Читать онлайн книгу «Француженки не играют по правилам» автора Лора Флоранд, книга из серии «Любовь и шоколад»

* * *

Глава 1

Миниатюрная загорелая блондинка, источающая благоухание монои.

Этот аромат настоя цветов тиаре[1] в кокосовом масле с островов Французской Полинезии Люк узнал мгновенно. Он помнил немыслимое количество вкусов и запахов, поскольку пробовал все – и хорошее, и плохое, – что попадало ему в руки.

Людей он, как правило, с этой точки зрения не оценивал, но… отведать такую женщину любой мужчина был бы не прочь. Она была богиней солнца, которую встречаешь на укромном тропическом пляже, потом занимаешься с ней любовью, ощущая прилипший к ее коже песок, а наутро стряхиваешь его с простыней, не в силах сдержать улыбку.

Конечно, это всего лишь игра воображения. Люк ни разу в жизни не был на острове в южных морях, однако во всем мире была известна его способность живо нарисовать в уме – и осуществить! – нечто невозможное.

Было заметно, что она очень устала. Круги вокруг глаз нельзя было объяснить одной лишь сменой часовых поясов. Должно быть, так выглядят те, кто только что завершил путешествие вокруг света за 80 дней. Но, встретившись взглядом с Люком, она послала ему столь яркую улыбку, что до него не сразу дошло – она же понятия не имеет, кто он такой! Она не узнала его. Увидела символ отеля, начертанный под его именем на рубашке, и одарила сверкающей улыбкой – просто как одного из служащих.

Значит, у Люка сразу появилась проблема. Даже, пожалуй, внутренний конфликт. Люк уже понимал, что она приехала на грани нервного срыва, и ей нужно снисхождение и сострадание.

Но все равно не мог простить ей, что за один миг успел влюбиться в сияющую улыбку, предназначенную не ему.

Видимо, эта женщина приняла его за посыльного.

До чего же привлекателен этот посыльный, отметила про себя Саммер. Стоит себе рядом с полированной стойкой красного дерева, обрамленной мраморными колоннами, и свет золотой люстры падает ему на лицо. Добро пожаловать, мадам, в ваш мавзолей. Хотя нет никаких сомнений, что сам он считает этот отель великолепным дворцом.

Этот черноволосый мужчина лет тридцати мгновенно привлек ее внимание.

Но как? За последние четыре дня она спала не больше десяти часов, проведя много времени в приступах морской болезни, перегнувшись через борт грузового судна. Как же он сумел настолько взбудоражить ее, что она заметила его? Разумеется, он великолепен. Скульптурные формы тела, исходящая от него сексуальная энергия. Выверенная элегантность напряженной змеи перед броском. Ну и что с того? Высокий, стройный, красивый мужчина стоит и спокойно смотрит на нее…

Возможно, кое-кто в отеле изучил историю ее знакомств, выяснил ее тип мужчины и поместил такого парня сюда, чтобы сбить ее с толку и сделать покорной.

Саммер улыбнулась ему. Она почти никогда не теряла голову настолько, чтобы улыбнуться мужчине так, будто тот особенный. Маленький подарок – простая улыбка из вежливости, – конечно же, ничегошеньки ей не стоит, так зачем скупиться?

Посыльный – или кто он там – стоял совершенно неподвижно. На его элегантной белой рубашке с открытым воротом, скроенной по последней моде, была вышита эмблема отеля. Одно лишь его присутствие заставило ее в одно мгновение обратить внимание на каждую деталь: точеное, поразительно красивое лицо, медный тон кожи, черные волосы, черные глаза. И глядел он на нее так, как жаждущий путник в пустыне смотрит на только что найденную воду.

– Месье. – Она положила руку ему на запястье, продолжая улыбаться, и мгновенная дрожь прошла по его матовой коже. Отлично. Сейчас ей определенно нужен мужчина, который был бы глиной в ее руках. У нее не было сил на общение с тем, кто мог бы ей сопротивляться. – Вы не могли бы проводить меня в мой номер?

Странно, не может ведь бронзовая статуя стать еще тверже? А ему это как-то удалось. Возможно, он не такая уж и глина, в конце концов. Ничего себе! Его взгляд так… пронзителен. Вожделение обуяло ее. Где-то в ней возникло желание раствориться в его пронзительном взгляде, в нем самом. Он мой, мой, весь мой… Боже, да она совсем спятила – должно быть, от усталости.

– Думаю, вы меня с кем-то спутали, – сказал красавец, и в его голосе явно сквозило высокомерие.

От усталости мозги совсем размякли, в глазах стоял туман, и только его она видела ясно. Он выглядел как греческий бог. Самый настоящий греческий бог, а не какая-то толстогубая поделка, вытесанная из мрамора на потребу туристам. Он казался ей богом, родившимся из Хаоса, закаленным в огне и готовым идти на битву с Титанами[2].

– Меня зовут Саммер Кори, – твердо сказала она. Что, нечем крыть, греческий бог? – Вот. Держи. – Она порылась в сумочке и вынула горсть банкнот по пятьдесят евро, только что обмененных в аэропорту, прижала их к его ладони и продолжила много тише: – Просто проводи меня в мой номер прежде, чем кто-нибудь еще поймет, что я здесь, хорошо? Мне нужно поспать.

Лучше бы в гамаке на пляже, но этого она не получит. Ей предоставят роскошную кровать, от которой будет крапивница.

– Проведи меня так, чтобы никто не увидел, и я не позволю уволить тебя за это. Обещаю.

– А я обещаю, что меня никто не сможет уволить.

О, ради бога, неужели он не может вежливо взять необыкновенно огромные чаевые за оказание тайной услуги богатой клиентке? Он же работает в лучшем парижском отеле, черт возьми!

Впрочем, она, возможно, выбрала неверный путь.

То есть в ее власти уволить его. А ему пора перестать спорить и начать пошевеливаться, прежде чем она просто упадет ему в руки. Ее и так уже покачивает при мысли, что кое-кто подхватит и унесет ее подальше от всего этого…

– Мои поздравления! – Он не сжал пальцы, и купюры рассыпались по полу, упали на его ботинки. – А я Люк Леруа[3].

Если бы у нее было хотя бы на йоту больше сил, то она бы ахнула и рухнула перед ним на колени, только чтобы поиздеваться над его высокомерным тоном. Тоже мне Le Roi, Король! Она не забыла, как мама пыталась найти ей пару среди европейских принцев. Да вот что-то ни одно имя не приходит на ум.

– Король какого королевства? – спросила она с небольшой усмешкой, которой очень гордилась. Мало кто может дружелюбно улыбаться нескромному посыльному, когда чувствует себя так плохо, будто уже готов к собственным похоронам.

Его губы раскрылись, будто он получил удар в живот, а глаза стали цвета обсидиана[4].

– Вот этого, – ответил он наконец, но чересчур резко. – Добро пожаловать в мое королевство, Саммер Кори.

Но этого не может быть. Как сказал отец, отныне это ее королевство. Родителям всегда было трудно отличить их вымышленное сказочное королевство дочери от ее собственного реального ада, в котором она была совсем одна. Саммер обвила рукой руку мужчины и доверчиво прижалась к нему, но оказалось, что очень трудно не навалиться на него всем своим весом. Он вздохнул, когда ее тело оказалось так близко. О да, возможно, ему хотелось бы, чтобы она совсем прилипла к нему. Она слегка качнулась в его сторону.

– Вот хороший совет. Когда владелица «твоего королевства» просит незаметно проводить ее в номер, то, вероятно, лучше всего помочь ей, если, конечно, королю хочется сохранить свой трон. А кем ты сам себя считаешь, ни для кого не имеет никакого значения.

– Вы так заботливы. Я имею в виду совет. Могу ли я оказать ответную любезность?

Сильные руки подхватили ее с пола, поднимая к его груди. Одна его рука оказалась у нее под коленями, другая – под спиной. От железной хватки она испытала шок. Он действовал очень быстро, и ее мозгу потребовалось несколько секунд, чтобы понять – он спас ее, вынес из холодного мраморного зала. И еще больше времени, чтобы осознать – ей следовало бы тревожиться, ведь он подхватил ее легко, словно пушинку. Но чувствовала она облегчение. Ей захотелось расслабиться в его руках, стать покорной, словно тряпичная кукла.

– Если вы считаете, что, покупая отель, ваш отец делает вас его королевой, то вы, возможно, захотите узнать хоть что-то о своих новых подданных, прежде чем торжественно вступите в свои владения королевы. Тьери, ключ от номера мадемуазель. – Молодой человек, разинув рот глядевший на них из-за стойки красного дерева, моргнул при резкой команде, засуетился и наконец сунул карточку в руку Люка. Тот смотрел на Саммер сверху, и его черные глаза блестели. – А вам, возможно, стоило бы узнать немного больше о мужчине, прежде чем просить его проводить вас в номер.

Ее похититель вошел в ближайший лифт и, не ослабляя хватку, чуть-чуть наклонился, чтобы нажать кнопку.

Пока двери закрывались, Саммер смотрела в черные, как ночное небо, глаза. Никогда не оказывайся в лифте наедине с незнакомцем. Особенно если он буквально схватил тебя, поднял и утащил в лифт.

Ох, какого черта! Это все же лучше, чем быть истерзанной в клочья яростью, одиночеством и тоской. Саммер положила голову ему на плечо и смирилась с судьбой.

Он слегка сдавил пальцами ее плечо. Это было быстрое, осторожное, тщательно контролируемое давление. Щекой она почувствовала движение его груди, когда он глубоко вздохнул.

Сильное плечо. Саммер уткнулась в него лицом, наслаждаясь силой мужчины и его восхитительным ароматом. Такая странная, сложная смесь запахов, вздохов и обещаний целого мира. Ее глаза закрылись, напряжение покинуло ее тело.

Он снова провел по ее телу рукой, но уже более явно и… нежно.

Хорошо. Он не собирается бросить ее на пол. Ничего больше ей сейчас и не надо знать. Она прижалась лицом к его мускулам, ее губы слегка изогнулись, и она начала засыпать.

Лифт остановился. Люк вышел из него широкими, скользящими шагами. Его ходьба вывела ее из сна. Почему он идет так быстро? Он и впрямь хочет похитить ее?

Ее сердце забилось сильнее – адреналин пытался прорваться через усталость. Она велела адреналину прекратить это. Ей нравилось погружаться в эротическую опасность, где, как ей казалось, она будет побеждена, но с какой страстью и изяществом! Похищение великолепным незнакомцем – лучшего развлечения и придумать нельзя.

Ей было интересно, что он хочет сделать с нею и насколько ей это могло бы понравиться. Саммер чувствовала напряжение мышц его груди и пресса каждый раз, когда он делал шаг. Прошло три долгих года с того дня, когда мужчина держал ее так. А какой прекрасный аромат исходит от него…

Смутно она осознавала, что усталость и эмоциональное напряжение побуждали ее броситься в омут, но у нее не осталось сил, чтобы выплыть, обрести разум и душевное равновесие. Кроме того, ароматы, идущие от его рубашки, манили ее в сказку. Там была чарующая свежесть, как от растущей в лесу земляники, выглядывающей из-под листьев. Там был нежный, полный обещаний и надежд аромат, как от лаймов, мерцающих на дереве в солнечном свете. Там было что-то пышное и роскошное, во что она могла погрузиться, уютно свернувшись калачиком, позволяя бархату тьмы ласкать ее.

Ее мысли вернулись к твердым мускулам, на которые опиралось ее тело, пока незнакомец вставлял карточку в замок. Саммер сильнее прижалась лицом к его плечу, когда он закрывал дверь. Проклятье, как же она ненавидит отели. Ненавидит их неистово, с такой чрезвычайной страстью, которая чуть не заставила ее закричать так громко, чтобы от ее крика рухнули стены, – закричать, чтобы обрести свободу.

Пожалуйста, не оставляй меня одну в этом отеле. Совершенно иррациональная просьба.

Люк опустил Саммер на кровать. Целую секунду его руки были зажаты под нею, а его тело низко нависало сверху. Ее открытые глаза мерцали вблизи его лица так, что могло показаться, будто это единственная вещь в мире, которую она должна была видеть.

– Скажи еще раз, как тебя зовут? – невнятно проговорила она. Наверное, лучше знать это заранее, поскольку она собиралась позволить ему делать с собой все, что он только пожелает. Потом, кто знает, она, может быть, придет в себя и захочет разыскать его, чтобы наказать за то, что он использовал ее слабость в своих интересах. А еще надо будет выяснить, нет ли у него смертельного заболевания, и не должна ли она признать его права на отцовство, или… заткнись, воображение. Дай мне просто посмотреть, что будет дальше.

Его губы были сжаты так сильно, что Саммер только сейчас поняла, насколько они были расслаблены, пока он нес ее.

– Люк Леруа, – сказал он, будто отрезал. – Это написано на моей рубашке. – Он поднял ее руку и, взяв за указательный палец, провел им по первому завитку буквы L. – Вот. Возможно, вы относитесь к кинестетикам[5].

У рубашки была грубая, жесткая текстура, почти как у фартука. Ощущение было совсем не таким, как от прикосновения к ткани из шелка с хлопком. Плотная высококачественная вышивка скользила под ее пальцем, извиваясь на гладкой ткани рубашки, под которой бугрились мышцы. Вниз и вокруг петель буквы L, нежной волны буквы U, затем завитка буквы С и петель еще одной буквы L. Она продолжала движение после того, как он прекратил водить ее рукой, и сама обводила пальцем вышитые буквы.

Его лицо стало менее напряженным, линии рта смягчились, глаза приобрели более насыщенный цвет. Или, может быть, все это было игрой ее воображения?

Саммер становилось все труднее удерживать внимание, а Люк становился все более сосредоточенным. Мысль о том, что она в центре его внимания, манила ее, как единственный яркий луч манит путника, заблудившегося в лесной чаще. Нет. Не как луч, а как возможность быть этим единственным ярким лучом в темном лесу, проникать в его глубины и тайны, быть сберегаемой как его единственное чистое сердце.

Она вздохнула. Как удержать на себе такое внимание? Мужчины никогда не могли долго сосредоточивать на ней свой интерес. Люк, король чего-то там. Королей можно купить. Ее отец постоянно делает это. Если она купит Люка, то он будет просто обязан уделять ей свое внимание, разве не так? Она сможет упаковать и его, и все его ароматы, а потом взять их с собой на свой остров. Очевидно, для этого потребуется больше, чем несколько банкнот из ее сумочки, и Люк явно хочет, чтобы она поняла это.

– Я могу подарить тебе «Бугатти»[6], – негромко произнесла она, обращаясь к отвороту его рубашки, потому что от усталости уже не могла держать глаза открытыми. Постой-ка, что это я несу? Зачем ему «Бугатти» на острове? – Или яхту.

Люк рукой сжал ее плечо достаточно сильно, чтобы причинить дискомфорт.

Она дернулась, пытаясь оттолкнуть его сжатую руку. Люк сразу же выпустил плечо Саммер, будто она ужалила его, как пчела, и выпрямился.

Вот черт. Она приоткрыла глаза и заметила, что он, кажется, разъярен. Великолепная ярость в обрамлении роскошной, серой с розовым, шелковой драпировки над кроватью.

Черт. Она закрыла глаза рукой – почти наилучший метод закрыться от мира, в который она опять вброшена. Очевидно, ей не может помочь даже то, что ее похитил греческий бог. Холодное одиночество гостиничного номера смеялось, протягивая к ней маленькие злобные пальчики, словно собиралось заполучить ее. Я до тебя доберусь.

Возможно, греческого бога смутило то, как она попыталась подкупить его. Наверное, бог привык к подношениям, хотя – кто знает? – может, и нет. Она, кажется, уже плохо соображает.

– Я и вправду очень устала, – внезапно сказала Саммер из-под руки Люка.

А потом сильная, уверенная рука взяла Саммер за голень, и ловкие пальцы расстегнули ее сандалию. Те же самые сильные пальцы помедлили и на мгновение охватили пальцы ее ноги, погружая их в теплоту.

Возможно, он согреет ее. Она с надеждой глянула на него из-под руки. Он смерил ее недоверчивым, тяжелым взглядом и выпустил пальцы ноги. Черт.

Его руки взлетели так быстро, что она не успела заметить, как он снял вторую сандалию, взял одеяло и укутал ее так, что она стала похожа на хот-дог для гурмэ[8].

И ей придется греть саму себя своим же отраженным теплом. Проклятие.

– Это же очевидно, soleil[9]. Вы же не думаете, что я ношу на руках каждую красивую испорченную девчонку, которая входит и пытается меня купить?

Он повернулся к двери. Холод и одиночество метнулись к ней, готовые заполнить пустоту, оставшуюся после его ухода.

Прекрасно. Если забыть «испорченную девчонку», то его слова прозвучали многообещающе.

– Значит, ты вернешься ко мне на яхте? – мечтательно спросила она за миг до того, как дверь закрылась за ним.

Глава 2

Следующим утром он все еще был ошеломлен тем, что произошло накануне. Ему было дурно. Ему нравилось, когда его гладили, он страстно жаждал сладостных ласк, но не хотел, чтобы его использовала какая-то безразличная эгоцентричная особа.

Люку ее красота казалась похожей на солнечный луч, который прорывается через облака и падает в холодное темное место, куда, как казалось Люку, солнечный свет вообще не может проникнуть. И вот Люк протягивает руку и понимает, что не в состоянии поймать этот солнечный луч. Тот может беспечно скользить по его рукам, безразличный к человеку, и Люк не в силах удержать этот свет.

С самого первого мгновения Люк был убежден, что Саммер истратила всю свою силу, чтобы тот солнечный свет оставался ярким, и ей было необходимо, чтобы Люк, как в сказке, поднял ее на руки, спас от дракона, отнес в свой замок и держал в безопасности.

В реальности же она хотела всего лишь дать Люку чаевые, чтобы он отнес ее сумки. После такого видеть ее было еще противнее, чем женщин, к чьим прекрасным, золотым мирам он когда-то страстно стремился. Но в то время они были бесконечно далеко – от него их отделяла перевернутая шляпа, которую он протягивал им в метро. Во всяком случае, те богатые лощеные женщины, причинявшие ему боль своим безразличием, вероятно, зарабатывали деньги своим трудом. В те времена они, казалось, были на самом верху его мира, и он не мог даже вообразить себе такую женщину, как Саммер Кори, у которой лимузины были обычным средством передвижения.

Ему следовало бы оставить ее в вестибюле, сверкающем полированным красным деревом и мрамором. Следовало бы просто уйти, и пусть ее деньги вихрем летят на пол. Но в переплетении гордости и ярости у Люка почему-то возникло дурацкое желание спасти Саммер.

И его рассудительность треснула, как скорлупа сырого яйца. Он спас Саммер, потому что просто не мог оставить ее в таком состоянии – роняющую деньги, падающую от истощения и относящуюся к нему так, будто он ни на что не годен.

Мгновение ему казалось, что все получилось как надо. Похитить женщину – лучший способ обратить на себя ее внимание. Она свернулась калачиком у него на руках, и ее дыхание возле его плеча вытаскивало душу Люка на свет из глубин его сущности.

И он весь растаял, стал беспомощным. Ему захотелось пасть на колени, чтобы снять сандалии с ее ног, словно прекрасный принц из старой сказки. Захотелось отводить волосы с ее лица, убаюкивать ее, чтобы она заснула.

А она взяла да и предложила ему долбаную яхту. Как своему очередному предполагаемому альфонсу. Bordel[10].

Эскизы лежали рядом с Люком – куча листков бумаги с рисунками и заметками. Ночь напролет у него в голове роились идеи, сменяя одна другую, как в калейдоскопе, будто его пальцы были всунуты в некую электрическую розетку творчества. От напряжения кожа Люка гудела, зубы ныли, и не утихало желание просто-напросто покусать чертову Саммер, чтобы снять напряжение.

В четыре утра стало ясно, что ему не уснуть, и он принялся рисовать. Его зубы сжались, когда он понял, какими хрупкими получались воплощения его идей, как много солнечного света было в их кромешной тьме, как не хватало им столь необходимого грубого цинизма.

