Диана Удовиченко

Знак Потрошителя

Спасибо моему любимому писателю Zотову за дружескую поддержку при написании этого цикла.

© Удовиченко Д., 2016

© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2016

Пролог

Разламывалась голова, под закрытыми веками вспыхивали крошечные красные взрывы, каждый раз пронзая глазные яблоки острой болью. Все тело будто побывало в мясорубке: ныла каждая клеточка и, кажется, даже волосы. Кости ломило, выкручивало, как у старика на плохую погоду. Во рту было сухо, ощущался противный привкус. Дышалось тяжело, с хрипом. В общем, Дан чувствовал себя так, словно собрался помирать. Он осторожно приоткрыл правый глаз – и тут же со стоном зажмурил: даже тусклый полумрак комнаты усиливал головную боль.

Но сознание включилось, перерабатывая полученные крохи информации. Тяжелые шторы с ламбрекенами, не пропускающие дневной свет. Возле окна – монументальный письменный стол, заваленный всякой всячиной. Кажется, там была груда бумаг, чернильница, банки, пробирки в штативе и несколько курительных трубок. Больше Дан ничего не успел заметить. Ах да, еще книжные полки и этажерка в углу, тоже изрядно захламленная, а рядом на комоде лежала скрипка…

Пошарив вокруг руками, он понял, что сидит в глубоком кресле. Видимо, долго в нем проспал, потому и тело затекло. Колени укрывал мягкий шерстяной плед.

Память медленно ворочалась, мысли цеплялись друг за друга – то проворачивались на месте, то замирали, как несмазанные шестеренки старого механизма.

Итак, что произошло? Он, капитан ФСБ Даниил Платонов (хотя бы в этом Дан не сомневался), участвовал в захвате офиса крупного бизнесмена и столь же матерого преступника Вадима Сенкевича. Настя, девушка Дана, тоже была там, работала под прикрытием, и конечно же, не покинула место операции. Дан загнал дельца в угол, тогда случилось что-то странное. Вспоминалось чернильное пятно, затянувшее и преступного бизнесмена, и их с Настей.

Потом оказалось, этот клоун создал пространственно-временной портал, который выкинул всех в Равенсбурге XV века – ушел от преследования, называется. Эта самая мистическая дыра перенесла их сознания в другие тела. Там были инквизиторы, ведьмы, демоны, вервольфы, костры, невинно убиенные девы, чокнутые монахи, людоеды, монстры, призраки, загадочные храмы, толпы фанатиков и Вельзевул как апофеоз всего безумия – полный набор из фэнтези-романа. Дан, Настя и Сенкевич чудом избежали гибели.

Потом чертов олигарх снова построил портал, клятвенно обещая вернуть их домой, в родной двадцать первый век. Но то ли промахнулся, то ли нарочно так устроил – они оказались в 2300 году. На этот раз Дан попал в тело капитана космического пиратского корабля Айрона Блада по кличке Акула, Настя – в тело охотницы за головами Жасмин Ламер, а Сенкевич заделался для разнообразия хорошим парнем, адмиралом звездной эскадры Гарри Грантом. Будущее оказалось не сахарным: преследования, погони, космические бои, невыполнимая миссия на опасной планете Гамма тридцать два, заражение космическим паразитом. Когда казалось, спасения уже нет, им все же удалось вывернуться. Но зато они лишились надежды вернуться домой: у Сенкевича не было времени сделать расчеты для построения портала.

Дальше была средневековая Япония – Дан содрогнулся, вспоминая о ней. Странные обычаи, странные люди, не менее странная нечисть, размытая грань между добром и злом – все это изрядно осложняло жизнь. Там они втроем воевали с самим сёгуном Токугава, который в итоге оказался могущественным демоном нуэ, явившимся прямо из глубин японского ада – дзигоку, чтобы поработить людей, превратив их в скотину, источник мяса для нечисти.

Ярко представилась картина битвы с уродливой сущностью. Он, Дан, окровавленный слепой ронин с мечом из звездной пыли, благодаря которому и удалось справиться с демонами. Голая Настя-кицунэ с лисьими ушами и пушистым хвостом, смело дерущаяся со Снежной девой. Сенкевич в облике сурового немолодого самурая, сосредоточенно колдующий над порталом. Фиолетовая клякса в пространстве, за которой – так хотелось надеяться – был дом…

В тот раз снова все пошло не так. Появился Миямото Мусаси, который оказался вовсе не великим мечником. То есть не только мечником… И вот Дан здесь. Где именно? Прошлое вспомнилось, но настоящее, ту реальность, в которой он пребывал сейчас, пока окутывал туман.

Одно было понятно сразу: Дан опять оказался не в своем времени. Хотя на такое счастье он уже и не надеялся. Что-то не получалось с пространственно-временным порталом, и он подозревал, что Сенкевич знает об этом больше, чем говорит.

Итак, опять не дома. Это плохо. Но в достаточно цивилизованной эпохе – это хорошо. Интересно, кто он теперь? И где Настя? Впрочем, где бы она ни была, ее легко будет отыскать с помощью дедукции…

Сквозь веки проник яркий свет, вызвав новый приступ мигрени. Дан застонал, закрывая глаза ладонью. Тут же в комнату ворвался поток прохладного свежего ветра, разгоняя застоявшийся, пропахший табачным дымом воздух. Кто-то прошагал к креслу, остановился над ним и произнес с мягким укором:

– Вы губите себя. Может быть, вам стоит воздержаться хотя бы от морфина, Шерлок?

Глава 1

Дан

Шерлок?.. Уж не Холмс ли? Вспомнилось мельком увиденное в комнате: стол с бумагами, пробирками, увеличительными стеклами вполне мог принадлежать сыщику. Курительная трубка указывала на то же – Холмс везде изображался именно с такой, стильно изогнутой, классической. Да еще и скрипка…

Но позвольте, как это? Холмс ведь – вымышленный персонаж, так же как и Уотсон, и Мориарти, и все остальные герои книг Конан Дойла. Общеизвестно: великий сыщик с его дедукцией – плод воображения писателя. Невозможно, путешествуя во времени, вдруг оказаться персонажем рассказа.

Да, с Сенкевичем предстоял очень и очень серьезный разговор. Знать бы еще, где он, этот деятель от мистики… Дан резко открыл глаза и застонал: стены комнаты поехали в стороны, в виски будто кто-то загонял раскаленные иглы, руки и ноги выворачивала боль, грозившая перейти в судороги. В животе забурлило, к горлу подступила тошнота.

Кто-то рядом сочувственно похмыкал. Дан снова зажмурился, потом осторожно, медленно разлепил веки. Долго пытался сфокусировать взгляд, наконец, когда комната перестала раскачиваться и лишь слегка подрагивала, разглядел перед собой высокого широкоплечего блондина с мягким добродушным лицом, на котором цвел нежный девичий румянец. Окруженные рыжеватыми ресницами светло-голубые глаза смотрели на Дана с искренним сочувствием. Мужчине на вид было лет тридцать – тридцать пять. На нем был идеально отглаженный клетчатый твидовый костюм, из кармана которого торчала вчетверо сложенная газета. В руке человек держал шприц аутентичного вида. Дан внезапно уверился: этот блондин – Сенкевич, он же, впрочем, доктор Джон Уотсон.

Ситуация становилась все безумнее. Закралось страшное подозрение: если он сам – Холмс, а Сенкевич – Уотсон, то кто же Настя?..

– Дорогой друг, – произнес Уотсон-Сенкевич красивым баритоном, четко артикулируя и тщательно проговаривая каждое слово, – поверьте же наконец: вы убиваете себя… – Он запнулся, румяная физиономия приобрела изумленное выражение. Потряс соломенной головой, потом выдал по-русски, но с благородным английским «р»:

– У тебя морфиновая ломка, придурок. И если не остановишься, тебе… п-п-п-п-и… му-у-у-у… п-и-и-и…

Отвечать сил не было, Дан, продолжая безвольно висеть в кресле, наблюдал, как энглизированный Сенкевич пытается выговорить какое-то слово. Бедняга покраснел, на лбу выступил пот, он беспомощно пищал, мычал и брызгал слюной. У Дана даже закралось подозрение, что знаменитый доктор Уотсон страдал заиканием, просто Конан Дойл, в заботе о харизме героев, этого не упомянул. «Они ненастоящие, – одернул себя Дан. – Продукт воображения писателя. А Дойл не летописец и не биограф».

Тем временем Сенкевич, злобно сплюнув, выдал:

– …в общем, неприличный пушной зверек тебе, человек, ведущий себя как scrotum[1]…

Дан, на мгновение позабыв о страданиях, вопросительно воззрился на него.

– Кажется, я попал в тело ханжи, – сердито пояснил Сенкевич. – И его сознание очень сильно. Материться не дает, зараза, горло судорогой перехватывает, и все тут.

Дан злорадно ухмыльнулся и снова погрузился в облако болезненного полусна.

– Хорошо, Холмс, – чопорно проговорил Сенкевич. – Позвольте сделать вам инъекцию. Уверен, это облегчит страдания хотя бы на время… А вообще, завязывай ты с этим грязным делом, капитан! Наркоман – человек ненадежный.

Вид шприца вдруг разбудил ассоциации и приятные воспоминания. Глоток чего-то горького, затем нетерпеливое ожидание, пять минут, которые кажутся невыносимо долгими, и наконец – тепло, медленно разливающееся по всему телу. Оно вкрадчиво проникает в каждую клеточку, течет вместе с кровью и наконец захватывает мозг. Становится жарко, в душе просыпается необъяснимая радость, разум бурлит идеями и остроумными мыслями, хочется беспричинно смеяться, танцевать, совершать героические поступки, решать сложные задачи… Нет, он не кололся, но, кажется, пил что-то такое…

Это была память Холмса, и его сущность настойчиво требовала новой дозы. Хотя какая разница, подумал Дан. Даже если личность великого сыщика исчезнет, физическая зависимость тела от наркотика останется. По всему выходило, ему придется сражаться с ломкой. Ощущение сухости во рту, боль, выкручивавшая суставы, кости, сворачивавшая внутренности в тугой комок, становились невыносимыми.

– Что в шприце? – хрипло спросил Дан.

– Не то, на что ты надеешься, обдолбыш, – огрызнулся Сенкевич. – Это, дорогой Холмс, средство, разработанное мною специально для вас. Оно не содержит ни капли наркотика, зато принесет небольшое облегчение. Несомненно, при всем моем уважении и сочувствии к вам, должен отметить… Тьфу ты, на… на… на мужской половой орган! Он мне даже говорить нормально не дает, мысли путаются! В общем, давай руку, капитан.

К тому моменту, как непривычно пристойный Сенкевич выдал всю эту тираду, Дан был настолько измучен болью и тошнотой, что беспрекословно закатал рукав сорочки. Доктор уколол его в плечо.

– Через полчаса станет немного легче. Постарайтесь принять ванну, Холмс, и поесть хотя бы немного…

Желудок болезненно сжался, Дан понял, что сыщик не ел уже несколько дней. Холмс слишком пренебрежительно относился к своему здоровью. Даже выблевать нечем, обиженно подумал Дан.

В дверь постучали, мелодичный женский голос произнес:

– Завтрак, джентльмены.

Новоявленные джентльмены переглянулись, у обоих мелькнула одна и та же мысль. Сенкевич быстро пересек комнату, рывком распахнул дверь. На пороге стояла высокая русоволосая женщина лет тридцати пяти. У нее было немного удлиненное суховатое лицо, вызывавшее ассоциации с породистой лошадью. Большие серые глаза смотрели с уверенным спокойствием, уголки красиво изогнутых губ приподнялись в вежливой улыбке. Дама была затянута в строгое серое, в тон глазам, платье, подчеркивавшее тонкую талию и весьма щедрые формы. Идеальная англичанка-викторианка среднего класса.

– Миссис Хадсон?.. – вдруг припомнив, изумленно проговорил Сенкевич.

Видимо, он тоже ориентировался на книги Конан Дойла и представлял себе почтенную домохозяйку совершенно по-другому. Женщина внезапно замерла, зажмурилась, потом открыла глаза, опустила взгляд и принялась рассматривать себя, словно не узнавала. Выражение лица у нее было такое, будто она очнулась то ли от долгого сна, то ли от тяжелого бреда. Закусив губы, неодобрительно покосилась на собственные плечи, пробормотала: «Слишком покатые», ухватила себя за грудь, ощупала зад, удовлетворенно кивнула.

Потом перевела взгляд на мужчин, фыркнула, наклонилась, беспородно-крестьянским жестом подхватила подол, задрала до колена, позволив любоваться белоснежной нижней юбкой и целомудренными длинными панталонами, на которых болтались трогательные розовые завязочки. Сделала широкий шаг в комнату:

– Джентльмены, мать вашу, вы что, не узнали? Это же я, Настя!

Она совершила такое движение, будто хотела кинуться на шею Дану. Но остановилась на полпути, выпустила подол, принялась сочувственно рассматривать друга.

– Ты зеленый какой-то, Данилка. Плохо, да?

– Еще бы ему не было плохо, – нахмурился Сенкевич. – Я только что говорил нашему общему товарищу, что он слишком легкомысленно относится к наркотикам. Холмс, вы почти полгода злоупотребляли вредными веществами, а последние три недели не выходили из угара. Пропадали в опиекурильнях, откуда мне приходилось вас вытаскивать с боем и приводить домой. Я целые сутки проводил возле вашей постели, исполняя обязанности сиделки. Но едва придя в себя, вы снова бросались в нездоровое забытье. Нюхали кокаин, пили настойку морфина. Сплин сплином, дорогой Холмс, но так больше продолжаться не может. Как врач, заявляю вам, что…

Настя, совершенно не по-английски подбоченившись, сварливо прервала этот викторианский монолог:

– Хватит тут благородного изображать! Говори по-человечески, от твоего занудства уснуть можно. С Данилкой мы сами разберемся, а ты расскажи лучше, что это был за чувак с катаной, который нас всех едва не перебил. И почему я видела его в портале?

