Тамара Кандала

Шассе-Круазе

© Кандала Т., текст, 2016

© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2016

* * *

Поскольку человеческое существование – галлюцинация, содержащая в себе вторичные галлюцинации дня и ночи (последнее представляет собой нечистое состояние атмосферы, вызываемое скоплением черного воздуха), негоже человеку беспокоиться об иллюзорном приближении высшей галлюцинации, которую обычно именуют смертью. Де Селби

Смерть является тем моментом, когда ты перестаешь жить и обретаешь другое будущее. Павич

ЖАНР – на выбор:

• философско-психологический триллер

• научно-эротический детектив

• литературный казус

• развлекательное чтиво

(Мне как автору предпочтительней последний вариант.)

Предисловие

Насколько же важнее о чем-то не сказать, чем выболтать без остатка. Вот вы за что? – За «Я вас люблю» – или за то, чтобы ждать всю жизнь НЕДОСКАЗАННОГО? За я понимаю, или я не знаю, но надеюсь..?

Вы – за БОЛЬШОЙ ВЗРЫВ, определивший существование ВСЕГО, мета-физико-научно-философско-доказанный (почти), или за АБСОЛЮТНУЮ нечаянность содеянного (из любопытства или из первозданного неведения) Его Величества Божественного Архитектора? За то, что сознание является продуктом эволюции? Или, наоборот, ее, эволюции, причиной?

Я – за то мгновение «ДО» Взрыва и немедленно «ПОСЛЕ», когда ничто неопределенно и никто ни про что не знает. Даже Бог (если он к этому хоть как-то причастен). Никакие законы не работают, безумные теории равнозначны заумным. Кто прав, тот и виноват. Все впереди или все позади. Все кончилось. Или все только начинается. «Увидеть сквозь» – это мгновение озарения, когда становится понятной одна перспектива и открывается другая. Иногда конкретных признаков новой перспективы нет, а есть только четкое понимание существования ранее неизвестных возможностей, которые теперь кажутся доступными. И еще: существует зарождающаяся теория Мультивселенной – мира, состоящего из множества вселенных, где наша является лишь одной из многих, – кроме того, в ней рассматривается возможность существования порталов-червоточин, пространственных и временных водоворотов и возможная связь между ними через дополнительные измерения.

Теория суперструн и М-теория стали первым крупным достижением после основополагающей теории Эйнштейна. В этих теориях содержатся дальнейшие доказательства, что наша Вселенная – лишь одна из многих.

Таким образом, у человечества есть шанс на осознание чего-то нового, до сакральности важного. Главное, чтобы оно этот шанс не упустило. Знание – это единственный путь приближения к Богу. Если это вообще входит в божье намерение – приблизить нас к себе.

Глава 1

Лора

Утро выдалось гнусным. Душу мутило. Мысль была одна, и она была чернее языка повешенного – как от себя избавиться. Хотя бы на один день, лучше – на весь предстоящий weekend. На данный момент выход она нашла только один и немедленно им воспользовалась – накрылась с головой одеялом, нырнув в уютную влажноватую тьму, и попыталась опять уснуть. Но вместо вожделенного сна явились обычные мысли-блохи, заметавшиеся в ее черепе как угорелые. Она физически ощутила невыносимый зуд, и ей, как блохастому псу, неудержимо захотелось поскрестись лапой. Однако добраться до источника раздражения было не так-то просто.

Зудело воспоминание о вчерашнем вечере. Во-первых, нечего ей было туда тащиться – Лора ненавидела эти корпоративные вечеринки на вилле у шефа, предполагающие продемонстрировать его простоту и демократичность. К тому же она понимала, что обязательно столкнется там с женой Дэниса, дочерью этого самого шефа. Но уж очень хотелось покрасоваться свежим загаром, да и вообще проверить себя на «вшивость» – легкие провокации были в ее вкусе. Уж эти официальные приемы, всегда одно и то же – обнюхивание, возведенное в ранг церемонии. Внимательно-рассеянные взгляды, навостренные уши, киллерски-доброжелательные улыбки.

Но жены не было. И Лора цвела и сияла под восхищенными взглядами Дэниса, украдкой посылаемыми ей из всех точек его местонахождения. И позволила себе расслабиться и, как следствие, неосторожно приналечь на шампанское – с каждым глотком она чувствовала себя все неотразимей, все желанней и необходимей для этого бьющего копытом молодого жеребца. Впрочем, не пренебрегала она и другими взглядами.

Пока в дверях не появилась его жена. Яркая, стильная, благородно-бледная (в отличие от самой Лоры с ее загаром, который выглядит теперь плебейским), с ослепительной улыбкой, открывающей ее белоснежные зубы, и иронично извиняющимся взглядом – извините… опоздала… должна была закончить проект, – взмах руки от плеча в сторону благоверного, одновременно приветственный и снисходительный, и тут же светская беседа с ближайшим окружением. И его взгляд, метнувшийся от Лоры к жене и обратно. И понимающие улыбки окружающих.

Черт! Что бы ни говорили злые языки об этой женщине (а говорили, что у нее переделан нос, накачаны губы и даже уши, чуть топорщащиеся от природы, подшиты к черепу), выглядела она восхитительно. И Лора немедленно почувствовала свою второстепенность в жизни Дэна. И полную обреченность их отношений – таких жен не бросают, особенно если они по совместительству являются любимыми отпрысками босса. И, конечно же, с такими женами спят – иначе зачем он ей вообще нужен! Понимание было настолько же острым, насколько и трезвым.

Лора махнула подряд два бокала шампанского и, рухнувшая было самооценка, совершив кульбит, удержалась на приемлемом уровне. Правда саму Лору несколько качнуло, и она посчитала для себя разумным выйти на воздух. Но на пути у нее возник ее непосредственный начальник, а именно совладелец фирмы, в которой она работала, отец ненавистной жены любовника и хозяин дома, где происходил праздник, – вездесущий и монументальный Карл К.

Это был большой сильный человек с умным, проницательным взглядом серых глаз и лукаво-детской улыбкой. Правда, многие видели в этой улыбке скорее нечто акулье, нежели детское. Ему было пятьдесят с небольшим, но он обладал настолько живыми мозгами, мгновенной реакцией и ироничным складом ума, что мог дать фору любому из здесь присутствующих, включая своего собственного зятя, Лориного ровесника. Его подчиненные им восхищались и при этом побаивались. Он уже почти десять лет как был холостяком и, похоже, не отказывал себе ни в каких удовольствиях. О его любовных похождениях ходили легенды, но точно никто ничего не знал. Хитрый старый лис был скрытен и изобретателен. Или, наоборот, легенды были только легендами. Лоре, по крайней мере, никогда в голову не приходило рассматривать его иначе, чем строгого босса.

– Мисс Линкс! Лора, что-нибудь не так? У вас странный вид. – Карл участливо склонился над ней и даже слегка тронул за локоть в знак дружеской поддержки.

– А именно? Вы разглядели ветвистые рожки на моей голове?

– Разве у женщин бывают рожки? – улыбнулся Карл. – Я всегда считал это привилегией мужчин. Просто у вас такое выражение лица, как будто вы получили под дых.

– Так оно и есть, – подтвердила Лора. – А остальные выражения лиц вам нравятся?

– По-разному, – огляделся Карл, ни на ком не задержав взгляда. – Есть забавные.

– Вон видите, жена нашего кассира, вроде смазливая, но так старается быть «на уровне», что выражением лица напоминает музу, у которой постоянный запор. – Лоре не было свойственно ехидство, но в этот момент на нее, что называется, накатило: – Мой друг, патолого-анатом, утверждает, что внутренняя красота человека сильно преувеличена.

– А вам на язык лучше не попадаться.

– Это смотря чем! – заметила Лора и тут же спохватилась: – Боже, что я несу.

– Вы о-очень смешная. Как говорят французы, belle, drôle et intelligente[1]. Большая редкость для деловой женщины.

– Это от растерянности, – призналась Лора.

– О господи, к тому же вы честны. Это уж вовсе выходит за рамки правил светскости, которой здесь все так озабочены.

Тут Карл, неожиданно для самого себя, с выражением человека, внезапно вспомнившего, что забыл дома включенный утюг, схватил Лору за плечи и уставился на нее совершенно неприличным образом:

– Боже мой, вы же мне снились сегодня! И так странно снились! – Он был явно ошеломлен этим открытием.

– Я много кому снюсь, – довольно вяло отреагировала Лора. – Это, как правило, к неприятностям.

– Честное слово. Я вам клянусь. Я сам только что вспомнил.

– Что-нибудь неприличное? – уточнила Лора.

– Да… Нет… Не знаю, – смутился Карл. – Что-то глупое… Верхом на каком-то странном существе… вроде огромного человеческого глаза… и голая.

– Ну это-то нормально, что голая. Как все ведьмы, консультантши по вкладам.

Карл, к своему удивлению, смутился еще больше. А смутить его было делом непростым.

– Ну какая же вы ведьма?! Вы бесценный работник. И просто ослепительная женщина. – Карл был в ужасе от своего беспомощного лепета, но остановиться не мог: – И глаза у вас – нежные пропасти.

Тут уж наступила очередь Лоры удивиться – их «великому и ужасному» боссу подобные лирические отступления были несвойственны. Он если и позволял себе шутки с сотрудниками, то вполне нейтральные, порой грубоватые, в основном обращенные к мужскому контингенту. А уж об ухаживаниях на работе не могло быть и речи – профессиональная этика для него была превыше всего. В отличие от его зятя.

– Вы в порядке? – обеспокоенно заглянула ему в глаза Лора. – У вас очень странный вид. Да и речи… несколько неожиданные.

Карл и сам прекрасно осознавал некоторую неадекватность происходящего, но у него было ощущение полной бесконтрольности своего поведения, как если бы в голове поселился маленький чертик и забавлялся там, дергая его за язык.

– Они и мне неожиданны, – простодушно сознался Карл. – А вы сегодня одна? В смысле… ээ… вас никто не сопровождает?

– Ну как вам сказать… Если и сопровождает, то не меня. – Ответ был невнятен, однако ничего лучше Лора не придумала.

– Пойдемте, я покажу вам кое-что, – решительно проговорил Карл и, цепко ухватив Лору за локоть, повлек ее за собой.

Он провел ее через пару комнат и открыл дверь в дубовый кабинет-библиотеку. Стены, не занятые шкафами с книгами, были увешаны картинами.

– Посмотрите на мое последнее приобретение. – Карл протянул руку почти в торжественном жесте, указывая на одно из полотен: – Бэкон, один из самых, самых… во всех смыслах, включая цену.

Это был огромный портрет в золоченой раме, на котором был изображен сам хозяин дома в полный рост, с тростью в правой руке и почему-то в пижаме, из которой вылезал разверстый живот с неаппетитными внутренностями. Сходство было поразительным, несмотря на далеко не реалистичную манеру письма.