Но сейчас, когда он работал с темной округлой формой, его челюсти постепенно разжимались. Он смог расслабиться, ощутив свою власть над шоколадом.

Саммер никогда не слышала о Люке? И попала к нему сразу же после нескольких лет жизни вдали от цивилизации, где из сладких блюд у нее был, наверное, лишь кокосовый сок? Люк даже испытывал неловкость из-за того, что хотел покорить ее – ведь сделать это будет так просто.

Он улыбнулся. Это будет очень просто. Весь ее солнечный свет хлынет к нему в щедром порыве, будто Люку невозможно сопротивляться.

Ее глаза станут огромными от удивления, а губы – беспомощно мягкими от желания, и она больше никогда не вдавит деньги в его руку, небрежно, не замечая его самого. Как будто он снова был мальчиком, которого послали идти по вагону метро. И он неловко плетется с протянутой рукой, низко склонив голову. Через миг станет ясно, танцевал ли он в этот раз достаточно хорошо, чтобы изысканные благородные жители пригородной зоны удостоили его взглядом. Но теперь так не будет. Теперь никто не отмахнется от него.

– Ну, сегодня ночью кое-кто не смог заснуть. – Его старший adjoint[11], или sous-chef[12], Патрик Шевалье остановился перед доской объявлений, чтобы прикрепить газетную фотографию Люка, похищающего прекрасную блондинку. Его лицо на снимке выглядело безумным и мрачным. L’Été revient[13], гласил заголовок. Саммер возвращается. Фотография оказалась точно под афоризмом, который Люк сам сочинил для своих кухонь: «Прекрасное – результат самоконтроля».

Патрик наклонил голову, проверяя, как выглядит фотография под этим высказыванием, усмехнулся с чувством глубокого удовлетворения и кивнул на эскизы шоколадного шара, в котором Люк уже начал вырезать отверстия.

Говоря это, молодой человек вытянул руки, стянул со стены тарелки и разместил их на рабочем столе.

– Чрезвычайно, – сухо сказал Люк, вынимая шоколад из формы и пытаясь придумать, как бы незаметно изъять эту фотографию. Если Патрик увидит, что снимок зацепил Люка, то испытает огромное удовольствие. А этого Люк не хотел.

Вместо того чтобы начать наносить тонкий японский орнамент из золотой пыли и какао-порошка на тарелки, Патрик положил руки на мраморный стол и окинул Люка радостным выжидающим взглядом. Патрик всегда выглядел – и действовал – как серфингист. У него были бронзовые, наполовину выбритые волосы, вид простачка и грациозные мягкие движения, но работал он блестяще, поэтому Люк и терпел все его выходки. Ладно, честно говоря, любил его, и Люку придется тяжело, когда Патрик решит покинуть гнездо, чтобы открыть собственное заведение. А это может произойти со дня на день. Патрик уже готов летать самостоятельно.

Люк погрузился в мучительные раздумья. Он мог просто погрязнуть в этой проклятой, самой мерзкой в мире зиме и никогда в жизни не увидеть солнечного света. Никогда и нигде. Так-то вот.

– А я уж подумал, что сегодня ты решил не опоздать к началу работы.

В ответ Патрик махнул рукой с таким видом, будто на работу ему плевать.

– Слушай, mec[14], у меня есть дела поважнее. Например, сплетни.

– Ты же знаешь, Патрик, я не люблю сплетничать. Особенно о себе.

Конечно, Патрик пропустил эти слова мимо ушей. У него был дар игнорировать, что происходит вокруг, и тем не менее оставаться в выигрыше.

– Я слыхал, что ты унес принцессу. В своих грязных лапах и все такое.

– Ну хорошо, в твоих чересчур чистых лапах, но признай, это звучит гораздо хуже. Она так симпатична, как говорят? Могу я приехать и вызволить ее из твоих жутких подземелий?

Сказав это, Люк живо представил себе, как Саммер, завернувшись в плотный шелковый плед розового цвета, лежит, будто в спальном мешке для принцесс, и ее ресницы медленно опускаются, скрывая круги под глазами. Его идиотское сердце сжалось. Правильно ли он сделал, когда ушел, оставив солнечный свет безо всякого присмотра?

Солнечный свет не нуждается в защите, напомнил он себе. Этот свет исходит из огромного газового шара, находящегося в миллионах миль отсюда, и никто не может ни причинить ему вред, ни просто угрожать. Когда предстоит иметь дело с солнцем, то лучше всего свести к минимуму время действия его лучей, а кроме того, надо заранее раздобыть хороший солнцезащитный крем.

Мурашки пробежали по той части его груди, где на рубашке было вышито его имя. Вчера тонкий палец Саммер с неухоженным ногтем прошелся здесь. Люк не хотел сводить к минимуму это воздействие. Он хотел вторгнуться в ее тело и разум всем своим существом так, чтобы она окружила его, радостно приветствуя.

– Пусть так, но она чахнет, – сказал Патрик с энтузиазмом. – Тоскует по принцу, который должен спасти ее от злого короля-колдуна. Или я должен считать, что ты больше похож на властелина Ада[15]?

– Патрик. – Люк положил руки на мрамор, распрямив мозолистые пальцы. Они были длинными и элегантными. Такие могут быть у пианиста, но пальцы Люка обладали большей силой. Клавиши фортепьяно весят не слишком много, но даже у лучших пианистов пальцы не трудятся по шестнадцать часов в день. – Это не лапы.

Патрик усмехнулся и положил руку рядом с рукой Люка, сравнивая их. Ладонь Патрика – более квадратная, кончики его пальцев значительно шире, а волосы на тыльной стороне руки – почти золотые. Их руки могли играть в «Колыбель для кошки[16]» расплавленным сахаром, сплетая из него сеть, которой можно поймать мечту.

– Не обманывай себя, – сказал Патрик. – Это рука злого колдуна, каких еще поискать. Взгляни на эти черные волосы. Я совершенно уверен, что у золотого мальчика больше шансов стать прекрасным принцем из сказки. Кроме того, ты вредный.

– Патрик, я вовсе не из вредности заставляю тебя переделывать то, что сделано плохо.

– Ты слишком себя контролируешь. Это присуще злым колдунам.

– А я-то думал, что злые колдуны творят заклинания в безумном гневе, да еще с диким дьявольским смехом. – На самом деле Люк всегда немного завидовал злым колдунам. – Ты смотришь по ночам слишком много диснеевских фильмов, – сказал человек, который мог создать сказку одним неистовым взмахом руки.

– Я совершенно уверен, что настоящие злые колдуны чрезмерно контролируют себя. – Патрик пронзительно взглянул на Люка. – Я это говорю, потому что по своему опыту знаю, как ощущаем зло мы, простые смертные. Так что сплетня о прошлой ночи становится тем более интересной, – добавил он и изобразил собаку, у которой текут слюнки при виде сахарной косточки. – Говорят, она разбила твой самоконтроль, как сырое яйцо.

Яйца плавно скользнули в руки Патрика, будто он был фокусником. Он аккуратно выпустил их на сковороду, и темно-золотые желтки ярко засияли.

– Я должен заставить ее поведать мне все секреты, – добавил Патрик и самодовольно улыбнулся, глядя на белки, которые уже начали твердеть.

Люк опустил тяжелый взгляд на жалкие яичные скорлупки, лежащие сверху в ближайшем мусорном ведре.

– Никаких секретов нет, Патрик. Весь отель знает, как она пыталась всучить мне чаевые, чтобы я отнес сумки в ее номер.

Не в его характере было доверяться кому-либо, но такое даже Люку было слишком тяжело держать в себе.

– Что она сде… Putain[17]! – Он в ошеломлении тряхнул головой. – Merde[18]. Bordel. Чаевые тебе? – По мере того как он осознавал сказанное, сквозь первоначальное сочувствие начала прорываться усмешка, а потом он расхохотался так, что никак не мог остановиться. – Прости, Люк. Pardon[19]. Но поскольку ты мнишь себя богом, то все это чертовски смешно.

Глядя на Патрика, Люк прищурился, затем опустил голову, чтобы сосредоточиться на работе, и позволил уголку губ скривиться.

– Я не мню себя богом, – сказал он выразительно.

– Именно поэтому я преклоняюсь перед тобой, чувак. На самом деле никто не сомневается в твоей божественности. Теперь позволь одному из твоих скромных помощников избавить тебя от этой грубой принцессы. Я уверен, если она так хороша, как все говорят, то я мог бы позаботиться о ней вместо тебя.

– Патрик. Держись подальше от Саммер Кори, или я стану властелином твоего персонального ада.

Коньячного цвета брови Патрика взметнулись вверх.

– Sérieusement?[20] – Он сверкнул на Люка глазами, положил превосходно приготовленную глазунью на сделанную по особому заказу белую тарелку ценой пятьдесят долларов и одним ловким поворотом запястья толкнул ее на три метра по мраморной столешнице так, что она остановилась точно перед практиканткой Сарой, как раз под разделочной доской в ее руках, которую она уже собиралась поставить на стол. Сара Лин, американка, отказавшаяся от карьеры инженера ради обучения в парижской кондитерской, замерла, и ее вечная морщинка между бровей на мгновение расслабилась от неожиданности. Ее глаза обратились к спине Патрика. Тот даже не оглянулся, чтобы увидеть ее реакцию – он уже готовил новые тарелки. – Интересно, какое злодейство ты готовишь? – Он дружески похлопал Люка по плечу. – Но ничего уже не изменишь: ты уже стал властелином Ада, mec. Уже стал.

Во сне Саммер казалось, будто ее придавило теплое грузное тело. Она просыпалась, испытывая покалывания от напряжения, и почти сразу сворачивалась калачиком в тяжелой теплоте и проваливалась в глубокий сон, в котором, как ни странно, чувствовала ласку и нежность.

Когда она окончательно проснулась, то не могла вспомнить, где находится. Ни плеска волн, ни аромата тиаре, ни влажной жары.

Она открыла глаза. Прямо перед ее взором предстала Эйфелева башня. Ее исполненный спокойствия силуэт, темный на фоне серого неба, был обрамлен серебряным орнаментом в виде завитков шириной в фут по краям идеально расположенного окна из одного большого куска стекла.

А, это ты, подумала Саммер, мысленно обращаясь к башне. О черт возьми, как же ты меня достала!

Что такое особенное заставляет родителей считать Париж отличным местом, где можно избавиться от детей? Этот город – просто большой мусорный бак, куда бросают богатых и знаменитых.

Саммер повернулась на спину, чтобы не смотреть в окно на эту торжествующую поганую железяку, но теперь ее взгляд уперся в роскошные тяжелые розовые с жемчужно-серым шелковые портьеры над изголовьем, украшенным вышивкой. Даже если она опустит веки, то в глазах у нее непременно начнет рябить от этой комнаты. Саммер чувствовала себя галькой, затерявшейся среди тяжелого шелка, украшенных вышивкой подушек приглушенных элегантных розово-серых тонов и стульев art deco[21], стоящих на идеальном полу из красного дерева.

Она закрыла лицо локтем. В ее мозгу теснились картины – перед отъездом с острова она бросает в воду гирлянду ракушек, чтобы вернуться; жесткий и решительный отец выгоняет ее из рая; мать со смехом отказывается понять ее; рядом с ней все ее ученики. И черные глаза смотрят на нее сверху вниз, и смягчается очертание твердого скульптурного рта.

Глаза Саммер распахнулись под ее рукой и ресницы защекотали кожу, когда она вспомнила этот рот. Ее собственные губы беспомощно расслабились от возникшего желания. Она резко потерла обеими руками лицо, чтобы взять себя в руки. О чем это она раздумывает?

Ей хотелось вернуться к жаре, морю и счастью. У нее не было никакого желания попасть в тенеты греческого бога и застрять здесь.

Это было разумным решением еще и потому, что он, вероятно, предъявит ей иск за сексуальное домогательство. Наверное, все же хорошо, что он повернулся на каблуках и покинул ее, испепелив своим презрением. Тем более что у греческих богов была паршивая репутация из-за их любви к крепким объятиям. У любой женщины может возникнуть реальная проблема с мужчиной, который умеет обнимать, тем более если эта женщина застряла в элегантном отеле, расположенном в самом несчастливом месте на земле.

В душевой кабине, обрамленной на 180 градусов прозрачным стеклом, она чувствовала себя выставленной на обозрение как девственница, которую принесут в жертву Парижу, раскинувшемуся под ней. Кто только придумал такое? Даже если вы уверены, что никто не глядит на вас в подзорную трубу, неужели вы захотите принимать душ, когда Эйфелева башня смотрит на вас свысока?

Она посмотрела на башню с притворной сладкой улыбкой. А вот хрен тебе! У меня-то хоть вода теплая, а ты там стоишь при пяти градусах, насквозь промокнув под дождем.

Эйфелева башня по-прежнему сверкала огнями. Ей было плевать на мнение Саммер. Тем временем весь Париж в воображении Саммер сконденсировался в одного красивого обнаженного мужчину с черными волосами, глядящего на ее голое тело с некоторым высокомерием. Она почувствовала, как набухли соски.

Саммер повернулась спиной к Эйфелевой башне и воображаемому черноволосому красавцу, но при этом почувствовала, будто оба критически рассматривают ее голые мокрые ягодицы и, слегка поморщившись, решают: Pas mal[22].

Саммер никогда не считала себя эксгибиционисткой – прежде всего потому, что не очень-то была склонна к самосозерцанию. Однако желание поразило ее так сильно и быстро, что пришлось ухватиться рукой за душевую головку. Саммер была ошеломлена: ей захотелось, чтобы кое-кто прижал ее спиной к стене душевой кабинки, закрыл ее собой, как щитом, и преградил миру путь в ее сознание, даже если она с насмешкой показывает нос этому миру. Саммер хотелось, чтобы этот кто-то защитил ее и овладел ею.

У того, кто прижал ее к стене, золотая кожа и темные волосы, и это не должно пугать ее, поскольку у возлюбленного в ее фантазиях кожа всегда матовая, а волосы темные, как у великолепного полинезийского морского божества.

Но этот человек был незнакомцем. У него было лицо, выкованное в огне, и холодный презрительный взгляд. Саммер крепко зажмурилась, продолжая мечтать, мысленно заставляя его лицо потерять очертания, но это кованое лицо упорно сопротивлялось ее желанию.

Пусть так и останется незнакомцем. Так ведь? И что может быть плохого в сексе с незнакомцем для девушки, погруженной в фантазии о том, как она выставляет себя напоказ, пока принимает душ? Она может гарантировать, что не окажется первой женщиной, которая предается таким удовольствиям.

А самое хорошее в фантазиях – это то, что она может избавиться от него, как только захочет.

Глава 3

Выйдя из душа, Саммер увидела на столе корзиночку, в которой на белоснежной льняной салфетке лежали золотые financiers[23], похожие на солнечный свет, преподнесенный ей в дар. Без сомнения, это просто небольшой знак внимания – здесь так принято встречать гостей. Саммер привлек свежий аромат сливочного масла. Она протянула руку и почувствовала, как исходящее от выпечки тепло ласкает ей ладонь, а настроение странным образом улучшается вопреки холодному и дождливому парижскому дню. Но только она собралась прикоснуться к пирожному, как услышала стук в дверь.

– Саммер! – Мать обвила руки вокруг нее, но тут же отпрянула назад, чтобы хорошенько взглянуть на дочь. Незнакомый аромат окутал Саммер. Однажды, еще ребенком, Саммер прокралась в ванную своей матери и перепробовала все ее духи, чтобы знать, чем будет пахнуть мать при следующей встрече – вдруг ей понадобится разыскать мать в темном лабиринте. Поэтому она хотела попрактиковаться. Но это не сработало. Саммер была слишком мала и не знала, что для каждой пробы надо брать новую салфетку. Поэтому брызгала духи на себя, и все закончилось тем, что пришлось распылять маленькие порции на каждый палец ноги – все другие части тела были уже использованы, а разные духи не должны соприкасаться. Мать до сих пор смеется, вспоминая какофонию запахов, когда рассказывает эту историю друзьям: «Как жаль, что я не смогла заснять эту картину! А потом у бедной крошки очень сильно болела голова».

Впрочем, нельзя утверждать, что Мэй Кори так и не поняла, почему дочь это сделала.

– Спа-салон, – мать коснулась уголков глаз Саммер, – и немедленно. Пусть с тебя соскребут весь песок, милая, и, возможно, понадобится больше, чем просто пилинг, если ты будешь продолжать в том же духе. – Она перепроверила уголки своих глаз и с облегчением улыбнулась. Много раз Саммер слышала, что они с матерью смотрелись как близняшки. Но сегодня их было легко различить – кожа Саммер очень смугла от солнца, выгоревшие волосы всклокочены, неровные ногти неухожены. – И что это на тебе? – Мать будто не могла поверить своим глазам, ведь на босой Саммер был голубой хлопчатобумажный сарафан с красными цветками гибискуса. – О, Саммер. – Мать в замешательстве наморщила брови. – Слава богу, отец наконец-то нашел способ вырвать тебя с этого острова.

– Я не хотела покидать остров, – отметила Саммер. – Там была я счастлива.

– Саммер. Ты же сама говорила мне, когда мы полетели туда, что у тебя там даже нет ни одного парня. Как же ты могла быть счастлива? Теперь, милая, давай пройдемся по магазинам и наверстаем упущенное за четыре года, купим что-нибудь для вечернего гала-представления. – Мэй взмахнула руками и провальсировала через комнату. – О, дорогая, я так счастлива видеть тебя снова в Париже. Нам будет весело!

– Maman[24]. – Американка по рождению, как и ее муж и дочь, Мэй Кори всегда просила, чтобы Саммер называла ее maman. Ей это казалось более изысканным. Саммер медленно вдохнула и выдохнула так, как тренировала себя сама, и решила попробовать то, чего не пробовала очень давно – быть честной с собственной матерью. – Ты же понимаешь, что я чувствую себя так, будто медленно умираю, когда нахожусь в Париже? Я его ненавижу.

Мать задержалась перед зеркалом и, поморщившись, с беспокойством взглянула на отражение дочери в зеркале. Потом засмеялась.

– О, Саммер, ну что мне с тобой делать? Ты слишком избалована. Как можно быть несчастной здесь? – Она взяла корзиночку с financiers и беззаботно вывернула ее содержимое в корзину для мусора. – Впрочем, тебе надо быть начеку! – Смеясь, она схватила Саммер за руку и потащила к двери, обняв за талию. – Со здешними поварами шутки плохи, они собьют тебя с пути, если им это позволить.

Фредерик вздрогнул, попытался отвести взгляд от пустой корзиночки, которую Люк держал в руках, и тихо ответил:

– Все, – слишком спокойно произнес Люк. – Абсолютно все в мусоре.

Он послал Саммер маленькую корзиночку, наполненную солнечным сиянием, чтобы она открыла для себя… но что? Он не представлял, как выразить это словами, поэтому выбрал financiers. Немного золотистой выпечки, которая как бы говорила: «Я сожалею, что оставил вас в холоде, вот вам немного теплоты». Или: «Вот румяные, теплые пирожные. Они настоящие. Возможно ли, что ваша золотая теплая улыбка тоже настоящая?» Или: «Подумай обо мне. Я думаю о тебе. Хорош ли я на вкус?»

А все потому, что корзиночка с financiers гораздо изысканнее и убедительнее, чем все эти слова. И с ее помощью чертовски безопаснее выражать свои чувства.

Мусор. Поворачиваясь, он сделал резкое движение запястьем, и пустая корзиночка приземлилась точно на тележку для обслуживания номеров.

И немедленно выпрямился навстречу мужчине, который только что вошел через заднюю дверь. Одна рука Люка проскользнула в карман, другую же он протянул.

Его приемный отец, умевший контролировать себя до такой степени, которой даже Люк не сумел достичь, со сдержанным негодованием смотрел в корзину.

– У нас время от времени останавливаются анорексичные блондинки, – произнес Люк нарочито безразличным тоном. Хотя она такой вовсе не казалась, когда была у него на руках. Пожалуй, она была гибкой, стройной, податливой. Она была сильной и нежной, но вовсе не тощей и костлявой. Люк чувствовал ее усталость и еще что-то непонятное, когда она цеплялась за него и прижималась к нему так, будто он вытаскивал ее из глубин ада.

