проходят ежегодные конные скачки, на которые собирается весь высший свет Англии.

«Улица Полумесяца» » Энн Перри » серия «Томас Питт #20» » Классический детектив

Энн Перри
Улица Полумесяца

Глава 1

* * *

* * *

Глава 2

* * *

Глава 3

* * *

Глава 4

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

8

9

«Улица Полумесяца» » Энн Перри » серия «Томас Питт #20» » Классический детектив

Энн Перри Улица Полумесяца

Глава 1

* * *

* * *

Глава 2

* * *

Глава 3

* * *

Глава 4

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

8

9

Энн Перри
Улица Полумесяца