– Ну как? – хитро прищурился Карл.

– На картине на вас намазано краски гораздо больше, чем в жизни, – задумчиво произнесла Лора. – Но это, наверно, нормально – все-таки живопись.

Карл разразился таким громоподобным смехом, как если бы он в жизни ничего смешнее не слышал – даже хрустальные бра на стенах отозвались легким позвякиванием.

– Никогда не слышал более точной оценки произведения искусства, – веселился он как ребенок.

Лоре же было не до смеха, у нее кружилась голова, а саму ее слабо подташнивало.

– Пойдемте, я выведу вас на воздух, – галантно подставил ей свой локоть Карл.

На террасе воздух был такой плотности и влажности, что его хотелось распробовать небом и языком. К тому же сильно пахло какими-то экзотическими цветами. Искусственно подсвеченная бирюзовая вода в бассейне и алмазные звезды в черном небе на мгновение давали ложное ощущение свежести и прохлады. Лора набрала полные легкие этой невидимой субстанции, называемой воздухом, и попыталась задержать ее там как можно дольше. Туман в голове немного рассеялся.

– Состояние влюбленности, – выдала Лора глубокомысленно, – это когда у вас выдернули задницу из-под спины. Извините за грубое слово.

– И эта сентенция стоила вам долгих размышлений? – полюбопытствовал Карл.

– Нет, так говорит моя подруга. А она знает толк в жизни.

– О! Глубоко! Поэтесса?

– Нет, нормальная. Как и все мы млекопи-тающая-сявая, – запуталась Лора в сложном слове, окончание которого извивалось, как хвост ящерицы.

– А что еще она говорит из того, что вам нравится?

– Еще она говорит, что это женская народная забава – сама придумала, сама обиделась, – выдала Лора.

– Наболело? – посочувствовал Карл.

– Натерло, – зло отмахнулась Лора. – И тут же спохватилась: – Простите меня ради бога, у меня сегодня с головой совсем плохо…

– Что вы, что вы, – расхохотался Карл. – У меня давно не было такой интересной собеседницы. А вашу подругу я, похоже, знаю, она не художница?

– Вот именно – Томки.

– Ну конечно же, она полна мудрых мыслей – у нее разум не проблесками, а целым стратегическим массивом, – констатировал Карл и направился к бару, расположенному тут же.

Вынув из него бутыль темного стекла и два стакана, Карл плеснул в каждый из них янтарной жидкости.

– Вот выпейте, вам сразу полегчает. Волшебный нектар, магическое снадобье – растворяет наши безумные трагедии, обращая их в простые недоразумения. Тридцатилетней выдержки. Для особо почетных гостей.

Лора сделала глоток и почувствовала, как жидкость расплавленным золотом потекла по пересохшей гортани в желудок и тут же растеклась по жилам.

Ох уж эти фиалковые сумерки – самое опасное время.

После второго глотка ей стало ужасно весело и дурашливо беззаботно. Карл стоял к ней в профиль, и Лора впервые заметила в нем каменную рубленность ацтека – такой профиль можно было высечь на скалах. И руки – большие, красивые, очень мужские руки. И вдруг подумала, что неплохо было бы попасть в их объятия.

Лора обошла по кромке бассейна, покачиваясь на высоченных каблуках кораллового цвета туфелек, и, дойдя до Карла, пошатнулась, как бы потеряв на мгновение равновесие. Он немедленно подхватил ее своими сильными руками, и она оказалась у него в объятиях. Длинный киношный поцелуй оказался неизбежным завершением. Ей понравилось. В следующую секунду они оказались на ближайшем шезлонге целующимися с неподдельной подростковой страстью.

В этот момент на террасе появилась фигура. Сделав шаг в их сторону и вступив в отблеск света, исходящий от бассейна, темный силуэт стал более определенным и принял очертания Дэниса. Он сделал еще пару шагов к шезлонгу и остановился как вкопанный, вглядываясь в целующуюся парочку, не замечавшую в тот момент ничего вокруг. Потом резко повернулся и скрылся в доме.

Сама же Лора, целуясь со страстью прыщавой гимназистки с этим далеко не молодым человеком, почувствовала нечто странное – ей показалось вдруг, что она выпала. Выпала из пространства, из времени, из своего собственного тела, как птенцы выпадают из гнезда. Но вместо того чтобы шмякнуться об землю, она поплыла, очутившись в некой нерациональной реальности, качаясь на волнах потока, несущего ее в неведомое. Лора попыталась ухватиться за края этого эластичного мгновения, но они уплывали у нее из рук, исчезая в прошлом и будущем. Ощущение было настолько сильным и необычным, что проще было смириться с промелькнувшей мыслью о кратком обмороке, в котором потеря сознания была неполной.

«…И голос вечности зовет с неодолимостью нездешней» – прошелестели у нее в голове знакомые строки.

Оторвавшись наконец от своего партнера, Лора заглянула ему прямо в глаза – проверить свои ощущения – вдруг и с ним происходило нечто подобное? Но увидела в них только подростковый восторг и откровенное вожделение. И тут же беззаботно решила, что ничего против подобных чувств не имеет. К сексу надо относиться как к веселой игре, вспомнила она один из тезисов неиссякаемой Томки. Плюс алкоголь и смутное желание отомстить женатому любовнику. И Лора сделала нечто, абсолютно ей несвойственное – практически оседлала Карла, задрав свою легкую шелковую юбку, и попыталась развязать ему галстук, чуть при этом не задушив. Карл счел, что разумнее будет освободиться от галстука самому, а Лора с таким нетерпением раздернула его рубашку, что отлетевшие пуговицы разлетелись в стороны как расстрелянные гильзы. Карл нежно поцеловал ее в шею и, расстегнув заколку, рассыпал темно-медовую гриву волос по ее плечам. Лора почувствовала себя сидящей на вулкане, принялась за ремень на его брюках и молнию.

В этот момент на террасу с хохотом вывалилась целая группа гостей с бокалами и бутылками шампанского. Раздалась пара хлопков от открытых бутылок, и в бассейн полетели пробки. На обжимающуюся в темноте парочку никто не обратил внимания. Тем не менее Карл счел за лучшее не обнаруживаться. Он быстро запахнул рубашку и, заправив ее в брюки, застегнул молнию.

Гости, прокричав что-то вроде «гип-гип-ура!» и опустошив бокалы, вернулись в дом.

Атмосфера, однако, была безнадежно испорчена. К тому же у Лоры возникло новое чувство, практически уверенность, что за ней кто-то наблюдает. Причем непонятно откуда. И именно за ней, а не за ними обоими. Это было настолько же ирреально, как и предыдущее ощущение «выпадения». И настолько же реально.

– Пожалуй, мне пора, – сказала она и решительно встала, стараясь сделать это максимально изящно, что было непросто в ее состоянии.

– Куда? Это нечестно, – запротестовал Карл, – мы даже не доцеловались.

– На сегодня с меня хватит, я и так уже нарушила все мыслимые правила приличия. Мало мне одного члена семьи!

– Ничего, от него не убудет, – беспечно ответил Карл, подтверждая тем самым ее подозрения, что абсолютно все были в курсе ее связи с зятем шефа. – Он, кстати, только что нас застукал.

– К тому же кокетничать с собственным боссом – пошлость и безвкусица. Это я о себе.

– Так это было только кокетство?

– Можете считать это попыткой изнасилования собственного начальника.

– О господи, пусть вас это не заботит! Вы находите, что в данный момент я похож на босса? Скорее на влюбленного мальчишку. В меня, похоже, только что выпустил весь свой запас стрел резвящийся Амур. И если бы в вашей прелестной и умной головке не поселился мой болванский зятек, вы бы это заметили.

– Вы считаете, что он болван? Муж вашей дочери и главный консультант вашего банка.

– Абсолютный долбоеб, извините за грубость. Но на деньги нюх хороший. И что вы… Можно на «ты»? И что ты в нем нашла?

– А ваша дочь? Твоя единственная дочь?

– Ну, она специальный случай. Ей главное сделать назло мне. Она этому практически всю свою жизнь посвящает.

– Стра-а-нно… – протянула Лора. – Она выглядит такой благополучной и уверенной в себе, что я ей почти завидую.

– Завидовать тут совершенно нечему. И не следует доверяться первому впечатлению, которое производит человек. А уж моя дочь тем более.

Теперь Лоре показалось, что то, что за ней наблюдало, как-то странно хихикнуло.

– Вы уверены, что в кустах никто не затаился? И не наблюдает за нами? У меня какое-то странное чувство, будто мы здесь не одни.

– Если за нами кто-то и наблюдает, то не из кустов, а сверху. И, похоже, с явным удовлетворением от результатов своего труда.

– Значит, это у меня с нервами что-то – мне показалось, там, в кустах, кто-то хихикает. Что неудивительно после такого количества выпитого. Сейчас мной можно легко воспользоваться. И в качестве жертвы я буду неотра-зима. – Лора поняла, что ее «несет», что язык ворочается у нее во рту сам по себе, без всякого контроля. Еще немного, и она отправится прямиком в постель к своему новому и неожиданному поклоннику. Тело ее горело, в животе сладко сжималось, а голова была наполнена гелием.

А из кустов продолжалось невидимое подмигивание.

– Легкие мячи не ловлю, – неожиданно отчеканил Карл. – Ненавижу пользоваться временными слабостями. Я рассчитываю на нечто большее. Например, что ты останешься навсегда. И совсем не в качестве жертвы. – У него в этот момент было чувство, что он летит головой в пропасть. И самое странное, что он от этого полета был в восторге.

С Лоры мгновенно слетел хмель.

– Надеюсь, вы шутите? – Снова перешла она на «вы».

– Ничуть. – Карл сам удивился своим словам. Но тут же понял, что это именно то, чего он хочет. Больше всего на свете. Это было как откровение.

– Э-ээ, извините, босс, мы сегодня оба хороши. Во мне тоже какой-то чертенок прыгает. Но я не хочу, чтобы мы позже об этом пожалели. – В Лоре совершенно не к месту заговорил здравый смысл. Бесшабашную Томки в ее голове сменила разумная Барбара, ее мать. Она почти материализовалась в воздухе и, строго сдвинув брови, погрозила дочери пальцем.

– Ну да, – разочарованно произнес Карл, – порывам в нашей жизни не место. Хорошо. Мой шофер отвезет вас… тебя домой.

– О’кей. – От неожиданности всего произошедшего в голове у Лоры прояснилось, и она поняла, что сейчас ей хочется только одного – в постель и забыться.