Бернар Дюран покачал головой с аккуратно подстриженными серо-коричневыми волосами.

– Она, должно быть, слишком испорчена, раз не ценит тебя. – Бернар бросил на своего приемного сына такой взгляд, который напомнил Люку, ради чего он живет. Под этим взглядом, в котором была видна с трудом сдерживаемая гордость, Люку хотелось лезть из кожи вон. – Не покажешь ли мне свою Victoire[26]? Вчера вечером я видел тебя по телевизору, но в кадр не попало самое важное. Как ты сделал этот десерт?

Люк сдержал прилив гордости, ограничившись небольшим изгибом губ.

Он будет показывать десерт своему приемному отцу! Люку всегда нравилось показывать тому, кто и сам показывал, показывал и показывал – сначала буйному десятилетнему мальчику, потом двенадцатилетнему, потом пятнадцатилетнему подростку с взбесившимися гормонами, иногда заставляя тысячу раз в день переделывать, пока не получалось так, как должно было быть.

– Как скоро ты навестишь моих новых учеников? – спросил Бернар после того, как Люк продемонстрировал Victoire. – Покажешь им, чего они могут достичь при некоторой дисциплине и внимании. Им будет полезно встретиться с тобой и понять, что они могут измениться. К некоторым из них относились как к животным. Ну, ты понимаешь.

В сердце Люка возник протест. Ему захотелось возразить, что его биологический отец старался относиться к нему гораздо лучше, чем к животному, но подумал о тех кошках и собаках, которых некоторые таскали с собой в метро, чтобы выпросить больше денег на пропитание. Бернар намекнул, что отец Люка использовал сына так же, как и тех животных, но Люк не хотел этого слышать.

– Я был занят, – виновато сказал он. Нужно было полтора часа тащиться на машине на самый край огромного парижского banlieue[27], где жила приемная семья Люка. Или час на метро и RER[28], если бы ему удалось заставить себя выбрать этот способ передвижения. Хуже было то, что каждый раз, когда он помогал показать следующему поколению приемных братьев, кем они могут стать, пройдя через безжалостный контроль и строгую дисциплину, он чувствовал себя… странно. Неправильно. Как будто он должен был предложить им другой путь. Хотя какой еще путь может быть, кроме неослабевающего контроля и дисциплины? – А сегодня вечером у меня гала-представление. Тысяча человек хочет увидеть отель, отданный Саммер Кори. К нам прибудет дюжина съемочных групп, которые будут снимать клипы, чтобы оживить репортаж.

– Ты имеешь в виду, снимать тебя. – Бернар не улыбался, скрывая гордость, но Люк чувствовал, что его приемный отец очень доволен.

– Из-за новой владелицы здесь может получиться бедлам.

Та самая новая владелица, которая считала Люка посыльным. И собиралась заплатить ему, дав своей душе парить в воздухе тихо, как золотая снежинка, и найти покой в его руках.

Чтобы удержать в руках золотую снежинку, надо быть виртуозом. Но он знал все о том, как быть им. Просто нужен наивысший контроль.

Фотовспышки засверкали, когда отец обнял Саммер за плечи и объявил, что дарит ей отель. Саммер одарила всех и каждого широкой улыбкой. А что еще ей остается делать в такой ситуации? Иначе в СМИ будет полно ужасных фотографий, на которых у нее недовольное выражение, и ее будут называть испорченной девчонкой.

Нет, теперь будут прекрасные фотографии, на которых отец в шикарном костюме стоит между женой и дочерью – между двух красавиц. Саммер все еще была испорченной девчонкой для всех, кто ее знал, но по крайней мере выглядела она счастливой. Между тем ее отец, как глава компании «Кори Холдингс», входящей в число сильных мира сего в области финансов, контролировал все, происходящее здесь. У Сэма Кори – седые волосы, его лицо – слишком угловатое, не обладающее красотой Люка-не-посыльного, но оно было властным и притягивало взгляды.

Лицо Саммер тоже притягивало взгляды – всем приятно смотреть на красивую девушку, но много ли пользы это ей принесло? Пока она не сбежала туда, где нравилась людям. У людей разные цели в жизни, а она, как оказалось, хотела любви и привязанности.

К сожалению, отец едва ли не за волосы выволок ее с тропического острова, чтобы попытаться вложить в нее его собственные стремления к деньгам и контролю. И приволок ее в Leucé, один из лучших в мире отелей с трехзвездочным рестораном по рейтингу Мишлен[29] и видом на Эйфелеву башню. В прежнее жилье Саммер, расположенное так далеко от ее настоящего дома на острове.

Папа, ты просто мерзавец. Каким должен быть отец, чтобы заставить дочь царствовать в принадлежащем ей личном аду?

Как только затихли щелчки фотоаппаратов, она танцующей походкой начала пробираться через толпу к выходу. Столько рук надо было пожать, изображая восторг, стольким людям пообещать, что она их не забудет, так много раз рассмеяться и сказать: «Ну а кто бы не захотел побездельничать на южном острове в Тихом океане?» Ей надо было встречаться взглядом с мужчинами и улыбаться каждому, но ее улыбка должна была быть достаточно теплой, чтобы он подумал, будто она сама собирается подойти к нему, и поэтому не двигался с места до того мгновения, когда она, помахав ему рукой, проскользнет мимо.

Мужчины бросали на нее оценивающие взгляды, словно решали, что именно могут получить от нее. Каждый такой взгляд, казалось, сдирает с нее слой кожи, и Саммер глубоко вздыхала, пытаясь спрятаться за золотом воспоминаний о своем острове. Ради бога, кто угодно может продержаться здесь три месяца!

Вдруг кто-то будто привлек ее внимание. Она повернулась и обнаружила поблизости своего ночного короля-спасителя. Он задумчиво наблюдал за ней, стоя со стаканом белого вина в руке. Она выдохнула, ощутив нечто похожее на облегчение – но откуда оно могло взяться?

От смущения Саммер захотелось спрятать лицо, но вместо этого она послала Люку свою самую очаровательную, самую соблазнительную улыбку. Он слегка наклонил голову, изучая эту улыбку, будто хотел провести ее химический анализ. В ответ он не улыбнулся.

На нем были, как могло показаться на первый взгляд, простые черные брюки и белая дизайнерская рубашка. Он излучал сосредоточенность, напряжение и абсолютный контроль. С некоторым высокомерием, создавая обманчивое впечатление спокойно висящего хлыста, смотрел он, как она приближается. Ее дыхание против воли ускорилось. Чтобы наказать его за это, она немного шевельнулась, чтобы шелк ее платья заструился по ее телу и заблестел в свете люстр. От прикосновения холодного шелка ее руки покрылись мурашками. Воздух Парижа всегда был слишком холодным для нее.

Люк Леруа задумчиво поднес к носу свой бокал. Внутри его личного пространства в воздухе витал таинственный запах. В таком пространстве она могла бы свернуться калачиком и быть в безопасности.

– Вам и вправду нравятся высокие, темноволосые, темноглазые, красивые смуглые мужчины?

Да, нравятся. Ей казалось, что это стало довольно ясно, когда она предложила ему яхту.

– Теперь ты просто скромник. Про себя я называю тебя Красавцем.

Его черная бровь немного поднялась. Слегка заметным поворотом головы он указал на зал.

Флиртовала ли она на самом деле? Она мрачно кивнула.

– С ними получаются самые хорошие фотографии. – Отчаявшись выбить его из колеи, она вытянула локон из своей элегантной прически и, наклонив голову к его руке, обернула локон вокруг его запястья, чтобы проявился контраст ее золотых волос и темных волос на его руке.

Она улыбнулась ему, прижавшись щекой к его предплечью.

Его глаза стали черными как смоль, и глубокий вздох прошел через все его тело. Внезапно она осознала силу его предплечья и вздрогнула, но не от страха, а от восхитительного ощущения подчиненности.

– Это должно пойти им на пользу, – сказал он. – Они всю жизнь работали и карабкались по карьерной лестнице, чтобы некая блондинка могла считать, что с ними получаются удачные фотографии.

Она провела пять лет в школе-интернате с другими богатыми, брошенными, закомплексованными девочками и научилась стоять за себя, когда в перепалках самые язвительные из них пытались уколоть ее.

– Ну, – Саммер слегка повела плечами, чем заставила платье скользить по телу, и снова улыбнулась Люку. Когда она выпрямилась, ее локон медленно заскользил по его запястью и затем упал ей на плечо. Прикосновение ее волос, только что сошедших с его кожи, родило еще больше мурашек на ее руках, но она скрыла дрожь, пожав плечами. – Некоторые мечтают о большем, чем другие. – Она подразумевала, что быть с ней на фотографии было самой большой мечтой, какая только могла быть у мужчины.

– Они, конечно, мечтают, – спокойно сказал он, подразумевая нечто совершенно иное.

Да, она всегда умудрялась идти вслед за теми, у кого мечты были столь большими, что она исчезала в тех мечтах, как крошечный лучик света.

Саммер отстранилась от Люка как можно дальше и увидела, как стоящий сзади него мужчина едва ощутимо подвинулся, готовясь использовать ее движение в своих интересах, если она начнет отходить. Поэтому она осталась на месте, в тех пределах, где у Люка оставалась возможность обнять ее. Он же, казалось, не чувствовал никакого желания снова укутать ее в свою благословенную тьму так, как сделал прошлой ночью. Он, должно быть, чертовски привередлив, раз отказался от предложенной яхты.

Слишком привередлив по отношению к ней. Ясно.

– Ты был пьян прошлой ночью? – внезапно спросила она.

Во тьме его глаз отражение Саммер в светлом шелковом платье танцевало, как крошечное пламя.

– Сколько ты выпил? – спросила она подозрительно. От него исходили запахи чего угодно, но только не алкоголя – шоколада, малины, пота и цитрусовых.

Он прикоснулся к бокалу вина губами, едва смочив их. Свет люстр мерцал на влаге, оставшейся на губах.

– Четыре дня. Без сна. Морская болезнь была очень тяжелой.

Казалось, он не понял, что у нее есть оправдание. Пожалуй, это раздражало его, но по его лицу было трудно что-то понять – так хорошо он владел собой.

От бокала, который он вращал в пальцах, исходил сладкий, золотой аромат.

– Мы открыли бутылку шампанского. Я позволил кулинарной писательнице провести день в кухнях. Она изучала нашу работу и захотела отблагодарить нас.

Сколько из той бутылки досталось ему, если ее разделили на всех?

– В кухнях? – с удивлением переспросила она. Он же сказал, что управляет здесь всем?

В его до этого момента вежливом лице блеснул обсидиан.

– Полагаю, я вчера представился вам. – Он опять повернул бокал. В его голосе проявилось сдерживаемое раздражение. – Видимо, вы забыли мое имя.

– Ну, да, однако я никогда не забываю красивые лица.

Бокал прекратил вращаться так внезапно, что вино поднялось по стенкам. Черные глаза заблестели.

– Я просто дразню тебя! Люк Леруа, видишь? Я помню.

– Вы хотите, чтобы я пала пред вами на колени, ваше величество?

Ее улыбка заискрилась, когда она взглянула прямо ему в напряженное лицо.

Ресницы скрыли выражение его глаз. Крошечная улыбка смягчила прекрасные губы.

– Только если вам нравится такая поза, – пробормотал он.

– Мадемуазель Кори! – Голос привлек ее внимание к высокому, долговязому мужчине лет тридцати с волосами цвета соломы и несколько странным выражением лица. Ален Руссель, директор отеля. Они встретились раньше, за несколько часов до того, как отец Саммер публично объявил, что отель теперь принадлежит его дочери. – Вижу, вы встретили Люка!

– Это похоже на соединение с королевской семьей. – Саммер начала обмахивать себя. – Мне льстит, что мы называем друг друга по имени. Могу ли я предположить… – Она явно поддразнивала Люка, глядя на него снизу вверх.

Ален с облегчением кивнул, выражая одобрение.

– Мы все тоже сначала были поражены. Но вы к этому привыкнете.

Выражение Люка осталось безупречно вежливым. Она не знала, почему у нее сложилось впечатление, что он хочет задушить ее. Ален, казалось, был потрясен, но подошел мужчина постарше и стал наблюдать за Люком с некоторым злорадством.

Ален Руссель состроил Люку гримасу, прося извинить его. Без сомнения, Ален думал, что Саммер его не видит.

Почему-то именно так она и действовала на мужчин – они отметали саму возможность, что у Саммер может быть что-то еще, кроме внешности и богатства. Люк тут же отыгрался – глядя на Алена, слегка пожал плечами. Сегодня самообладание Люка было непоколебимо.

– Полагаю, мой дедушка считал цыган королями земли, когда придумал фамилию Леруа при заполнении каких-то анкет. Но ни о каком наследственном королевском сане не было и речи.

Цыгане? Лихие черноволосые авантюристы в ярких цветных кибитках или бедные бродяги, весьма презираемые обычными людьми?

– Люк – наш главный chef pâtissier[30], – чопорно объяснил Ален Руссель.

Саммер застыла. Конечно. О да, разве не понятно? Прошлой ночью он был олицетворением десерта, великолепным и соблазнительным, но в последний момент ускользнул из ее рук и оставил ее в холодном одиночестве, потому что она что-то сказала не так. Возможно, отец поговорил с Люком о том, как держать ее в узде.

– Спасибо, – безразличным тоном ответил Ален.

Она переводила взгляд с одного мужчины на другого. Губы Люка раздраженно скривились, будто он не счел ее незнание даже в малейшей степени забавным.

– Ален смог убедить меня работать здесь, – объяснил он мягко.

– Люк всемирно известен. – Ален подчеркнул слова так яростно, что почти пропищал их. – Он лучше всех.

– Похоже на работу великого администратора – найти выдающийся талант и сделать так, чтобы он был счастлив. – Она подмигнула Алену и тихо прошептала: – Он неуравновешенный?

– Ни в малейшей степени, – одновременно сказали и Ален, и пожилой человек, который подошел в этот момент. – Но зато этот сукин сын – перфекционист, – с большим сочувствием признался пожилой.

О, значит, она, возможно, просто недостаточно хороша для него.

– Еще бы! – воскликнул ее отец, только что подошедший к ним вместе с ее матерью. – Люк – драгоценный камень в той короне, которую я только что вручил тебе. Еще лишь два парижских отеля могут похвастаться трехзвездочным рестораном, и в этом-то и состоит отличие лучшего от того, что только претендует на то, чтобы стать лучшим. И ни один из их шеф-поваров не привлекает СМИ так, как Люк. Не потеряй его, Саммер. Из-за него я и купил тебе этот отель.

– О да, он замечателен. – Мать сжала талию Саммер. – Но ты должна следить за своим весом. Он может заставить тебя набрать лишние килограммы, если ты не будешь осторожна.

Люк смотрел то на Саммер, то на ее мать, и Саммер пыталась сохранять выдержку. Я не колю себе ботокс, как моя мать, чтобы выглядеть молодой, черт побери. Я не выдержу в Париже целых три месяца.

– И Гюго Фор тоже хорош. – Ее отец одобрительно кивнул пожилому человеку. Тот был плотнее и ниже ростом, одет более старомодно, и волосы у него тоже были темными, лишь начинающими седеть. Его высокомерие было более явным.

– Chef cuisinier[31]. – Гюго не видел, как Ален встревоженно сказал ей это одними губами.

– О, так это вы в ответе за всю эту восхитительную еду? – Саммер, на лице которой было написано восхищение, затаила дыхание и прижалась к руке повара. – Гюго Фор! Какая честь!

Глаза Люка почти совсем сузились. Он сделал еще один маленький глоток из своего бокала с вином.

– Ну и с вами тоже познакомиться – большая честь для меня, конечно! – Она восторженно обратилась к Люку, потому что вчера он показался ей неуравновешенным, но теперь оказалось, что это не так. Она тепло улыбнулась ему, чтобы загладить неловкость, возникшую из-за того, что только сейчас сказала ему эти слова. В ответ он сдержанно улыбнулся.

Был ли он хоть немного неуравновешенным? Например, не был ли известен тем, что мог отволочь докучавших ему женщин за волосы в номер? Она незаметно потерла холодные руки, вспоминая, как его тепло окутывало ее.

Люк отвернулся, чтобы что-то сказать официанту. Да уж, она просто приковала к себе внимание Люка, разве не заметно?

– Вы должны выбрать время и показать мне кухни. – Она обращалась к обоим поварам, но оказывала предпочтение Гюго. Восторг от встречи со знаменитостью всегда срабатывал, когда приходилось общаться с пожилыми людьми на острове.

– Мои кухни – ваши кухни, – галантно предложил Люк, вновь повернувшись к ней.

У нее закружилась голова. Будто она выдыхала углекислый газ, а вдыхала… только Люка.

– Я буду счастлив показать вам все, если вы сможете не стоять у поваров на пути, – грубовато сказал Гюго.

Отец Саммер бросил на мужчин колючий взгляд и покосился на нее, желая посмотреть, как она будет отстаивать свои права собственности на отель.

– Я довольно рассудительна, – кротко пообещала она Гюго.

Ее отец нахмурился, разочарованный ее бесхребетностью. В темных глазах Люка внезапно запрыгали таинственные смеющиеся чертики, а Ален Руссель уставился на нее как на сумасшедшую.

Послушайте, это он виноват в том, что часть прошлой ночи была безрассудной, чуть не произнесла вслух Саммер, а затем сварливо посмотрела на Люка. Из-за него в Интернете опять полно ее фотографий. Ее чертова первая ночь.

Дыхание со свистом вырвалось из ее груди, когда шелк и тонкий край мягкой шерстяной ткани скользнули по ее обнаженной руке, окутав ее теплом и ароматом. Саммер посмотрела прямо на Люка, и официант отпрянул от нее с выражением вежливого нейтралитета.

Люк улыбнулся учтиво, и ей, должно быть, просто привиделось его голодное, удовлетворенное внимание, какое бывает у кота, когда он наблюдает за мышью, бредущей вдалеке от зоны своей безопасности.

Она потерла пальцами край пиджака. Возможно, Диор – очень тонкая текстура. Должно быть, это пиджак Люка, подумала она, судя по путанице запахов: шоколад, масло, специи. Сочетание жгучих ярких и загадочных теплых ароматов. Ей хотелось затеряться в них и не выходить до самого утра.

– Что, черт возьми, все это значит? – спросил ее отец, поскольку было очевидно, что в его планы не входило осчастливить Люка. У отца было намерение получить зятя с гениальным умом финансиста.

Люк холодно посмотрел на отца Саммер. Ее пальцы замерли на ткани пиджака. Chef pâtissier смотрел на человека, чье имя входило в список пятисот лучших по рейтингу журнала «Forbes»[32] и который только что купил отель, где работает Люк, в качестве рождественского подарка для своей избалованной дочери. Для отца Саммер Люк был потенциальной головной болью и неудобством – больше ничем.

Она поплотнее завернулась в его пиджак, чувствуя комфорт и даже не понимая, что делает.

– Так лучше? – мягко спросил Люк и протянул руку, чтобы застегнуть пуговицу рядом с ее шеей, чтобы пиджак сидел на ней как накидка. Сердце Саммер забилось сильнее, когда его пальцы коснулись ее шеи, и она поняла, что он ощущает ее пульс.

Что с ней не так? Она продолжает делать такие же глупые промахи, как и ночью?

– Я одета не по дресс-коду[33]? – Она нарочито усмехнулась, приглашая всех поддержать ее шутку. – Пиджаки и галстуки обязательны?

– Вы безукоризненны, – спокойно сказал Люк. – Но, кажется, замерзли.

Под взглядом отца ей захотелось прижаться к Люку и уткнуться в него носом.

– Вам будут рады в моих кухнях в любое время, которое вы сами выберете, – сказал Люк, проявив изысканные манеры, которые подтвердили его власть над кухнями. – Вы не будете стоять у меня на пути.