– Да, – умирающим голосом поддержал Дан. – Ты явно знаешь больше, чем мы.

– Колись, собака! – Настя подступила к Сенкевичу, ухватила его за грудки, с силой встряхнула, что в исполнении английской леди выглядело диковато.

Дан с одобрением наблюдал за действиями подруги, он и сам сделал бы то же, только вот сил не было. Внезапно комната опять накренилась набок, к горлу подступил ком, он громко икнул и закашлялся. Настя тут же выпустила пиджак допрашиваемого и, позабыв о нем, кинулась на помощь.

Но девушка не успела добежать до кресла, как снаружи раздался настойчивый звонок.

– Кто бы это мог быть? – пробормотала Настя, превращаясь в миссис Хадсон. – Звонит слишком громко, как лакей.

– Ну так не открывай, – простонал Дан.

– Нет, пожалуй, надо посмотреть, кто там.

Настя поправила платье и вышла. Вскоре вернулась почти бегом, ловко накинула на Дана плед, закрыв его до груди, шепнула: «Осторожнее», только потом объявила:

– Инспектор Джонс, джентльмены. – И удалилась.

В комнату вслед за ней вошел высокий грузный мужчина, за спиной которого маячили два молодца-констебля в синих формах и высоких касках. Полицейские остановились на пороге, устремив на присутствующих безразличные взгляды.

Инспектор прошел к Сенкевичу, без предисловий объявил:

– Вы арестованы, доктор Уотсон.

По его кивку один из констеблей, молодой, пухлощекий, с деревенским румянцем, прошел в комнату и защелкнул на запястьях Сенкевича неуклюжие браслеты, соединенные цепью, – наручники.

– Но позвольте… – интеллигентно возмутился Сенкевич.

– Не позволю, – буркнул Джонс и победно покосился на Дана. – Забирайте его, Смит.

Констебль взял Сенкевича за плечо, подтолкнул к выходу. Настало время вмешаться. Дан собрался с силами, прокашлялся и, надеясь, что его голос звучит не как у дряхлого старика, произнес:

– В чем, собственно, дело, Джонс? Почему вы врываетесь в мой дом и арестовываете моего друга? Извольте объясниться.

Джонс важно потряс брылями, сделавшись похожим на старого, чрезвычайно упрямого английского бульдога:

– Не мое дело объясняться. Объясняться будет Уотсон. Хотя… – Он злорадно усмехнулся.

Чувствовалось: инспектор не любит Холмса и рад продемонстрировать свое торжество. Джонс выхватил газету из кармана Сенкевича, развернул:

– Так и есть, свежий «Таймс». Читали новости, Холмс? Вижу, что нет. В отличие от вашего друга. – Он скороговоркой прочел: – «Чудовищное убийство в Ист-Энде. Вчера, ранним утром, на улице Бакс-роу случайными прохожими было обнаружено тело женщины. У жертвы перерезана гортань, вспорота брюшная полость. Несчастная покрыта страшными ранами…» – Джонс опустил газету, тяжело взглянул на Сенкевича: – Наслаждаетесь описанием своего преступления, Уотсон? Упиваетесь славой?

– Чтение газеты пока не дает повода подозревать джентльмена в убийстве, – иронично заметил Дан. – С таким же успехом вы можете арестовать всех грамотных жителей Лондона.

– А то, что джентльмена за несколько часов до убийства видели в компании жертвы, дает повод его подозревать? – пропыхтел Джонс, и его щеки налились багрянцем. – Ваш друг провел позавчерашний вечер с женщиной, которая была опознана как Мэри Энн Николз – особа легкого поведения. Он был последний, с кем видели несчастную. У меня несколько свидетелей. Две товарки Николз подробно описали его внешность. Женщины утверждают, что доктор Уотсон любит прогуливаться вечерами по Ист-Энду и каждый раз уходит с одной из тамошних обитательниц.

Мэри Энн Николз, Ист-Энд, вспоротый живот… Ну конечно, Джек Потрошитель! Его первое убийство. И правда, он действовал в Лондоне в период, описываемый Конан Дойлом. Дан всегда удивлялся, как писатель мог не использовать этот факт в своих «Записках о Шерлоке Холмсе». Вот это в интересное времечко мы попали, подумал он.

Дан попытался достучаться до сознания Холмса: детектив безмолвствовал. Призвав на помощь собственный опыт сыскаря, он спросил:

– То есть вы утверждаете, что мистер Уотсон – убийца, основываясь на описаниях, данных двумя проститутками? Не говоря уж о том, что дамы могли быть нетрезвыми или просто-напросто соврать, не кажется ли вам, что словесному портрету доктора Уотсона соответствует как минимум сотен десять лондонских джентльменов?

– Бесполезно, Холмс, оставьте свои фокусы для тех, кто вам верит. Для Лестрейда, например. Но ничего не выйдет: это дело поручено мне. И я арестую Уотсона по подозрению в убийстве. Его узнал еще и мальчишка-рассыльный, которого Уотсон не раз отправлял на поиски кеба. Ист-Энд – местечко бедное, кебменов там немного. Мои люди без труда отыскали извозчика, который накануне отвозил домой светловолосого джентльмена в дорогом костюме из шотландки. Он привез нас прямиком сюда. Но хватит разговоров. Идемте, Уотсон.

– Это какое-то странное недоразумение, – обиженно проговорил Сенкевич. – Разумеется, как джентльмен, я вынужден подчиниться представителю власти. Но полагаю, долго в Скотленд-Ярде мне задержаться не придется.

– Да-да, вы надеетесь на Холмса, старина, – пробурчал Джонсон. – Только на этот раз даже он не поможет.

Сенкевич понурился и вышел под конвоем констеблей. Спустя несколько минут в кабинет вбежала растерянная Настя.

– Данилка, что делать? Его надо срочно выручать!

– Ничего ему не станется от нескольких часов в тюрьме, – успокоил Дан.

– Ты знаешь, как работает лондонская полиция? Вот и я не знаю. – Настя принялась загибать пальцы. – Дактилоскопии нет, исследования на ДНК нет, да вообще никакой серьезной судмедэкспертизы нет! Есть только свидетели. И на основании их показаний Сенкевича вполне могут засудить.

– Для этого нужно время.

– А если он будет в камере не один? – продолжала нагнетать Настя. – А если его сосед грохнет? Мы же тут застрянем навсегда, Данилка! Соберись!

– Трудно мне, Насть, – с кряхтением пожаловался Дан. – Все тело выкручивает…

Подруга бросила на него злобно-презрительный взгляд, развернулась и решительно зашагала к двери. Зная ее характер, Дан поспешно спросил:

– Ты куда?

– Выручать Сенкевича!

– Настя, мы не дома. Это викторианский Лондон. Кто здесь послушает женщину?

Настя остановилась в дверях:

– Ну а что мне остается делать? Ты же не в состоянии. Вспомни историю: Джек Потрошитель так и не был пойман. Полиция потерпела фиаско. Так что Сенкевич – идеальный претендент на роль убийцы. Да на него все повесят и рады будут!

– Это только первое преступление, – возразил Дан.

Настя прислонилась к косяку, деловито осведомилась:

– Предлагаешь дождаться второго? И не выручать Сенкевича, пусть в тюрьме сидит? Тогда уж у него будет железное алиби. Не помнишь, через сколько дней Потрошитель убил снова?

– Примерно через неделю вроде бы.

Настя помотала головой:

– Слишком опасно. На улице дождь, в тюрьме сыро. Подхватит Сенкевич пневмонию да помрет. Антибиотиков тут тоже нет. Мы должны его беречь, Данилка. Ничего не поделаешь.

Спорить с подругой было невозможно. К тому же Дан точно знал: она все равно пойдет в Скотленд-Ярд и попытается вытащить Сенкевича. В результате вполне может попасть или в руки сыщикам, или в лапы самого Потрошителя. И придется ему спасать уже двоих. Он глубоко вздохнул:

– Хорошо, Насть, я понял. Дай мне час. За это время, надеюсь, с Сенкевичем ничего не случится.

Настя хотела было еще что-то сказать, но посмотрела в глаза другу и сочла за благо согласиться.

– Но только час, не больше!

Девушка вышла, оставив Дана наедине с абстинентным синдромом. Он с трудом поднялся на ноги, немного постоял, пошатываясь: лекарство Сенкевича если и действовало, то слабо. Дан согнулся от боли в животе, пару минут боролся с тошнотой. Потом снова обессиленно рухнул в кресло, проклиная ситуацию. Мало того, что хреново до ужаса, так он еще и не знает реалий мира, в котором оказался. Чертов Холмс продолжал безмолвствовать, и доступа к его памяти не было.

– Может, уже очнешься? – укорил его Дан. – Мне в Скотленд-Ярд сейчас, твоя знаменитая дедукция очень бы пригодилась.

Великий сыщик не ответил. Решив разбираться с проблемами по мере их поступления, Дан принялся размышлять, как бы справиться с ломкой. Укол не помог, отлеживаться времени нет. Оставалось единственное средство…

Все в нем восставало при этой мысли: Дан презирал наркоманов, считал их чем-то вроде человеческого мусора. Но иного выхода не видел – ломка быстро снимается только новой дозой. Он выполз кое-как из кресла, обвел взглядом комнату:

– Надеюсь, у тебя есть заначка. Только вот где она?

Дан стал методично перерывать письменный стол. Вскоре его усилия увенчались успехом: в одном из ящиков обнаружилась батарея аптекарских пузырьков, запечатанных сургучом, с этикетками, на которых было аккуратно выведено Laudanum[2]. Дан взял одну из склянок, повертел в руке, прикидывая, какая доза нужна для поправки. Ничего не придумал, вскрыл пузырек, выпил залпом.

Спустя минуту окружающий мир наконец перестал пошатываться, кровь быстрее заструилась по венам, тело наполнилось приятным теплом, и даже настроение повысилось. Теперь вызволение Сенкевича не казалось таким уж сложным делом.

– Элементарно, – усмехнулся Дан, направляясь к заваленной бумагами этажерке в углу.

Под воздействием опия Холмс наконец проснулся и теперь руководил процессом. Дан, рассудив, что сыщик лучше сориентируется в обстановке, уступил ему главенство.

– Это должно быть здесь, – бормотал он, роясь в грудах старых газет. – Где же?.. Вот, нашел! Двадцать пятое февраля и шестое апреля…

Он быстро пролистал газеты, вытащил листы с нужными статьями, удовлетворенно кивнул. Потом переоделся, положил газетные листы в карман и вышел из комнаты.

– Миссис Хадсон… то есть, пошел я, в общем, – сообщил он Насте, которая изумленно наблюдала за таким стремительным перерождением. – К вечеру приготовь мне ванну.

– А я?.. – заикнулась было девушка.

– Леди не место в полиции. – Строгий тон произвел нужное действие, Настя возражать не стала.

На улице Дан взял кеб и по мокрым, серым, унылым от дождя улицам отправился в Скотленд-Ярд. Теперь он знал, что делать и к кому обращаться.

По дороге от Траффальгар-сквер к аббатству он остановил извозчика, расплатился, ловко спрыгнул, постаравшись не испачкать костюм о колесо, и направился в маленькую, грязную арку. Здесь возле тумб, как обычно, стояли два человека в неприметной одежде, то ли прячась под черными зонтами от мелкой мороси, то ли скрывая под ними откормленные физиономии. Подозрительные взгляды джентльменов обшаривали улицу и каждого из прохожих. Дан, а вернее Шерлок Холмс, внутренне усмехнулся убожеству маскировки: каждый лондонец знал, что возле Скотленд-Ярда ошиваются переодетые инспекторы. Впрочем, и он не остался неузнанным: оба шпика дружелюбно кивнули знаменитому частному сыщику, который частенько захаживал в полицейское управление.

Дан ответил вежливым поклоном, миновал арку и оказался в наполненном туманом внутреннем дворе, по периметру которого стояли угрюмые серые каменные здания. Дома были построены в разное время и на разных уровнях, причем ни один из зодчих не озаботился гармонией архитектурного ансамбля. Позже все их соединили сквозными проходами, и теперь Скотленд-Ярд напоминал то ли футуристический муравейник, то ли заковыристый лабиринт, в закоулках которого мог потеряться не только посетитель, но и полицейский-новичок. Только не Шерлок Холмс.

Дан уверенно миновал здание уголовного музея, где на радость газетчикам и охочим до ужасов обывателям были выставлены топоры, бритвы и ножи самых страшных злодеев и окровавленные лохмотья, принадлежавшие то ли убийцам, то ли их жертвам. Он также прошел мимо полицейской типографии, склада хранения утерянных вещей и попал прямиком в Департамент уголовных расследований.

– Добрый день, Холмс! Какими судьбами? Вас давно не было видно, – добродушно приветствовал его на пороге невысокий инспектор с узеньким крысиным личиком.

– Здравствуйте, Лестрейд. Как удачно, что именно вы сегодня дежурите. Полковник Уоррен у себя?

Дан мог бы не задавать этого вопроса: разумеется, комиссар был на месте, но попасть к столь высокому чину без прохождения необходимых формальностей было невозможно. Он протянул визитную карточку.

– Проходите, Холмс. Я доложу.

Вопреки правилам Лестрейд не заставил сыщика писать заявление и не расспросил о цели визита. В Скотленд-Ярде привыкли: Холмс приходит только по важным делам и только тогда, когда ему есть что сказать. Вскоре из узкой, похожей на камеру комнаты для посетителей Дана препроводили в приемную комиссара.

Полковник Уоррен, худощавый человек лет пятидесяти с широкой окладистой бородой, восседал в большом кабинете, за покрытым бумагами столом. Несмотря на то что календарь на стене показывал конец августа, в комнате, отгоняя сырость, горел огромный камин: конец лета выдался холодным и дождливым.