И вот теперь, под одеялом, воспоминания всплывали в ее бедной больной голове яркими картинками из дешевого комикса. Во рту пересохло, в висках пульсировало, мысли, из блох превратившись в тараканов, расползались во все стороны. И тут в ее черепной коробке всплыл спасительный образ – запотевшая от холода бутылка пива в холодильнике. И рот наполнился слюной от предвкушения, и язык затрепетал, как у завзятого алкоголика.

Лора вынырнула из-под одеяла и зашлепала босая в ванную. Взглянув в зеркало, она обнаружила там чье-то зеленое лицо, обрамленное торчащими во все стороны волосами. Решив, что не имеет к нему никакого отношения, она поплелась на кухню. Открыв холодильник, Лора обнаружила улыбающуюся ей вожделенную бутылочку, брошенную там в одиночестве неизвестно с каких допотопных времен. Первый глоток был восхитительно живительным – умирающий от жажды в пустыне припал к животворящему источнику, мираж оказался реальностью. С последним глотком пришло чувство умиротворения – господи, как же просто почувствовать себя почти счастливой!

Лора поставила вариться яйцо, также нашедшееся в глубинах волшебного царства холода, и поплелась в ванную – контрастный душ это то, что поможет окончательно привести себя в чувство.

Навизжавшись вдоволь под холодными струями и выплеснув таким первобытным образом отрицательную энергию, Лора, закутавшись в подогретый пушистый халат, готова была бодро приступить к завтраку. Вынув и остудив под холодной водой яйцо, она вставила его в сине-белую фарфоровую подставку и занялась приготовлением кофе по-турецки, перемешав в джазвейке тончайше размолотые зерна с кардамоном и хорошей дозой тростникового сахара. Поставив смесь на медленный огонь, Лора намазала маслом выскочивший из тостера румяный квадратик хлеба и, положив его на такую же, сине-белую, тонкой работы фарфоровую тарелочку, вернулась к столу, собираясь вкусить первую субботнюю трапезу.

И здесь случилось ЭТО!

Яйцо в подставке уставилось на нее ЖИВЫМ глазом.

Глаз был синим, под цвет фарфорового кобальта, в темных густых ресницах, слегка дрожавших как бы от сдерживаемого веселья. Во внутреннем углу глаза образовалась даже смешливая слезинка и, не удержавшись, скатилась по гладкой поверхности яйца.

Это было уже слишком!

– Merde[2], – произнесла вслух Лора. – Доигралась! Галлюцинации!

Вчерашнее шампанское, «волшебный напиток», которым ее подпоил Карл, утреннее пиво! И все, начало делириум тременс, по-простому – белой горячки. Немного же надо такой слабой голове, как ее, чтобы поехала крыша.

На самом же деле все мгновенно проскочившие в ее голове слова забалтывали одно-единственное чувство – смятение. Главное – не поддаться панике.

Так не бывает.

Но так было.

Глаз широко распахнулся, как если бы понял ее тревоги, и улыбнулся, прищурившись и убежав зрачком. Потом, приветливо моргнув напоследок, исчез. Так же внезапно, как и появился.

Лора в изнеможении откинулась на спинку стула, надо было как-то все это переварить. И попытаться осмыслить. Но никаких вразумительных объяснений не нашлось. Вспомнились ее вчерашние объятия с Карлом и внезапное выпадение из этих объятий прямо во внеземное ощущение исчезающего времени и пространства. Но какое это имело отношение к дурацкому Глазу? Может, она сходит с ума? Надо бы порасспросить маму, не было ли в их роду умалишенных. Или каких-либо генетических заболеваний, связанных с психическими отклонениями.

Лора, всегда отличавшаяся отменным здоровьем, никогда не задумывалась над своей наследственностью. Сегодня же в свете последних научных открытий стало понятно, что это наиглавнейший источник всех возможных, скрытых и явных проблем индивидуума.

Есть расхотелось – для этого пришлось бы разбить скорлупу яйца, на которой только что моргал живой глаз. И неизвестно, что еще могло выкинуть само яйцо. «Хорошо еще, что я не сделала из него глазунью», – подумала она и тут же ужаснулась самому слову «глазунья» в образовавшемся контексте.

Кажется, в филологии такое называется ономатопоэтикой, всплыло в мозгу обозначение, которое она никогда бы не нашла, если бы искала специально. Говорят, после сильного шока человек может начать говорить на языке, которого никогда не изучал, – это было из той же серии.

В этот момент убежал кофе. Лора подхватила джазвейку и, вылив остатки кофе в чашку, почти залпом выпила обжигающую жидкость. Небо ошпарило, зато голову чуть отпустило.

«Пойду поплаваю, – решила Лора, – это единственное, на что я сейчас способна». Частный клуб – с бассейном, сауной и прекрасным массажистом – находился в десяти минутах ходьбы. Она быстро собрала спортивную сумку и почти бегом выскочила на улицу.

Лора отплавала почти километр и, предвкушая сауну, которая выведет из ее организма остатки алкогольного отравления, перевернулась на спину, решив сделать последнюю стометровку своим любимым стилем – кролем на спине.

Тут-то ГЛАЗ и появился снова.

Лора, не прерывая ритмичных движений, закрыла глаза, но ЭТОТ не исчез, как если бы находился прямо у нее в мозгу. Снова открыла – Глаз повис в воздухе, прямо над ее лбом и двигался вместе с ней.

«Сгинь!» – выкрикнула Лора мысленно.

Глаз только похлопал ресницами.

– Исчезни, – взмолилась она одними гу-бами.

Глаз, сопроводив ее до самого бортика, исчез только тогда, когда она, подтянувшись на руках, вылезла из бассейна.

В сауне Лора оказалась одна. Поддав водички, в которую она предварительно вылила из бутылочки, услужливо заготовленной предусмотрительным сервисом, смесь мяты, ромашки и эвкалипта, Лора сняла купальник и растянулась голая на полотенце. Чуть влажный пахучий жар обжигал и ласкал одновременно. Тело в ответ расслабилось, мышцы радостно распустились, и в спортивном, пребывавшем в постоянном тонусе силуэте проступили черты мягкой женственности. Ноздри ее жадно трепетали, вдыхая горьковатую смесь трав, на гладкой загорелой коже появилась бриллиантовая россыпь пота. Губы невольно растянулись в блаженной улыбке. И в этот момент она вновь узрела свой навязчивый глюк – Глаз осторожно опустился прямо рядом с ней, в нескольких сантиметрах от ее руки.

Лора, скосив глаза, пошевелила пальцами, как бы желая его потрогать. Тогда Глаз, засеменив ресничками, спрыгнул на пол и шустро, как паучок, на тонких ножках перебежал сауну и устроился на лавке напротив, в каком-нибудь метре от нее.

Глюк казался вполне материальным, и Лора неожиданно для себя заговорила вслух.

– Ничего себе, здесь почти девяносто градусов! Тебе не жарко?

– Нет, – отозвался Глаз. – Я не чувствую ни жары, ни холода.

Лора обалдела, она никак не могла понять, откуда исходит голос. У глаза же никак не могло быть речевого аппарата. Да и насчет интеллекта, способного реагировать на человеческий язык, она весьма сомневалась. «Наверное, я разговариваю сама с собой, – решила она, – все происходит в моем собственном мозгу – и видение и диалоги».

– А что ты здесь делаешь? – на всякий случай поинтересовалась она.

– С тобой общаюсь. – Ему нельзя было отказать в логике.

– А может, я не хочу, чтобы на меня, голую, пялился какой-то глаз. Может, ты извращенец? Или глаз извращенца, – поправилась она.

– Во-первых, я женского рода, и твоя нагота меня нисколько не интересует.

– А что же тебя интересует? – полюбопытствовала Лора.

– Твой мозг. Вернее, твоя суть.

– Ага! Это такой довербальный язык, который лингвисты называют ментальным, – произнесла Лора. – Даже не язык, скорее матрица смыслов, способная в долю секунды сгенерировать сложную цепочку логически связанных мыслей, окрашенных определенной эмоцией, – всплыла из глубин ее почти абсолютной памяти информация, полученная на одном из многочисленных семинаров.

– Что-то вроде того, – подтвердил Глаз.

С Лоры катился пот, как если бы открылись сразу все поры. Ей показалось, что у нее вспотел даже мозг. Она взглянула на песочные часы – они, похоже, уже давно оставались в перевернутом положении.

– А это не ты случайно за мной вчера подглядывал? У бассейна? – озвучила Лора проскочившую в ее голове догадку.

– Я, – легко признался Глаз. – Только не подглядывал, а наблюдал. Обозревал. Я уже некоторое время тебя изучаю.

– Зачем?

– Чтобы понять.

– Отлично, только этого мне и не хватало – всевидящего Ока! И чем я это заслужила?

– На самом деле, ничем. Так пересеклись линии.

Лоре показалось, что у нее сейчас лопнет голова. Осмыслить происходящее ей было не под силу.

Вытащившись из раскаленной сауны, она погрузилась в бочку с ледяной водой. Еще. И еще раз. Вынырнув на свет божий, она закуталась в полотенце и разлеглась в приятно затемненной комнате отдыха, на удобном каменном мозаичном лежаке с разогревом. Слух ублажала тихая восточная музыка, а на специальном столике стоял термос с зеленым чаем, настоянном на свежей мяте.

Проклятый глюк исчез. От души отлегло. К Лоре снова вернулись покой и нега. Она прикрыла глаза и задремала.

И привиделось ей нечто очень странное.

Лора оказалась в центре раскручиваемой некой бешеной силой вертушки. Подобные вертушки виртуально конструируют для всяких научно-популярных передач для школьников, пытаясь проиллюстрировать понятие «Большого взрыва». То есть, как оценило ситуацию неспящее сознание, Лора попросту очутилась в эпицентре Big Bang. Больше того, она как бы сама ИМ и была. Ощущение было таким захватывающе острым, наполненным такой радостной силой и первозданной мощью, а главное, таким реальным и естественным, что она на мгновение почувствовала себя НАЧАЛОМ ВСЕГО, той самой точкой, из которой родилась Вселенная. Она пульсировала, взрывалась и изрыгала из себя Вселенную, находясь при этом в абсолютном космическом покое, во времени, когда еще не было ВРЕМЕНИ, в пространстве, которое было НИЧЕМ. Она была бесконечно мала и бесконечно велика. От нее зависело ВСЕ и НИЧЕГО. Масштаб был от МИНУС бесконечности – до ПЛЮС бесконечности.

В следующее мгновение Лора рассыпалась на мириады звезд, солнц и планет. Ее тряхнуло с такой силой, что, казалось, оборвались все внутренности. Она открыла глаза и нашла себя на холодном мозаичном полу, бьющейся в оргазмических конвульсиях, не сравнимых по силе ни с чем, что она испытала в своей жизни до этого момента. Глаз она обнаружила висящим под потолком и внимательно за ней наблюдающим.