Проклятие. Она по-настоящему ненавидела мужчин, которые не давали ей стоять у них на пути.

И Люк ушел, оставив ее. Опять. В его пиджаке, в облаке его ароматов, вьющихся вокруг нее.

Глава 4

Сильван Маркиз смотрел, как подходит Люк, отражающийся в огромном зеркале с золотой рамой, на которой играли отблески света люстр. Люк видел в этом зеркале, что Саммер забыла о нем почти сразу, подарив свою сладкую улыбку первому же мужчине, который занял место Люка.

– Как тебе удалось сделать это? – спросил шоколатье.

– Сделать что? – Люк сделал вид, что опять потягивает вино. Он будет проклят, если и сегодня вечером позволит алкоголю попасть в его организм. Та половина бокала шампанского, выпитая вчера ночью, явно сделала его слишком уязвимым для того, чтобы… чтобы его самоконтроль треснул, как сырое яйцо.

– Расстаться с Саммер Кори. Она ведь женщина точно твоего типа.

Темноволосый поэт Сильван, любимец СМИ, регулярно получающий титул лучшего в мире шоколатье, обладал даром говорить так, будто он просто не мог быть не прав, независимо от того, о каком предмете он говорит. Вероятно, он оказался на торжестве из-за своей жены, Кейд. Миллиардеры всегда держатся вместе.

Как Сильван узнал? Люк редко давал себе достаточно времени на свидания. Для него это не работало. Его спутницы говорили ему, что он чересчур контролирует себя, слишком осторожен, недостаточно нежен и внимателен. И те немногочисленные свидания, на которые он позволил себе пойти, когда был подростком, были катастрофическими – он был прилипчивым, отчаявшимся, оголодавшим без любви парнем, которого ни одна девочка не могла вынести. У Сильвана и Кейд все было по-другому. У Люка ум заходил за разум, когда он видел их прикосновения, теплоту и нежность. Как это им удается? И почему, достигнув этого, они появляются у всех на виду, а не сидят взаперти всю оставшуюся жизнь, наслаждаясь ею?

– Люк, что ты такое говоришь? Саммер для любого мужчины женщина его типа.

– С Саммер совсем другое дело, – с раздражением перебил Доминик Ришар, присоединяясь к беседе. – Она из тех женщин, которые думают, что для любого мужчины они женщины его типа, а это не то же самое.

Он произнес это так, будто держал давнюю обиду на одну из таких женщин. Но он часто говорил таким тоном, будто вообще был обижен. Большой, темноволосый и смуглый, агрессивный, «плохой мальчик» шоколадной сцены Парижа был только недавно пойман соседской девочкой, которая делала его таким мягкотелым и хрупким каждый раз, когда была рядом, что Люку приходилось отворачиваться. Таким мужчинам, как он и Доминик, нельзя допускать, чтобы их чувства выливались наружу, как содержимое сырого яйца.

– Я-то женат, а ты нет, – указал Сильван. – Мы говорим о тебе, Люк.

– Тогда давайте прекратим, – ответил Люк. – Я уверен, что говорить о тебе было бы намного интереснее.

Что и показало, насколько Люк был выведен из равновесия, если решил дать Сильвану возможность поважничать еще больше.

– Спору нет, – согласился Сильван, блеснув глазами. – Но ведь это не я недавно похитил незнакомку и утащил ее в номер, чтобы силой овладеть ею.

И при этом он умудрялся казаться одновременно благочестивым и сочувствующим!

– Не моя вина, что твой брак оказался скучным, – парировал Люк. Доминик рассмеялся. Люк работал какое-то время вместе с ним в одной кухне и был одним из немногих, кто мог уживаться с Домиником. Возможно потому, что у каждого из них с детства осталась незаживающая рана, и другой это чувствовал. – Небось вы только и делаете, что сплетничаете без остановки?

– На YouTube есть один очень популярный видеоролик, Люк. Его снял кто-то из гостей или даже сотрудников. Но я думаю, что тебе лучше думать, что это гость, если не хочешь, чтобы кое-кого уволили. Кейд говорила, что за Саммер, как за кометой, всегда следовал хвост из папарацци, пока она не исчезла на несколько лет.

Люк взглянул на Саммер. Она стояла рядом с еще одним темноволосым мужчиной и улыбалась ему. Неужели половина мужчин, пришедших на эту вечеринку, покрасила волосы в черный цвет, чтобы подыграть ей или соответствовать ее типу? В этом сверкающем зале она не должна была выделяться, как золотой самородок, но она выглядела именно так. Единственное золото, которое было настоящим.

Merde, неужели это так? Неужели он ишачил всю свою долбаную жизнь не для того, чтобы править этим дворцом из золота и мрамора, а чтобы правила она?

Кейд Кори, старшая из двух наследниц транснационального конгломерата «Шоколад Кори», в прошлом году зимой вышла замуж за Сильвана Маркиза в сюрреалистическом водовороте событий. Один из лучших в мире шоколатье – и какая-то производительница молочного шоколада массового спроса. Даже у Люка невольно скривились губы от непроизвольного отвращения к такому mésalliance[34]. Сильвана уже не раз успели обвинить в предательстве.

Спустя приблизительно шесть месяцев ее младшая сестра Джейми сделала перерыв в реформировании методов переработки какао и обручилась с мятежным шоколатье Домиником Ришаром. Теперь эти соперники-шоколатье были вынуждены вступить в намного более близкий контакт, чем могли выдержать. И это всерьез обозлило парижских gourmets. Они обвинили «Шоколад Кори» в попытке лишить их изысканных шоколадных изделий. Сильвану и Доминику удалось не убить друг друга благодаря несомненной сдержанности Сильвана. Никто никогда не считал, что Дом избегает насилия.

– Четвероюродные сестры, – объяснил Сильван. – Думаю, что они все еще приглашают друг друга на свадьбы, потому что у них не очень-то много других сестер, а общая фамилия дает хоть какое-то чувство привязанности.

– Прадед Саммер был старшим братом моего прадеда. – Стуча каблуками по сверкающему паркетному полу, подошла Кейд и поцеловала Люка в обе щеки. – Тем самым, чей сарай мой прадед сжег дотла, изобретая способ изготовления молочного шоколада. Я полагаю, что они были так полны решимости доказать друг другу свою правоту в том, как заработать состояние, что моему прадеду удалось создать крупную шоколадную компанию, а ее прадед приобрел огромное число акров земли, и каждое следующее поколение продолжало начатое ими дело. Наша ветвь побеждала некоторое время, пока отец Саммер не был признан одним из лучших в мире гениев инвестиций, и его состояние стало невообразимо огромным.

Было трудно поверить, что Кейд могла быть сестрой Саммер, пусть и четвероюродной. Кейд только на сантиметр или два выше Саммер, но кажется намного выше – как будто в мире нет ничего, что могло встать на ее пути, когда она уверенно идет прямо на него, гордо выпятив подбородок. У Кейд прямые светло-каштановые волосы, взгляд голубых глаз – всегда решительный, непреклонный. А глаза Саммер сияют, как голубая лагуна. Если бы кто-то попытался лениво окунуться в голубой взгляд Кейд, то не успел бы он взмахнуть руками, как она уже лишила бы его всех активов, реструктурировала и назначила новых управляющих.

А Саммер… Саммер, наверное, скрылась бы в сиянии солнца, как русалка, танцующая на волне.

– Ты понимаешь, что это немного сюрреалистично для Люка, Дома и меня, – сказал Сильван своей жене, – когда тебе вручают лучший роскошный отель как рождественский подарок.

Все они работали с неустанной решимостью и перфекционизмом, чтобы достичь вершин в своей профессии.

Люк и Дом метнули на нее недоверчивые взгляды. Люк сделал это так тонко, что она, вероятно, не заметила. Доминик же – резко и открыто, как реагировал на все остальное. Кейд сжала губы.

– Ну, не перетрудилась, – усмехнулся Сильван. – Пока тебе не пришлось тяжело работать ради меня, конечно. Это было несомненным шагом вперед.

Кейд закатила глаза, а Сильван, рассмеявшись, протянул к ней руку. Незначительный жест, но этого оказалось достаточно. Кейд вошла в его объятия так же естественно и легко, будто сделала легкий вдох.

Дом посмотрел через комнату, инстинктивно ища Джейми, которая уже разговорилась с Саммер. Люк проследил за его взглядом, пользуясь предлогом посмотреть в сторону новой владелицы отеля.

Волосы необычайно веснушчатой Джейми были того экзотического цвета, которым славится карамель со страстоцветом[35]. Они недавно пережили жестокое нападение ножниц, ставшее сенсацией в мире шоколада. Но короткая стрижка ей не шла. Гораздо лучше она выглядела с двумя косами, сбегавшими вниз по спине. Когда Люк впервые встретился с ней, у нее выпирали кости запястья, но через полгода под влиянием шоколада Дома на них наросла плоть, а между Домом и Джейми разгорелась страсть. Из-за этого Люку захотелось опять повесить голову и что-нибудь пнуть, как он делал, когда был ребенком, танцующим в метро. Люку казалось, что Дом последним из их компании сможет найти счастье с женщиной, которая полностью его понимает и делает их мир уютным.

И вот последним одиноким оказался он сам. Конечно, он даже намеком не проявлял свою ревность. Ведь он же Люк Леруа, черт побери. Так пусть другие смотрят на его жизнь и жаждут такой же.

– Так какая она? – спросил Сильван у Кейд. – Люк-то, наверное, уже знает.

Люк свирепо взглянул на него. Сильван посмеивался. Теперь шоколатье был не так невыносимо самодоволен, как раньше, то есть до того, как Кейд запечатала в его высокомерии единственную брешь – каковой были женщины – всего лишь одним брошенным на него взглядом, не оставившим сомнений относительно того, кого она выбрала. Теперь у Люка вообще не осталось холостых приятелей.

– Я во многом ей противоположна, – сказала Кейд. – Поэтому не знаю ее так уж хорошо. Кроме того, не хочу обсуждать чью-то подругу в его присутствии. – Она посмеивалась точно так же, как и ее муж.

– Она попросила, чтобы я проводил ее в номер, а потом просто вырубилась и упала мне на руки, – вынужденно соврал Люк. – Разве любой из вас не подхватил бы ее в такой ситуации? – вызывающе спросил он у мужчин.

– До того как я встретил Кейд, это было бы возможно, – с сожалением сказал Сильван. – И мое сердце было бы разбито. – Только очень наблюдательный человек с обсессивно-компульсивным расстройством личности[36] мог заметить, как Сильван слегка сжал талию Кейд в благодарность за то, что его сердце уже не может быть разбито никогда. И что нет вообще никаких оснований для того, чтобы заставить этого мужчину ощущать пустоту в его руках.

– А я бы не стал, – сказал Дом. – Если она достаточно хорошо себя чувствует и может сама держаться на ногах, то, значит, просто пытается манипулировать. А если бы я увидел, что ей действительно плохо, то вызвал бы «Скорую».

Да, можно подумать, что говорил бы он так в те времена, когда у него еще не было Джейми! Люк с раздражением посмотрел на него.

Да и что плохого в манипуляциях? Люк не возражал, когда Саммер обернула свои шелковистые волосы вокруг его запястья, чтобы затронуть его сердечные струны. Она могла погладить своими волосами все его тело, если бы захотела. Или… merde. А может, и нет. Суть в том, что он должен был удержать контроль. И если бы она так сделала, то двадцати лет тренировки отличного контроля оказалось бы недостаточно, чтобы преодолеть все те буйства его детства, которые еще таились в нем.

Но и он сам тоже умел манипулировать. Например, управлять такими вещами, которые были очень горячими или слишком холодными, чрезвычайно хрупкими или непомерно твердыми, и, возможно, делать это лучше, чем кто-либо еще. А ведь это далеко не все. Минут через пятнадцать он мог бы поставить перед Саммер десерт – золотое сердце, которое нежно держит темная рука, – и смотреть, как ее глаза загораются, как у ребенка, а губы выражают восторг, когда она переведет взгляд с десерта на Люка. Он начал бы с этого, а потом обучал бы ее до тех пор, пока она не смогла бы слышать его имя, не тая от желания.

– Я раньше думала, что Саммер отчаянно нуждается во внимании. – Кейд пожала плечами. – Нужен талант, чтобы привлекать СМИ так, как это удается ей. Джейми пришлось бы попасть под струю слезоточивого газа на встрече G8[37], чтобы ее фотография оказалась во всем Интернете. Но СМИ никогда не могли насытиться Саммер, и некоторое время она, казалось, упивалась этим. Весь первый год после того, как она исчезла с лица земли, я все ждала, что появится реалити-шоу о ее жизни в южной части Тихого океана или что-то вроде того. Но нет, она оставалась на островах четыре года, вне досягаемости СМИ. Однажды Джейми провела неделю на грузовом судне, чтобы добраться туда, просто на случай, если Саммер нужен кто-то, чтобы спасти ее от безумного вождя острова или внезапного пристрастия к наркотикам. Вернувшись, Джейми рассказала, что Саммер спокойна и счастлива, и школьники просто обожают ее.

Кейд усмехнулась, но в этот раз совсем не так, как Сильван.

– Вы, парни, даже ни с кем не поболтали, чтобы узнать хоть немного о семейных делах? Она преподавала в школе на малонаселенных островах, на которых даже нет постоянного электричества. Ее отец едва смог выдержать это. Ну, ясно, он вообще не может этого больше терпеть. Почему еще она оказалась бы здесь?

Потому что устала от полной лишений жизни в тропиках и, наверное, захотела понежиться несколько месяцев в лучшем парижском отеле и побаловать себя, наслаждаясь деликатесами, которые могли создать руки Люка? Хотя… четыре года – долгий срок для избалованной наследницы, ей должно было надоесть быстрее.

– Но разве она не достаточно взрослая, чтобы не делать того, что велит ее отец?

– О, я уверена, что Сэм нашел какой-то способ контролировать ситуацию. – Кейд развеселилась, будто потому, что тоже обычно контролировала ситуацию. – Вероятно, пообещал вложить деньги во что-то нужное на островах. Думаю, он не упустит случая получить своего рода бонус, если она, пока будет здесь, выйдет замуж за того, кого он подыскал ей. Совершенно ясно, что он подбирает кандидата на одну из высших административных должностей в «Холдинге Кори».

На Люка накатил гнев. В другом конце комнаты Сэм Кори остановился возле Саммер и Джейми с хорошо одетым мужчиной на буксире.

– Но почему? Неужели он хочет, чтобы она была несчастна?

– Может быть… в этом есть зерно истины. Я знаю, что он постоянно винит себя за то, что избаловал ее. Он говорит об этом, когда его раздражение достигает определенного уровня.

Люк помнил, каково это – чувствовать свою вину. Иногда это ощущение пронзало его, как, например, случилось вчера. Иногда длилось дольше.

– Он заботливый отец, – невыразительно сказал Люк.

– Возможно. По-своему. Если вас интересует мое мнение, у нее проблемы из-за того, что она чувствует себя брошенной.

Люк и Дом переглянулись, а затем отвели взгляды в стороны, не изменив выражения лиц. Люк даже не знал, откуда каждый из них узнал, что у другого было дерьмовое детство. Ни один из них не относился к тому типу людей, которые могут легко довериться первому встречному.

– Брошенной, – повторил Люк, не особенно желая услышать печальную историю о трудном детстве красивой наследницы миллиардного состояния. Саммер и так уже достаточно задела его за живое.

– Ну… не знаю. Если бы папа отправил меня в школу-интернат на другую сторону мира, когда мне было тринадцать, то, думаю, это точно разбило бы мне сердце. Конечно, тогда умерла моя мама и я, возможно, была намного более хрупкой.

«Хрупкой» – Люк никогда бы не связал это слово с Кейд. С другой стороны, Саммер… он снова посмотрел на нее. Она шла через толпу неуловимая, как солнечный свет, танцующий по волнам.

Ничего хрупкого нет в солнечном свете, напомнил он себе. На достаточно малом расстоянии от Солнца может испариться даже железо.

С милой улыбкой она ускользнула от последнего кандидата, которого привел отец, и обернулась. Она стояла на другой стороне комнаты, но, когда встретилась взглядом с Люком, замерла. Затем она исчезла, и ее отец с раздражением пустился за ней в погоню.

Люк едва нахмурил брови и, проклиная себя, последовал за ней. Ей не нужна помощь, идиот. А если и нужна, то только чтобы сумки таскать.

Саммер с отцом остановились у большого окна, простирающегося от пола до потолка. На фоне белых занавесей, подобранных золотыми шнурами с кисточками над ее головой, она выглядела изысканно, но казалось, будто ее выдернули из естественной среды обитания и заперли в клетку, чтобы восхищать тех, кто слишком ленив, чтобы отыскать ее там, где и был ее настоящий дом.

Люк подошел ближе и услышал, как она решительно говорит отцу:

– Ты уедешь сегодня же вечером?! А ведь ты сказал, что вытащил меня сюда с моего острова, чтобы чаще видеть меня.

– Так я и буду видеть тебя чаще. – Казалось, ее отец раздражен. – Твой Manunui[38] отнюдь не то место, куда можно заскочить между заседаниями или встречами. Вот Париж – это центр. Я вернусь сюда сразу после того, как закончу дела в Польше.

– Я заставлю Алена дать мне секретаря, чтобы твой секретарь мог ему позвонить и назначить время.

– Только не мужчину. Я не доверю тебя секретарю мужского пола. Иначе сразу начнутся судебные иски, которые я должен буду оплачивать. У тебя будет секретарша.

На секунду Люку показалось, что мерцающее сияние исходило из раскаленной добела ярости Саммер. Но она только улыбнулась.

– С моим собственным отелем я будут делать что захочу, папа. Это одно из условий, верно? Между прочим, если хочешь подарить кому-то нечто хуже щенка, то подари роскошный отель. К счастью, у меня почти совсем нет чувства ответственности.

– Твое чувство ответственности направлено не туда, куда надо. Вот я и привез тебя сюда из-за твоего чрезмерно развитого чувства ответственности за дюжину каких-то школьников. Тебе же нужна перспектива. Здесь, в этом отеле, от твоих решений будут зависеть жизни большего количества людей.

– Вот почему это дерьмовый подарок. Я могу вернуть его тебе в любое время, стоит тебе только захотеть.

– Ты страшно избалованная девчонка. Ты никогда не была способна ценить все те вещи, которые тебе давали.

– Я ценю себя, – сказала она странным твердым голосом, будто мантру.

– По крайней мере я вытащил тебя с того дурацкого острова. Это уже шаг вперед.

– Но только до апреля. Я сказала своей заместительнице, что вернусь к пятнадцатому апреля, не позже. Ты сказал, что я могу воспользоваться самолетом.

Апрель. Люку показалось, что вокруг него пропал весь воздух. Сейчас середина января. Значит, осталось всего три месяца.

– Какого черта ты в Гарварде специализировалась по экономике? На твоем острове никому не нужен диплом с отличием по экономике.

Люк изо всех сил пытался представить, как она анализирует доходы, расходы и движение денежных средств. Как печально. Но в мире уже бывало, что ребенок пытается изменить свою суть, чтобы угодить родителям. Вот и у Люка было два совершенно разных отца, поэтому он все отлично знает о таких вещах.

– Ты знал, что я получила диплом с отличием? – Саммер подняла брови.

– Только не начинай! – взорвался отец. – Пять тысяч рабочих мест ждали моего внимания. Это пять тысяч жизней, Саммер, в мире, от которого ты была так хорошо защищена. И ты хотела, чтобы я все бросил и приехал на дурацкую церемонию вручения дипломов? До чего же ты все-таки избалована!

– Да, ты так и сказал. Но ты должен перестать винить себя за это. Я слышала, что я не единственный ребенок, которого избаловали родители. Вы делали что могли.

Сэм Кори выглядел так, будто хотел биться головой о стекло. Но уже через секунду он расслабился, быстро выдохнул и покачал головой.

– Теперь, когда мы вернули тебя в реальный мир, скажи мне, ты можешь начать встречаться с кем-то, у кого в голове есть мозги? Я полагаю, что могу давать твой номер телефона лучшим кандидатам. Насколько я тебя знаю, ты влюбишься в первого встречного, который два раза взглянет на тебя.