Дан вежливо приветствовал сэра Чарльза Уоррена. В отличие от рядовых полицейских и инспекторов, многие из которых, как Джонс, видели в сыщике конкурента, комиссар был не против сотрудничества с ним, считая, что главное – результат.

– Проходите, садитесь, мистер Холмс. Вы можете идти, Лестрейд.

– Я просил бы, чтобы инспектор остался, сэр Чарльз. Если позволите, конечно.

– Хорошо, – кивнул комиссар. Лестрейд замер у двери. – Так что привело вас в наши скучные кабинеты?

– Убийство в Ист-Энде.

– Вот как… – Сэр Чарльз выглядел утомленным. Он выдернул из груды бумаг тонкую желтую папку. – Сегодня об этом трубят на каждом углу. Но какой вам в этом интерес? Не думаю, что родственники покойной Мэри Энн Николз могли нанять для поимки убийцы детектива вашего уровня. Не думаю, впрочем, что они стали бы вообще кого-то нанимать: муж разошелся с нею семь лет назад, дети остались с ним и не желают ничего знать о матери. Отец отказался от Мэри Энн из-за ее привычки к горячительным напиткам. Последние шесть лет несчастная пробавлялась, продавая себя по подворотням. Ночевала в работных домах, много пила. Неудивительно, что именно ее постиг такой печальный конец. Ни одна из них в итоге не умирает от старости…

– Вы правы, сэр Чарльз. Меня никто не нанимал. Я прочел об этой истории в газетах и понял, что могу сообщить сведения, которые, возможно, поспособствуют следствию.

– Добровольная помощь?.. Что ж, слушаю вас, мистер Холмс.

– Для начала вы позволите мне увидеть полицейское описание тела? Лучше бы, конечно, осмотреть покойницу самому, но поездка в морг займет много времени.

Комиссар оперся локтями о стол, переплел пальцы, с минуту смотрел на Дана. Но желание получить информацию перевесило соображения служебной конфиденциальности. Он передал через стол желтую папку:

– Смотрите, мистер Холмс. В общем-то, почти все есть в газетах.

Дан погрузился в изучение протокола, к которому были приложены зарисовки полицейского художника.

– Фотографии будут готовы позже, – сказал Уоррен.

– Ничего, мне довольно описания. – Дан вслух прочел: – «Горло перерезано слева направо, два отчетливых разреза находятся на левой стороне. Трахея, глотка, спинной мозг перерезаны; справа на нижней челюсти синяк, вероятно, от большого пальца, другой синяк на левой щеке; брюшная полость была вспорота от середины нижних ребер вдоль правого бока, в нижней части таза к левой части живота, рана там была неровной, сальник или покрытие живота был также прорезан в нескольких местах, и также две небольших колотых раны на интимных местах, очевидно нанесенные ножом с прочным лезвием, полагаю, что они были сделаны левшой, смерть наступила практически сразу…» О ранах на интимных местах и о том, что нападавший был левшой, в «Таймс» ничего не было, – заметил он.

– Получилось скрыть, – кивнул сэр Чарльз. – Вы же понимаете, мистер Холмс, сколько сумасшедших, едва вышел свежий номер «Таймс», появилось у ворот Скотленд-Ярда. Многие желают взять убийство на себя. А уж сколько писем с признаниями приходит в наше управление и в газеты… Достаточно попросить описать подробности, как тут же становится ясно: наши убийцы самозванцы.

– Да, разумеется, вы правы. – Дан продолжал просматривать дело.

Хотя делом это трудно было назвать. Несколько листиков: рапорт инспектора Спратлинга, его же описание тела, сделанное со слов осматривавшего покойницу доктора Льюэллинна, листочек с перечнем одежды и имущества убитой, протокол опознания Мэри Энн Николз ее бывшим мужем и отцом.

Дан кивнул и отложил папку:

– Благодарю, сэр Чарльз. Все, что я хотел вам сказать: будут еще убийства.

Он внимательно наблюдал за реакцией комиссара. От этого зависело, удастся ли вызволить Сенкевича. Уоррен неплохо держал удар, видимо, работала знаменитая британская сдержанность. Но глаза все же выдали: взгляд сделался цепким и подозрительным. Значит, версии о серийном убийце у них нет. Отлично…

– Почему вы так решили, мистер Холмс? Кого-то подозреваете? У вас есть свидетельства, улики?..

– О нет, сэр Чарльз. Все элементарно. У меня только вот это…

Дан достал из кармана старые газетные листы, развернул, положил перед комиссаром. Тот взглянул на заголовки, потом снова на собеседника – с недоверием и удивлением. И опять опустил глаза на газеты.

– Вы хотите сказать… – спустя пять минут протянул он.

– …что подобные убийства в Ист-Энде уже имели место, – кивнул Дан. – Эмма Смит в ночь со второго на третье апреля и Марта Тейбрам в ночь с шестого на седьмое августа. Обратите внимание: во всех случаях это проститутки.

– Возможно, просто потому, что только они и ходят по ночам, – хмыкнул комиссар.

– Да, но во всех трех случаях убийца наносит удары в грудь, интимные места и животы жертв. Слишком много совпадений. Жертвы не просто зарезаны, они исколоты, изуродованы, изорваны ножом. Убийца вкладывает в свои действия страсть, впадает в неистовство. Это ненависть, сэр Чарльз. Ненависть к женщинам легкого поведения или… к женщинам вообще.

– Лестрейд, отыщите эти дела, – приказал Уоррен.

Инспектор вышел и вскоре вернулся с двумя папками. Комиссар раскрыл их, перелистал:

– Да, пожалуй, есть сходство. Но здесь не указано, какой рукой преступник наносил удары.

– Обычный недосмотр полицейского инспектора или врача, – пожал плечами Дан. – Но ведь почерк один.

– Вы правы, Холмс, – нахмурился сэр Чарльз. – Слишком много совпадений. Следует объединить эти дела и ждать нового убийства. Характер нанесения ударов позволяет предположить, что действует маньяк. Очень жаль.

– Из этого следует еще кое-что, – невозмутимо продолжил Дан. – Мой друг доктор Уотсон не может быть убийцей, поскольку шестого апреля, в день совершения второго преступления, был в Баскервиль-холле, и это могут подтвердить десятки свидетелей.

Наконец невозмутимость изменила комиссару, он воззрился на собеседника с плохо скрытым изумлением:

– Но позвольте, мистер Холмс, при чем тут ваш друг?..

– Сегодня он был арестован инспектором Джонсом по подозрению в совершении третьего убийства.

– Основание?

– Он был знаком с убитой. Вы понимаете, сэр Чарльз: холостой джентльмен, одиночество… Это, конечно, грех, но не наказуемый уголовно.

Комиссар сощурил светлые глаза, задумался, потом медленно, с расстановкой проговорил:

– Инспектор Джонс склонен к необдуманным скоропалительным решениям. С другой стороны, на выяснение обстоятельств уйдет некоторое время, придется вызывать свидетелей, опрашивать их, выслушать доктора Уотсона. А все мои люди сейчас чрезвычайно заняты расследованием убийства…

– Доктор Уотсон даст слово джентльмена явиться в Скотленд-Ярд по первому требованию. Не обязательно держать его в тюрьме. – Отлично понимая, на что намекает сэр Чарльз, Дан закончил: – Конечно, я обещаю помочь в расследовании всем, чем могу.

Морщины на лбу комиссара разгладились:

– В таком случае я не вижу оснований удерживать доктора Уотсона в тюрьме и выпускаю его под честное слово джентльмена. Лестрейд, проводите мистера Холмса к его другу.

Поход в тюрьму, улаживание формальностей, заполнение груды бумажек (оказалось, в викторианской Англии полицейская бюрократия ничуть не лучше, чем в России двадцать первого века), объяснения одному начальнику, другому, третьему по нисходящей отняли еще три часа. К этому времени Дан почувствовал, что двигавший им наркотический задор начинает иссякать. Снова заломило руки и ноги, в глазах заплясали мушки – истощенный голоданием и наркотиками организм требовал отдыха и новой дозы. Первое Дан мысленно обязался ему предоставить, на второе мысленно показал дулю. Сознание Холмса медленно угасало, а вместе с ним и память.

Тюрьма в Скотленд-Ярде представляла собой длинный узкий коридор, по обе стороны которого находились крохотные, не больше двух метров на два, камеры. Из них в коридор выходили зарешеченные окошки с задвижками для подачи пищи и воды, сквозь которые к заключенным падал тусклый свет, а надзиратель имел возможность видеть, что происходит внутри. Камеры запирались тяжелыми, окованными железом дверьми.

Хмурый надзиратель подвел Лестрейда и Дана к одной из таких дверей, снял с пояса связку ключей. Щелкнул замок, дверь распахнулась, позволяя увидеть Сенкевича, который с невозмутимым видом сидел, закинув ногу на ногу, на выступающей из стены деревянной скамье. Рядом с ним валялась соломенная подушка и тонкое, изодранное одеяло.

– Вы могли бы управиться и быстрее, Холмс, – мягко упрекнул он, поправляя манжеты. – Не очень приятное место для джентльмена.

Дан промолчал, с интересом оглядывая беленые кирпичные стены и обшитый досками пол. Окна на улицу здесь не было, воздух поступал только из коридора. Поэтому в камере было душно, воняло ватерклозетом, который находился в углу.

– Да, – поймав его взгляд, произнес Сенкевич. – Здесь отвратительные миазмы, а в соседней камере, судя по выкрикам, сидят пьяницы, что не добавляет приятности местному амбре.

Он встал, отряхнул брюки платочком, двинулся к выходу.

Распрощавшись с Лестрейдом и еще раз пообещав поддержку в расследовании, Дан вынул из кармана свисток, подозвал кебмена. Ему хотелось только одного: лечь и уснуть часов этак на двадцать.

Настя

Ей не сиделось спокойно. Хотелось действовать. Джек Потрошитель, только подумать… Насте всегда было любопытно, что движет серийными убийцами. С одной стороны, это был вполне профессиональный интерес, с другой – ее одновременно пугала и завораживала логика больного разума. А сейчас появилась уникальная возможность раскрыть личность одного из самых знаменитых убийц в истории человечества! Ведь Джек Потрошитель так и не был пойман.

Вспомнив все, что знала об этом деле из книг и учебников криминалистики, Настя вышла на улицу, купила несколько свежих газет. Вернувшись, уселась в кресло, принялась изучать прессу. Газеты не сообщали никаких деталей, которые не были бы ей известны. Отложив их, Настя отправилась в кухню. Надо было приготовить обед к возвращению мужчин.

Здесь выяснилось одно печальное обстоятельство: миссис Хадсон совершенно не умела готовить. И сколько Настя ни старалась воспользоваться собственными кулинарными талантами, ничего не выходило. К тому же здесь не было ни миксеров, ни блендеров, ни знакомых продуктов, к которым она привыкла. Набор запасов не радовал многообразием: купленная утром камбала и килограмма два картошки. Рыба получилась недожаренная, картофель пригорел. Пришлось отправить обед в мусор и начать все заново. Истратив все продукты и весь запас табуированной лексики, Настя наконец сумела сварганить что-то более-менее приличное на вид.

Ближе к пяти вечера раздался стук дверного молотка. Девушка кинулась к двери, распахнула ее – на пороге стояли Сенкевич с Данилкой. Беглый олигарх выглядел довольным и умиротворенным, а вот Дана, кажется, снова мучила ломка.

Впустив их, Настя отправилась на кухню. Вернувшись, обнаружила мужчин в кабинете Холмса. Остановилась у кресла, в котором с видом умирающего сидел друг, и задумалась. Чем можно облегчить страдания наркомана в ломке? Дома было бы понятно: отправить в реабилитационный центр. А здесь какие могут быть методы?

– Ему надо поесть, – заметил Сенкевич, который, похоже, размышлял о том же.

– Данилка, встать сможешь? – деловито осведомилась девушка. – Ужин стынет ведь.

Дан честно попытался приподняться в кресле, но со стоном покачал головой. Стены комнаты больше уже не безобразничали, как утром, но слабость была невыносимая.

– Хорошо. – Настя подхватила друга под правую руку, обняла, подставила плечо, прикрикнула на Сенкевича: – Давай, берись с другой стороны, потащили.

Вдвоем они выковыряли Дана из кресла, поволокли к двери. Он едва перебирал ногами. Очевидно, дело было не только в ломке, но и в продолжительной голодовке. Память Холмса опять выключилась, и это неудивительно – в таком-то состоянии. Посмотрев на состояние Дана, Настя сделала вывод: сыщик быстро и целенаправленно убивал себя.

– Вы, мой друг, вроде тощий, как селедка, а весите немало, – путая свою манеру говорить с докторской, заметил Сенкевич. – Видно, го-го-го… – Он опять принялся заикаться, потом, сдавшись, поправился: – Экскрементов в вас много.

– На себя посмотри, – оскалилась Настя. – Надулся, как павлин в курятнике. И зубы-то не заговаривай, я с тобой еще не закончила.

Сенкевич, сочтя за благо не отвечать, мирно уточнил:

– Кстати, что у нас на обед?

– Fish and chips, что ж еще, – пропыхтела Настя. – Бэрримор готовит гораздо лучше, зря вы отпустили его проведать родственников в Дартмуре.

– Бэрримор? – очнулся Дан, болтавшийся на плечах друзей. – Он же не наш дворецкий, ну, то есть не Холмса. Он служит в Баскервиль-холле.

– Служил, пока не сгорел Баскервиль-холл, дорогой друг, – церемонно проговорил Сенкевич. – Теперь он служит у нас. Ну вот, столовая, дошли.

Дана усадили за стол, на котором стояли тарелки с кусками рыбы и жареным картофелем, на вид слегка подгоревшим. Еда выглядела не особенно аппетитно. Судя по всему, Сенкевич думал так же.