– Это была Инициация № 1, – прокомментировал он и запорхал прекрасной бабочкой перед ее изумленным взором.

Глава 2

Агата

Ее, способную вообразить невообразимое, мучила скудость собственного воображения. Ей хватало воображения понимать всю непомерность невообразимого. Несмотря на то что любой волосок на ее теле был более чувствителен, чем целый мозг среднестатистического человека. Полное отсутствие воображения у «среднестатистического» было аберрацией природы, как это ни парадоксально. Как правило, подчеркнутое полным научным, а порой и просто житейским невежеством. Да и в так называемых «научных кругах», в которых она существовала, знание предмета было ограничено очень тесными, сугубо профессиональными рамками – этакие узкоколейки в головах. Не было не то что представления о целом, но раздробленность знаний делало бессмысленным само понятие знания. Ну как можно изучать, например, человеческую ресничку, не понимая, что она не одна, а их много и обрамляют они на лице целых два глаза, принадлежащих индивиду, о существовании которого исследователь ресницы имеет самое смутное представление.

В голове Агаты сами по себе вспыхивали островки образов, оформлявшиеся в мысли и слова, казалось бы, не имеющие к ней непосредственного отношения. Она удивлялась им и непроизвольно произносила вслух фразы, произведенные ее мозгом, но абсолютно ей незнакомые, как если бы читала впервые увиденный текст.

Как же несвободны и ограничены люди науки, пытающиеся объяснить необъяснимое известными им законами. Даже она, Агата, которая считалась избранной – неким проводником знаний, как бы полученных неизвестно откуда, – только в редкие минуты могла учуять что-то важное, интуитивным, практически звериным, чтобы не сказать божественным, чутьем.

Агата шагала по заросшим тропкам лесопарка и перебирала, как четки, мысли, образующиеся самым странным образом в ее голове. Из горла ее вырывались только отдельные слова, но поток сознания стал вдруг таким мощным, всепоглощающим, что она вынуждена была прилагать немалые усилия, чтобы за ним поспеть. Мозг работал на пределе, и мысли едва успевали оформиться в слова. Она чувствовала, что находится на грани какого-то воспоминания-озарения. На нее ливневым потоком обрушивалась информация, которую она не успевала переварить. Все тело покалывало иголочками, а рот так быстро наполнялся слюной, что она не успевала сглатывать. Это была слюна предвкушения. И почувствовала она, как открываются все поры на коже, и тело превращается в губку, как влагу, впитывающую знание. И с последней каплей этого данного ей знания в мозгу ее еле тлеющим огоньком затеплилось ПОНИМАНИЕ.

В комнате не было ни одного окна, однако она был просторной и светлой – непонятно было, откуда этот свет струится. Посередине стоял довольно большой овальный стол из толстого дымчатого стекла на хромированной толстенной ноге, за которым расположились шестеро человек, ровно по количеству стульев – пятеро мужчин и одна женщина. Перед каждым из них светился компьютер, на экране которого висела одна и та же картинка – сложная математическая формула.

Агата пробежалась пальцами по клавиатуре, и следом за первой появилась вторая математическая конструкция с надстройкой в виде коротких графиков и подстрочником, состоящим из значков и закорючек. И тут же эта новая конструкция появилась на экранах всех остальных компьютеров.

Агата подняла голову и улыбнулась странной, несколько потусторонней улыбкой.

– Это же так просто! И так прекрасно! – произнесла она.

Мужчины напряженно вперились в свои экраны, пытаясь осмыслить формулы.

На вид Агате можно было дать лет сорок с небольшим, но постоянно меняющееся выражение лица мешало определить возраст более точно – в зависимости от настроения его владелице могло оказаться лет на десять больше или меньше. Ее густые, цвета вишневого дерева волосы были подколоты высоко на затылке, а темные карие глаза казались огромными на бледном, открытом всем ветрам лице.

– Вы ведь этого от меня ждали? Математической формулы, которая описывает все то, во что вы верите, но к чему неприменимы никакие доказательства. – Она еще шире улыбнулась своей странной улыбкой. – Но практическое Приложение, или… Какое там? Техническое. Уж будьте добры, ищите сами, не буду же я вас таскать за собой туда-сюда, – закончила она фразу совсем уж странно. – Разум, – добавила она, – это не существительное, это глагол.

Мужчина, сидевший слева от нее, накрыл ее руку своей:

– Агата, мы собирались сегодня обсудить еще одну проблему – существует ли водораздел, четкая граница между информацией и реальностью.

Она своей руки не убрала, только слабо пошевелила пальцами под его горячей ладонью.

– Но вы же сами, Антон, утверждаете, что провести функциональную границу между реальностью и информацией невозможно. – Мы не можем этого доказать, хотя ЗНАЕМ, что реальность существует вне нас. Отсутствие доказательств не является доказательством их отсутствия.

– А что если предположить, что реальность и информация это одно и то же? – Агата высвободила свою руку. – Вот сейчас я больше не чувствую вашу руку, а вы мою. И мы можем это друг другу подтвердить. Вот вам и доказательство.

Антон рассмеялся:

– А вот и нет! Я по-прежнему чувствую вашу руку и теперь в своем воображении могу делать с ней все что угодно, гораздо больше, чем в реальности.

– А я вашу – все-таки больше нет, чем да. Вы не находите, что здесь душно?

Антон нажал на кнопку и попросил принести прохладительные напитки. Почти в ту же минуту в комнате появился официант в черном смокинге и белой бабочке, с огромным подносом, который осторожно поставил на стол – минеральная вода с газом и без, кока-кола на все калорийные вкусы и несколько видов сока.

Мужчины встали из-за стола размять ноги.

Агата откинула спинку кресла и чуть приподняла его изножье. Положив ногу на ногу, она потянулась по-кошачьи и вынула из сумочки сигарету – сразу несколько рук протянулись к ней с огнем. Ей было позволено то, в чем все остальные присутствующие в этом зале вынуждены были себе отказывать. Им оставалось только жадно втягивать ноздрями ароматный дым или, наоборот, внутренне морщиться от его запаха. Видно было, что все устали – прошло уже более шести часов, как они здесь собрались, шесть часов интенсивного brain storming[3] и сумасшедшей нервной нагрузки, но никому и в голову не могло прийти предложить разойтись. Это была редкая удача – Агата была в ударе и хорошем расположении духа. Такие совпадения случались нечасто, как правило, ее «озарения», как называли между собой эти вспышки потустороннего интеллекта собравшиеся здесь мужчины, сопровождались дурным настроением, капризами и быстрой усталостью.

– Знаешь, Макс, – развернулась она к высокому худому брюнету, пристроившемуся было за ее спиной, – не зацикливайся так на своей опухоли. У твоего мозга еще много резервов, чтобы ее побороть. Больше того, благодаря именно ей тебе случится познать те самые «озарения», которым вы так завидуете и ради которых любой из вас готов отдать руку на отсечение. И кстати, вовсе не она будет причиной твоей смерти.

Макс вжался в угол и, затравленно наблюдая за движением губ говорящей, выдавил из себя:

– Какая опухоль? У меня ничего такого не обнаружили, хотя и есть проблемы со зрением.

– Ее трудно обнаружить – она в капсуле и зажата лобными пазухами – опытный хирург обнаружит ее на сканере очень скоро. Ну вот, я, как всегда, нечаянно забежала вперед, – спо-хватилась Агата и отвернулась от несчастного, потеряв к нему интерес.

Этот краткий диалог оказал на остальных присутствующих гнетущее действие. Они с опаской поглядывали на это непредсказуемое существо, к которому их допустило сегодня высшее руководство.

Здесь собрались мыслители так называемой третьей культуры, новое сообщество интеллектуалов в действии, находившихся на стыке разных областей научных знаний – эволюционной биологии, генетики, компьютерных наук, нейрофизиологии, психологии и физики. Фундаменталисты и мечтатели, объединенные одной страстью – бросить вызов традиционным представлениям во всех вышеперечисленных областях. Люди, у которых смелость мысли торжествовала над анестезией мудрости. Уверенные, что любая гипотеза, даже если она кажется абсолютно фантастической, имеет право на существование. Особенно если она красива. Эти люди собрались здесь для того, чтобы задать друг другу вопросы, которые они осмеливались задавать до этого только самим себе. И объединяла их в этом, являясь стимулом всего действа, Агата, с ее способностью внезапно выпадать из действительности и также внезапно возвращаться, с улыбкой посетившего ее откровения на губах. Улыбку сопровождали немыслимые математические формулы, над которыми бились до этого лучшие умы человечества. Женщина-энигма, проникнуть в мозг которой было тайной мечтой всех этих людей. Одна ее «странная» фраза могла послужить толчком для научного открытия или некоего слома понятия, считавшегося до этого фундаментальным. Поэтому никто из них не спешил, каждый надеялся воспользоваться редкой возможностью на полную катушку.

Собравшимся здесь людям было известно, что великие умы иногда угадывают истину до того, как появляются факты или аргументы в ее пользу – еще Дидро называл эту способность «духом прорицания». И Агата принадлежала к этим редким великим умам. Их же самих допускали на подобные встречи только по одному критерию – хватит ли им ума и полета мысли для того, чтобы задать нужные вопросы. Отбирали этих людей тщательнейшим образом, и все, что происходило в этом зале, досконально записывалось и прослушивалось.

Бедному Максу явно не повезло, он был настолько сбит с толку этим сообщением, что практически выбыл из игры. А запасного варианта у него не было, каждому из присутствующих здесь мужчин был предоставлен только один шанс.

Агата, как если бы прочла его мысли, снова повернулась к нему:

– Зато ты пройдешь все стадии открытия нового – первую и самую прекрасную, стадию воображения, затем доказательства и, наконец, подтверждения. А это дорогого стоит. Рак мозга по сравнению с этим такая мелочь.

Макс стал медленно сползать по стене, всем своим видом доказывая, что для него лично это совсем не мелочь.

В глазах Агаты промелькнуло нечто похожее на сочувствие.

– Ну вы же в курсе, надеюсь, теории биоцентризма? Она классифицируется как теория всего и происходит от греческого «центр жизни» и предполагает, что жизнь и биология занимают центральное место в реальности и что жизнь творит Вселенную, а не наоборот. Это в свою очередь значит, что сознание человека определяет форму и размер объектов во Вселенной. Например, человек видит небо и называет цвет, который видит, но если клетки в его мозгу изменятся, то он будет воспринимать небо не голубым, а зеленым или красным. Все, что вы видите, не может существовать без вашего сознания. Смысл мироздания коренится в нашем сознании.

– Рассмотрение Вселенной с точки зрения теории биоцентризма также означает, что пространство и время являются «простыми инструментами нашего ума», – с удовольствием продолжил Антон. – Как только человечество примет эту теорию, то станет очевидно, что смерти не существует.