Его голос был заполнен нежным, шутливым презрением.

– Я считаю, что все, с кем я встречалась, очень преуспели, папа. Разве ты не читал статью в Penthouse[39]? – Ее дыхание было ровным и глубоким, будто она занималась йогой. – Теперь я разочаровалась в преуспевающих мужчинах. Я настаиваю, чтобы на меня смотрели больше двух раз.

– Да уж, конечно, – отец сказал это с таким презрением, что Люк внезапно шагнул вперед.

– На самом деле, папа, в этом городе нет никого, кому бы я позволила быть рядом со мной. Значит, совершенно не важно, что ты будешь делать.

– О, а это еще что? – рявкнул отец, указывая на пиджак Люка. – Ты кому-то уже позволила быть рядом с собой? – На фоне белых занавесей черный пиджак Люка на ней казался единственной вещью, которая защищала Саммер от исчезновения в эфире. Маленькая рука скользнула вверх, чтобы не дать разойтись полам пиджака. – Мои увлечения – не твое дело, отец.

Люк стиснул зубы. О, я не собираюсь быть твоим увлечением, Саммер Кори. Я собираюсь держать тебя в своих объятиях. И ты сама будешь смотреть на меня.

От мысли, что ее яркая улыбка будет целиком только для него одного, у Люка расслабились даже те мускулы, о существовании которых он и не знал.

Отец же смотрел на нее с таким изумлением, будто разглядывал страусиное яйцо, которое только что снес и не знает, что с ним делать.

– Я купил этот отель не для того, чтобы он стал второсортным. Три звезды, не меньше. Так что не путайся с этим парнем.

– Я постараюсь, чтобы счастье Его Величества всегда было у меня на уме. Какая ирония в том, что ты просишь меня это сделать, и я дам тебе возможность понять, в чем она заключается. Спокойной ночи, папа. – Саммер послала отцу воздушный поцелуй и повернулась.

Ее взгляд остановился на Люке. И внезапно все, что накопилось внутри ее, слилось в единый яростный порыв, который сосредоточился на нем.

И глядя ей прямо в глаза, он почувствовал, как сила ее взгляда превратила его тело в туго натянутый лук. Здесь было с чем поработать. Он мог превратить все что угодно во все что угодно, но ему нравилось, когда сырые ингредиенты были чистейшими.

У него зачесались ладони, ему хотелось своими руками лепить ее страстный гнев. Да, я могу сделать из тебя кое-что.

Мимолетное видение исчезло в тот самый миг, когда ее гнев испарился под искрящейся улыбкой. Глаза потеплели, будто она разыскала своего любимого щенка, и она послала Люку воздушный поцелуй, проходя мимо него.

Он все еще цеплялся за возможность быть ее щенком, когда до него дошел смысл того, что она только что сказала отцу. Спокойной ночи? Ей рано уходить! У него есть планы на нее. Люк догнал Саммер у двери вестибюля, перейдя ей дорогу так, что она чуть не столкнулась с ним.

– Спать. – Ленивый взгляд цвета лагуны, от которого ему стало жарко, как в тропиках. – Ты идешь?

Чтобы он мог стать ее увлечением, которому не позволено быть рядом с ней? Будь он проклят, если согласится. Она захочет его первой.

Если бы он лег в постель так рано, то ему пришлось бы несколько часов интенсивно сжигать энергию, прежде чем он сможет заснуть. Люк смотрел на Саммер сверху вниз, его кровь пульсировала так сильно и была такой разгоряченной, когда он думал об этих часах, что звук его собственного сердца заглушил все звуки вокруг них.

– Десерт, – отрезал он прежде, чем она могла унизить его тем, что заподозрила пошлый намек в его словах. – Вам придется подождать его.

Потому что нежная Саммер Кори безо всяких усилий могла крутить им, как ей захочется, но он мог растопить ее душу. И сделать это так, что она будет счастлива. Заставить ее забыть о своем проклятом отце и смотреть на Люка с восхищением сияющего ребенка.

Она и вправду посмотрела на него, но лишь одно мгновение, и он увидел проблеск чего-то дикого, которое немедленно скрыла улыбка.

– Да ведь это так мило с вашей стороны, месье. – Ее взгляд переместился вниз по его телу и затем поднялся вверх, как долгое шелковое прикосновение, которое сделало его беспомощным от возбуждения. – Но, знаете ли, – она склонилась к нему, поскольку ее голос стал тише, будто она хотела открыть ему какую-то тайну, – я не ем сладостей.

Саммер повернулась и, будто прогуливаясь, удалилась. Будто Люк для нее был ничем.

Глава 5

Тучи висели над городом, как аэростаты заграждения[40], налитые злобой прошедшей войны. Эйфелева башня шпилем вспарывала их животы, и содержимое выливалось на город. Саммер стояла у окна, наблюдая, как отъезжает лимузин, увозящий ее родителей. У нее не было никакой мягкой игрушечной зверюшки, которую она могла бы сейчас взять в руки. Когда она была маленькой и любила держать в руках плюшевого мишку, родителям нравилось везде возить ее с собой, в какой бы город они ни направлялись. Лиз, ее няня, которая продержалась дольше других, не собиралась работать по двадцать четыре часа в сутки, и в этом вопросе была непоколебима. Поэтому по вечерам Саммер либо играла одна в гостиничном номере, либо ей позволяли сидеть три часа на изысканном ужине, пока ее отец говорил о делах. Он не принуждал ее отказаться от плюшевого мишки, пока ей не исполнилось десять. А когда ей стукнуло тринадцать, они поняли, что она им не очень-то нужна и ей будет лучше в интернате.

Дождь прогнал с улиц всех, кроме самых упрямых папарацци, которые собрались в слабой надежде на сенсационное возвращение Саммер – ведь на целых четыре года она исчезла из центра их внимания, но они все еще следовали за ней, самой испорченной в мире девчонкой. Но ничто не заставит ее выйти под зимний дождь и вновь посетить все те места, которые она пыталась избегать, когда была подростком. Если она снова увидит в Лувре ту проклятую Нику Самофракийскую, так торжествующе парящую над всем прошлым Саммер, то «испорченная девчонка» может начать бить ближайшие к ней мраморные экспонаты, будучи вполне уверена, что даже отец не сможет спасти ее от последствий.

Или Мону Лизу. Саммер всегда хотелось кинжалом вырезать с полотна ее высокомерную улыбочку.

Нет, Саммер надо забыть об этом. Боже, она ни за что не пойдет туда опять. Теперь у нее есть свой отель, верно? Правда, теперь она слишком стара, чтобы пойти поиграть в коридорах в красавицу и чудовище, как раньше иногда играла со своей мамой и была в восторге от того, что может побыть принцессой.

Но в детстве ей никогда не разрешали исследовать скрытые места отеля, заглядывать в таинственные двери, через которые приходили и уходили официанты и люди, одетые в униформу, – вместо этого она или сидела за ужином в зале, или убивала время в гостиничном номере. В тот единственный раз, когда она сбежала из номера в этом самом отеле, ее няню уволили, и последнее воспоминание о ней навечно осталось в памяти Саммер – охранник оттаскивает рыдающую няню, но давая ей на прощание обнять девочку, и няня смотрит на нее сквозь слезы, в которых виновата только Саммер. А великан отец стоит позади Саммер, нависая над ней, и ждет, пока охранник уведет няню, – тогда он сможет высказать дочери все, что о ней думает.

Саммер уперлась кулаками в бока и подняла подбородок в направлении Эйфелевой башни. Да пошли вы все на хрен. Все эти воспоминания, Эйфелева башня, старая трясина отчаяния и ненависти к себе, из которой, казалось, она никогда не выберется. Меня не колышет, если вы думаете обо мне, что я – ничто. Я отправляюсь на разведку.

Как дерзкий, своенравный ребенок. Но ребенком она была отнюдь не дерзким и не своенравным, поэтому, возможно, теперь было самое время стать такой.

Вероятно, для нее было типичным, что она смогла стать дерзкой только тогда, когда уже некому было дерзить, но… Твоя самооценка не должна стать низкой на следующий же день после возвращения, тебе ясно, Саммер?

Однако, когда она будет исследовать отель, ей лучше держаться подальше от кухонь некоего греческого бога, который уже решил, что она и гроша ломаного не стоит.

Люк остановился перед входом в кухни, оглядывая свое королевство. Ловкие белые фигуры двигались в беспорядочном танце. Одни варили, другие замораживали. На одних тарелках лежало нечто хрупкое и нежное, на других – твердое, с острыми углами. Фоном была нержавеющая сталь, единственный достаточно прочный материал, который мог удерживать на себе этот бурлящий мир. Тут и там на мраморе возникала красота. Сокровища, рожденные высокой температурой, холодом и давлением, извлеченные из недр отеля, чтобы восхищать тех, кто мог себе это позволить.

Но что делать, если кое у кого так много драгоценностей, что ему кажется, будто они ничего не стоят?

«Я не ем сладостей». Как будто он предложил ей дешевый леденец. Была ли у нее хоть раз в жизни дешевая конфета? Она была одной из изнеженных сверхдрагоценных детей, приезжавших в Hôtel de Leucé. Служащие удовлетворяли любые их прихоти, взрослые мужчины всегда подавали им лучшие в мире пирожные на серебряных блюдах каждый раз, когда они надували губки. Она никогда не знала, что ощущает ребенок, когда заглядывает в окно ресторана, умирая с голода.

Избалованная девчонка. Ему было больно думать о великолепных слоях золота во вчерашнем десерте, последним штрихом на котором были три овала из золотистого сахара, похожие на орбиты трех летящих звезд. Десерт начал таять в тот же миг, как был помещен в чашу из темного шоколада, который оставался очень твердым.

Он представлял, как загорятся ее глаза, когда она увидит это. Улыбнется. Откусит кусочек и станет принадлежать ему.

Как будет сожалеть, что предложила ему яхту, и скажет: «Что ж, да вы и вправду стоите намного больше».

Люк вошел в большой холодильник и остановился, уставившись на стены из масла, сливок, фруктов и всего прочего, что только мог пожелать человек.

И почувствовал себя так, будто опять оказался в том проклятом метро. В вагоне, где ему, маленькому мальчишке, надо танцевать и трясти бубном или чертовым шейкером[41] в форме яйца, заполненным семенами, или просто играть на каком-нибудь музыкальном инструменте, который отец хотел использовать именно в этот день. И потом ходить от сиденья к сиденью с протянутой рукой – а люди просто встают и выходят, как только откроются двери, даже не взглянув на него. Отец сопровождал это его хождение по вагону игрой на аккордеоне, натянув на лицо улыбку, скрывающую его эмоции от осуждающей или безразличной толпы. Люк помнил, как безысходность и отчаяние нарастали в отце, а потом взрывались обвинениями Люка во всем, и, как только они оставались одни, отец отвешивал ему хорошую затрещину.

Правда, отец редко бил его, шлепал или больно хватал за руку, но иногда Люку просто хотелось свернуться калачиком и извергнуть из памяти весь день, полный унижений перед равнодушными незнакомцами, день, полный попрошайничества и страшной ярости отца из-за неспособности Люка выпросить больше денег. «Ты должен был стараться изо всех сил, улыбаться, правильно танцевать, как я тебе показывал. Ты должен был вкладывать в это всю свою душу».

Потом отец успокаивался, грубовато обнимал сына и говорил: «Не беспокойся, мы справимся». И чтобы искупить свой гнев, иногда водил сына поразвлечься, например, поиграть в парке или заняться чем-нибудь интересным или забавным. Но, как правило, они не справлялись. Когда социальные работники обнаружили, что Люк зарабатывает деньги, давая представления в середине учебного дня, они забрали мальчика прямо из метро. Тогда ему было десять лет, и впервые в жизни он мог быть уверен, что у него всегда будет еда и жилье. Бернар Дюран был воплощением безопасности: мелкий boulanger-pâtissier[42], который обучал приемных детей своему мастерству и объяснял первостепенную важность самоконтроля для достижения чего-то по-настоящему ценного.

Больше не было теплых, грубых объятий. Никогда. Ни разу. Но в дождливый день не надо было ютиться под карнизом, с тоской глядя в окна пекарни, находящейся через улицу, и жалеть, что в последнем поезде не заработал чуть больше денег, чтобы хватило хотя бы на один эклер.

Возможно, для десятилетнего мальчика это был жестокий выбор между чувствами к отцу и собственной безопасностью. Но фактически выбора-то у него и не было. Родной отец исчез, оставив в анкетах вымышленное имя Леруа, и больше никогда не встречался с сыном. Люк часто представлял себе, как в его ресторане появляется его родной отец и – почему бы и нет? – требует от него денег. Когда он думал, как отреагирует на появление отца, в животе у него все сжималось и холодело. Он не был уверен, что выберет безопасность, если ему представится возможность выбора.

Марко был очень плохим отцом – взрослые, которые отняли у него сына, ясно дали ребенку это понять. Но он горячо любил Люка – по крайней мере, половину времени. А вот любил ли Люка Бернар Дюран, было трудно сказать. Люк мог только быть уверен, что старый pâtissier гордится им, тем диким мальчишкой, которого boulanger-pâtissier перфекционистской муштрой превратил в невероятно успешного мужчину.

Двадцать лет неустанной беспощадности к себе, ни минуты сострадания к собственному уставшему телу, и все лишь для того, чтобы стать лучшим из лучших и научиться творить такие десерты, против которых никто не смог бы устоять, на которые все должны были заглядываться и жаждать заплатить за них целое состояние.

Если, конечно, они были не из тех, кто не ест сладостей.

– Sucre[43], – сказал он Оливье, молодому человеку, сидящему за столом в кладовой отеля. Сахар. И так полно проблем, а тут еще кто-то из commis[44] не внес сахар в список на доске, когда забрал последний десятикилограммовый мешок.

– Того, что есть, хватит на час работы. Я уже отправил кое-кого, чтобы привез еще, – сказал Оливье и странно ухмыльнулся. Люк понял, почему, только когда прошел между выдвижных полок в дальнем конце небольшого помещения, загроможденного стеллажами, стоящими веером.

Сцепив руки за спиной, как принято у школьниц, Саммер с наивным восхищением разглядывала разнообразные экстравагантности, лежащие и стоящие на полках. Здесь было все – от картофельных чипсов с кокосом и карри до экологически чистых мюсли и содовой с огуречным вкусом, – все, что только может пожелать душа гостя, находящегося вдали от дома. Восхищение, написанное у нее на лице, тронуло Люка за сердце, и ему захотелось полностью принадлежать ей. Боже, если бы он встретил ее, учась в школе – а в те годы она тоже была школьницей, – он влюбился бы в нее мгновенно и безнадежно.

О чем он только думает – он уже безнадежно влюбился в нее. И, поняв это, разозлился. Ведь он взрослый, состоявшийся мужчина и сдержанный, черт побери, – так почему он так раскис?

Саммер посмотрела в его сторону. Лишь на секунду на ее лице задержалось сияющее выражение школьницы – ему показалось, что она просто рада ему. Но когда она поняла, кого видит, то вздрогнула, и ее наивное восхищение исчезло, будто он задул его, как свечу. Ему захотелось вернуть на ее лицо выражение восторга, схватить ее за горло и повернуть ее голову, чтобы она смотрела на него так же, как на чертову коробку хлопьев.

Но такие меры не понадобились. Наивное восхищение вернулось на ее лицо даже более ярким, чем прежде. Но теперь оно было поддельным. Саммер не хотела показывать Люку то, что было важным для нее, – она явно не считала его стоящим такого внимания.

– Разве это не чудесно? Я даже не знала, что в отелях есть такое. Похоже на тайную сокровищницу. На пещеру Аладдина. Код к этой двери должен быть «Сезам, откройся!»[45].

Люку захотелось водить большим пальцем по ее губам до тех пор, пока с них не исчезнет эта улыбка. Тогда Саммер по-настоящему увидит его, нагнет голову и скажет «Сезам, откройся!»…

– Вид всего этого пробуждает в вас… голод? – натянуто спросил Люк.

С сияющей улыбкой она метнулась к полке и схватила упаковку проклятых миниатюрных батончиков Кори, – жуткий молочный шоколад с запахом какой-то кислятины, – который они держали под рукой, потому что у некоторых американских клиентов-идиотов чертовская привязанность к вещам. Наверное, если Люк смог справиться с болью, причиненной ему в детстве, то ему уже ничего не страшно.

– Все в порядке, я кое-что нашла, – весело сказала Саммер.

Он сжал челюсти. Нарочно положил руки на полки по обе стороны от Саммер. Через него пробежал огонь страсти, когда он удерживал ее, будто в клетке.

– Ну… я очень привередлива. – Ее извиняющаяся улыбка подействовала на Люка словно пощечина.

Она погладила одну из его напряженных рук так, будто он был ее младшим братишкой.

– Конечно, ты, как никто другой, способен понять, что значит быть привередливой. Хотя меня это особо и не волнует. То был только десерт. В твоем случае.

– Так поэтому вы отказались? – процедил он сквозь зубы. – Отплатили мне за то, что я оказался слишком привередлив и не захотел стать вашим альфонсом?

При этом слове ее глаза на мгновение вспыхнули, и он успел подумать, что обидел ее или, по крайней мере, не уловил то, что вызвало у нее улыбку. Саммер подняла палец и начала соблазнительно теребить свою нижнюю губу.

– Ну… ты не единственный, кто может, не раздумывая, отказаться от предложенного, знаешь ли, – сказала она елейно и слащаво, но с крошечной издевкой.

– О, вы считаете, что ваше и мое предложения были равнозначны? – Он наклонился к ней и занял все свободное место между ними. – Простите. Не знал, что заниматься сексом с незнакомцами и есть дело всей вашей жизни.

Ее улыбка исчезла. А потом опять замерцала, как шелк на ее теле вчера вечером.

– О, прошу прощения. – Она пальцем оттянула вниз нижнюю губу. И совершенно внезапно – он даже не понял, как это ей удалось, – она появилась с другой стороны от него, освободившись из клетки, размахивая пакетом шоколадок так, будто только что одержала победу в игре «Захват флага». – Полагаю, что вместо этого должна была посвятить свою жизнь изготовлению изделий из сахара?

Люк побелел как от пощечины. И пока он оторопело стоял, Саммер убежала.

«Так Его Величество думал, что с ней будет легко справиться? – размышляла Саммер, плавая в бассейне отеля. – Что он может без долгих слов отвергнуть ее и в то же время ожидать, что в любой миг может дернуть за веревочку, притянуть к себе и заставить ее умолять его быть с ней? Он, что ли, думает, что может управлять ею, как марионеткой, дергая за ниточки?» Она приняла душ и вытерлась, потом обнаружила, что директор отеля ждет ее, чтобы поговорить, и насупилась. Неужели этот ублюдочный Люк думает, что может управлять ею при помощи своих десертов? О, он явно недооценивает ее. Никто и никогда больше не будет таким образом управлять ею.

Саммер подарила Алену Русселю скудную улыбку и только затем поняла, что улыбка получилась вымученной. Она сделала глубокий вдох и придала улыбке легкое мерцание. Влажные волосы Саммер все еще прилипали к затылку и шее, и она осознала, что сегодня не проплыла достаточно много. Все-таки она застряла в этом проклятом отеле. Должно пройти еще два месяца и двадцать девять дней, прежде чем она заслужит свободу и вернется домой со спутниковой тарелкой, словно одно из тех героических животных, которые, если верить легендам, возвращали исчезнувшее солнце. Из-за чего эти животные получали ожоги или теряли зрение, разве не так?

– Они действительно не умеют обращаться с… гостями, – осторожно высказался чудаковатый элегантный директор, глядя на нее так, будто она была ребенком со скверным характером, которого сделали императором Рима. Сидя за столом напротив нее в своем офисе, он притворялся, что пробегает глазами по основным показателям финансово-хозяйственной деятельности отеля. Но на самом деле не об этом он хотел поговорить. Газетная фотография, которая лежала поверх бумаг – на которой она пребывала в руках Люка, – была предусмотрительно сложена вчетверо. Мелочь, о которой все они должны забыть. – Ох уж эти лучшие шеф-повара.