– Миссис Хадсон не умеет готовить, – пожала плечами Настя. – Теперь здесь я, и все со временем наладится, но сегодня придется обойтись этой гадостью.

– Значит, у нас служит Бэрримор, – задумчиво сказал Дан. – Чего я еще не помню?

– Мы оба, – поправила Настя и бросила угрожающий взгляд на Сенкевича. – Рассказывай.

Тот поправил и без того безупречный галстук, развернул салфетку, вежливо улыбнулся:

– Итак, что бы вы хотели знать в первую очередь, друзья?

– Холмс, Уотсон и миссис Хадсон действительно существовали? – спросила Настя. – Потому что иначе я не понимаю…

– Пожалуй, на этот вопрос невозможно ответить без небольшого предисловия, милая леди. Дело в том, что в Японии эпохи Токугава я действительно получил некоторые новые сведения, которыми не успел поделиться с вами. Это ничуть не означает моей злонамеренности…

– Короче. – Настя предупреждающе выставила вилку.

– В общем, все не так, как я думал, – вздохнул Сенкевич. – Я встретил одного человека, который объяснил: путешествия во времени невозможны.

– То есть? – насторожился Дан. – А где же?..

– В другом мире, дорогой Холмс, то есть капитан. Мы путешествуем не по эпохам, а по параллельным мирам. Все они похожи на наш, но есть отличия. Почему бы не существовать реальности, в которой живут персонажи Конан Дойла? Есть ведь теория о том, что писатели способны силой воображения создавать настоящие миры. А есть еще такая: писатель вовсе не придумывает героев и их историю, он только получает сигнал из некоего информационного пространства, служит как бы передатчиком информации о другой реальности.

– И если так, то существуют миры книг любого писателя? – Пораженная этой мыслью, Настя застыла с поднятой вилкой.

– Например, мир Толкиена, – усмехнулся Дан. – Орки, эльфы, хоббиты…

– Или Кинга, – поежилась Настя. – Вампиры, инопланетные монстры, томминокеры, буки под кроватями.

– Это еще что… – вмешался Сенкевич. – Представьте себе мир Лорел Гамильтон. Вот уж где веселуха!

– Что же получается? Каждый раз, когда какой-нибудь убогий графоман пишет очередную сказку, рождается новый мир? – ужаснулась Настя.

– Не дай бог! – Дан, хорошо знакомый с русским фэнтези, даже на время позабыл о ломке. – Эльфодраконы, черные властелины с нежной душой, выращивающие розы на заднем дворе зловещего замка, и валящиеся на них с неба тупые, хамоватые рыжие попаданки.

– Погодите. – Настя перешла к сути вопроса. – И сколько всего этих миров?

Сенкевич пожал плечами:

– Откуда мне знать? Думаю, бесконечное количество. Один человек сказал мне, что во Вселенной все время образуются новые миры.

– И выходит, шансов попасть домой у нас нет? – подытожила Настя. – То есть ты не знаешь, как это сделать?

Сенкевич сокрушенно покачал головой.

– Ну отлично! – возмутилась девушка. – Получается, мы навсегда зависли в междумирье! Так и будем мотаться по разным реальностям.

– Я еще не все сказал, – вздохнул Сенкевич. – В процессе перемещения наши личности постепенно стираются и слабеют. Становится все труднее контролировать «объект», он вытесняет чуждое сознание. Еще пара путешествий – и мы просто растворимся. Видите, я уже не могу справиться с этим у… у… Уотсоном. Так что предлагаю остаться здесь и больше никуда не перемещаться. Вполне цивилизованная эпоха, у нас хорошее материальное положение…

– О, спасибо! – подскочив с места, взвилась Настя. – Этой бабе тридцать семь, между прочим!

– Ты выглядишь моложе, – поспешно заверил Сенкевич.

– А мне двадцать девять! Ни о чем не говорит? Благодаря тебе я теряю восемь лет!

– Но, судя по книгам Конан Дойла, миссис Хадсон прожила долгую жизнь…

– Долгую старость она прожила! – ярилась Настя. – Восемь лет молодости кто мне вернет? А Данилка? Посмотри на него! Наркоман в ломке! Мне на фига такой мужик, не скажешь? Да он, наверное, в постели ни на что не способен!

– Я могу чем-то помочь? – растерялся Сенкевич.

Настя побагровела, вытаращила глаза и некоторое время разевала рот, пытаясь найти достойные слова в ответ на такое хамство. Потом сделала глубокий вдох, выдохнула, справилась с собой и, поджав губы, спокойно ответила:

– Безусловно можешь. Найди способ вернуть нас домой. Это все, чего я требую.

Она посмотрела в тарелку. Еда выглядела и пахла неаппетитно. Картошка была пересушена, рыба, кажется, наоборот – недожарена.

– Как же паскудно я готовлю! – еще больше разозлилась Настя. – Сэр Генри, ко мне!

Сенкевич поежился, Дан удивленно воззрился на подругу: он был уверен, что в доме нет никакого сэра Генри. Но даже если бы был, с чего девушка звала его так фамильярно?

– Сэр Генри Баскервиль! – повысила голос Настя. – Извольте подойти!

В глубине квартиры раздался тяжелый вздох, следом – шаги, сопровождаемые странным поцокиванием. Вскоре в столовую вплыла огромная собака черно-тигрового окраса, величиной с теленка. Мощные лапы уверенно попирали паркет. У пса было широкое тело и большая тяжелая голова с брыластой мордой, которой складки шкуры придавали недовольно-брюзгливое выражение. Животное окружала слабая, едва заметная дымка – скорее всего, подумалось Дану, это из-за ломки в глазах все расплывается.

– Ну и чудище, – пробормотал он. – На слонов с таким охотиться, что ли?

– Это все, что вы замечаете? – удивился Сенкевич. – Где ваша гениальная наблюдательность?

Дан присмотрелся. То, что сначала показалось ему дефектом собственного, одурманенного наркотиками, зрения, было нежным свечением. Казалось, каждая шерстинка собаки испускала тоненький, едва заметный лучик. Пес моргнул и уставился прямо на Дана: в глазах его зажглись два зеленых огня, как будто кто-то установил в глазницах электрические лампочки.

– Это еще что за хрень? – потрясенно выговорил Дан.

– Очень эффектно смотрится в темноте.

Сенкевич подошел к шторам, задернул – комната погрузилась в полумрак. Собака будто парила в нем мерцающим пятном, из которого били два зеленых луча.

– Соседи были весьма смущены, когда вы поселили Сэра Генри в квартире. Особенно чувствовалось их напряжение, если вас встречали во время вечерних прогулок.

Сенкевич открыл шторы.

– А зачем я его поселил?

– Ему, как и Бэрримору, некуда было деваться. Пес непонятным образом появился на Бейкер-стрит после пожара в Баскервиль-холле. Сидел у двери. Вы сначала хотели пристрелить его, потом передумали и приютили, назвали в честь погибшего сэра Генри. Сказали, будете изучать феномен свечения. Но потом мы все привыкли, привязались, стали считать домашним любимцем.

– Какой-то… инфернальный любимец, – усмехнулся Дан.

– Он добрый, – вступилась Настя. – Даром что народ до инфаркта доводил. Но он же не виноват… Иди сюда, Генричка.

Девушка подсунула собаке тарелку с ужином. Сэр Генри меланхолично понюхал еду, раскрыл невероятных размеров пасть, мельком показав длинные белоснежные клыки, и в один глоток уничтожил и рыбу, и картошку.

– Сколько ж он жрет и чем мы его кормим? – охнул Дан.

– Счета от мясника заметно увеличились, – кивнула Настя. – Хотя для сэра Генри закупаются всего лишь обрезки.

– А еще мы две недели отгоняли от дома газетчиков, – пожаловался Сенкевич. – Но несмотря на все наши старания, в «Таймс» несколько дней появлялись статьи о собаке-призраке. И соседи пожаловались в полицию. На пса приходил посмотреть инспектор Джонс. Его тоже очень смущало свечение. Но мы пояснили: в этом нет ничего сверхъестественного, собаку кормили мясом с высоким содержанием фосфора, поэтому она и сияет в темноте.

– И в это кто-то поверил?! – ужаснулся Дан. – Да пес бы издох через пару дней. А мясо такое где взять?

Сенкевич развел руками:

– Полицейские… Неужели вы так ничего и не вспомнили?

– О Баскервиль-холле почти ничего, кроме того, что отправил туда Уотсона. Но сознание Холмса проснулось, когда…

– Ты принял морфий, обдолбыш?! – С Сенкевича слетел весь джентльменский лоск.

– Наконец-то вышел из образа, – буркнула Настя. – Но он прав, Данилка, это не дело.

– А что мне оставалось? Ломка, встать не могу, Холмс не отвечает. Как бы я тебя вытащил без этого?

– Ну ладно, – смилостивился Сенкевич. – Но в последний раз, дорогой друг. Как доктор…

– Ты не доктор. – Настя презрительно скривилась.

– Я обладаю памятью и знаниями врача, – не согласился Сенкевич. – А значит, имею полное право так себя называть. Как доктор я диагностировал у вас классический случай частичной амнезии. Наше расследование в Баскервиль-холле закончилось грандиозным пожаром. Я обнаружил вас, дорогой друг, с разбитой головой, неподалеку от пепелища. Вы были без сознания, а когда пришли в себя – выяснилось, что ничего не помните о последних событиях.

– Только о последних?

– Именно. Вы помнили, кто вы, и сохранили свои замечательные дедуктивные способности. Но увы, все, что было связано с Баскервиль-холлом, стерлось из вашей памяти. Это ужасно угнетало вас, потому вы и ударились во все тяжкие. Пытались вернуть утраченную память с помощью наркотиков, но приобрели только проблемы со здоровьем.

– А что там было, кстати? Как я понимаю, события в этой реальности отличаются от версии Конан Дойла.

Сенкевич запнулся, лицо его приняло озадаченное выражение, отчего сделалось глуповатым. Он немного помолчал, потом произнес:

– Нихе… нихре… никакого овоща семейства крестоцветных не понимаю. В памяти Уотсона тоже не находится нужных сведений. Я вижу пожар, вашу травму, а вот что к ней привело… Нет. – Он обернулся к Насте. – А вы, милая леди?

Девушка издевательски фыркнула:

– Плохо забывать, когда ничего не знаешь. Откуда у меня информация? Я всего-навсего домохозяйка, мое дело – простыни и квартплата. Вы не посвящали меня в свои дела.

– М-да… Творится какая-то ху… ху… хулиганская выходка памяти доктора Уотсона! – выкрутился Сенкевич. – Такое чувство, что у него тоже частичная амнезия. Ничего, надеюсь, справлюсь со временем. И кстати, мне нужно немного поработать в лаборатории. А в девять меня ждут у пациента.

Он вышел. Сэр Генри гавкнул ему вслед. Звук был гулкий, словно из бочки.

Сенкевич

Лаборатория доктора Уотсона располагалась в подвале дома. Вход в нее перегораживала надежная дубовая дверь с множеством сложных замков. Сенкевич отпер ее, вошел, нажал на выключатель. Комнату залил тусклый мертвенный свет.

Обстановка скорее подходила обиталищу средневекового алхимика или берлоге ведьмы. Чего здесь только не было! В центре лаборатории стоял большой хирургический стол, на котором лежало что-то, покрытое тканью. Под белым полотном угадывались очертания человеческого тела. В изножье стола находилась динамо-машина. По стенам висели многочисленные полки с пробирками, колбами, книгами и большими банками, в которых застыли заспиртованные уродцы: двухголовые новорожденные щенки, котята с шестью лапами, кисти четырехпалых рук, венцом коллекции были несколько скрюченных эмбрионов. Последние выглядели особенно отталкивающе: один в чешуе, другой покрыт шерстью, остальные носили печать такого уродства, что в них с трудом угадывались человеческие детеныши.

В углу притулился большой деревянный ларь. Сенкевич откинул крышку – повеяло холодом. Ящик был доверху наполнен льдом, из которого торчали отрубленные, посиневшие части человеческих тел. Немного полюбовавшись на собрание останков, Сенкевич закрыл ларь. Здесь его ничто не шокировало, благодаря памяти Уотсона он знал все и понимал: это предназначается для медицинских экспериментов. Нельзя сказать, что ему это очень уж нравилось – Сенкевич не любил медицину, биологию, предпочитал чистую мистику и эзотерические практики. Но и доктор был им не чужд, что подтверждал стоявший неподалеку столик для спиритических сеансов.

Сегодня он не планировал никаких особенных работ в лаборатории. Так, решил уйти от друзей, пока они не начали новый круг расспросов. Не хотелось говорить о вещах, которые он сам не вполне понимал, а некоторые, такие как события в Баскервиль-холле, откровенно не помнил. Сенкевич уселся за письменный стол и глубоко задумался.

Сейчас ему казалось, что Миямото рассказал далеко не все. Что-то в логике хранителя времени выглядело то ли натянутым, то ли вовсе ущербным. В существование параллельных миров Сенкевич поверил сразу: еще в Равенсбурге ему не давало покоя слишком явное отличие реальности от того, что описывалось в учебниках истории. Но даже если так: почему нельзя вернуться в свой мир? Ведь он тоже где-то есть…

И почему портал вдруг сделался неуправляемым? Ладно, в первый раз он дал сбой из-за Насти и Дана. Во второй – то же самое, тогда Сенкевич еще надеялся избавиться от спутников и сделал расчет на одного человека. В будущем он вообще никаких расчетов не делал, действовал на авось. Но в Японии Сенкевич все просчитал правильно, он готов был поклясться. Портал на троих должен был вынести их во Флоренцию 1428 года, пускай и параллельную, альтернативную. Сенкевич точно это знал, потому что еще в своем мире и времени однажды проводил эксперимент. Открыл портал, но рассчитал его на перенос не туда, а обратно. Когда фиолетовая клякса расползлась по комнате, затем свернулась и снова развернулась, из нее со стуком выпала бронзовая статуэтка – мальчик с кувшином. Клеймо мастера на основании гласило: «Чезаре Тоцци, Флоренция, 1423 год». Значит, возможность попасть туда была!

