Вероника Генри

Долгий уик-энд

© Veronica Henry, 2012

Школа перевода В. Баканова, 2014

© Издание на русском языке AST Publishers, 2016

* * *

Вилла «Мельница»

Мимсбери

31 декабря 1999 года

Дорогие мои, чудесные мальчики!

К тому времени как это письмо попадет к вам в руки, вы наверняка успеете на меня разозлиться. Но, пожалуйста, попробуйте отключить ваши чувства и понять, почему я решила поступить именно так. Не сомневаюсь, вы считаете, что у меня в отличие от вас был выбор. Наверное, вы правы. Возможно, мною двигал эгоизм. Возможно, я думала лишь о себе. Только знаете, как это тяжело? Я бы многое отдала, чтобы никогда не стоять перед необходимостью такого выбора.

Словом, надеюсь, вы меня простите. И запомните такой, какой я хочу сохраниться в вашей памяти. Ведь в моих последних воспоминаниях каждый из вас счастлив, весел и беззаботен. Оставайтесь такими всегда – ради меня.

С огромной любовью, ежечасной и вечной. Целую. Мама.

Пролог

Прошло уже семь лет, а ее до сих пор волнует его запах после сна – едва уловимый острый аромат пота, смешанного с туалетной водой «Иссей Мияке».

Чувстввенный рот; сломанный нос – история этого перелома меняется в зависимости от количества выпитого и от слушателей; на голове по-прежнему красуется бандана, которой он во время работы укрощает свои темно-каштановые кудри. Веки во сне чуть подрагивают, под ними скрываются зеленовато-желтые глаза, порой вспыхивающие оранжевыми искрами. Он поворачивается, и в нос ей ударяет амбре от полбутылки граппы – такое едкое, что слезятся глаза. После ночных бдений на кухне, утверждает он, ему нужно расслабиться.

Она подобным заявлениям ни капли не верит. Ему ничего не стоит приготовить ужин на целую армию голодных клиентов. Для него это так же просто, как дышать. Вторая натура.

Еще одно проявление его натуры – крайности. Именно это и притягивает ее, но и создает проблемы. Он проспит до одиннадцати. А она встанет через десять минут. Она вечно просыпается раньше звонка будильника – из страха, что тот не сработает. Кто-то же должен быть на ногах вовремя. Отель, между прочим, сам собой управлять не умеет, а хорошая работа персонала целиком зависит от того, кто им руководит.

Что-что, а уж руководить Клэр Марло умеет великолепно. Она – богиня делегирования и разделения полномочий, дипломатии и многозадачности.

Лука прекрасно готовит. И общается. И веселится. И пьет. Потому-то люди и стремятся поесть в его ресторане и остановиться в его отеле.

Лука – легенда.

Жить с легендой утомительно, и Клэр выбилась из сил. Каждая ее клеточка молит об отдыхе. Но в предстоящие выходные дел будет невпроворот, такого наплыва гостей в этом году еще не случалось. Прогноз погоды отличный: синоптики обещают яркое солнце и тепло. Народ сможет перевести дух, расслабиться. Повезет, конечно, не всем – тем, кто работает в пабах, кафе или садовых центрах, покой только снится.

И сотрудникам пятизвездочного отеля у моря – тоже.

Она отключает будильник, пока тот не зазвонил – ей и без него хорошо известно, что пора вставать, – отбрасывает одеяло. Лежащий рядом Лука недовольно ворочается. Закидывает на нее руку, обнимает прежде, чем Клэр успевает выскользнуть из постели. Его ладонь поглаживает ее бок. Вверх-вниз… Утомленное тело Клэр тут же плавится, точно масло на сковородке; она на миг прикрывает глаза.

Нельзя строить отношения только на сексе, мелькает мысль. Нельзя жить с человеком и прощать ему пренебрежительное отношение к себе лишь за его прикосновения, от которых душа каждый раз улетает в рай. Нельзя.

Или можно?