Это несколько удивило его. У него промелькнула мысль, что она хорошо знает, как в отеле должны с ней обращаться, и поэтому не знал, что ответить. Он выдохнул:

– Похоже, со мной он прекрасно контролирует свои эмоции.

Они переполняли его, словно их удерживала дамба, и Саммер пока не знала, как он не дает этой дамбе прорваться. Она легко вздохнула, задумавшись о том, что будет, когда дамба прорвется и весь поток хлынет на нее. Да, но не испортит ли это ей жизнь так, что она не сможет вернуться к прежней? У нее и вправду какое-то хреновое влечение к мужчинам.

– Да уж… Люк контролирует себя, – согласился Ален. – Весьма контролирует.

– Конечно, кроме тех случаев, когда тащит незнакомок в лифт, – задумчиво произнесла Саммер.

Ален сжал губы. Очевидно, за лифт он винит ее.

– На протяжении всей моей карьеры я обязан был справляться со всеми главными поварами. Я всегда обучал их контролировать себя. Но вне этого контроля Люк не может сильно отличаться от других. Он слишком живет эмоциями. И они у него… гораздо сильнее, чем наши. Более пылкие. Более мощные.

Глубоко внутри ее возникло неуместное желание, даже голод.

– Конечно. – Она слегка улыбнулась. – Но разве это не присуще великим людям? – Конечно, у него эмоции сильнее, чем у нее. Да, она дочь великого человека, но что в ней есть кроме этого?

– Для отеля было бы настоящей катастрофой, если бы ему пришлось уйти, – отметил Ален.

Саммер засунула кончики пальцев в прорези в джинсах.

– Я сожалею. Вы намекаете, что я должна извиниться перед ним за то, что предложила ему яхту? – Я же предложила ему себя! – Чтобы не задевать его нежные чувства?

– Мадемуазель Кори… яхту? Но он нужен нам здесь, в Париже! Он не только один из величайших в мире шеф-кондитеров, но у него настоящий талант привлекать к себе внимание. Камеры любят его, со всей его сдержанной, чистой страстью. Он бесценен для этого отеля. Что вы пытаетесь сделать? Увести его подальше от вашего собственного отеля?

Саммер довольно долго молчала. Затем промычала:

– Очевидно, это было бы ужасно. Не знаю, о чем я только думала. Я извинюсь.

В конце концов, это же очевидно – если женщина предлагает красивому, исключительному мужчине яхту, чтобы убежать с ним, а он оставляет ее одну на чертовой кровати и уходит, то извиняться полагается ей.

Не успела Саммер войти в кухню, как улыбка исчезла с ее лица. Сотни беспорядочно копошащихся людей, бурлящий хаос, пузырящаяся лава, внезапно вырастающие гейзеры, крики «Chaud, chaud, chaud!»[46], – и тогда кто-нибудь отпрыгивает и прижимается к высокому рабочему столу.

Ух ты, быть здесь – намного лучше, чем сидеть в элегантном номере и томиться в одиночестве. Или блуждать по гулким просторам Лувра и заставлять себя смотреть на произведения искусства, пока не выгонят охранники, когда будут закрывать музей. И тогда придется красться назад, в школу-интернат. Как часто она все это проделывала, когда жила в Париже!

Саммер как завороженная шагнула вперед. Лязгал металл. Фигуры в белом огибали друг друга, лавируя между открытым огнем и кипящими жидкостями так, будто только этим и занимались вечность. Столы и газовые плиты из сверкающей нержавейки тянулись во всех направлениях. Черные демоны вбегали и выбегали – и Саммер не сразу поняла, что это официанты в смокингах, несущие огромные подносы.

Она прошла дальше и уставилась на туши, которые рубили большими мясницкими ножами, на вывернутые внутренности, на кровь, кипевшую на слабом огне. Острые лезвия летали над корнеплодами и другими дарами природы, названий которых она не знала. Нечеткие белые фигуры изредка поглядывали на нее, кристаллизуясь в поваров, которым было интересно, что она делает в таком аду.

– Могу я вам помочь? – спросил кто-то, когда она чуть не врезалась в него, когда заворачивала за угол. Быстрая рука коснулась плеча Саммер, чтобы поддержать ее, и затем вежливо ретировалась.

Она взглянула на ленивую улыбку солнечно-золотого героя, похожего на Ахилла, который случайно оказался здесь, – а может быть, это был заблудший серфингист, который должен был ждать волну на каком-нибудь гавайском пляже. Он был в белой куртке шеф-повара, как и большинство работающих здесь, но с непокрытой головой – ни колпака, ни берета.

– Merde. Этого-то я и боялся. Думаю, это значит, что вы ищете его. – «Серфингист» отошел на шаг, и стал виден Люк Леруа.

Люк был полностью поглощен своим занятием и даже не взглянул на Саммер. Его черные влажные волосы прилипли к вискам. Саммер сосредоточила свое внимание на нем, и в хаосе вокруг нее начал возникать порядок. Азарт опасного и прекрасного творчества, полностью управляемого черноволосым смуглым мужчиной в центре. Великолепный сложный танец, в котором каждый знал свою роль, и звучали не душераздирающие вопли, а спокойные решительные предупреждения, когда огромный кипящий котел переносили с плиты туда, где нужно было его содержимое.

Люк работал над чем-то красивым. Она, видно, внезапно спятила, потому что у нее возникло непреодолимое желание, чтобы он пренебрег этим «чем-то» ради нее. Поставь меня между собой и той красивой вещью, над которой ты работаешь. Забудь обо всем, кроме меня. Заставь меня забыть обо всем, кроме тебя.

Да, именно так. Конечно, ей было нетрудно забыть обо всем остальном, но она старалась не быть такой чертовой идиоткой, которая ожидает того же от такого мужчины, как Люк.

Все его внимание сосредотачивается на том, чем он занимается, и на ее долю не остается ничего, поняла Саммер. Вот почему, например, он так легко смог отвергнуть ее. Удивительно, как увлеченные мужчины могли отгораживаться от нее так, будто она была ничем. Умение концентрироваться, которое позволяло ему достигать таких огромных успехов, было для нее черной дырой, всасывающей в себя весь ее свет, пока она не начинала чувствовать, что может протиснуться через эту дыру и выйти из нее в прекрасную неизвестность.

Ей всегда хотелось быть втянутой в черную дыру, чтобы увидеть там нечто невероятно прекрасное, более важное, чем все, что она могла бы сделать, или какой стать, или что могла бы сказать.

Быть закомплексованной не значит, что ты должна мириться с собственными комплексами, Саммер.

И она подходила все ближе к Люку, хотя и боролась с этим притяжением. Все сложные проекты ее отца были у того в голове или на компьютере. Саммер никогда не смогла бы их увидеть. А видеть она могла только то, что отец не видит ее. Здесь же, в кухне, плод концентрации Люка под его руками становился невероятной фантазией. Саммер не могла оторвать от нее глаз: что-то золотое и мягкое уютно разместилось в сетке, сотканной из тьмы, а черноволосый pâtissier вырезал отверстия в шоколадной тьме так, чтобы золотое сердце было защищено от мира, но не было скрыто от него.

Саммер тяжко вздохнула и отвела взгляд, стараясь дышать под высокой, раздавливающей ее волной.

Она не позволит десертам вновь обрести власть над нею.

Особенно тем десертам, властью над которыми обладал кто-то вроде Люка. Саммер находилась совсем рядом с ним, но не могла пробиться сквозь концентрацию его внимания.

Что с нею такое? После трех чертовых лет безбрачия, после попыток прийти в себя, – почему она опять поддалась порыву и из целого холла незнакомцев выбрала мужчину, который мог полностью игнорировать ее точно так же, как это делал отец? Почему она позволила себе мгновенно стать маленькой девочкой, снова молящей о внимании?

Взгляни на меня. Посмотри, как я прекрасна. Подними глаза хоть на секунду.

Люк даже не взглянул на нее. Длинные худощавые пальцы точными движениями покрывали сердце крапинками сусального золота.

Ее собственное сердце внезапно кольнуло. Оно хотело спросить: «Почему об этом шоколадном сердце ты заботишься гораздо больше, чем обо мне?»

И затем Саммер сделала нечто очень плохое. Похожее на то, что устраивала отцу, когда еще была маленькой и достаточно храброй, или позже, парням в первые дни зарождающихся отношений – неожиданно сдвигала их компьютерную мышь. На сей раз она просто протянула руку и коснулась запястья Люка.

Сеть из шоколада рухнула, и осколки посыпались по всем сторонам золотого сердца. Саммер рывком отпрянула назад и наткнулась на кого-то, кто легонько взял ее за плечи и привел в равновесие, а потом исчез в танцующем потоке тел, суетящихся вокруг нее.

Я не хотела испортить все это. Она чуть не поддалась желанию сбежать, поджав хвост. Но распрямила плечи и подняла подбородок в ожидании бурного гнева, который хлынет на нее. И наконец-то Люк взглянул на Саммер.

По изменившемуся ритму Люк сразу почувствовал тот момент, когда она вошла в кухню, и навострил зубы, как лев на газель. О, так она не любит сладостей? Ну, сейчас поглядим.

Потому что он придумал этот десерт специально для нее. На этот раз не такой, где нечто тает в мерцании золота, лежа на ладони, изваянной из тьмы. В новом десерте нечто тает в мерцании золота внутри шара, состоящего из тьмы, и эта тьма удерживает его в заточении, не дает вырваться на свободу. И мусс для тающего сердца будет сделан из… да, из страстоцвета. Десерт тропический, тонкий, незабываемый. Он будто говорит: «Возьми меня! О нет, жаль, ты не сможешь. Я принадлежу только ему. Тьма держит меня в своих объятиях.

Люк шаг за шагом завлекал Саммер. Он точно знал, что с ней происходит – у нее уже текут слюнки, а тело начинает таять. Он представлял, как будет нарастать искушение, пока она не станет готова умолять его дать ей попробовать этот десерт. И тогда он с легкой улыбкой соблаговолит дать ей попробовать и будет наблюдать, как она потеряется в нем, Люке, и у нее уже не останется возможности найти дорогу назад. Ты думаешь, я хочу эту убогую яхту? Когда могу получить тебя?

Неуловимый солнечный свет замерцал золотом над его головой. Его грудь сжалась от желания. Я заполучил ее. Она моя. Возможно, никто другой не может ухватить солнечный свет, но Люку теперь подвластно даже это. Ведь, в конце концов, не зря же он так много работал, – вот и научился.

Самоконтроль. Все дело в самоконтроле. Как иначе он мог бы поделиться своей душой и придать ей такой облик, против которого никто не может устоять? Это возвышенное. Это и есть я. Никогда больше не вздумайте небрежно совать деньги мне в руку. Но если вам будет плохо, вы увидите, как хорошо мои руки будут заботиться о вас.

Огромное мрачное удовлетворение захлестнуло его, когда Саммер сделала тот последний шаг. Когда, не контролируя себя, протянула руку к шоколадному шару.

И ее прикосновение к запястью Люка сорвало его душу с насиженного места, и она оказалась под двумя пальцами Саммер, где безумно пульсировала, как пойманное человеческое сердце. Шоколад разрушился. Саммер отшатнулась.

Люк был ошеломлен, и мир его начал кружиться. Нет. Не уходи, вернись, ведь мое сердце осталось у тебя в пальцах.

Саммер большим пальцем потерла кончики тех пальцев, которыми коснулась его запястья, будто чувствовала что-то незнакомое. Незнакомое и немного липкое, что нужно смыть.

– Прости. – Ее взгляд смущенно метнулся с обломков шоколада на Люка. – Я не хотела…

– Ничего, все в порядке, – сказал он, проклиная себя за вспышку страха в ее глазах, но еще больше за сломанный шоколад. Был шанс покорить ее, и вот он упущен. Контроль, идиот. Ты должен сохранять контроль над собой.

Саммер явно расслабилась от спокойного голоса Люка. Но откуда у нее взялся страх? Наверное, наслушалась историй о неуравновешенных поварах и представила, как он швыряет сковородки ей в голову? Если она подумала, что он способен так легко потерять самоконтроль, то виноват в этом только он сам.

– Просто я… Ты не смотрел на меня, – она прикусила губу, потому что слова уже вылетели, и вернуть их было невозможно.

Саммер вспыхнула. Кончиками пальцев Люк ласкал мраморный прилавок, но жаждал почувствовать тепло ее кожи. Они стояли неподвижно, а повара и помощники суетились по-прежнему.

– Я могу вам чем-то помочь, мадемуазель Кори? Возможно, вы хотели посмотреть, как мы работаем?

О да, отчаянно кричало все его тело, смотрите на меня. Будьте поглощены мною. Пусть у вас не хватит сил отвести взгляд.

Она взглянула на него, и в ее глазах сверкнуло чистое желание.

Да! Торжество волнами накатывалось на него, и ему казалось, будто Саммер прикасается к нему горячими влажными губами. О да, я могу заставить вас возжелать меня.

И затем улыбка превратила ее красивое, светящееся, нежное лицо в нечто настолько невероятно прекрасное, что его руки… его руки едва не задрожали от непреодолимого желания схватить ее лицо, прижать к себе и больше не отпускать никогда. Его руки – и такие желания!

– О нет, мне бы не хотелось беспокоить тебя. – Она печально покосилась на полнейший беспорядок, в который из-за нее превратилось его – нет, ее – сердце. – Они всегда говорили, что я им мешаю.

Она сказала «они», но по-французски это ils – слово мужского рода. Ревность прожгла ладони Люка, вынуждая прижать ее к себе.

– О, – Саммер весело и пренебрежительно махнула рукой, – мой отец. Ухажеры.

Люк управлял в кухнях ужасно неуравновешенными людьми – и собой в том числе – всю свою взрослую жизнь. Но он и не знал, что его челюсти могут сжиматься так сильно.

– Я не ваш отец. И уж точно не один из ваших ухажеров.

В ее улыбке опять появилось легкое мерцание, будто оно ускользало, но теперь вернулось на свое место. Сделала ли она это нарочно, как заставляла шелк своего платья мерцать на ее теле, пока мужчина не возжелал бы запереться с ней в каком-нибудь темном чулане и провести ночь, чтобы просто опять и опять проводить руками по шелку, прижимая его к ее коже? Люк боролся с собой, чтобы вновь обрести контроль, сделать так, чтобы она принадлежала ему снова и снова. И при этом ему надо было еще сохранить рассудок?

– Боже мой, конечно, нет, – легко сказала она, протянула руку и со снисходительной лаской коснулась его подбородка на виду у всей его команды. От этого прикосновения он замер. – Я забыла, что мы еще должны обсудить все детали. С той яхтой все так сложно. – Саммер постучала пальцем одной руки по своей нижней губе, а другой рукой повела вниз от его подбородка, разглаживая плечо его куртки шеф-повара. Люк сходил с ума от желания снять куртку, чтобы почувствовать прикосновение ее руки к его обнаженной коже. – Я не могу придумать ничего лучше… – В ее глазах зажегся огонек. – О, вот то, что надо. Как насчет апартаментов в пентхаусе[47]?

Их глаза встретились, и ни один не хотел отводить взгляд. Гнев ревел в нем, как пламя в топке, и Люк принял меры – задавил его.

Вся его команда только что услышала, как Саммер предложила ему чертовы апартаменты в пентхаусе, будто предлагала альфонсу более высокую плату.

– Боже мой. – Она встревожилась. – Как трудно купить тебе подарок! Ну ладно. – Она снова погладила его подбородок, и он возненавидел себя за возбуждение, которое пронзило все его тело. – Я подумаю еще.

С этими словами она повернулась и ушла. Ее белокурые волосы сверкнули, будто прекрасное божество вернулось на небеса. Челюсти Люка были сжаты так сильно, что он испугался – как бы не сломалась кость. У него было всего два варианта: либо оставить все как есть, либо потерять самообладание. Он круто повернулся на каблуках. Сотрудники, смотревшие на него в шоке, разинув рты, внезапно развернулись и разбежались, чтобы вновь приступить к работе.

Все, кроме Патрика, который наклонился и смотрел на медленно расплывающиеся руины шоколадно-золотого сердца.

– Ммм. Это так приятно, Люк. Наконец-то ты позволил ему выйти из заточения.

Глава 6

Он прислал ей десерт – шар – днем, когда дождь лил как из ведра и казалось, вся надежда иссякла: непрочная, недолговечная ограда из шоколада вокруг золотого сокровища, столь блестящего и хрупкого, что чудилось, будто что-то пульсирует внутри. Это был замороженный мусс, покрытый сусальным золотом, под которым, по словам официанта, было скрыто тающее сердце…

…и потом оно выйдет из меня естественным путем, саркастически сказала она себе.

Десерт соблазнял ее, как и было задумано. Дразнил тем, что пытался управлять ею. Это причинило Саммер такую боль, что ей самой отчаянно захотелось свернуться калачиком внутри чего-то такого, что могло быть более прочной защитой, чем хрупкая завеса из шоколадных нитей. Чтобы никто не мог вот так просто завладеть ее сердцем. И чтобы никто не смог высмеять ее за то, что она захотела спрятаться.

Она едва не спихнула со стола десерт, который не заказывала, и официант, увидев это, побелел. Когда он уже подходил к двери, ведущей в кухни, чтобы вернуть угощение, Саммер заметила, что он отчаянно пытается всучить его какому-то другому официанту, чтобы тот сам унес его.

– А вам трудно угодить. – Сидящий напротив нее мужчина произнес это таким тоном, будто ему это в ней нравилось.

Еще бы не нравилось! Отец дал ему ее новый номер телефона, и он просто обязан быть амбициозным и конкурентоспособным. Майк Бродзик, один из инвестиционных менеджеров, работающих у отца. Красивый, внимательный и преследующий личную выгоду – ведь ее отец так богат и влиятелен. Но как бы то ни было, лучше быть с ним, чем одной.

Саммер взглянула на него, широко раскрыв глаза.

– О, вовсе нет, – сказала она, притворяясь совершенно наивной, чтобы подшутить над всеми вокруг и особенно над собой. – На самом деле я… – ее губы медленно разошлись в сладкой улыбке, и она посмотрела прямо в глаза своего визави, – …очень, очень покладистая.

Что ж, его внимание было привлечено к ней, но из-за этого ее чуть не затошнило от отвращения к себе. И захотелось побыстрее вернуться домой.

Когда туман, как призрак прошлых невзгод, окрасил все в серый цвет, Люк послал Саммер три золотистые звездные орбиты вокруг темной надменной горы, сделанной из шоколада, чистого и гладкого, как стекло, с которого можно соскользнуть. А на самой вершине горы, скрытое среди орбит из карамели, сверкало крошечное нежное яблочко, покрытое сусальным золотом. Саммер так и не узнала, ни каково на вкус яблочко, скрытое золотом, ни что находится внутри горы, ни ту легкость, с которой звездные золотые орбиты могут разрушиться, если к ним прикоснуться. Она просто отослала десерт назад. А как же иначе? Но у нее перехватило дыхание, и пришлось изо всех сил сжать себе бедро под столом, чтобы удержаться, не вскрикнуть, выражая протест, и не начать умолять вернуть десерт назад.

Когда закатное солнце высосало из уходящего дня всю, до последней капли, жизнь и стало похоже на досыта напившегося крови клеща, а Саммер была готова продать душу, только чтобы не проводить вечер в одиночестве, Люк прислал ей десерт из пламенеющего алого сахара. Это было самое прекрасное в мире яблоко, красная поверхность которого сверкала в свете люстр. Взоры всех посетителей были обращены на него, когда официант нес его к ней. Поставив десерт на стол так, как его учили, официант повернул тарелку на четверть оборота, и стало видно, что одна половина яблока красная, а другая – белая.

– Его называют Pomme d’Amour, – сказал официант, используя французское название яблока, покрытого карамелью.

Если дословно перевести с французского, «Яблоко любви».