Упорная личность доктора Уотсона изменила ход мыслей Сенкевича и направила их к тому, что лежало на столе. «Почему же не получается сеанс спиритизма? Может быть, нужно попробовать какую-нибудь другую методику? Но Аллан Кардек – лучший медиум Европы…»

Он подошел к столику, задумчиво погладил лаковую поверхность. Прислушался к мыслям Уотсона, постарался придавить упрямого доктора. Выходило, тот мечтал о вызове какого-то духа.

Сенкевичу стало еще интереснее. Ночь за ночью в лабораторию приходили два коллеги доктора, тоже помешанные на спиритуализме. И втроем они проводили сеансы, но дух с упорством тупой твари появляться не желал.

Он мобилизовал все свои знания предмета и пришел к выводу, что, вполне возможно, троица не совпадает по энергетике. Допустим, между двумя из них есть скрытая неприязнь или один подсознательно не верит в результат. Жена, откопал он в памяти. Уотсон тоскует о покойной Мэри и желает хотя бы поговорить с нею.

– Завтра попробуем подключить моих друзей. Возможно, их энергетика подойдет лучше, – вслух сказал Сенкевич, а про себя подумал: «Может, получится и другую проблему решить. Вызову дух Брюса, к примеру. Пусть растолкует, что там за сложности с вычислениями».

Он достал из жилетного кармашка хронометр, бросил взгляд на циферблат: половина девятого, время уходить. Подошел к большому дубовому шкафу, распахнул дверцу, за которой скрывался выход в темный глухой переулок.

Уже за порогом вспомнил и удивился: он впервые назвал Настю и Дана своими друзьями.

Но размышлять об этом было некогда: неугомонное эго доктора Уотсона вело Сенкевича к новым приключениям. Он шагал по темным, затянутым туманом улицам, держась как можно дальше от тусклого света фонарей.

«Куда собрался?» – попытался выяснить Сенкевич. Ответа, конечно, не последовало. Зато в голову ударил охотничий азарт: Уотсон что-то предвкушал. Свистнул, подозвал кеб, ловко вскочил в него, приказал:

– Ист-Энд.

Бросил кебмену три шиллинга, вышел и растворился в лабиринте узких, извилистых темных улочек. На Ханбери-стрит, под единственным работающим газовым фонарем, стояла субтильная женщина средних лет, в обтрепанном синем платье и желтом соломенном капоре.

– Ищете развлечений, мистер? – откашлявшись, спросила она.

– Сколько?

– Десять пенсов.

Сенкевич кивнул, хотя был вовсе не в восторге от того, что собирался сделать. Дама выглядела потасканной, жидкие темные локоны, выбивавшиеся из-под капора, лоснились от грязи, глаза были мутными. К тому же она выглядела тяжело больной и все время покашливала. Сенкевич заподозрил туберкулез – распространенную болезнь в сыром Лондоне, особенно в его трущобах. Однако по нахлынувшему возбуждению Уотсона он понял, что доктор подыскивал вовсе не пациентку.

– Пойдем, – хрипло произнес он, дернув женщину за руку и увлекая ее в темный вонючий переулок.

Теперь он даже не видел проститутку, во мраке она превратилась в едва различимый силуэт. Умом Сенкевич не хотел до нее дотрагиваться, подбирал мысленно аргументы, пытался отговорить Уотсона. Но телом управляло сознание доктора. Прилив тестостерона лишал разума, превращал его в зверя.

– Как тебя зовут? – спросил он.

– Смуглянка Энни, – хихикнула женщина. – Как хочешь развлечься, красавчик?

О том, что произошло потом, Сенкевич предпочел не думать и не вспоминать. Скорбь по любимой супруге, джентльменские принципы и склонность к пуританству ничуть не мешали доктору предаваться весьма грязным забавам. А учитывая внешний вид и состояние партнерши, это, скорее, тянуло на извращение.

Сенкевичу было противно, однако он не сумел справиться с возбуждением объекта и в итоге испытал острое удовольствие. Сунув в грязную ладонь проститутки горсть монет, он поспешно удалился, внутренне корчась от брезгливости.

Глава 2

Дан

Дан проснулся от того, что кто-то нежно облизывал его ухо. Утро не подарило ничего нового: все та же головная боль и страх перед светом.

– Прекрати, Насть, плохо мне, – простонал он, осторожно отстраняя подругу.

Настя засопела, хрюкнула и гавкнула. Пришлось разлепить веки. От неожиданности Дан отшатнулся, увидев над собой брыластую морду с зелеными фонарями вместо глаз. Он уже успел позабыть о собаке Баскервилей с симпатичной кличкой Сэр Генри.

Настя спала рядом в пуританской ночной рубахе, перетянутой под горлом завязками. Впрочем, Дан и не претендовал сейчас ни на какую сексуальность: все мышцы и суставы ныли, как после большой тренировки. Девушка проснулась, озабоченно спросила:

– Как ты?

– Хреново, – мрачно ответил Дан.

– Ясно… – Настя вскочила с кровати. – Сейчас Генричку выведу.

Она скинула рубаху, дав полюбоваться белоснежным телом с пышными бедрами и высокой большой грудью. Повозилась с корсетом, недовольно бормоча:

– Господи, как же неудобно, столько сбруи. Зачем она только нужна? – И, ухватив собаку за ошейник, вышла из спальни.

Дан потянулся, пытаясь прийти в себя, погрузился в грустные размышления. Похоже, ему предстояла долгая борьба с наркозависимостью. Но как ловить Потрошителя, если сыщик ходит-то с трудом? Да еще и память Холмса опять отказала. Например, он совершенно не помнил, зачем поселил на Бейкер-стрит монструозную собаку и что случилось в Баскервиль-холле. Ладно это – оказалось, Холмс и сам страдает от амнезии. Но и его способностей у Дана тоже не было. Получалось, сыщик просыпался только под воздействием наркотика. Приходилось выбирать: или Шерлок Холмс и морфин – или трезвость и ломка. Для Дана выбор был очевиден: он не собирался поощрять порочные наклонности своего альтер-эго.

– Придется так обойтись, – вздохнул он, и принялся раздумывать, как поймать Потрошителя.

Скотленд-Ярд с него не слезет, это ясно. А учитывая привычки милейшего доктора Уотсона, который, кажется, любит поразвлечься с проститутками, Сенкевича вполне могут снова обвинить. Недаром он вечером пропал и, по словам Насти, явился домой только в середине ночи. Надо будет с ним разобраться, сердито подумал Дан. Пусть на время умерит пыл, мачо недоделанный.

План поимки Потрошителя был бы прост, помни он чуть лучше историю криминалистики, которую изучал в академии ФСБ. Например, место и дату следующего нападения. Тогда оставалось бы лишь устроить засаду и взять маньяка тепленьким. Но таких подробностей Дан, конечно, из себя не выудил. Все, что удалось выжать, – второе убийство было совершено примерно через неделю и тоже в Ист-Энд. А вот где…

Тот же вопрос он задал Насте за завтраком, который состоял из пригорелой овсянки и резиново крутых яиц, которые девушка упорно именовала яйцами всмятку.

– Не знаю, Данилка, – покачала головой Настя, скармливая сэру Генри свою кашу. – Я только помню из лекций, что женщину звали Энни и что Потрошитель на этот раз особенно постарался. Кажется, почку у нее вырезал, что ли.

– Доброе утро, леди и джентльмены, – доброжелательно поприветствовал присутствующих Сенкевич, входя в столовую.

На нем была бордовая шелковая куртка и домашние брюки. Румяная физиономия лоснилась довольством.

– Кого звали Энни? – жизнерадостно спросил он, придвигая овсянку.

– Следующую жертву, – пояснила Настя.

Сенкевич поперхнулся:

– Пригорело…

– Что, знаком? – нахмурился Дан. – Ты бы придержал коня в узде, пока следствие идет. В следующий раз вытаскивать не буду.

– Кто знает, может, он и есть Потрошитель… – поддержала Настя.

На лице Сенкевича отразилось отчаяние:

– Я не виноват. Этот му-у-у-жик просто зверь какой-то. Не могу с ним справиться. Кажется, он помешан на б…б… бабах легкого поведения.

– Потрошитель тоже помешан, – хмыкнул Дан. – Колись давай, что там у тебя за Энни.

– Да ничего особенного. Смугленькая такая, тощая.

– Смуглянка Энни! – воскликнула Настя. – Я вспомнила прозвище!

Оба нехорошо посмотрели на Сенкевича.

– Всю следующую неделю из дома по вечерам ни ногой, – злобно приказал Дан.

– А нам надо идти, Данилка, – поднялась Настя.

– Куда это?

– Вести расследование, конечно. Искать свидетелей. Или ты думаешь, все само рассосется? Если не хотим неприятностей, надо разобраться с этим любителем проституток. А доктор Уотсон, – девушка выделила последние слова сладкой интонацией, – сейчас отправится в свою лабораторию и поищет способ вернуть нас домой. Не так ли, доктор?..

Сенкевич буркнул что-то неразборчивое.

Понимая, что подруга права, Дан кое-как добрался до кабинета, застыл перед столом, размышляя, что делать. Наркотик – единственный способ вернуть Холмса, а без него, без его знания реалий этого времени, ничего не получится. Крошечных отрывков памяти сыщика, застрявших в сознании, хватало только на то, чтобы чисто говорить по-английски. Но это было слишком мало.

Решившись, Дан открыл ящик стола, схватил пузырек с надписью «Laudanum», распечатал его и сделал маленький глоток, надеясь, что этой дозы хватит. Постоял, подождал немного, ощущая знакомый уже прилив сил. Потом энергично кивнул, достал из ящика копии полицейских бумаг, внимательно прочел их, раскрыл шкаф и принялся выбирать костюм. Холмс вернулся.

Спустя полчаса они с Настей вышли из кеба в Ист-Энде, на улице Бакс-роу. Здесь, судя по протоколам, предоставленным сэром Чарльзом, произошло убийство. Дан уверенно подошел к высоким деревянным воротам старого, заброшенного конюшенного двора.

– Тут она лежала.

– Кровь, конечно, смыта, – вздохнула Настя. – И даже если какие-то следы были, их давно затоптали.

Дан молчал. Сейчас им управлял Шерлок Холмс, который по описаниям из протоколов мысленно восстанавливал картину убийства.

Ночь с тридцатого на тридцать первое августа 1888 года была холодной, сырой и ветреной. С самого вечера небо хмурилось черными тучами, а в два часа разразилось дьявольской грозой. Над Ист-Эндом раздавались тяжелые раскаты грома, сверкали молнии, ливень шел стеной. Добрые горожане мирно спали под крышами своих домов, гроза скрыла от них все посторонние звуки. Они ничего не слышали.

Потом гроза уплыла в сторону Темзы, озаряя небо оранжевыми всполохами, придавая городу апокалиптический вид, – отличные декорации для кровавого преступления. И оно произошло.

Женщина брела, пошатываясь, не давая себе труда обходить широкие лужи, то и дело спотыкаясь, – казалось, она вот-вот свалится в сточную канаву, да там и заночует. Промокшие полы коричневого пальто-ольстера тяжело обвисли. Насквозь пропитавшиеся дождем юбки липли к ногам, сдерживали без того неуверенный шаг. В мужских ботинках, слишком больших для женской ступни, хлюпала вода. Дождевые капли с противным звуком ударяли по черному соломенному капору. Мэри Энн некуда было пойти, чтобы переждать непогоду: ни дома, ни денег на ночлежку, а те жалкие пенни, которые могли обеспечить кров над головой, женщина пропила в трактире с подружкой.

Теперь она медленно тащилась по Уайтчепл-роуд в сторону Лондонской больницы в надежде заработать несколько монет – единственным доступным ей способом. Но в такую дождливую ночь шансов на встречу с желающим поразвлечься было мало. И Мэри Энн уже бесцельно брела по опустевшим мокрым улицам, убивая время до утра.

– В ту ночь, с двух до трех часов, шел сильный дождь, – отрывисто произнес Дан. – Однако тело было найдено окровавленным. Вокруг головы и под нижней частью тела скопились лужи, одежда тоже была пропитана кровью. Значит, ее убили уже после трех, когда дождь кончился, иначе он смыл бы кровь. Труп нашли около четырех утра два возчика, которые направлялись на работу. Они указали, что руки и лицо женщины были еще теплыми. В темноте им даже показалось, что женщина жива, просто пьяна или без сознания.

– Выходит, они разминулись с убийцей на каких-то десять – двадцать минут, – заключила Настя.

Дан снова погрузился в размышления. Шерлок Холмс всегда говорил, что таково научное использование силы воображения, которое всегда работает у специалистов на твердой материальной основе[3].

Дождь прекратился внезапно: только что небеса проливали широкие потоки, и вот гроза ушла. Мэри Энн с облегчением вздохнула: теперь, возможно, припозднившиеся гуляки выйдут из трактиров. Может быть, вернуться в «Сковороду»? Клиентов она там сегодня не нашла, но кто знает: вдруг после хорошей порции джина кто-нибудь из джентльменов захочет ласки?..

– Пойдем опрашивать свидетелей? – прервала его мысли Настя.

Дан молча покачал головой. Здесь полицейские сделали все что могли. И даже если кто-нибудь о чем-нибудь умолчал, теперь он в этом не признается.

– Показания свидетелей противоречивы. Констебль, дежуривший ночью в будке, которая находилась метрах в пятидесяти от ворот конюшенного двора, не слышал ничего подозрительного. То же утверждают ночные сторожа из ближайших складов, жильцы Нового Коттеджа и Эссекского Причала. – Дан кивнул на два дома, окна которых выходили прямо на место трагедии. Но вот некая миссис Колуэлл с Брейди-стрит указывает, что среди ночи слышала крик женщины: «Помогите! Убивают! Полиция!» Судя по звуку голоса, женщина убегала в сторону Бакс-роу. Но самое интересное, миссис Колуэлл не слышала при этом шагов.