– Все это замечательно, – прошелестел Макс, – когда это не касается лично вас.

Все смотрели на него с жалостью.

– Установить истину невероятно трудно практически в любом вопросе, особенно кажущемся на первый взгляд простым, – продолжала Агата, окончательно забыв о несчастном, которому она только что поставила смертельный диагноз. Ее мысль уже унеслась далеко из этой комнаты. – Но иногда она, эта истина, просто является вашему взору, внутреннему или внешнему, и вам остается только нагнуться и подобрать ее. Кон-ста-ти-ровать, – Агата сегодня была явно в ударе, у нее от удовольствия проступил даже легкий румянец и проявились ямочки на щеках, как от скрытой улыбки, – похоже, она что-то узрела ТАМ, в своем «далеке», куда она так запросто могла заглянуть. А иногда казалось, что не только заглянуть, но и переместиться, оставляя присутствующим лицезреть только контур своего силуэта, последнюю картинку физического тела.

Но это, конечно же, были только предположения. Ну куда может исчезнуть, передвинуться, сходить ненадолго, а потом вернуться без видимых потерь материальная составляющая человека?! Будь это даже женщина с ее вечной непредсказуемостью.

– Информация часто состоит из сигналов, которых вы не ожидаете.

– Ну да, мы – это то, что мы знаем. Но еще больше мы – это то, чего мы не знаем. По крайней мере, если мы осознаем то и другое, – заметил один из присутствующих, малорослый человечек с плоским лицом и азиатским разрезом глаз. – Мы в нашем институте обнаружили генетическую основу интуиции, или, как ее еще называют, «гиперкоммуникации». Это явление, когда человек внезапно получает информацию из внешнего источника, а не из базы его личных знаний. У человека это явление встречается все реже – мешают напряжение, беспокойство и гиперактивность мозга. Зато у некоторых других живых существ, муравьев например, гиперкоммуникация плотно «вплетена» в их повседневное существование.

– Русские уже раскрыли биологическую подоплеку гиперкоммуникации, – подхватил смуглый красавец-индус, – и обнаружили, что наша ДНК может создавать «намагниченные червоточины» – миниатюрные версии мостов, которые формируют почти погасшие звезды. Эти мосты соединяют различные области Вселенной и позволяют информации передаваться вне пределов пространства и времени. Если бы смогли сознательно активировать и управлять такими связями, то могли бы использовать нашу ДНК, чтобы передавать и получать информацию от сети передачи данных Вселенной. Мы могли бы также связываться с другими пользователями сети.

– Да, это прекрасная перспектива, – согласилась Агата.

– Похоже, что некоторые этой гиперкоммуникацией уже давно владеют, – пристально глядя на Агату, заметил азиат.

– Может быть, может быть, – согласилась пифия. – И вот еще, напоследок, – Агата прищурилась и чуть развела губы в улыбке – в ее мимике это означало почти гомерический хохот. – Знание, это, конечно, очень хорошо и удобно – строгая подчиненность законам гравитации, например, или общей относительности, то есть того, что можно просчитать, вывести формулу или теорему. Но есть нечто, чему я еще не дала названия. И именно это «нечто» в данный момент интересует меня больше всего. Его нельзя просчитать. Физические законы или отсутствуют, или не работают. Если знание – это близость к утопическому равенству, то мое новое «нечто» – крайняя степень неравенства. В знании итог не зависит от единичного случая или наблюдения, это тирания коллективного. В «нечто» итог определяется ничтожным числом экстремальных событий, там тирания случайного – поэтому невозможность расчета и предсказания на основе уже имеющейся информации. То есть никакие известные научные методологии не работают. О чем и предлагаю вам подумать.

Присутствующие застыли, устремив на нее напряженные взоры.

– А нельзя ли поподробнее, – осторожно прошелестел Антон. Он относился не к приглашенным, а скорее к научной обслуге Агаты – в его обязанности входило «держать руку на пульсе», ее пульсе, и поэтому никто не знал ее привычек лучше, чем он. Он знал, как Агата может остановиться на полуслове, решив что «наукообразные», как она звала своих коллег, и так уже получили слишком много информации для их ограниченных возможностей.

Но сегодня ее саму что-то бередило, и, психолог по одному из образований, Антон это чувствовал и полагал, что грех будет не воспользоваться такой возможностью в интересах всех присутствующих и науки в целом.

– Ну хорошо, – прищурилась Агата, – попробую… Моя новая теория построена на том, что есть вещи, которые мы познать не можем уже в силу устройства нашего мозга, биохимического или божественного, как вам будет угодно. Не дано. По какой-то причине. Или вовсе без оной. Хаос. Абсурд. Никакого рационального объяснения. Ни иррационального. Отсутствие смысла. Отсутствие отсутствия смысла. Отсутствие понятия ВСЕ или НИЧЕГО. Я ясно изъясняюсь?

– О да, яснее не бывает, – поспешил заверить ее Антон не без сарказма в голосе, на который Агата, со свойственным ей безразличием к любым проявлениям иронии, юмора и вообще любой интонационной гамме, никак не прореагировала. – А возможно ли вашу теорию сформулировать?

– Сформулировать – это значит оформить в математическую формулу. А, по-вашему, возможно выразить формулой хаос? Или абсурд?

Антон не нашелся, что ответить.

Агата привела спинку кресла в вертикальное положение, расплела свои длиннющие ноги в изящных красных туфлях на высоком каблуке и легким движением поднялась. Она обошла стол и, улыбнувшись не сводившему с нее глаз Антону, попросила налить ей воды. Жадно опустошив высокий хрустальный стакан, она поставила его обратно на толстое стекло и обвела взглядом всех присутствующих – сейчас в ее взоре читалась неприкрытая скука. Все эти люди, заглядывающие ей в рот, как если бы она была пифией и прорицательницей, пытались поймать на лету те крохи знаний, которыми она с ними делилась, не могли даже толком этим знанием воспользоваться. Что же до нее самой, она удовлетворяла лишь свою врожденную, абсолютно неутолимую тягу к чистому познанию, к тому самому высшему удовольствию, которое другие искали в самых различных областях, от славы до секса. Для нее познание существовало только ради самого познания. Она давно уже поняла, что знание не влияет на качество человечества. И не делает отдельного человека ни лучше, ни хуже, не делает его счастливее, а порой, наоборот, заставляет задаваться все более мучительными вопросами, перед которыми познание бессильно. К тому же она не раз замечала, что люди, ища выход из какой-нибудь сложной ситуации, жизненного контекста, каверз, на которые так горазда судьба, как правило, даже не понимают, «выход» они ищут или «вход».

– Все, – сказала Агата. – На сегодня все. Больше вам не удастся из меня ничего выудить, а полученной информации хватит на несколько месяцев работы в исследовательских центрах и лабораториях, придется активно пошевелить задницами и мозгами! – Чем-чем, а скромностью она не отличалась – знала себе цену. – Вы – тоже там. – Она ткнула пальцем в потолок, утыканный видеокамерами. – Можете прикрывать свою лавочку. – И скорчила гримасу, предназначавшуюся в качестве улыбки невидимым участникам этого собрания.

Потом она толкнула дверь, из которой недавно появился официант, и, ни с кем не попрощавшись, исчезла в черном проеме.

– Как ты думаешь, она шутила? – Макс был настолько шокирован неожиданным диагнозом, что ни о чем другом думать был не в состоянии.

– Надеюсь, ты знаешь, что это такое – «синдром Аспергера»? Так вот, Агата аспергер, они асоциальны и шутить не умеют, – мрачно ответил Антон. – У них эта функция мозга отсутствует. Чувство юмора им незнакомо – выпавшее звено интеллекта.

– А другие чувства? Сострадание, например. Она же все-таки человек, а не робот.

– Сострадание связано с возможностью разделить чувства другого человека. А как особь, у которой ограничены свои собственные чувства, может разделить чувства другого? Аспергеров, например, не волнует тема смерти. Они об этом не думают, не пытаются постичь это ни в философском, ни в бытовом аспекте, не пытаются представить себе, на что это «похоже» – быть мертвым. Для них доказательство лежит в квантовой физике. Мы с Агатой не раз говорили на эту тему в более-менее приватных беседах. Так вот, ей достаточно того, что смерть, как мы ее понимаем, – это иллюзия, созданная нашим сознанием. Для ученого это большой плюс. Так же, впрочем, как и для обычного человека.

– И наверняка полный кошмар для их близких. Ей ведь человека оттоптать, что веселому коту воробья съесть. Похоже, она совсем не отличает ту действительность, в которой мы живем, от той, в которой проистекают наши мысли.

– Вот именно. И близких у них нет, – усмехнулся Антон. – Они одиноки и не нуждаются ни в каком общении. Ничто не отвлекает их от самого главного – постижения непостижимого. Они своего рода инопланетяне.

Макс и Антон дошли до тяжелых чугунных ворот территории ЦИПа и, приложив по очереди свои ладони к распознающему устройству, заставили их приоткрыться ровно на пространство, достаточное для прохождения одного человека. Потом, попрощавшись, они разошлись по своим машинам.

Агата все это время стояла у затемненного с внешней стороны окна, наблюдая за двумя удаляющимися фигурами. Голова ее была абсолютно свободна от мыслей, тело от желаний, а душа от эмоций. Перепады настроения ей тоже не грозили. Через пятнадцать минут ей принесут легкий ужин, состоящий из фруктов и йогурта, потом прохладная ванна с морскими солями и, наконец, глубокий сон без сновидений. О завтрашнем утре она не думала – не умела.

Глава 3

Питер

Питер всегда, всегда, с тех пор сколько себя помнил, знал, что он избранный. В том самом, библейском смысле слова.

Двойная жизнь как минимум в два раза интереснее, насыщенней и мощнее, а значит, и длится в два раза дольше. Главное, научиться отделять себя-этого от себя-того. Живешь за двоих, а содержать достаточно одного – очень выгодно. А то ведь единица населения вместо того, чтобы совершенствовать себя, довольствуется тем, что, подобно животному, плодит себе подобных. У животного, по крайней мере, это инстинкт, у человека же это – полное отсутствие инстинкта, иначе он не развел бы такое количество посредственностей на этом крошечном шарике, не способном вынести и трети того, что уже развелось. Из них полноценных людей, то есть полезных особей, способствующих развитию и прогрессу, не наберется и десятой части. Остальные – биомеханизмы с элементами разума, паразиты, которых эта десятая часть содержит – во всех смыслах. Людишки. Материал. Глина. Даже без цемента. Нуждающаяся в Питере, как овцы нуждаются в пастухе.