А не просто яблоко в карамели. Облизнув губы, она смотрела на этот соблазн, дразнящий красным и белым. Что может скрываться внутри? Саммер могла просто протянуть руку и взять его. Она уже не ребенок, теперь никто не сможет остановить ее. Никто не сможет отнять у нее этот десерт. Конечно, за исключением того, кто его приготовил, если бы он получил над ней власть.

– Если уснешь, я тебя поцелую, – пробормотал мужчина, сидящий напротив. Саммер показалось, что время вернулось вспять, и она сидит за столом с одним из тех парней, к которым чувствовала мимолетное влечение в те буйные дни, когда училась в колледже.

– Я не ем сладостей, – в пятнадцатый раз сказала она официанту и отодвинула яблоко. Ее внутренний ребенок протестующе хныкал, а Саммер старалась задавить слезы.

Люк послал Саммер горячий шоколад, который ждал ее, когда она с группой детей пришла с небольшого катка, принадлежащего отелю. Саммер смеялась, испытывая огромное облегчение от того, что оказалась способна быть счастливой даже здесь. Она была горда собой, потому что та девочка, которой она когда-то была и которая почти все время проводила с няней, наконец-то смогла сделать так, что дети стали играть с нею. Может, именно поэтому она и начала преподавать в школе, подумала Саммер с сарказмом. Она изголодалась по играм с детьми. Но как бы то ни было, умение находить взаимопонимание с малышней, которое она приобрела, работая учительницей на островах, видимо, пригодилось ей здесь, с этими богатыми беспризорными детишками. Они во многом напоминали ей самое себя, и ее сердце болело за них. Наверное, именно поэтому она так долго играла с ними в залитом льдом внутреннем дворе, что все они вернулись продрогшими.

Дети были в восторге от того, что их ждал горячий шоколад, который официанты наливали из элегантных кувшинов в кукольные чашечки.

Чашка, которую официант предложил ей, была для взрослых – большая, гладкая с изгибом, теплая – и идеально помещалась в руке. Саммер почти растаяла, так мило все получилось. Аромат шоколада пьянил, и Саммер вспомнила, как ее няня Лиз украдкой приносила ей горячий шоколад после такого же, как сегодня, катания на коньках, и это было их маленькой тайной – Лиз знала, что родители не позволили бы Саммер получить позже еще один десерт.

Так длилось годами, и наконец ее мать, Мэй, узнала правду. Но и она сохранила секрет, ничего не сказав мужу. Во время разговора с матерью живот Саммер сводило от страха, что Лиз могут уволить. Но Мэй указала Саммер на то, что девочка должна сама отвечать за свои поступки.

– Милая, это твое тело. Хочешь быть красивой? Хочешь, чтобы тебя любили?

Саммер закрыла глаза и отставила чашку с горячим шоколадом. Она никогда больше не съест ни кусочка сахара, если это не даст тем цепким воспоминаниям опять контролировать ее.

На следующий день она была в игровой комнате отеля с толпой детишек, самым старшим из которых было лет шесть. Она перебрасывалась с трехлетним малышом шикарным, специально изготовленным для Leucé слоном с эмблемой отеля, когда невесть откуда посыпались разные сласти. Маленькие грошовые конфетки были мастерски высыпаны из бумажного пакета на большой поднос. Здесь были покрытые шоколадом игрушечные мишки из маршмеллоу[48]; из него же земляника и бананы с нанесенным на них слоем ярко-красного и желтого сахара; а также небольшие оранжевые и желтые мармеладные колечки с ароматом персика. Только стоили они не несколько центов, разглядела Саммер, когда подошла ближе вместе с другими восхищенными и возбужденными детьми. Конфетки были явно сделаны вручную, а пакет оказался не из бумаги, а из каких-то почти прозрачных съедобных листков.

Прошло много лет с тех пор, как Лиз покупала для Саммер в пекарнях конфеты по сантиму за штуку, когда они ходили на прогулку, чтобы поиграть в Мадлен[49]. И совсем не надо было, чтобы родители знали о бумажных пакетах, которые Саммер несла в руке. Гуляя, они объединяли урок истории с поездкой на кладбище Père Lachaise, потому что Мадлен именно там искала свою собаку Женевьеву[50]. Саммер всегда съедала сласти слишком быстро, даже несмотря на то, что Лиз никогда бы не выдернула у нее из рук пакет и не бросила его в ближайшую урну только потому, что Саммер поступает неправильно.

Дети расхватали сласти и начали выскальзывать из комнаты. Как жена Лота[51], которая оглянулась на Содом, Саммер повернула голову, чтобы посмотреть, не осталось ли на подносе конфет, но уткнулась в чье-то сильное тело, резко отпрянула и, подняв голову, увидела Люка.

Золотистая кожа. Лицо, в кованых чертах которого была видна такая огромная сила, какую Саммер даже не могла вообразить. Элегантные темные волосы. Невероятные черные глаза. Чувственный рот. Крепко сжатые губы. Казалось, Люк отлично владеет собой. Саммер была убеждена, что он взбешен, но не могла понять, откуда у нее такие мысли.

– Мило, – легкомысленно сказала она, не зная, на какое издевательское искушение не следует смотреть – на мужчину или на конфетки. Какого черта мир сводит ее с ума, дразня такими вещами, для которых она недостаточно хороша? – Кто их сделал?

Она посмотрела на него, и у нее на лице на какую-то секунду промелькнула улыбка, почти настоящая. Было забавно представить, как недоступное божество делает такие конфетки для маленьких детей. Она наклонила голову, вспоминая, что он рассказывал о своем отце-цыгане, и задумалась – может быть, конфеты по сантиму за штуку были и для него редким, особым удовольствием, когда он был ребенком?

– Но не вас? – спросил он. – Вам не нужен горячий шоколад после катания на коньках? Не нужны конфеты, когда вы играете с детьми? Я думал, вы любите дешевые конфеты.

Но они вовсе не дешевые – эти конфеты ручной работы, изготовленные в трехзвездочной кухне одним из лучших в мире шеф-кондитеров. Сердце Саммер сжалось, и застарелая тревога стала сильнее.

Саммер, стоп! Ты заслуживаешь всего, чего бы ты ни захотела.

Но она просто не может так поступить. Или, возможно, просто не может уступить ему власть.

Ты никогда не сможешь управлять мной при помощи сластей.

Достаточно плохо было уже то, что она позволила своему отцу управлять ею, когда он предложил оплатить спутниковую связь. Но что ей оставалось? Держать свой остров отрезанным от мира, чтобы бережно хранить его для себя, будто все живущие там – ее персональные игрушки?

Саммер застыла, подняв подбородок, как бы отгораживаясь от Люка. Еще в ранней юности ей пришлось научиться принимать такую позу. Слишком много было тех, кто хотел, используя ее, отхватить кусок того, что принадлежало ее отцу.

– Значит, вы волнуетесь из-за вашего веса? – Скептический взгляд прошелся по ее грациозному телу.

– Нет. – По крайней мере… она пытается об этом не беспокоиться. На острове вообще не было этой проблемы. – А теперь извините меня.

Он не двинулся. Не было заметно, что он чувствует хоть малейшую неловкость из-за того, что так бесцеремонно расспрашивает ее о личных проблемах, оттого, что использует свое большое сильное тело, чтобы указывать ей, куда идти или что делать. А его гневный и презрительный взгляд, только что блуждавший по ее телу, до сих пор все еще жжет ее.

Саммер улыбнулась и доверчиво оперлась на Люка. Ее рука поднялась, чтобы поиграть с его воротником, и пальцы задели его горло.

– Видишь ли, я могу взять в рот почти все, что угодно, – пробормотала она ему в самое ухо и откинулась на пятки, чтобы он мог увидеть, как она блаженно смакует свою нижнюю губу. – Но мне кажется, именно эти вкусы и запахи лучше подходят для детей. – Проходя мимо него, она улыбнулась и позволила себе погладить его по щеке, а потом оглянулась. – Впрочем, все это было очень мило с твоей стороны.

В полдень в ресторане отеля к Саммер присоединился Дерек Мартин. Он был вице-президентом гостиничной сети, лучший отель которой – Luxe – был конкурентом Leucé. Конечно, на свете было столь много мужчин, стремившихся пообедать с наследницей такого отца, что если их поставить в очередь, то последний оказался бы на другом конце города. И у Саммер осталось всего два варианта: либо сидеть за столом с одним из них, либо оказаться лицом к лицу с одиночеством – в гостиничном номере или в холодном Париже. Печально, что обычно она малодушно выбирала первый вариант.

«Пещера Аладдина» появилась точно в середине попытки пригласить ее на свидание.

Когда подали десерт, темноволосый Дерек, амбициозный и привлекательный, попридержал свой натиск, сведя его к мягкому собственническому прикосновению к ее руке своим большим пальцем. Он ласкал костяшки пальцев Саммер, будто знал, как отчаянно она нуждается в теплоте и нежности.

Но тогда получается, что мужчины видят ее насквозь. Или смотрят сквозь нее – на ее отца. Не специально, но у отца слишком много денег и власти, чтобы мужчина не помнил о них, когда флиртует с ней. Ему надо иметь весьма причудливый склад ума – абсолютно безразличный к числам, – чтобы он мог забыть, что за спиной Саммер незримо присутствует Сэм Кори. Мозг Дерека Мартина не был способен игнорировать ее отца. И она знала это. Но он и вправду хорошо притворялся. С самого начала он был сосредоточен, как любой целеустремленный мужчина. Он даже был способен убедить ее, что она может стать самой важной частью его жизни, если только позволит ему поймать себя.

– Знаете, люди из Abbaye хотят, чтобы вы присутствовали на презентации их духов, – сказал Дерек. – И для меня будет честью сопровождать вас.

Саммер сжалась от страха при мыслях об интрижке в роскошном доме, о моделях, о власти и о женщинах, которые должны быть самыми красивыми в зале независимо ни от чего. Она не хотела возвращаться ко всему этому. Кроме того, с фирмой Abbaye у Саммер были старые счеты. Еще когда она училась в колледже, их представители чуть не уговорили ее связать свое имя с названием духов – «Испорченная девчонка». Саммер так и не простила их за это. В то время она хотела бросить вызов всему миру, приняв это звание. Она одевалась как шлюха и вела себя буйно. Переговоры тянулись до тех пор, пока не пришло время подписывать контракт – эти духи были ее первой «настоящей работой» после окончания колледжа. А потом она спрыгнула с яхты на остров в Южной части Тихого океана и никогда не раскаивалась в этом. Фирма Abbaye нашла актрису, которая, казалось, была рада продолжить рекламную кампанию «Испорченной девчонки», но у Саммер было мало сомнений, что сотрудники Abbaye все еще немного злы на нее. И где-то в глубине души она до сих пор чувствовала сильную ненависть к ним за то, что они попытались наклеить на нее такой ярлык, когда она была двадцатилетней глупышкой. Ярлык, который мог приклеиться к ней навечно из-за тех двадцати пяти миллионов долларов, которые фирма потратила на разработку самых продаваемых духов и на рекламную кампанию.

– Но если презентация духов Abbaye вам не по душе, – спокойно сказал Дерек, поглаживая костяшки ее пальцев, – возможно, вам понравится предложение отдохнуть где-нибудь? Я кое-что придумал. Мы могли бы на денек слетать в Ниццу. Там тепло.

Саммер! Дерек Мартин даже через миллион лет не поймет, почему ты снова хочешь преподавать в школе на острове. Не сдавайся так легко. Ты сможешь продержаться три месяца.

И в этот самый момент перед ней появился десерт.

Длинную прямоугольную пластину пересекала дорожка из съедобного песка, вспыхивающего яркими пятнышками всех цветов, будто он сделан из раздробленных брильянтов. Неужели что-то еще может так сверкать? Светлые мерцающие цвета испускал цветной сахар, но желтые сверкающие точечки были из настоящей золотой пыли. Извивающаяся, как змея, цепочка следов ног, отпечатанных на песке кончиком чьего-то пальца, вела к плотно закрытой двери в пещеру, которая находилась в угрюмой иззубренной скале из твердого шоколада.

Пещера чудес. Эту пещеру сможет исследовать только тот, кто знает волшебное слово. Интересно, эти следы – отпечатки пальца Люка?

Нет, конечно, нет. Не может же он один от начала до конца делать все, что ей приносят из кухонь. Возможно, следы сделала та темноволосая девушка-стажер, которую она мельком увидела в кухнях, или…

– О, что-то новенькое, – сказал Дерек. – Я никогда не видел этого в меню Люка.

– Это для мадемуазель Кори, – четко произнес официант, будто состоял в охране этого десерта и был готов защищать его от всех, кто мог – но не должен был – оказаться поблизости. Например, от Дерека Мартина, как бы он ни был богат и влиятелен.

– Я просила принести зеленый чай, – сказала Саммер. Одна из крошечных уловок ее матери, чтобы подавить аппетит и обрести способность противостоять десертам. Взгляд Саммер снова метнулся на мерцающий песок. Крошечное семечко кунжута – сезама – лежало у запечатанной двери в шоколадную пещеру.

Официант насторожился, как телохранитель, готовящийся отразить нападение.

– Боюсь, что месье Леруа дал весьма четкое распоряжение.

– С ним всегда так, – сухо сказал Дерек. – Я много раз пытался переманить его, – добавил он, обращаясь к Саммер.

– Месье Леруа подумал, что вам захочется первой попробовать его, – сказал официант Саммер. – Он назвал его «Пещерой Аладдина».

Похоже на сокровищницу. «Пещера Аладдина». Код к двери должен быть «Сезам, откройся».

– Я сожалею, – прошептала она, отодвигая десерт. – Я действительно не ем сладостей.

– Саммер, вы в своем уме?! – воскликнул Дерек. – Он же бросит работу. Вы не можете так просто отвергнуть приготовленный специально для вас десерт от шеф-кондитера.

– Не могу. – У нее перехватило горло, и она окинула взглядом другие столы, заставленные красивыми десертами. Боже, раньше, в этом же самом зале, она смотрела на столы, заставленные фантастическими десертами, однако ей никогда их не давали. Я не могу дать ему такую власть. – Но… Пожалуйста, передайте мои извинения месье Леруа. И напомните, что я уже не раз говорила ему, что не ем сладостей.

Было заметно, как нервно вздрогнул официант. Дерек вытащил телефон.

– Вы не будете возражать, если я позвоню ему по поводу этого десерта примерно через две минуты после того, как официант передаст ему ваше сообщение? Я очень давно хочу найти такого мастера, который добудет нам в Luxe третью звезду.

Взгляд Саммер непреодолимо тянуло обратно, к той темной пещере из шоколада. Что может быть спрятано в ней? Какие чудеса хочет скрыть такой мужчина, как Люк Леруа, чтобы она первой могла обнаружить их? Волшебство десерта соблазняло ее, доводя до отчаяния. Она испытывала мучительное стремление хоть в этот раз оказаться достаточно хорошей, чтобы попробовать десерт.

Но играть в эти игры Саммер больше не будет. У десертов никогда больше не будет власти над нею.

– Поступайте, как вам угодно, – сказала она Дереку.

По крайней мере, если Люк в гневе покинет Leucé, она будет спасена от него.

А если уж совсем повезет, это так выведет отца из себя, что он даст ей вернуться на ее остров.

Глава 7

Люк был в таком плохом настроении, что даже не узнавал собственных внутренностей. Они боролись с ним, как борется дикий, выдернутый из метро и отнятый у отца ребенок, увезенный туда, где любовь кажется отдаленным бледным светом.

А Дерек Мартин с его предложением удвоить зарплату, если Люк перейдет работать в Luxe, может катиться к черту. Так или иначе, Ален уже три раза поднимал Люку зарплату за то время, что Саммер переехала сюда. Нельзя сказать, что Люка совсем не заботили деньги, ведь он довольно много голодал, пока ему не исполнилось десять лет. Но теперь денег с избытком хватало, чтобы покрыть расходы на жилье, красивую одежду и лучшую в мире еду. Все, что оставалось, он направлял своему брокеру. На счетах Люка средств было более чем достаточно, чтобы начать собственный бизнес, если он когда-либо этого захочет. И еще он собирался помочь деньгами су-шефам – Патрику, например, – когда они наконец начнут работать самостоятельно. Так что в сложившихся условиях увеличение зарплаты было больше похоже на любезность, чем на что-либо еще.

И каждый раз, когда Ален отправлял сообщение о следующем увеличении зарплаты, то добавлял постскриптум, в котором напоминал, сколько дней осталось до отъезда Саммер Кори. Не волнуйся, она не планирует остаться. Уедет через восемьдесят три дня. Последнюю записку Люк разорвал на мелкие кусочки и бросил в пламя ближайшей горелки.

Putain. «Пещера Аладдина»! Ей удалось проигнорировать его «Пещеру Аладдина»? Даже маленькое семечко кунжута не очаровало ее? Она была так взволнована в кладовой отеля, но не исполнилась желанием увидеть, что скрывается под хрупким слоем шоколада?

Ну давай, тебе нравится ломать самоконтроль мужчины, просто играя с его воротником и дыша ему в ухо. Так вот тебе то, что ты можешь сломать. Пока я буду ломать твой самоконтроль. Семечко кунжута для Люка было символом того момента, когда губы Саммер откроются навстречу ему и он овладеет ими.

У него не хватало сил сдерживать свой гнев в пределах кухни, и он пошел в Coudrerie, то есть в швейную мастерскую отеля.

И обнаружил торчащие из-под одного из длинных швейных столов ягодицы, эротично обтянутые легинсами. Кокетливый топ мало что скрывал от глаз Люка. Из-под стола доносился смех.

– А вот еще! Это же маленький щеночек! Женевьева!

Смех – настоящий смех – и едва прикрытые торчащие вверх ягодицы Саммер. Будто кто-то огромной рукой подхватил Люка и стал трясти взад и вперед, вверх и вниз, наблюдая, как его внутренности вываливаются ради их собственного развлечения.

Жанин, которая работала швеей в отеле дольше чем Люк жил на свете, была в Coudrerie и тоже смеялась. На столе перед ней, рядом со швейной машинкой, были разбросаны пуговицы. Еще полдюжины рассыпанных пуговок Люк заметил на полу – то ли потому, что после двадцати лет концентрации внимания на деталях просто не был способен пропустить что-либо, то ли, merde, потому, что первые десять лет жизни провел, ползая на четвереньках под ногами идущих людей в поисках упавших монет.

– Вы помните пуговку, на которой нарисована собачка, маленькая Женевьева? – Ягодицы Саммер, двигаясь то вправо, то влево, выдвинулись из-под стола и врезались Люку в ноги. Она откинулась назад, сев на пятки.

В ту же секунду ее смех затих, будто его вовсе не было, и Люку захотелось ударить себя – в наказание. А ведь он совсем ничего ей не сделал. Ни одной из тех чертовых вещей, которые хотел бы сделать. Взгляд ее синих внимательных глаз пополз вверх по его телу, задержавшись на интимном месте, которое оказалось чуть выше ее лица. Он напрягся, пытаясь изо всех сил бороться с собственным телом, чтобы не позволить ему показать, как оно реагирует на нее.

– Да это же Великолепный собственной персоной! – радостно завопила Саммер. – И так вовремя. Я как раз спрашивала себя, не стоит ли набраться храбрости и под дождем пойти в Лувр полюбоваться на красивых греческих богов с каменными сердцами. Но зачем утруждать себя, когда у меня есть ты и прямо здесь? – Люк прищурился. Она столько раз уколола его, сказав это! Да еще повернулась, опираясь на руки и колени, медленно выгибаясь дугой и дразня его сексуальной позой. – Жанин, у тебя еще осталась та пуговка с маленькой принцессой?

– О, pucette[52]! Горничная обещала передать ее тебе тайком прежде, чем ты уедешь. Ты была такой милой малышкой! У меня сердце разрывалось, когда ты беззвучно плакала и слезы бежали у тебя по щекам. Хочешь сказать, что так и не получила ее тогда?

Беззвучно плакала? Даже слышать об этом было так тяжело, что, казалось, и его сердце тоже разрывается. От ярости Люк терял рассудок. Кто заставил Саммер плакать и почему он не оказался рядом и не помог ей?