Дан направился к Брейди-стрит, которая пролегала перпендикулярно Бакс-роу, остановился возле газового фонаря на столбе:

– Последний источник освещения, дальше, на Бакс-роу, темнота. Предположим, Мэри Энн стояла здесь, ожидая, не появится ли клиент. И он появился.

– Так пойдем повторно допросим миссис Колуэлл.

– Нет, мы сделаем по-другому. – Дан огляделся, выбрал из прохожих шустрого разносчика газет, свистом подозвал его.

Курносый мальчишка лет десяти в длинном не по росту пиджаке и лихо заломленной кепке шустро подбежал:

– Газету, мистер?

– Оставь себе. – Дан показал ему монету. – Хочешь заработать шиллинг?

– Что нужно делать, мистер?

– Скажи, ты знаешь, кто живет в этом доме?

– А как же, я всех здесь знаю. Мистер Кортни с семьей, он работает на причале. Мистер Смит, он холостяк, столяр. И миссис Колуэлл, старенькая вдова. Она хозяйка дома.

– Расскажи про вдову.

Мальчишка рассмеялся:

– Да она сумасшедшая. Однажды я принес ей «Стар», а она рассказала, что ночью за окнами ходили фейри и пели рождественские гимны. Ей все время что-то такое слышится. То волки на улице воют, то дьявол крыльями хлопает.

Дан вручил парню шиллинг и отпустил.

– Элементарно, Хадсон. Единственная свидетельница, которая утверждает, что слышала крик, страдает старческим маразмом и слуховыми галлюцинациями. Узнав, что неподалеку произошло убийство, тут же придумала вопли о помощи.

– Но, может, на этот раз она действительно что-то слышала?

– Возможно. Только поймем мы это гораздо позже. Теперь пойдем в морг уайтчепелского работного дома. Мне нужно осмотреть тело.

Ночлежное заведение располагалось неподалеку, на углу Бейкерс-роу и Томас-стрит. Покойницкая при лечебнице – темный, вонючий кирпичный сарай – была заперта на ключ. Послали за сторожем. Спустя полчаса явился трясущийся, приволакивающий правую ногу старичок. Взглянув на бумагу от сэра Чарльза, которая предписывала оказывать предъявителю сего всяческое содействие в полицейском расследовании, сторож трясущимися руками отпер дверь.

Внутри было темно, пахло нечистотами и смертью. Под ногами что-то тихо похрустывало.

– Вши, – коротко пояснил сторож. Настя сдержанно взвизгнула.

Убитая лежала в гробу, обмытая и причесанная, одетая в простенькое темное платье. Она была маленькой, хрупкой, с каштановыми, начинающими седеть волосами. Дан внимательно оглядел покрытое морщинками лицо с мелкими чертами. На обеих скулах отчетливо виднелись кровоподтеки. Шею прикрывала полоса ткани. Дан приподнял ее, осмотрел длинную, от уха до уха, рану на горле.

– Придется раздевать.

Сторож вышел и вернулся с еще одним пожилым мужчиной. Вдвоем, ничуть не смущаясь, они принялись деловито освобождать покойницу от одежды.

– Что ты хочешь тут увидеть? – шепотом поинтересовалась Настя. – Я тебе и так все расскажу, да и в полицейском протоколе есть результаты осмотра.

Дан пожал плечами – он не знал, что ожидает найти, но чувствовал: должен увидеть труп без одежды. Сторожа сняли платье и отступили. Настя, видавшая всякие виды, болезненно передернулась и отвернулась от окоченевшего худенького тела. Дан подошел ближе. Брюшную полость безжалостно вспороли – начиная от середины нижних ребер, вдоль правого бока, в нижней части таза, к левой стороне живота. Рана была неровной. Живот также был прорезан в нескольких местах. На лобке виднелись три колотые раны.

Мэри Энн дошла до последнего фонаря на Брейди-стрит и остановилась. Она прогулялась уже по всем улицам Ист-Энда – безрезультатно. Подумалось, что все же надо идти в «Сковороду». Ее знобило, мокрая одежда неприятно холодила тело. Как бы не заболеть… Если в трактире не найдется желающих быстрой любви, может, кто-нибудь хоть угостит джином и она согреется.

Из темного переулка между домами выступил силуэт. Мэри Энн присмотрелась: мужчина.

– Развлечься хотите, мистер? – привычно выкрикнула она.

Человек бесшумно приближался, ступая мягко, по-кошачьи. Вскоре он оказался рядом, остановился подле женщины, ласково улыбнулся. Взял за руку, повернул туда-сюда, осматривая предлагаемый товар. Мэри Энн не сопротивлялась: она привыкла к подобному обращению. Сейчас он ухватит за грудь, хлопнет по заду, потом решится на покупку.

Но клиент не торопился ощупывать проститутку. Он продолжал смотреть на нее.

– Пожалуй, я хочу развлечься, – едва слышно шепнул он.

Пальцы на ее запястье сжимались все сильнее, превратились в тиски, причиняя сильную боль. Женщина попыталась вырваться, но человек держал крепко. Тогда она скосила глаза, взглянула на него и застонала от ужаса. Когда казалось, спасения уже не будет, эти железные пальцы переломят ей кость, человек наконец отпустил ее, прошептал:

– Беги…

И она побежала в сторону Бакс-роу, звериным инстинктом выбрав самую темную улицу, надеясь затеряться, спрятаться во мраке. Задыхалась от невыразимого страха. Сил кричать не было. В непроглядной черноте Бакс-роу раздавалось только ее хриплое дыхание и топот ботинок по мокрым камням мостовой.

Из-за паники она не слышала ничего. Не услышала и шагов преследователя. Он налетел из темноты, сбил с ног, повалил на мостовую. Смеясь, задрал на ней юбку. Она лежала не шевелясь. Знала: если закричит, человек пустит в ход то, что сжимает в левой руке. Пусть он сделает свое дело и уходит, пусть. От нее не убудет.

Мэри Энн почувствовала, как с нее стягивают панталоны. Ничего, не впервой. Иногда приходилось уступать самым буйным клиентам бесплатно – жизнь дороже.

Она попыталась расслабиться, принять его в себя, может, даже изобразить удовольствие, лишь бы он не злился. Но он медлил – она физически ощущала голым телом его острый как нож взгляд. Человек застонал, в этом звуке были похоть, дикое желание, звериное возбуждение и… ненависть.

Острая боль пронзила лобок, потом еще раз, еще – теплое потекло по бедрам и ногам, капало с тихим звуком на мостовую. Он захрипел, учуяв запах крови, – дикий зверь, городской хищник.

Тогда она издала наконец слабый крик о помощи, но на лицо опустилась тяжелая рука. Твердые пальцы с силой сжали щеки, давя звук в зародыше. Мэри Энн молча заплакала. Острое, беспощадное вошло между ног, кромсая нежную плоть внутри, разрывая и вырезая то, что делало ее женщиной. Лезвие ходило взад-вперед. Убийца навалился на нее, в такт движениям руки подергиваясь всем телом, издали их можно было принять за любовников. Мэри Энн потеряла сознание от боли, мужчина коротко вскрикнул и упал на нее, извиваясь в конвульсиях наслаждения.

Потом он еще долго трудился над неподвижным телом. С удовольствием истинного художника, сумевшего воплотить прекрасный замысел, резал грудь и лобок. Вогнал инструмент в брюшину. Слой жира на животе с трудом подавался под лезвием. Пришлось резать по мясницки, в несколько приемов.

Наконец все было кончено. Живая игрушка, сколь ненавистная, столь и восхитительная, превратилась в неподвижную груду искромсанной плоти. В окровавленный кусок мяса. Он почувствовал легкое сожаление – не из-за ее смерти, конечно. Из-за того, что любимая работа была окончена. Такое разочарование и опустошение ощущает писатель, поставивший последнюю точку в романе, которому посвятил много времени. Вздохнув, он почти любовно погладил шею проститутки и одним движением перерезал ей горло от уха до уха.

Дан долго смотрел на вспоротую брюшину трупа. Аккуратные края раны, настолько ровные, будто резали тонким скальпелем или лазером, – несмотря на то что это сделано в несколько приемов. Но это не скальпель, слишком глубоко вспорота плоть. Нож с тонким лезвием? Дан приподнял край отрезанной фартуком брюшины, достал из кармана лупу, всмотрелся, толком не понимая, что ищет. На грязно-желтоватом слое жира он заметил крошечные черные точки. Из другого кармана вынул пинцет, осторожно взял одну из них. Это был короткий толстый волосок. А вернее, щетина с чьего-то подбородка.

– Она убита опасной бритвой, – уверенно сказал Дан. – До этого полиция искала хирурга или мясника. А возможно, надо было искать парикмахера.

Настя

Вдвоем они с Даном отправились в ближайший полицейский дом дивизиона J. В приземистом кирпичном здании Дан предъявил бумагу от комиссара Уоррена и прошел в инспекторскую, где изложил свои догадки. Сейчас же в Скотленд-Ярд был отправлен констебль с донесением.

– А мы теперь куда? – спросила Настя.

– Пройдемся по местным парикмахерским. Мне давно уже пора побриться.

Парикмахерские Ист-Энда представляли собой замызганные комнатенки на первых этажах домов. Здесь даже не имелось зеркал – такая роскошь была не по карману местным куаферам. Клиент, усаживаясь в кресло, не мог наблюдать за тем, что происходит с его волосами и щетиной. Но, кажется, это никого не смущало.

Сюда ходили только мужчины – женщинам стричься не полагалось, поэтому Настю везде встречали недоверчиво-удивленными взглядами. Мало того, что не место ей было среди мужчин, еще и вид ее говорил о достатке более высоком, чем у местных жителей. Однако делать нечего, Настя старательно изображала даму, которая сопровождает супруга.

Хозяин первого заведения был настолько стареньким и хилым, что едва держал в руках бритву. Дан заглянул к нему и тут же вышел. Покачал головой:

– Не может быть. У него сил не хватит человека прирезать.

Второй парикмахер, молодой и улыбчивый, был занят: в кресле перед ним сидел здоровенный возчик с намыленным лицом. Дан немного понаблюдал, как парень скребет его щеки бритвой, и предпочел удалиться.

– Что, не рискнул? – усмехнулась Настя. – У него бритва туповата. Обратил внимание? Несмотря на пену, аж скрежет стоит.

– Дело не в этом. Он правша. Не наш клиент.

Оставалась всего одна парикмахерская – в таком большом районе было всего три брадобрея. Местные жители не особенно заботились о своем внешнем виде, у большинства на это не имелось денег. Поэтому одни носили бороды, другие стриглись и брились дома.

Чтобы попасть в последнее заведение, потребовалось пройти через узкий переулок, свернуть в вонючую темную подворотню. Дан потянул на себя обшарпанную дверь, они вошли и оказались в обшарпанной крошечной комнатке, слишком убогой даже для Ист-Энда. Хозяин парикмахерской, огромный, широкоплечий и редкостно лохматый, казалось, занимал половину этой каморки.

– Стричшься, бричшься? – спросил он со странным акцентом.

– Бриться, – ответил Дан, смело усаживаясь в полуразвалившееся кресло.

– Пани тоже стричшься? – уточнил парикмахер.

– Нет, она со мной.

– Пани подождать, – кивнул детина.

Присесть было некуда, так что Настя скромно притулилась в углу, внимательно наблюдая за поляком, который куда-то вышел, потом вернулся с кастрюлей, из которой валил пар. Поставив ее на пол, окунул туда грязноватое полотенце, отжал, шлепнул на лицо Дана. Зачерпнул оттуда же воды в маленький стаканчик, кинул щепотку мыльной стружки, взбил облезлым помазком. Снял полотенце, намылил Дану щеки и подбородок. Достав из кармана бритву, обтер ее о серый, замаранный потеками и пятнами фартук, принялся ловко снимать щетину. Левой рукой.

Настя не отрываясь смотрела на покрытую то ли кровью, то ли ржавчиной бритву, которая скользила в опасной близости от горла друга. Дан был виден ей в профиль. Здоровенный поляк ссутулился над креслом, и девушке казалось, он вот-вот полоснет лезвием.

Почему-то Настя сразу поняла: парикмахер – тот, кого они ищут. И дело было не только в леворукости. Все его движения, уверенные и вместе с тем нервные, выражение лица, слегка отрешенное, бегающий, неуловимый взгляд маленьких глазок из-под сальной челки, манера кривить рот в болезненной ухмылке словно кричали: перед ними маньяк.

Настя внутренне содрогалась, сердце сжималось от тревоги за друга. А Дан, кажется, ничуть не переживал. Затеял с поляком разговор:

– Что-то посетителей здесь нет. Плохо идут дела?

– Не жалуюсь, – неопределенно произнес парикмахер. – На хлеб хватает, чего еще хотеть? Нам, евреям, выбирать не приходится. Главное, пока не прогоняют.

Он медленно провел бритвой по щеке Дана, спустился к шее. Настя замерла от ужаса. Парикмахер покосился на нее, спросил со смешком:

– Чего боится пани… леди?

– Как и все леди, крови, – спокойно ответил Дан. – Если увидит порез, упадет в обморок.

– Леди! – визгливо захохотал поляк. – Они такие нервные!

Внезапно он рывком развернул кресло так, что Дан оказался лицом к Насте, и прижал бритву к его горлу:

– Не шевелиться, нервная леди. А то я перерезать глотку вашему другу.

– В чем дело, любезный? – невозмутимо осведомился Дан. – Или ты думаешь, мы не в состоянии заплатить за твои услуги? Закончи бритье, и рассчитаемся.