Под аккомпанемент этих, ставших уже привычными, мыслей Питер шагал на встречу со своими единомышленниками. Вот он, человек полноценный, правильных мозгов и идей, аристократический радикал, как он вслед за своим любимым героем определял себя, должен хотя бы сделать попытку спасти это глупое стадо людское. И никакая ирония тут неуместна. Мир находится у черты, самой последней черты. Вот эти нищие, попадающиеся ему на пути, кому они нужны? Почему он должен их кормить? Какой смысл в их жизнях, если они сами уже практически перешли эту грань между человеком и животным. Ведь как только соберется достаточно мелочи в его грязной шапчонке, он доползет до первой же лавки, чтобы купить себе там самого дешевого пойла, вылакает его и уткнется опухшей рожей в омерзительную тряпку, служащую постелью, до следующего бессмысленного пробуждения только затем, чтобы начать ровно то же самое. Почему их не свезут всех в отстойники и не дадут там спокойно загнуться, чтобы они не разводили грязь на улицах городов и не смущали «полезных» людей. Даже их собаки, которых эти недочеловеки держат при себе с единственной целью разжалобить прохожего, обладают большим достоинством, чем их хозяева.

Мир – это жизнь, которая не тождественна органическим процессам: ее признак – становление. И Питер полностью согласен в этом со своим кумиром Ницше и пытается приложить этот закон к своей собственной жизни. У мира есть и другой признак жизнеспособности – воля к власти. Так что и это его стремление вполне органично вписывается в концепцию «сверхчеловека». Человек обычный не может осуществить своего предназначения, так как исходит из ложных посылов. Его должен кто-то направлять, объяснить, как совмещать титанизм и свободную игру жизненных сил с поиском истины и действием во благо. И он, Питер, готов взять на себя эту высокую миссию наставника.

Иногда, правда, Питер смутно догадывался, что в голове его существует некая каша из высоких идей, героических порывов и того самого вульгарного желания обратить на себя внимание, быть центром бытия, воздействовать на умы людей, пусть хотя бы и жалкой кучки единомышленников. То есть соседство высокого романтизма с пошлейшей попыткой самоутвердиться в этом мире, выбиться из стада. Он догадывался даже, откуда ноги растут у этой его одержимости – аналитический ум «не пропьешь». Отсюда и осознанная двойственность. Точнее, тройственность – был еще один ОН, никак не связанный с нацепленными масками.

В детстве Питер был настоящим сопливым недомерком, пугающимся собственной тени. А в восемь лет, когда отец ушел от них, начал опять писаться в постель. В десять, случайно подслушав разговор мамаши с подругой, он узнал, что отец покинул их не ради другой женщины, а ради мужчины.

– Ты понимаешь, мои качества здесь ни при чем. Даже если бы я была ангелом, это не спасло бы семью, – сказала его мать подруге. – А на своего сопляка ему и вовсе было наплевать, по-моему, он его даже стыдился – сын не вписывался в эстетические категории изысканно-рафинированного отца. По крайней мере, у него хватает совести хорошо нас содержать.

До тринадцати лет Питер оставался закомплексованным прыщавым подростком, считавшим себя неполноценным уродом, от которого отказался даже собственный отец. Ему удалось вызнать, где живет его гнусный папаша, и он долгими вечерами, прячась под деревьями, подкарауливал его у дома. Во время этих бдений в его мозгу случались некие вспышки, и в этих фотовспышках он на несколько мгновений как бы вылетал из своего тела и видел себя со стороны – эдакое жалкое убожество, неизвестно зачем торчащее у порога совершенно чужого ему человека, волею случая, вернее прихотью, заблудившегося в лоне партнерши сперматозоида, считавшегося его прародителем. Упиваясь своим унижением, он представлял, что будет, если отец случайно его обнаружит, по какой стене размажет своего ничтожного сына. А может, и разбрызжет его мозги. Но однажды он все-таки решился и вышел из своего укрытия, готовый ко всему. Отец возвращался, видимо, с какой-то веселой вечеринки и был не один. Они шли, держась за руки, как подростки, провожающие друг друга после школьной посиделки. И даже такому невооруженному глазу, каковым был на этот момент глаз Питера, было очевидно, что они счастливы. Спутник, похоже, намного моложе отца, улыбаясь заглядывал тому в глаза и говорил что-то, чему развратный сластолюбец внимал с нежной улыбкой на устах.

Питера, который шел им прямо навстречу, они обогнули, даже не заметив, как огибают мелкое препятствие на пути, отмеченное лишь краем глаза, – какой-нибудь кирпич или пенек, непонятно как оказавшийся на пешеходной части.

В эту ночь Питер впервые, запершись в своей комнате и завязав себе рот шарфом, выл, как воют раненые животные – невыносимым уху воем, от которого у людей начинают ныть зубы. Матери, как всегда, дома не было, а соседи из близлежащих домов могли решить, что это воет собака, брошенная хозяином.

Жестокие дети в школе, инстинктивно чувствуя его забитость и пришибленность, издевались над ним бесконечно. В результате он возненавидел весь мир и не раз со сладострастием рисовал в своем воображении, как покончит с этим бессмысленным существованием.

Проблема была в том, что о нем некому даже будет пожалеть. Ну, разве мать между делом расскажет очередной подружке, что вот, с мужем не повезло и сын оказался не лучше – никчемный выродок, не знающий, что делать с самим собой. В такие минуты единственное, что его спасало, это страсть к самому себе, замешанная, с одной стороны, на острой жалости к брошенному, никому не нужному существу, а с другой – на тайной уверенности во внутреннем превосходстве, избранности и мессианстве. Именно это и было причиной его несовпадения с этим бездарным миром.

Его «свиноматка», как он ее называл, снова вышла замуж. За стареющего богатого аристократа. И принялась его, со свойственной кухаркам страстью, боготворить. Это было высокомерное, жадное до конвульсий существо с вечно искаженным злобой лицом. Что в мамашкином мозгу каким-то образом ассоциировалось с голубой кровью. Она в глубине души считала, что ей только чудом удалось захомутать такое сокровище – исключительно благодаря своей поистине лисьей хитрости и суперсиськам в сочетании со все еще тонкой талией и аппетитной задницей. Вся ее жизнь теперь была посвящена ему. В ее задачу входило превратить его «естественную бережливость, свойственную старым деньгам», то есть, попросту говоря, скупость, в нечто более приемлемое. Она это приемлемое называла «естественным для любого человека жестом – вкладом в собственную семью». Нужно отдать ей должное и признать, что в какой-то степени это новоявленной аристократке удалась. Но чего это ей стоило! Бесконечные пластические операции, в результате которых она могла уже завязывать кожу морским узлом на затылке, липосакции и ушивание влагалища, как если бы оно было растянувшейся резинкой на старых рейтузах. А еще ночные оргии, которые она устраивала своему престарелому похотливому козлу при помощи порнофильмов и огромного набора сексуальных игрушек. Животные крики оглашали их спальню и отдавались эхом в запущенном старинном поместье, ставшем их новым домом.

Питер же под эти вопли, призвав на помощь все свое воображение и жизненные силы, с неистовой страстью предавался греху Онана – однорукой любви – представляя себе при этом не голливудских кинодив, а собственного отца, ненавистного и желанного одновременно. Это на него он изрыгал свое семя, доказывая свою полноценность. Однажды, застав сына за этим занятием, мать напугала его последствиями: станешь глухим и больше не вырастешь, сказала она. После этого Питер дал согласие на визит к подростковому психологу.

Доктор со смешной фамилией Тушканчик (наверняка еврей, решил Питер, все доктора – евреи, а психологи тем более) задавал ему массу бессмысленных вопросов, показывал какие-то идиотские картинки и просил поделиться содержанием снов. Но Питер, еще до начала визита решивший, что этот дурацкий тушканчик наверняка шарлатан, как и все эти так называемые «специалисты по душам», понимающий в психологии не больше какой-нибудь дуры няньки, которыми он был окружен с детства, естественно, не сможет понять всю глубину его, Питера, натуры. Он решил своими неординарными ответами поставить его в тупик и непременно шокировать. Так, тыча во все рисунки, которые ему показывал доктор, он, нагло ухмыляясь, повторял лишь одно неприличное слово – «cant». Если бы он, бедный, только мог представить, насколько в глазах Тушканчика эта реакция была банальной у закомплексованных подростков.

– Я полагаю, вы часто занимаетесь мастурбацией и считаете это грехом, грязным делом?

– Вот еще! Это занятие представляется мне устарелым и бессмысленным, как добывание огня трением, – было ему ответом (заготовленным). – Я делаю это, только когда не дотрахаюсь по-настоящему.

– А что вы думаете о ваших родителях? Они вас любят?

– Плевать я на них хотел. Кому нужен пидер-папашка и постоянно течная сучка-мать.

– Но кого-то в этой жизни вы любите?

– Никого – не вижу достойных, – нахмурился Питер.

– А себя? – Это был один из главных вопросов для доктора Тушканчика. – Как вы относитесь к себе?

Питер задумался. Он и вправду не знал, как относится к самому себе.

– Я сделаю себя таким, что меня полюбят все, – заключил Питер. – А значит, и я сам смогу себя полюбить.

Еще эта «недоделанная особь», как определил для себя врача Питер, осмелился задать ему вопрос по поводу нетрадиционных сексуальных ориентаций.

– Это про пидаров, што ли? – вскинулся Питер.

– Скажем, о гомосексуальности, – скорректировал доктор.

– О-оо! Я ненавижу этих выродков! Я мечтаю о таком государстве и обществе, где подобный ад будет невозможен. И я готов ради этого на многое. Этих извращенцев, моральных уродов, грязных животных нужно изолировать всеми путями. И я сам готов в этом участвовать. Я готов их взрывать, резать, уничтожать.

Питер возбудился до красных пятен на лице. Именно по этой реакции Тушканчик определил глубоко запрятанные комплексы латентного гомосексуализма, которые, возможно, могут никогда не проявиться. Или выльются в так называемую вторичную агрессию.

– И у вас есть конкретный план, как бороться с этим явлением?

Питер напустил на себя важный и загадочный вид:

– Будь коварен до бесформенности. Будь загадочен до беззвучности. Только так получится управлять судьбой своего противника! – Цитата явно была заучена заранее, и совсем не обязательно для данного контекста.

В результате Тушканчик определил у него позднее начало пубертации, утробные страхи, комплекс Эдипа и повышенную уязвимость. А также внутреннюю склонность к агрессии.

Но всем этим он поделился с его матерью. В своей же тетрадочке доктор записал:

«Патологическое сознание принципиально не способно к использованию прошлого опыта, к прогнозированию возможных последствий тех или иных действий, к выделению существенного, главного, к целенаправленной деятельности. Патологическое сознание – это неадекватная самооценка и неадекватный уровень притязаний; это скрываемое чувство неполноценности и постоянная готовность к агрессивной контратаке для защиты своей личностной автономии и суверенитета».