Ой, ради бога. Он уже так устал от своих реакций на нее, больше подходящих шестнадцатилетнему подростку. О, вы сломали ноготь? Давайте я убью себя, чтобы вы не плакали. Шестнадцать лет – не таким уж хорошим был тот возраст.

Вихляющие ягодицы замерли. Саммер приподнялась с коленей, чтобы через стол взглянуть на Жанин.

– Нет, не получила, – спокойно сказала Саммер. – Но все равно спасибо.

На мгновение ее лицо стало беззащитным и искренним.

Она поймала на себе взгляд Люка и опять села на пятки так, что Жанин не могла видеть, как «милая малышка» подносит ко рту большой палец, прикусывает его кончик, и при этом ее абсолютно безразличный взгляд совершенно случайно останавливается на интимном месте Люка, будто Саммер и понятия не имеет, на что смотрит. Возбуждение захлестнуло Люка, и он был обречен. Она опять перевернулась на четвереньки, ее ягодицы покачнулись, низ ее топа поднялся, открыв взору едва ли не все, а затем опустился.

Она просто прячется от меня за своими ягодицами – и уж лучше бы они были голыми, чем в этих сексуальных легинсах, внезапно понял Люк. И тут началось. Видения затмили его разум, и у него не осталось никакой возможности понять Саммер. Но осталось желание схватить ее, утащить, разложить перед собой и сорвать все одежду. И заставить ее наслаждаться снова и снова, получать оргазм за оргазмом, пока она не сможет думать ни о чем другом, кроме него, и…

– Однажды Саммер потерялась, когда ей было лет пять, – вежливо пояснила Жанин, и Люк даже заморгал, таким неожиданным оказался переход от его фантазий к рассказу совершенно обыкновенной бабульки. – Все кончилось тем, что она села играть пуговицами, которые лежали у меня в коробке, а я отправилась искать кого-нибудь, кто смог бы найти ее родителей. К тому времени уже закрыли все входы и выходы, поскольку боялись, что крошку похитили.

– За это и уволили мою первую няню, – из-под стола прозвучал беспечный голос Саммер. – Я устраиваю людям ад на земле.

Непонятный участливый взгляд Жанин заставил Люка задуматься – она видела за легкомысленным поведением Саммер так много того, что было скрыто от глаз Люка. И сейчас он будто наяву видел пятилетнюю Саммер с текущими по щекам слезами. Но почему она плакала беззвучно? Некоторые из его младших приемных братьев тоже плакали тихо – будто прошлое научило их, что если у них заметят слезы, то им станет только хуже, – но разве обычная среднестатистическая, здоровая, нормальная пятилетняя девочка не издает рыдающие звуки, когда плачет? Не потому ли, что она верит: стоит только дать знать окружающим, как они обратят на нее внимание и попытаются излечить ее горе?

– А чудовище? – зазвенел голос Саммер. – Все еще существует? Это моя любимая пуговица. В ней есть нечто такое, что заставляет меня думать о вас, Ваше Величество.

Если ей не удавалось плачем привлечь к себе внимание, в котором она так нуждалась, то, конечно, она научилась каким-то другим приемам, пока росла. А что еще ей оставалось делать?

– Чем я могу помочь тебе, Люк? – спросила Жанин, и он увидел ее удивленные глаза.

Ему часто хотелось, чтобы Жанин была его бабушкой. И, как это ни странно, Саммер, кажется, хотела бы того же самого.

Саммер потянулась, чтобы достать пуговку, и ее ягодицы, на которые он вовсе и не думал смотреть, переместились. Тело Саммер приняло такое положение, какое бывает у женщины только тогда… когда…

Он провел рукой по своему лицу, а затем заставил себя вновь взглянуть в проницательные глаза Жанин.

– А в чем дело? – Голубые глаза вспыхнули. – Разучились нажимать на нужные кнопки, чтобы исполнять свои желания?

– То есть о салфетках. – Люк бросил свой эскиз поверх чертовых пуговиц, так похожих на кнопки, что и сбило его с толку. – Я хочу поговорить с вами о квадратных льняных салфетках вот для этого.

На эскизе – coeur[53] au[54] fromage blanc[55], мягкая нежная сладость в форме сердца, завернутая в квадратную льняную салфетку, какую мог бы своими руками сделать мелкий фермер, – и все это в отдельной маленькой коробочке. Если только тот фермер мог позволить себе льняную марлю с ручной вышивкой. Этот Coeur au fromage blanc будет одним из трех изящных элементов десерта, выполненным в красных тонах страсти и романтики. Для этого понадобится ранняя земляника, которая, может быть, уже начнет поступать из гариги[56], если весна наступит достаточно рано.

А иначе придется импортировать землянику из Южной Африки или покупать тепличную, но иногда просто необходимо притащить весну в свою жизнь любым возможным способом.

– О, смотрите, – донесся из-под стола голос Саммер. – Вот пуговка-капкейк[57]. Я никогда раньше такой не видела. Ваше Величество, у вас должна быть именно эта. – Саммер вытянула руку вверх и положила розовую пуговицу перед Люком.

– Я не делаю капкейки, – процедил он сквозь зубы. – Разве что… вы любите их?

Что-то промелькнуло в ее глазах – что скрывалось за бурей чувств, которую она так быстро спрятала? – и она опять исчезла под столом.

– Ну, не знаю. А они сладкие? – веселым голосом спросила Саммер.

Если он когда-либо сделает капкейк для нее, она будет есть его с таким аппетитом, что вся измажется в креме… Или… или он сам раздавит этот чертов капкейк у нее на груди и… контроль! Контролируй себя. Не позволяй ей делать это с тобой.

– Хочешь неотделанную кромку? – спросила Жанин, глядя на эскиз. – Чтобы салфетка была в псевдодеревенском стиле? Или хочешь что-то очень элегантное, вроде шейного платка королевы?

– Неотделанную. Тогда на ощупь она будет казаться настоящей, а не эфемерной.

Можно будет протянуть руку, прикоснуться к ней – и она не исчезнет, улыбнувшись и пообещав яхту.

– Будто она не совсем лишена жизни? – пробормотала снизу Саммер, а маленькая пуговка все позвякивала и позвякивала в жестяной банке, которую она держала в руке.

Это он, что ли, был полностью лишен жизни? Он наполнял жизнь чудесами, пока она качалась в гамаке на острове и… и учила детей в месте столь далеком отсюда, где, очевидно, часто пропадало электричество, но…

– Сколько тебе нужно? – спросила Жанин. Люк попытался сосредоточиться. Это оказалось необычно трудным делом.

– Если только логотип отеля и твое имя изготовить на машинке, – сурово сказала Жанин. – И не пытайся разжалобить меня болтовней о ручной вышивке.

Люк сложил руки за спиной, и его темные глаза остановились на Жанин.

– Не знаю, где ты научился так смотреть на женщин, но это должно быть запрещено законом. Я, конечно, посмотрю, что мы сможем придумать с ручной вышивкой. Возможно, моя дочь захочет немного подработать, пока сидит дома с ребенком. Ничего не обещаю. Но ко Дню святого Валентина мы сделаем все восемьсот штук, хотя, возможно, все-таки с машинной вышивкой.

– Вообще-то за неделю до него, – сказал Люк. – Потому что в этом году День святого Валентина приходится на середину недели. Вы же знаете, что в это время в отеле не будет свободных номеров.

– Можно подумать, что ты был очень избалованным ребенком, – строго сказала Жанин.

Но он подозревал, что она знала – таким он не был, потому что она засмеялась, вытянула руки и сжала его плечи. Было забавно, как же ему всегда хотелось ощутить такие прикосновения – случайные, дружелюбные, врывающиеся в его одиночество.

– Я люблю тебя, Жанин, – совершенно искренне сказал он, а она махнула на него рукой и смутилась, хоть и не приняла его слова за чистую монету.

Саммер высунула голову из-под стола и посмотрела на Люка.

– Так как же я смотрю на вас? – с любопытством обратился он к Жанин, чтобы легче было игнорировать Саммер. Швея делала для себя копию эскиза, который принес Люк, и проставляла размеры. – Почему ты сказала, что это должно быть запрещено законом?

– Вся эта твоя затаенная страсть, да еще ты так безжалостно подавляешь ее. Нам даже жаль, что так получается. Вдобавок, как мне кажется, страсть похожа на вселенную. Ты можешь сжать ее в одну крошечную точку, но в конце концов она все равно взорвется.

Может, ему не следовало задавать этот вопрос в присутствии Саммер Кори.

– По теории происхождения вселенной? Вы слишком много читаете, Жанин. Разве вы не должны давать глазам отдых, приходя домой?

– Аудиокниги – это чудо, – возразила она, когда он повернулся и направился мимо Саммер к двери. – Я много времени провожу в метро.

– Осторожней! – Саммер так быстро подсунула свои пальцы под его ноги, будто хотела, чтобы Люк наступил на них.

Конечно же, он не наступил. Мгновенность его реакций была давно отработана в гораздо более серьезных испытаниях и трудностях, и он даже слегка не задел ее пальцы.

– А вот и чудовище, – обратилась Саммер к Жанин, поднимая резную черную пуговицу. Боковым зрением Люк увидел дикую клыкастую морду, когда открывал дверь. – Я знала, что оно где-то здесь. И, по правде говоря, я думаю, что оно должно быть Властелином Ада.

Глава 8

Саммер написала двадцать одну открытку – теперь каждый ее ученик получит от нее весточку – и вложила их в посылку с новыми игрушками и парижскими сувенирами, надеясь, что глаза детей загорятся от радости. Посмотрев на календарь, отметила, что до ее спасения осталось восемьдесят дней.

Не так уж и плохо, верно? Она продержалась целых десять дней. Она несчастна, но Бог свидетель, раньше было гораздо хуже, и несчастью не было видно конца. Целых пять лет провела она в школе-интернате. А уж три-то месяца как-нибудь вытерпит.

Саммер тщетно пыталась пробиться к своим школьникам по видеосвязи, но так и не смогла. Линии, должно быть, опять вышли из строя – там действительно нужна другая спутниковая система. Ее отца называли выдающимся филантропом потому, что с его помощью происходили значительные изменения к лучшему, – но Саммер всегда было смешно это слышать. Отец преследовал иные цели. В обмен он всегда получал то, что хотел. Даже от своей собственной дочери.

Она уже было начала думать: а не притвориться ли, что ей действительно хочется помочь с управлением отелем, но, ради бога, у Алена достаточно страданий только из-за того, что она просто находится здесь. Поэтому она добавила еще несколько фотографий с острова к тем, которые сменяли друг друга на большом экране телевизора. Саммер меняла параметры слайд-шоу до тех пор, пока не осталось никакого оправдания перед собой, чтобы и дальше возиться с ними. Она любила эти фотографии. Они напоминали ей, что где-то на самом деле существуют солнце и счастье, которое она нашла для себя, и очень скоро вернется к нему.

Она подумала, что, может, было бы неплохо почитать книгу или сделать что-нибудь еще, но к этому времени пустота номера сделала ее совсем несчастной, и в памяти всплыли прошлые годы одиночества. И как ей повезло, что она наконец-то нашла остров, где могла изливать свою любовь на людей, которые тоже любили ее. А теперь вот разлука с ними… Боже, ей кажется, здесь ее засасывает старая черная трясина, и она тонет в этой мерзкой грязи.

Саммер взяла стопку телефонных сообщений. Не от женщин, конечно. Они ее всегда недолюбливали. Только не на Manunui, ее острове, и то, вероятно, скорее всего потому, что она была там диковинной, из-за чего тамошние женщины были терпимы к ней. К тому же она жила на островах как чертова монахиня.

Саммер начала перебирать бумажки. Прежние ухажеры – и много. По крайней мере, трое из них уже женаты.

Листочков бумаги с именами журналистов оказалось столько, что можно было устроить небольшой костер. Penthouse, Playboy… Она смяла их в комок и бросила в корзину для мусора.

Мужчины, чьи имена ей были смутно знакомы, – эти надеялись через непрочные связи с ней завязать отношения с ее отцом. Возможно, он мог дать некоторым из них надежду.

Порнорежиссер – таким всегда нужны новые актрисы. Но он, конечно, не знал, что случилось с тем, который попытался предложить ей участвовать в съемках порнофильма, когда она еще училась в колледже. Ее отец живенько разнес всю эту их порнолавочку. Да и ей заодно здорово попало за то, что она вела себя неподобающе и «дала им повод думать, что была не прочь сниматься у них».

Саммер задержалась на этом имени. Холодок возник в затылке, перешел на шею, спустился и завязался узлом в животе, вызвав тошноту. О боже. Как только он посмел? Разве ее отец уже не оставил от него и мокрого места? Неужели Винсенту Морену удалось подняться? Одно лишь слово отцу, и от Винсента останется лишь воспоминание, но, о боже… даже от мысли, что отец может опять наговорить ей, тошнота грозила сокрушить ее. Ну и воспоминания…

Она отошла подальше от стола и сквозь завесу дождя со злостью взглянула на Эйфелеву башню. Пустой гостиничный номер сжимал Саммер, будто чей-то кулак пытался выдавить из ее сердца самую последнюю каплю жизни. Но Саммер хорошо знала, как капли дождя будут хлестать по ногам, если она пойдет вдоль Сены, укрываясь под большим зонтом в надежде убежать от одиночества. Так она поступала много раз. Она испробовала зонты всех цветов: радужный, розовый с блестящими серебряными блестками, веселенький желтый. В конце концов, зонт мог быть и черным. Все остальные цвета заставляли ее чувствовать себя еще более жалкой, еще более отчаявшейся. Одиночество тащилось за ней и при любой возможности обвивалось вокруг нее, как плащ вампира.

Примечания

1

Гардения таитянская (лат. Gardenia taitensis) – вид травянистых растений из рода Гардения семейства Мареновые, распространен во Французской Полинезии. Цветок этого растения является символом этой территории. Цветки этого растения также используются для приготовления духов. (Здесь и далее примечания переводчика.)

2

Из греческой мифологии (взято из разных мифов).

3

Леруа по-французски пишется Le Roi – король.

4

Вулканическое стекло.

5

Кинестетики – люди, обучение которых происходит легче, если они выполняют действия (например, осязают), а не слушают лекции или смотрят на то, что им показывают.

6

Марка французского автомобиля.

7

Oui, j’ai vu – да, я заметил (фр.).

8

Гурмэ (фр. gourmet). – Человек, разбирающийся в тонкостях кулинарии, кулинарный эксперт, ценящий вкусные блюда, но не обжора.

9

Soleil – солнце, солнышко (фр.).

10

Bordel – французское ругательство.

11

Adjoint – помощник (фр.).

12

Sous-chef – су-шеф, помощник шеф-повара (фр.).

13

Лето возвращается (фр.) (игра слов: «l’été» по-французски и «summer» по-английски означает «лето», а также по созвучию схоже с названием реки Лета, протекающей в подземном царстве Аида и считающейся рекой забвения).

14

Mec – приятель, мужик, чувак (фр.).

15

В греческой мифологии Аид, властелин подземного царства, которое называется тоже Аид или Ад. В него уходят души умерших. В греческой мифологии Ад не является местом мучений.

16

Игра, в которую могут играть два и более человек. Для этого используется кольцо из веревочки, которое надевают на пальцы играющих. Снимая петли с руки партнера различными способами, можно получать разнообразные узоры.

17

Putain – французское ругательство.

18

Merde – дерьмо (фр.).

19

Pardon – прости (фр.).

20

Sérieusement – в самом деле (фр.).

21

Art deco – ар-деко, стиль в декоративном искусстве (с 1925 г.), отличающийся яркими красками и геометрическими формами.

22

Pas mal – недурно (фр.).

23

Financiers – маленькие миндальные пирожные.

24

Maman – мама (фр.).

25

Monsieur – мсье (фр.).

26

Victoire – победа, здесь название десерта (фр.).

27

Banlieue – пригород (фр.).

28

RER – пригородные электрички Парижа.

29

Красный гид Мишле́н (фр. Michelin, Le Guide Rouge), иногда также упоминаемый как «Красный путеводитель» – наиболее известный и влиятельный из ресторанных рейтингов на данный момент. Гид выпускается с 1900 года и имеет трехзвездочную систему оценки ресторанов.

30

Chef pâtissier – шеф-кондитер (фр.).

31

Chef cuisinier – шеф-повар (фр.).

32

Forbes – американский финансово-экономический журнал; одно из наиболее авторитетных и известных экономических печатных изданий в мире.

33

Dress code – кодекс одежды (англ.), форма одежды, требуемая при посещении определенных мероприятий, организаций, заведений. В организациях особенное внимание уделяют одежде во время проведения мероприятий.

34

Mésalliance – мезальянс, неравный брак (фр.).

35

Страстоцвет съедобный, или Пассифлора съедобная, или Гранадилла пурпурная, или маракуйя (Passiflora edulis) – вечнозеленая тропическая лиана из рода Страстоцвет (Passiflora). Используются мякоть и сок плода.

36

Среди характеристик человека с таким расстройством личности есть такие, как внимание к мелочам, чрезмерная склонность к сомнениям, излишний перфекционизм, упрямство, контроль своих мыслей и эмоций, а также контроль межличностных отношений.

37

G8 – «Большая восьмерка» – объединяет глав государств и правительств Франции, Великобритании, ФРГ, Италии, США, Японии, Канады и России.

38

Manunui – маленькое поселение на северном острове Новой Зеландии.

39

Penthouse – эротический развлекательный журнал для мужчин, один из самых известных в мире брендов.

40

Аэростаты заграждения – летательные привязные аппараты, используемые для создания системы заграждений от самолетов противника.

41

Название ряда ударных музыкальных инструментов, используемых для создания ритмов и придания музыке оригинального звучания. Представляет собой закрытую емкость из твердого материала, частично наполненный мелким сыпучим содержимым.

42

Boulanger-pâtissier – булочник-кондитер (фр.).

43

Sucre – сахар (фр.).

44

Commis – мелкий служащий (фр.).

45

«Сезам, откройся!» – заклинание, которое в сказке «Али-Баба и сорок разбойников» открывает вход в пещеру с сокровищами. Сезам – также принятое в языках Западной Европы название кунжута.

46

Chaud, chaud, chaud! – Горячее, горячее, горячее! (фр.).

47

Пентхаус – элитное жилое помещение, расположенное на верхнем этаже здания, чаще на крыше.

48

Маршмеллоу – кондитерское изделие, состоит из сахара, воды, желатина и ароматизаторов, взбитых до состояния губки. Несмотря на внешнее сходство с зефиром, маршмеллоу – другое блюдо. Само название «marsh mallow» переводится как «мальва болотная»; так по-английски называется растение алтей лекарственный семейства мальвовых. Из корня алтея получали клейкую желеобразную белую массу. Со временем алтей заменили желатином и крахмалом. Современные «воздушные» маршмеллоу впервые появились в США в 1950-х годах.

49

Мадлен – девочка, живущая в пансионе, героиня книг писателя и художника Людвига Бемельманса.

50

Женевьева – так Мадлен назвала собаку, которая спасла ее, вытащив из Сены.

51

«Жена Лота» – столб или колонна из каменной соли на горе Содом в Израиле. Напоминает формой женщину, одетую в покрывало. Традиционно воспринимается как окаменевшая жена Лота (Быт. 19:26). Книга Бытия описывает, как она превратилась в соляную статую, оглянувшись на Содом.

52

Pucette – Дюймовочка (фр.).

53

Coeur – сердце (фр.).

54

Au – предлог «из» (фр.).

55

Fromage blanc – французский сыр из коровьего молока с кисловатым сливочным вкусом, по консистенции похож на наш мягкий творог или густую сметану.

56

Гарига (фр. garigue, garrigue) – заросли низкорослых вечнозеленых кустарников, карликовой пальмы и многолетних засухоустойчивых трав на каменистых участках побережья Средиземного моря.

57

Капкейк – маленькое пирожное, похожее на кекс.

«Француженки не играют по правилам» » Лора Флоранд » серия «Любовь и шоколад #5» » Современные любовные романы

Лора Флоранд Француженки не играют по правилам