– Не заговаривать мне зубы, мистер Шерлок Холмс! – взревел парикмахер. – Я видеть ваш портрет в газете. Я сразу вас узнать. Что вы здесь вынюхивать?

Тип абсолютно неуравновешенный, подумала Настя, прикидывая расстояние между ними. Типичный психопат. Полоснет по горлу без всяких сомнений – терять ему нечего.

– Разве я скрываю свое имя? – все так же спокойно проговорил Дан. – Да, я действительно Шерлок Холмс. По-вашему, сыщикам не нужно бриться?

– Джентльмен не бржичшься у польских евреев в Ист-Энде, – процедил парикмахер. – Что тебе здесь нужно, ищейка? Отвечай!

Лезвие бритвы чуть плотнее прижалось к шее Дана, на коже выступила капелька крови, набухла под лезвием, тонкой алой полоской поползла вниз. Вспомнив недавние слова друга, Настя нервически застонала, закатила глаза и картинно свалилась на пол.

Ее фокус отвлек поляка всего на мгновение, он чуть ослабил давление бритвы. Этого оказалось достаточно, чтобы Дан перехватил его руку, вывернул и вскочил с кресла. Когда Настя открыла глаза и поднялась, мужчины сцепились не на жизнь, а на смерть. Дан удерживал руку противника, тот пытался высвободиться.

– Бросьте бритву, Космински, – раздалось от двери. – Полиция.

На пороге стоял инспектор Лестрейд, целясь в парикмахера из револьвера.

– Сдавайтесь и бросьте бритву, – повторил он. – Иначе буду стрелять.

Здоровяк тоскливо взвыл и с новой силой кинулся на Дана. Парикмахерская наполнилась людьми в синей форме. Они скрутили поляка, вырвали из руки бритву, защелкнули на запястьях наручники.

– Вижу, я чертовски вовремя получил ваше сообщение, Холмс, – самодовольно усмехнулся инспектор. – За это время мы успели выяснить личность всех парикмахеров Ист-Энда и пришли прямо сюда.

– Благодарю, Лестрейд, – кивнул Дан, прижимая полотенце к порезу на шее. – Он левша и ярко выраженный психопат… Да вы сами видели.

– Это я должен благодарить вас, Холмс, – слегка поклонился полицейский. – Не будь вашей знаменитой дедукции, мы еще нескоро вышли бы на Космински. Впрочем, не будь нас, вполне вероятно, ваша дедукция сегодня перестала бы существовать.

Он тоненько рассмеялся, довольный своей шуткой. Продолжил:

– Не волнуйтесь, Холмс, у нас он заговорит.

– Я и не хотеть молчать! – Космински забился в руках державших его полицейских. – Я ненавижу их, ненавижу! Грязные, похотливые продажные суки!

– Ну вот, видите, – заметил инспектор. – Убийца уже готов сделать признание.

– Я не убийца! Убийцы – они! Шлюхи! – продолжал бесноваться поляк. – Их всех надо уничтожить! Уничтожить! Они ломают жизни! Настоящие убийцы – шлюхи!

Космински содрогнулся, выгнулся и забился в припадке. На губах выступила пена, глаза закатились так, что были видны только опутанные красной сеткой лопнувших сосудов белки.

– Да он еще и эпилептик, – брезгливо сказал Лестрейд. – А возможно, талантливый актер, изображает припадок, чтобы отправили в лечебницу для душевнобольных. Нет, со мной такой номер не пройдет. Знаете, Холмс, – понизив голос, доверительно добавил он, – я все же рад тому, что убийцей оказался не подданный королевы Виктории, а приезжий из Польши. Отрадно знать, что истинный британец не способен на такое зверство.

Настя тихо фыркнула над его пафосом, а Дан вспомнил музей орудий убийств в Скотленд-Ярде и промолчал, только вежливо кивнул.

– Что ж, еще раз спасибо за помощь, – улыбнулся Лестрейд. – Холмс… миссис Хадсон…

Он развернулся и вышел. За ним последовали констебли. Настя наконец смогла заняться Даном.

– Как ты? Сильно он тебя? Покажи!

– Ерунда. Царапина, – поморщился друг, отнимая полотенце от шеи.

Действительно, бритва лишь неглубоко разрезала кожу, однако ранка все еще кровила.

– Поехали домой, я тебе ее промою и заклею, – предложила Настя. – В этой грязи можно столбняк подхватить или заражение крови.

– Да уж, неизвестно, кого он вчера этой бритвой резал, – усмехнулся Дан.

– Господи! – Настя всплеснула руками. – Вдруг там трупный яд? Поехали скорее!

– Да прекрати паниковать, – увещевал друг. – Какой трупный яд, если он живую женщину резал?

– Все равно. Может, она больная какая. Пошли скорее за кебом! – Настя шагнула к порогу, вдруг остановилась и добавила: – А тебе не кажется, Данилка, что вышло слишком легко и просто? Очень уж гладко все закончилось. Так не бывает…

Сенкевич

Целую неделю он выходил из дома только для того, чтобы навестить пациентов. Остальное время проводил в лаборатории, с интересом разбираясь в исследованиях Уотсона. Он с трудом подавлял либидо неугомонного доктора, который так и рвался навестить уайтчепелских проституток. Уотсон не желал себе ни в чем отказывать, тем более что убийца был схвачен и сидел в тюрьме в ожидании окончания следствия. Сенкевич же считал, что в ближайшие дни лучше затаиться и не раздражать полицию.

Так что он предоставил Уотсону возиться с пробирками, делать бесплодные попытки оживления механической куклы, которую доктор сам собрал, и ездить к пациентам. Периодически подавлял личность Уотсона и тогда садился разбирать его бумаги.

Этой ночью Сенкевич задержался в лаборатории. Когда в дверь позвонили, на часах было уже три. Дан с Настей давно спали. «Скорее всего, кто-то из пациентов прислал за доктором», – подумал Сенкевич и пошел отпирать дверь.

На пороге стоял констебль с горящим фонарем.

– Я к мистеру Шерлоку Холмсу, – переминаясь с ноги на ногу, сказал он. – Был приказ известить в случае чего…

Сенкевич не стал переспрашивать – и так было ясно. Взгляд констебля, странно испуганный для взрослого, повидавшего виды мужчины, подтвердил его догадку.

– Через десять минут будем, – пообещал Сенкевич, и отправился будить Дана.

Вскоре они на кебе выехали в сторону Ист-Энда. Настю, несмотря на все протесты, оставили дома.

Новая жертва была обнаружена в темном переулке, неподалеку от рынка Спайтелфилд. Рядом с телом стояли два констебля, подсвечивали фонарями доктору. Неподалеку нервно прохаживался инспектор Лестрейд.

– Наконец-то! – воскликнул он, завидев Дана. – Доброй ночи, Холмс. Впрочем, не такая уж она и добрая. Итак, вы ошиблись: Космински не убийца.

– Что здесь? – Дан склонился над трупом.

– Позвольте мне, – вмешался Сенкевич.

– Да, действительно. Доктор Уотсон опытный врач, когда-то был военным хирургом.

Сенкевич кивнул молодому врачу, который, казалось, находился на грани обморока. И было от чего. Лицо несчастной женщины было изрезано до неузнаваемости. На горле зияла рана от уха до уха. Непристойно задранные юбки открывали покрытые ранами бедра и лобок, распаханную брюшину. Но самое жуткое было не это. Рядом с трупом исходил паром окровавленный вонючий комок – внутренности проститутки.

После дождливого, неприветливого августа сентябрь тоже выдался промозглым. Но эта ночь была ясной, хоть и прохладной. Женщина в невзрачном сереньком платье и столь же непрезентабельной накидке поверх него прохаживалась туда-сюда под фонарем на Корт-стрит. Выношенные чулки и старые туфли на тонкой подошве не грели, приходилось двигаться, чтобы не замерзнуть.

Каждый раз, когда мимо проходили мужчины, она лихо подбоченивалась, поправляла изношенную желтую шляпку, жалко украшенную бумажным цветком, и заученно игривым тоном произносила:

– Джентльмены желают развлечься? Всего четыре пенни с каждого.

Но сегодня не везло: подвыпившие в трактире грузчики прошли мимо. Компания возвращавшихся с вечерней смены рыночных возчиков тоже не обратила никакого внимания на кокетливые призывы. Женщина вздохнула, но заметила, что к ней приближается хорошо одетый молодой человек. Она снова уперла руку в бок, приосанилась:

– Джентльмен желает развлечься?..

– Никогда не видел ничего подобного, – слабым голосом произнес дежурный доктор. – Он просто выпотрошил человека, как… как свинью…

Сенкевич слегка оттеснил слабонервного врача, присел на корточки, коснулся сначала шеи, потом рук женщины. Они были еще теплыми – значит, и в этот раз убийца разминулся со свидетелями на каких-нибудь полчаса.

– Да, вне всяких сомнений, тот же почерк. Только на этот раз наш убийца проявил еще больше фантазии.

– Пинцет? – предложил Дан.

– Спасибо, у меня свой.

Мужчина подошел, остановился под фонарем, и стало видно, что он совсем юн – скорее всего, студент, подгулявший в одном из злачных мест. Критически осмотрев лицо проститутки, пренебрежительно бросил:

– Слишком стара. – И отошел, посвистывая.

Она всякого навидалась и наслушалась, но тут почему-то стало обидно.

– Ступай к мамочке, сопляк! У тебя небось еще инструмент не вырос, – выкрикнула женщина в удаляющуюся спину и разразилась хриплым издевательским смехом.

Вскоре натужный хохот перешел в кашель. Она согнулась пополам, торопливо достала грязный платок, прижала к губам. Когда приступ прошел, взглянула: на ткани остались кровавые пятна.

Прошло не меньше двух часов. Улицы опустели: даже самые отчаянные гуляки и завсегдатаи трактиров уже мирно спали. Женщина обессиленно прислонилась к фонарю. Сегодня ничего заработать не удалось, надо возвращаться в ночлежку – благо, пенни на это она предусмотрительно отложила. А вот ни ужина, ни завтрака у нее не будет.

На глаза выступили слезы. Ей сорок семь, а нищета и тяжелая болезнь не красят. Ни семьи, ни родных, ни друга. Никого, кто мог бы согреть, помочь, поддержать. Только и есть в ее жизни, что трактиры, ночлежки, холодные улицы да темные переулки, на которых ее впопыхах, торопливо имеет за несколько пенни любой пьяный ублюдок. К чему все это и за что ей такие мучения?

– Господи, – унылым шепотом взмолилась она, – закончил бы ты со мной, что ли…

Кто знает, может, случившееся дальше стало ответом на отчаянный вопль ее души?

Сенкевич, стараясь не дышать, поворошил груду внутренностей. Потрошитель потрудился на совесть – полностью освободил брюшину жертвы. Длинные, перепутанные трубки кишок. Дряблая печень – покойница злоупотребляла алкоголем и нерегулярно ела. Похожая на черную фасолину почка… Он долго разбирал кровавый ком, потом наконец произнес:

– Второй почки нет.

– Уверены, Уотсон? – хладнокровно отозвался Дан. – Значит, убийца забрал ее с собой в качестве сувенира.

Один из констеблей издал странный горловой звук и поспешно отбежал в сторону. Было слышно, как его рвет. Лестрейд помрачнел еще сильнее:

– Только этого нам не хватало. Что скажете, Холмс?

Из всех присутствующих один Сенкевич понимал: Холмса здесь нет, Платонов может полагаться лишь на собственные сыскарские способности да на знания о Потрошителе, почерпнутые из книг. Капитан не подкачал, продемонстрировал проницательность, которую от него и ждали.

– Скоро почка найдется, – сказал он, разглядывая изуродованное лицо женщины. – Как я уже говорил, убийца забрал ее в качестве сувенира. Или, если угодно, охотничьего трофея. А охотничьими трофеями принято хвастаться.

Лестрейд ничего не ответил на такое самоуверенное заявление, только с сомнением посмотрел на Платонова. Тот невозмутимо продолжил:

– Мы имеем дело с классическим психопатом. Несомненно, он получает наслаждение от убийства. Эротическое наслаждение. Уколы ножом в интимное место жертв – имитация акта любви. Он совершает преступления в состоянии крайнего возбуждения, и момент смерти женщины дает ему желанное удовлетворение. Но этого убийце недостаточно.

– Господь всемогущий! – воскликнул Лестрейд. – Чего же ему еще может быть нужно?

– Славы, джентльмены. – Платонов поднялся с корточек. – Все маньяки ищут славы. Желают, чтобы публика ужасалась и одновременно восхищалась ими. Чтобы их деяния остались в веках. Не сомневаюсь, так и будет. А еще этот человек в глубине души хочет, чтобы его поймали.

– Так чего же проще? – фыркнул Лестрейд. – Пусть бы не убегал с места преступления.

– Он издевается над полицией, джентльмены. Не считает ее достойной поймать его. Как всякий безумец, полагает себя много умнее сыщиков. Высокомерие – вот признак маньяка. Он оставляет зашифрованные послания, вступает в противоборство. Но не с полицией. Он ищет достойного противника. Не сомневайтесь, скоро преступник вступит с нами в диалог и покажет себя во всей красе.

– Он считает, полиция для него недостаточно сильный противник? – Лестрейд обиделся, казалось, даже редкие усики его встали дыбом, как у разозленного хорька.

– Разумеется, он так считает.

– И кто же тогда противник достойный? С кем играет убийца?

– Я, – просто ответил Платонов. – Он играет с Шерлоком Холмсом.

– Вы уже один раз пошли по ложному следу, – пробурчал Лестрейд.

Дан, проигнорировав это замечание, снова склонился над жертвой:

– Что скажете об орудии убийства, Уотсон?

– Как и в прошлый раз, края плотные, не рваные, надрез ровный. Горло рассечено одним движением. Разрезы на лице глубокие, но тонкие. Внутренности также отсечены одним движением…

– Хирургический скальпель. – Платонов не спрашивал, утверждал. – Он сменил орудие убийства.