Самому же Питеру очкастый грызун посоветовал хотя бы попытаться ухаживать за девочками.

Тот бы и рад был, но ни одна нормальная носительница груди и разреза между ног в его сторону и смотреть не желала.

Спасла Питера, приобщив к взрослым играм, уже по-настоящему зрелая женщина. Приходящая дважды в неделю домработница, бойкая и дородная провинциалка, украдкой попивала из их домашнего бара спиртные напитки. Он однажды застукал ее на месте преступления – она отпивала из всех начатых бутылок, мешая вино, виски, дорогущий коньяк и тягучие сладкие ликеры. Обнаружив наблюдающего за ней хозяйкиного сынка, она предложила полакомиться и ему. Потом они завалились на огроменный диван и затеяли игру в «дочки-матери» – сначала он был младенцем, жадно сосущим полную грудь и позволявшим ловким и нежным рукам играть с его малышом. «Малыш» при этом превращался в невообразимого гиганта, чему деваха радостно смеялась, проделывая с ним своими пухлыми ручками с обгрызенными ногтями всякие фокусы. Потом они менялись ролями, и уже она брала в рот его восставшего воина и доводила его до космических фейерверков в своей глубокой глотке. Через пару недель Флора, так звали соблазнительницу, показала ему, что значит стать мужчиной по-настоящему. Это привело неофита в полный восторг, и он решил, что теперь его жизнь ДОЛЖНА полностью измениться.

Так они проводили время дважды в неделю, после уроков. Пока старые молодожены развлекались в престижном «дико аристократическом» клубе, играя в бридж, и насасывались коктейлями в присутствии таких же, как они, высокородных посетителей.

За то лето Питер вырос на несколько сантиметров, необыкновенно похорошел лицом, отрастил романтическую гриву и вернулся в класс не «недоебком», как его дразнили раньше, а агрессивным маленьким волчонком, готовым наброситься на любого обидчика. От комплексов он, как ни странно, так и не избавился, просто одни сменились другими – теперь ему хотелось всем мстить за свои бывшие унижения, реальные и мнимые. И тут-то он и понял, как боятся сильных! Причем не обязательно быть действительно сильным, достаточно себя таковым прокламировать. Для этого нужно было только определить всех близлежащих ублюдков и объединить их на почве ненависти к нормальненьким – хомячкам, как он их называл. Естественно, объявив себя вождем. И еще он понял, как варварством можно победить любое человеколюбивое начинание. И чем непристойней форма варварства, тем убедительней победа. На крайний случай, чтобы взрослые не приебывались со своими нравоучениями, можно было притвориться эдакой трудно взрослеющей особью, с сопутствующими этому переходному возрасту странностями.

Притворяться вообще стало его любимым занятием, практически смыслом жизни. Притворяться, что он такой же, как все, – научиться веселой разудалой открытости, обезоруживающей любого. Научиться покорять своей «искренностью», «простотой», «великодушием», тогда как по натуре он был дьявольски скрытен, практически герметичен в своих чувствах. Он даже другое имя себе придумал для второй жизни – Поль. Как два апостола – Петр и Павел. Или как доктор Джекил и мистер Хайд. Еще он научился, когда надо «давать жесткача», убеждать, что насилие – единственный путь добиваться своего, приходить к цели, защищать Идею.

Свои дальнейшие отношения с женщинами он строил по тому же принципу – быть таким, каким тебя желают видеть. Уметь брать женщин той самой силой, которая казалась им мужественностью. А если надо, уметь отдаваться самому, поражая своей готовностью к любым унижениям. Уметь быть шлюхой и безжалостным мачо, покорной жертвой и бессердечным насильником. То есть стать таким, о каком мечтают все эти взрослые телки, так называемым «шикарным» любовником.

По крайней мере, именно таким он видел себя сам и был уверен, что сумеет навязать этот образ некоего высшего существа окружающему миру. Тогда-то он и решил жить двойной жизнью – как же иначе ницшевский сверхчеловек может проявить себя? Питер проштудировал практически все его работы, что, однако, не означало, что он их хоть наполовину понял. Зато главная идея этого самого «сверхчеловека» очень пришлась ему по вкусу.

Особенно идея нового Христа, вернее, анти-Христа, приносящего новые ценности. И возвещающая главную, объединяющую людей цель – уберменш[4], сверхчеловек. И Питер с удовольствием примерял эту маску на себя. Тем более что он, в отличие от Заратустры, точно разобрался, что в этом мире представляет зло, а что добро. И конечно же, со всеми комплексами было покончено – плевать он хотел на своего засранца отца-педика и озабоченную баблом говноматку!

Теперь в его жизни появилось главное – Идея, с большой буквы. Именно об этом он сегодня и собирался говорить на встрече со своими товарищами – он всех их намеревался призвать стать сверхчеловеками! Противопоставив себя «последним людям», то есть стадным, которые стремятся как можно больше походить на всех других. Он готов был объяснить им, что совершеннейшим экземпляром может стать каждый, но далеко не каждый реализует эту возможность. И именно поэтому он обращается не к каждому, а только к избранным, каковыми их и считает (что было, конечно, наглой ложью – они принадлежали тому же стаду, только им посчастливилось встретить на своем пути Питера). И конечно, главным уберменшем должен был остаться все-таки он, Питер.

Собирались они, как всегда, в пивной, хозяин которой был из числа их приверженцев, он даже заведение свое называл символически «HOFBRÄUHAUS[5]», что для не германофонного населения мало о чем говорило. Зато те, кому надо, очень хорошо понимали эту незамысловатую символику. Правда, на вывеске пивнушки значилось всего лишь «Семейный паб». И когда являлась грозная толстуха – жена хозяина, всем немедленно приходилось прекращать разговорчики и изображать из себя невинных обывателей.

Сегодня хозяин сообщил, что жена приболела и вообще повесил на дверь табличку о том, что в заведении проходит частная вечеринка.

И вот уже Питер с торжественностью римлянина поднимает, как жезл, зажатую в руке кружку пива. Его темные блестящие кудри чуть растрепались, обычно матовая бледность лица подсвечена нежным румянцем – с такой внешностью героев-любовников играть, а не мир перестраивать, но природа-матушка любит подобные шутки, награждать революционно-демонические души ангельско-невинной внешностью – так Питер видел себя со стороны.

Все собравшиеся, а их всего-то с дюжину набралось, из тех, кому сегодня совсем уже больше некуда податься, повторяют жест, потрясая своими кружками с пенящимся напитком.

– «История настойчиво и не без ехидства напоминает нам, что с сотворения мира все бунты против человеческой подлости и угнетения начинались одним храбрецом из десяти тысяч. Тогда как все остальные робко ждали и медленно, нехотя, под влиянием этого человека и его единомышленников из других десятков тысяч, присоединялись к движению[6]». – Питер легко цитировал классика, благо памятью владел незаурядной, выдавая его размышления за свои собственные, абсолютно справедливо полагая, что никто из присутствующих первоисточника не знал и знать не мог, по определению.

Сегодня он собирался говорить на тему насколько животрепещущую, настолько же и «неполиткорректную» – исламизация Европы и его страны, в частности. И он хотел проверить на этой публике свой дар трибуна и бойца.

– Я сегодня буду говорить о страшном. О страшном и грустном – о положении в нашей с вами стране. Это уже не та страна, гражданством которой можно гордиться. Ее вместе со всей Европой разъедает страшная напасть, разрушительная, как серная кислота. И все мы знаем имя этой заразы – ИСЛАМИЗМ. И вот, под маской терпимости, желая доказать самим себе, что мы излечились от вируса расовой вражды, мы открыли ворота двадцати миллионам мусульман, которые принесли к нам глупость и невежество, религиозный радикализм и нетерпимость, преступность и бедность, вызванные нежеланием работать и поддерживать достойное существование своих семей. Они превратили прекрасные города Англии, Испании, Франции, Бельгии и Голландии в часть третьего мира, тонущую в грязи, мракобесии и наглой преступности. Они селятся в квартирах, предоставленных бесплатно правительством, и в стенах этих квартир строят планы, как убить и уничтожить наивных «хозяев». Мы обменяли культуру на фанатичную ненависть, творческий дар на дар разрушения, интеллигентность на отсталость и первобытные предрассудки.

Питер перевел дух и обвел взглядом присутствующих – ему внимали с энтузиазмом и полным принятием.

Питер к тому моменту уже отлично понимал, что в основном человеку и приказывать-то не приходится – он подличает и свинничает по зову души. И чтобы разбудить этот зов, нужно всего ничего – пощекотать самолюбие жалкого индивидуума, объяснив ему его собственную «избранность».

– И это после террористических атак в Америке и в Европе, в разных точках земного шара, от Бали до Лондона, мы должны быть политкорректными?! Эти бесноватые расположились здесь как дома, ходят по нашим улицам в своих длинных балахонах с закутанными в тряпки жирными женами, плодятся как тараканы, понастроили свои мечети и медресе, где прямо у нас под носом они взращивают будущих фундаменталистов, вколачивая в их детские головы свои варварские понятия и доктрины.

– Мы для них гяуры – грязные псы. Они пользуются всеми нашими благами в своих целях, для нашего же будущего уничтожения. А мы смотрим на это и тешим себя надеждой на их перевоспитание. Правильно, что они нас презирают.

– Это – НАША СТРАНА, НАША ЗЕМЛЯ и НАШ ОБРАЗ ЖИЗНИ! – выкрикнул один из слушателей.

– Пусть подчиняются или катятся отсюда. Их сюда никто не звал, – поддержал другой.

– Почему мы молчим? – продолжал Питер. – Они нас запугали? Почему не реагирует наше правительство? «Мультикультури-ии-изм», – передразнил он кого-то.

– Трусы и слабаки! – отреагировали в зале. – Мудаки политкорректные. А эти наглые мракобесы наши же законы против нас используют.

– Говорят, что не всякий мусульманин террорист, – задиристо выкрикнул Питер. – Это правда. Зато практически всякий террорист – исламист. А практически любой мусульманин – сочувствующий. И речь сегодня о нашествии на НАШ мир.

– Мигранты – это армия вторжения. Ее авангард! – прокомментировал бритый наголо прыщавый тип.

– И иммигрант, который не хочет интегрироваться в культуру принимающей его страны, пилит сук, на котором сидит. Но, к сожалению, на этом суку сидим и все мы. И рухнем первыми, они-то разбегутся по другим деревьям – чем примитивней раса, тем выше ее выживаемость. – Питер, произнося эти слова, чувствовал себя трибуном, философом, фюрером. – Наша страна стала мировым посмешищем. Она окружена коварным врагом. Началось вымирание белой расы. Без войн, эпидемий и голода. Чтобы не осознавать это, надо быть слепым и тупым слабаком. Таковой Европа сегодня и является. Ее надо спасать. И сделать это должны мы.