Сенкевич кивнул:

– Вне всяких сомнений.

– В прошлый раз искали парикмахера, теперь снова возвращаемся к хирургу, – недовольно пробурчал Лестрейд.

– Увы, – признал Сенкевич. – Простому парикмахеру не под силу так профессионально выпотрошить человека. Это сделал врач. Либо, возможно, мясник.

– Или тот, кто знаком с анатомией, – добавил Дан.

– Кто же может быть знаком с анатомией, кроме врачей и мясников? – пожал плечами Лестрейд.

– Натуралист. Скульптор. Художник. Или просто человек, который любит убивать, – хладнокровно ответил Платонов.

Лестрейд совсем приуныл:

– Обширное поле для розыска.

Человек тихо выступил из темной подворотни, вкрадчиво, бочком, подобрался к проститутке. Вежливо улыбнулся:

– Сколько?

– Четыре пенни, дже… – Она не успела договорить, замерла с открытым ртом, наблюдая, как лицо клиента меняется, превращается в оскаленную морду зверя, в маску ярости и ненависти. И голос его тоже изменился, когда он, поигрывая чем-то тонким, блестящим, невыносимо страшным, выдохнул:

– Беги!

Женщина сообразила мгновенно: через две улицы будка патрульного. Тоненькая, легкая, она стремительно сорвалась с места и побежала по Корт-стрит в сторону рынка Спайтелфилд. За ним и находился пост дежурного полицейского. Там сторожа, там патрульный, там помогут…

Она неслась по улице, стараясь держаться под светом фонарей, отчаянно надеясь, что навстречу попадутся прохожие, спугнут человека с ножом. Но, как назло, улицы были пусты. Кричать не рисковала: берегла дыхание, зная свои слабые легкие.

Позади грохотали тяжелые шаги. Преследователь не желал молчать. Он громко свистел, хохотал, что-то выкрикивал в спину и, кажется, даже подпрыгивал, получая удовольствие от погони.

Женщина выскочила на Уайтчепел-роуд. Оставалось совсем немного: добежать до рынка, пересечь его – там ждало спасение. Но легкие подвели: она задохнулась от кашля.

Тяжелый кулак ударил по шее, сбил с ног. Она упала лицом вперед, ударилась лбом о камень мостовой, потеряла сознание. Урча от радости, человек перевернул ее, подхватил под мышки, волоком потащил в вонючий тупичок неподалеку от рынка.

Уложив проститутку прямо в грязь, присел на корточки. Резким движением задрал юбку, стащил нижнее белье. Рассмеялся:

– Так не пойдет! Просыпайся! – И принялся похлопывать ее по щекам.

Женщина очнулась и взвизгнула.

– Да, так! Ори! Все равно не услышат! – хохотал убийца, ловко рассекая кожу на ее лице.

Крик вскоре превратился в кашель, из горла несчастной хлынула кровь.

– Напрасно торопишься, – резвился маньяк.

Он несколько раз ударил скальпелем в лобок. Потом отработанным движением вскрыл брюшину. Запустил обе руки в живот, покопался, вытянул кишки, бросил рядом с агонизирующим телом. Снова залез обеими руками в рану, пошарил, подсек внутри скальпелем, с силой дернул. Немного полюбовался вытащенной почкой, сунул ее в карман. Извлек вторую, пренебрежительно швырнул в груду кишок.

Он долго еще тщательно опустошал брюшину женщины, которая уже не подавала признаков жизни. Потом небрежно полоснул по горлу, вытер окровавленные руки об подол платья, поднялся и, посвистывая, неспешно пошел прочь, на ходу добрея лицом, из чудовища снова превращаясь в обычного мужчину.

– Едемте, Уотсон, – произнес Дан. – Здесь нам больше делать нечего, оставим уборку полиции, а сами вернемся домой, раскурим трубку и прибегнем к дедукции.

Однако, добравшись до дома, они разошлись по комнатам и рухнули спать. Проснулись уже под вечер, поужинали, устроились в кабинете сыщика – один дымил папиросой, другой с вожделением поглядывал на трубку, но сдерживался. На столе лежали утренние газеты, которые они еще не успели прочесть.

– Как себя чувствуешь, капитан? – спросил Сенкевич.

– Хреново, не видишь, что ли?

Платонов больше не принимал наркотиков, и казалось, в последние два дня ломка стала отступать. По крайней мере, он уже уверенно держался на ногах и даже сумел выехать на место преступления, хотя вид имел болезненный. Сенкевич хотел было поделиться своими соображениями по поводу наркомании Холмса, но тут раздался звонок в дверь.

– Инспектор Джонс, джентльмены, – сообщила Настя, появившись на пороге.

Бесцеремонный толстяк вошел, как всегда без приглашения уселся в кресло напротив Дана и, не скрываясь, осмотрел его. Взгляд маленьких свиных глазок был хитрым и неприязненным, пухлое щекастое лицо Джонса расплылось в неприятной ухмылке:

– Неважно выглядите, Холмс.

Как и все полицейские, выдуманные Конан Дойлом, он не отличался тактичностью.

– Что вам угодно, инспектор? – вмешался Сенкевич.

Вместо ответа Джонс достал из кармана сложенный вчетверо газетный листок:

– Читали утренний «Таймс»? Новое убийство в Ист-Энде. – Джонс поскреб за ухом. Интонация инспектора была насмешливой. – Вот решил обратиться к великому сыщику.

– Мы были сегодня ночью на месте преступления, – холодно произнес Дан.

Сенкевич поспешно взял со столика газету, развернул ее, отыскал страницу новостей, бегло просмотрел:

– Ничего интересного.

– Именно. Вы ошиблись, Холмс, – ухмыльнулся инспектор. – Космински не убийца. У него самое надежное алиби в мире: на момент совершения второго преступления он сидел в тюрьме. Его уже перевели в лечебницу для душевнобольных. Никакой он не маньяк, просто жалкий сумасшедший.

– Что ж, иногда следствие идет по ложному пути и самые опытные сыщики ошибаются, – заметил Дан. – Однако не помню, чтобы я указывал на Аарона Космински как на убийцу. Я сказал, возможно, он преступник.

– Опять ваши фокусы, Холмс, – проворчал инспектор. – Но тут вот какое дело… – Джонс замялся, потом вытащил из другого кармана листок бумаги, протянул Дану. – Прочтите.

– Позвольте мне, – в лучшей Уотсоновской манере проговорил Сенкевич. Взял бумагу, принялся читать вслух: – «Со всех сторон до меня доходят слухи, что полиция меня поймала. А они до сих пор даже не вычислили меня. Я охочусь на женщин определенного типа и не перестану их резать до тех пор, пока меня не повяжут. Последнее дело было великолепной работой. Леди не успела даже вскрикнуть. Я люблю такую работу и готов ее повторить. Скоро вы вновь узнаете обо мне по забавной проделке. Закончив последнее дело, я прихватил с собой чернила в бутылочке из-под имбирного лимонада, чтобы написать письмо, но они вскоре загустели как клей, и я не смог ими воспользоваться. Вот я и решил, что взамен подойдут красные чернила. Ха! Ха! В следующий раз я отрежу уши и отошлю их в полицию, просто так, ради шутки. Джек Потрошитель».

– В газетах этого нет, – сказал Сенкевич, возвращая инспектору письмо.

– Пока нет, – уныло признался Джонс. – Но сегодня вечером уже будет. Письмо-то, написанное кровью, он прислал прямо в агентство новостей. Они передали бумагу в Скотленд-Ярд, но содержание уже пошло в печать. Надо же, имечко себе какое придумал: Джек Потрошитель…

Дан сочувственно кивал.

– В общем, Лестрейд рассказал о ваших прогнозах. Вынужден признать, Холмс: вы были правы. Убийца решил поиграть с нами.

– И эта игра только началась, – согласился Платонов. – Следует ждать новых писем и даже посылок.

– Посылок?..

– Увы. С частями тел жертв. Думаю, сначала он пришлет почку.

Платонов отчаянно блефовал, выдавая знания о Потрошителе за результат дедукции. Сенкевич тут же подумал, что зря капитан столь самоуверен: реальность другая, и Потрошитель может действовать по-другому.

– Так, может, встанете уже с кресла и поможете его поймать? – насупился Джонс.

– Я не бегаю по улицам в поисках преступника, – заметил Дан. – Мое оружие – анализ и размышления. Дедуктивный метод.

– Ну размышляйте тогда. – Джонс тяжело поднялся. – А я пойду бегать. Нам, простым смертным, приходится работать. Если что понадобится, только сообщите в Скотленд-Ярд. Мы обязаны предоставлять вам все материалы следствия. Распоряжение комиссара.

Платонов кивнул:

– Я знаю. Пока могу сказать вам, что вскоре следует ждать следующего убийства. Преступник вошел во вкус.

Джонс что-то неразборчиво прорычал – Сенкевич готов был спорить, что это было проклятие, – и вышел.

– Хреновый из меня Холмс, – уныло проговорил Платонов. – Сижу тут полуживой и только понтуюсь. Настоящий Холмс уже давно бы Потрошителя поймал.

– Есть один способ. – Сенкевич взглянул на часы. – Зовем Настю, и все ко мне в лабораторию. Хочу кое-что проверить.

Втроем они спустились в подвал, Сенкевич включил свет.

– Надо же, как интересно… – протянула Настя. – Ни разу здесь не была. В смысле, миссис Хадсон не была. Уотсон никого не допускал в святая святых.

Девушка прошлась вдоль полок, разглядывая заспиртованных уродцев:

– Чем же он здесь занимался, черт возьми? Сдается мне, здешний Уотсон вовсе не такой душка, каким описывал его Конан Дойл.

– Вы даже не представляете себе, леди, насколько правы, – мрачно подтвердил Сенкевич.

– Не мог бы ты по-русски говорить? – Настя сморщила нос. – От твоего безупречного английского и изящных манер тошнит уже.

– Да забываю. – Сенкевич неуклюже перешел на родной язык. – Путает он меня, бл… бл… блестящий денди.

– Так зачем ты нас сюда привел? – спросил Дан, вертя в руках пустую пробирку.

– Сейчас. – Сенкевич подвел их к столику для спиритических сеансов. Круглая столешница была разделена на ровные секторы, в каждом – буква английского алфавита. На противоположных сторонах – слова Yes и No. Посередине лежала большая фарфоровая стрелка.

– Ты духов решил вызывать? – расхохотался Дан.

– А ты в них не веришь, да, капитан? Мало в Японии насмотрелся? – огрызнулся Сенкевич. – Может, что и получится.

– В самом деле, Данилка, – неожиданно поддержала Настя, – интересно же. Ну не получится, так развлечемся.

Дан пожал плечами.

– А разве для этого дела не требуется человек с особым даром? Ну, типа, медиум?

– Доктор Уотсон считает, что он обладает именно такими способностями.

– И что? У него получается вызывать духов?

– Нет, еще ни разу не вышло.

Платонов хохотнул.

– Но даже если у него способностей медиума нет, вы отлично знаете: я занимаюсь мистическими практиками. И в моем даровании сомневаться не приходится.

– Да уж, особо одаренный, – буркнул Платонов. – Чтоб тебя вместе с твоими дарованиями…

– Садитесь, друзья. – Сенкевич прошелся по лаборатории, зажигая свечи в бронзовых канделябрах. Потом выключил свет, опустился за стол. – Снимите кольца, если они у вас есть. Металлических предметов быть не должно.

Настя стянула с пальца кольцо, сунула в карман юбки.

– Теперь мы должны взяться за руки.

Сенкевич положил руки на стол. Настя, не колеблясь, крепко сжала его ладонь, вторую протянула Платонову. Тот скривился, показывая, что не в восторге от действа, но подчинился.

– Нужно сосредоточиться, – поучал Сенкевич. – Думать только о потустороннем мире, из которого придет дух. Повторять мысленно призыв, который я буду произносить вслух. Когда скажу, расцепляем руки и кладем их на стрелку. Говорит только медиум. Вам нужно молчать.

– И кого вызывать будем? – скептически осведомился Платонов. – Наполеона или Пушкина?

– Мэри Энн Николз, – ответил Сенкевич. – Пусть опишет того, кто на нее напал. Наполеон давно помер, Пушкин тоже. А если верить христианской доктрине, душа Мэри Энн еще находится на земле. Получается, ее призвать гораздо проще.

Казалось, Платонов вдохновился идеей.

– Ну о’кей, давай, начинаем.

Сенкевич крепче сжал руки, зажмурился на мгновение, произнес замогильным голосом:

– Мэри Энн Николз, я вызываю твой дух. Явись к нам и ответь на наши вопросы. Мэри Энн Николз, я вызываю твой дух. Явись к нам и ответь на наши вопросы…

Проговорив фразу трижды, он положил пальцы на стрелку. Платонов с Настей сделали то же самое. Ничего не произошло.

– Мэри Энн Николз, ты здесь? – не сдавался Сенкевич.

Стрелка не двигалась. Он легонько подтолкнул фарфоровую игрушку – бесполезно. Снова взял друзей за руки, настроился, повторил слова вызова. Опять дотронулся до стрелки. Молчание.

Вдруг Настя вытаращила глаза и кивнула на Платонова. Капитан уронил голову на грудь и как будто уснул. Девушка хотела растолкать его, но Сенкевич подал знак не трогать. Спустя минуту Дан вздрогнул, поднял голову, огляделся. Его лицо неуловимо изменилось, глаза приобрели блеск и смотрели с острым любопытством.

– Кажется, я задремал, Уотсон, – по-английски произнес он. – Что мы здесь делаем? Играем в медиумов? Вы же знаете: я не верю в загробный мир.

Вот это да, подумал Сенкевич. Дух убитой вызвать не удалось, зато получилось вызвать дух Холмса, который просто очнулся от спячки в собственном теле!

Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию книги.

Примечания