Ему бурно аплодировали.

Он был собой очень доволен. Да, он умел покорять! Брать в плен! Порабощать! Умел подчинять себе массы. Недаром он держит себя за сверхчеловека, способного на все. Порок, коварство, беспощадность. И, сразу после, благостность, готовность к жертве. Главное, себя потешить. А все эти презренные муравьи вокруг… на то они и муравьи, чтобы употреблять их себе на пользу. И конечно, при всем этом не терять ясность ума. О пламенный пах, о, холодная голова и стальные мышцы! И мысли о своем величии. И скором грехопадении.

Глядя на эти ничтожества, внимающие ему, Питер радовался как некрофил, забравшийся в городской морг.

Глава 4

Томки

Из «китайских мудростей» Томки, начертанных ее рукой над входом художественной мастерской:

1. «Если что пошло не так, просто с ухмылкой уйди в дом, сделанный из прессованных гениталий выдр».

2. «Одолела душевная грусть? Бойся гигантских влажных бровей врага».

3. «Твои страхи превратятся в ветер, который будет играть волосами пенсионерки, торгующей плавлеными гвоздями».

4. «ТЫ не один, вокруг тебя мохнатые сливы пророчества».

5. «Внутри себя ты сможешь найти много отважных пчел, которые вняли момент кадыка карликового миротворца».

У Лоры была хренова туча всяких знакомых, приятельниц, зазывающих ее на разные «тусовки» – вернисажи, премьеры, благотворительные вечера в присутствии высоких особ. И всего одна подруга. Но зато какая! Томки!

Порой Лоре казалось, что она понимает, в чем заключалась ее проблема в отношениях с жизнью и людьми. Ей было свойственно наделять последних неким имиджем, законченным образом, который рождался исключительно в ее голове и никакого отношения к действительности не имел. Она дорисовывала им над головами нимбы, ореолы из воображаемых достоинств, которых, скорее всего, не хватало ей самой и о которых она начиталась в детстве в сказках. К тому же потом она требовала, чтобы объекты ее любви или даже просто симпатии этому образу соответствовали и несли его как крест. Можно представить, какое количество разочарований приходилось испытывать человеку с подобными запросами на каждом шагу. Живой объект этого псевдоромантического воображения на «имидж» плевал, вел себя как попало, и нимб все время сползал с его головы, норовя грохнуться оземь и разбиться. Лора же упрямо водружала его на прежнее место – он опять кренился, терял равновесие, тускнел и ржавел, порой прямо на глазах.

И только Томки, коронованная званием «лучшей подруги», не подводила ее никогда.

Томки была самой эксцентричной особой, которую Лора встречала в жизни. У нее были какие-то немыслимые русско-татарско-еврейские корни и внешность топ-модели. Сама себя она называла «гой-русак Чингиз Ашкенази». Ее апельсинового цвета и немыслимой густоты грива была известна всему городу. А рот ее, с натурально очерченной граненой формой губ, полных и ярких, как у кинодив сороковых годов, был тайной завистью всех подруг и предметом восхищения всей мужской популяции. Томки была художницей – «аван-постмодернистка, концептуальная хулиганка-хэппенинша и главный наебщик всей художественной жизни города», как определяла она сама себя.

– Дурю людей за их же деньги. Почему нет, если они этого жаждут?

Она уверяла, что является инженером человеческих душ, мозгов и внутренностей, и настаивала, что нигде из вышеперечисленного не нашла ничего интересного.

– Содержание практически одно и то же, не будем определять субстанцию.

Последний ее вернисаж наделал много шума. На открытке-приглашении красовалась могильная плита с артистическим именем То́мки и датой рождения и смерти. День смерти совпадал с датой вернисажа. Форма одежды для приглашенных предлагалась «черная, траурная».

Гости явились в какую-то заброшенную котельную на окраине города, полную ржавых труб, паутины и разного металлического хлама, и, натыкаясь друг на друга почти в полной темноте, сбились в группки вокруг возвышения в центре. Ровно в назначенное время мощный луч прожектора осветил «инсталляцию» – на возвышении стоял гроб, обитый ярко-оранжевым атласом с черными аппликациями птичек, цветочков и бабочек. В пламенеющем под цвет ее волос гробу, в смиренной позе покойницы возлежала совершенно голая Томки, бледная и прекрасная, с венком из полевых цветов на животе, обрамляющим пупок со вставленной в него горящей свечкой.

Грянул, заставив вздрогнуть присутствующих, торжественный похоронный марш, составленный из музыкальных кусков Шопена, рок-группы «Хаббл» и цыганщины. Все помещение осветилось желтоватым светом, придав лицам присутствующих мертвецкий восковой оттенок. Похоронный марш сменился на заунывный гул с вкраплениями завываний то ли гиен, то ли ветра, создавая впечатление долетающих стонов грешников из самой Преисподней. А на огромный, свесившийся с потолка экран каким-то образом была спроецирована вся толпа собравшихся. Причем толпа эта пребывала не в покое, а, при помощи высокотехничных осветительных фокусов невидимого осветителя корчилась в неприличных судорогах, некоем ритуальном бесноватом танце.

Всем стало явно не по себе.

В этот момент «покойница», переместив венок с живота на голову и взяв свечу в руки, уселась в гробу и произнесла небольшую речь:

– Позвольте вам орально донести истину: настоящее искусство имеет много сил красоты. Оно состоит из лучшего в себе, какое редко кто есть. И настоящие большие люди имеют способы насладить себя ими, кто обладает настоящим искусством в его объеме! – И, раскланявшись во все стороны, торжественно завершила: – Спасибо, мой мозг кончил.

Потом «покойница» спустилась к гостям. Голая, босиком, она обходила по очереди всех гостей, церемонно и торжественно пожимая им руки, и благодарила за присутствие на «таком грустном мероприятии».

– Наша жизнь – хэппенинг и инсталляция, неизвестно кем исполненная, – повторяла хулиганка всем гостям подряд.

Кстати, весь этот макарбный перформанс проспонсировал неравнодушный к искусству и, видимо, к самой перфоманщице Карл.

Томки с Лорой друг друга обожали, несмотря на все различия в статусе и характере. И обязательно виделись хотя бы раз в неделю, чтобы «отвести душу». Они обсуждали все на свете, хохотали до упаду над собой и всем остальным человечеством и обязательно делились «сокровенным». В общем, у каждой из них в лице другой была подруга, о которой мечтает каждая женщина.

Прошло две недели с момента появления в жизни Лоры этой странности, которую она не понимала, куда отнести – к области ли галлюциногенных явлений, связанных с некими патологическими изменениями в ее организме, возможно, опухолью головного мозга; или же ее бессознательным, пытающимся таким образом подать ей некий знак. Тем не менее Лора понемногу начала привыкать к Глазу, как привыкают к собственным сновидениям. Каждый знает, что есть такие сны, повторяющиеся на протяжении всей жизни, к которым человек привыкает до такой степени, что порой принимает их за реальные события, имевшие место где-то в далеком прошлом, в детстве, например. Или за бабушкины рассказы. Или за некий онирический опыт, приобретенный неведомым образом. А то и за нечто совершенно уж переплетенное с каждодневной рутиной, засеченным краем глаза событием, брошенным кем-то невзначай словом, случайной картинкой в книжке или на уличном плакате, да и бог знает чем еще.

Глаз приручал ее осторожно, стараясь не спугнуть, появлялся всегда неожиданно, но каким-то образом соответствуя ее настроениям. Она находила его то забавным паучком на невидимой паутине потолка, то крабиком, смешно передвигающимся по квартире на спорых ножках-ресничках и забирающимся к ней на колени. Он порхающей слюдяными крылышками стрекозой сопровождал ее во время утренних пробежек в парке. Корчил рожицы по утрам, пристроившись на яблоке или банане. А то и Оком Взирающим заглядывал к ней в окно из темноты, повиснув между мерцающими звездами.

Лора научилась разговаривать с ним – задавать вопросы иногда вслух, иногда мысленно – и получать ответы, странным образом отпечатывающиеся у нее в мозгу, как увиденное отпечатывается на сетчатке глаза. Ответы его почти всегда были неожиданными, порой казались бессмысленными, порой банальными. У нее часто возникало впечатление, что говорит она с самой собой, хотя и немного «другой» Лорой, как бы вынырнувшей из глубин своего подсознания и материализовавшейся в этом странном существе.

Но еще чаще ей казалось, что ее «сожитель» – пришелец из неведомого мира, почти зеркально похожего на ее собственный, только, скажем, с иначе расставленными акцентами.

Лорино сосуществование с этим странным явлением можно было бы сравнить с приятной и осознаваемой неадекватностью. Ну, как если бы психически больной человек в моменты просветления мог увидеть себя со стороны, скажем, в психушке, в роли Наполеона и подивиться своему странному поведению. Но при этом ему бы не захотеть ничего менять (как если бы это зависело от него) по той простой причине, что в этой роли он чувствовал себя гораздо лучше, естественней и, главное, интересней, чем в реальной жизни.

Лора ходила на свою скучную работу в банк, где занимала хорошую высокооплачиваемую должность, консультировала клиентов по различным вариантам вкладов и приносила значительную выгоду многим любителям финансовых игр, включая собственную контору. Да и самой ей перепадали неплохие проценты. Она была обладательницей прекрасной квартиры в престижном районе, недалеко от парка с чистейшим озером, в котором водились карпы и по которому плавали лебеди. Могла позволить себе каждые два-три года менять машины и в любой weekend сорваться и умчаться, куда душенька пожелает. В общем, не отказывала себе ни в чем.

В среднем дважды в неделю она ужинала и спала с Дэном, периодически лениво выясняя с ним отношения.

Серьезно подумывала завести собаку.

Но теперь вместо собаки у нее появилось странное создание – Глаз.

Томки была единственным существом на свете, с которым Лора могла бы поделиться этим своим опытом без риска быть отправленной в психушку.

Сейчас они сидели в парке на берегу озера, грызли жареную кукурузу и ею же кормили уток и лебедей. Было самое начало осени, буйство красок ошеломляло глаз, все вокруг блистало и переливалось, дублируясь в отражении озерной глади с девически невинными букетиками белых кувшинок на плоских зеленых подносиках. Открыточные лебеди пытались привлечь к себе внимание, играя неестественно длинными извилистыми шеями. Утка-хромоножка, известная всем завсегдатаям, пользовалась своей «инвалидностью» на всю катушку – приковыляв прямиком к скамейке, на которой блаженствовали подружки, она попрошайничала самым беззастенчивым образом, и ей, конечно же, доставалось больше всех ее сородичей.

Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию книги.

Сноски