С улицы доносится шум мусоровозов. Удар, треск – недельный запас пустых бутылок, выпитых обитателями Передней улицы, исчезает в зияющей желтой пещере. Емкости из-под молока, бутылки из-под мерло и минеральной воды с радостным звоном бьются вдребезги. Грохот стоит тот еще, уборщики мусора не церемонятся, их не волнует, что сейчас всего лишь шесть утра. А вас бы волновало, если бы вам изо дня в день приходилось подбирать за другими мусор?

Клэр высвобождается из объятий Луки. Ну нет, желаемого он не получит, обойдется сегодня без ее ласки. Она ему не игрушка. Если Лука хочет секса, пусть отнесется к ней по-человечески, с уважением; для начала – пусть хотя бы проснется. Уговорить ее труда не составит, ведь лучшего начала дня, лучшего способа взбодриться Клэр не может себе вообразить.

Как грустно, что секс в их отношениях превратился в инструмент воздействия, что отказ от близости стал способом наказания – даже когда Лука в полной отключке и о наказании не подозревает. Как чудесно было бы вернуться в прошлое, в те дни, когда они только начали встречаться и Клэр отдавалась свободно, радостно, не взвешивая «за» и «против»…

С тех пор многое изменилось. На них теперь лежит ответственность. Точнее, на ней лежит. Лука выплывает исключительно за счет своего таланта и обаяния, предоставив Клэр сводить концы с концами.

Они, конечно, договорились об этом с самого начала. Лука и Клэр. Органика и синтетика. Инь и ян. Его кулинарное мастерство и ее деловая хватка прекрасно дополняли друг друга, рождая идеальную команду. Но по ходу дела гармония куда-то подевалась, и чаша весов склонилась в пользу Луки. Обидно.

А ничто так не разрушает отношения, как обида.

Клэр подходит к слуховому окну в углу комнаты, забирается на стул и выглядывает на крышу. Вот они, на месте, три птенчика чайки – страшненькие, голодные, жадные. Она наблюдает за ними с того самого дня, как малыши вылупились. И при каждом взгляде на них сердце у нее замирает. Но ничего не поделаешь – вписать в свой нынешний образ жизни ребенка ей не под силу.

Обрадовавшись, что птенцы живы, что с ними все в порядке, что они не свалились с крыши в попытке научиться летать – а ведь вот-вот начнут пробовать! – Клэр полной грудью вдыхает соленый утренний воздух. И впитывает запах – запах солнца, хотя самого светила отсюда еще не видно. Клэр представляет, как оно, опустив взгляд в притворной скромности, ликующе всплывает над устьем реки, готовое приветствовать гостей, которые в выходные сотнями ринутся в Пеннфлит. Их поток затопит узкие извилистые улочки и выплеснется на набережную – вечно голодные туристы, жаждущие пропитания не меньше вот этих самых птенцов. Они весело накинутся на рыбу с жареной картошкой и мороженое, на настоящие корнуоллские пироги и белые бумажные пакетики с рассыпчатой сливочной помадкой, а местные жители будут благодарны приезжим если уж не за горы оставшегося после них мусора, то за счастливый неумолчный перезвон кассовых аппаратов.

Клэр плетется в душ. Их комната расположена в мансарде – для платежеспособных клиентов потолок здесь слишком низкий. И не важно, что Лука, в котором метр восемьдесят три сантиметра роста, вечно бьется головой о балки. Изначально они собирались купить жилье где-нибудь в городке, чтобы можно было сбега́ть туда от рабочих забот, но планы эти так и не осуществились. Выкроить время на осмотр домов оказалось непросто. Да и свободной наличности не хватало. Первое время после переезда в Пеннфлит Клэр, глотая во время перерывов кофе, жадно листала страницы с объявлениями о продаже недвижимости, искала славный маленький рыбацкий коттедж с белеными стенами, который они назовут своим. Однако все вырученные деньги им с Лукой приходилось вкладывать в отель. Так вот и живут здесь, под самой крышей. Нет, комнатка милая, с деревянными стенами, выкрашенными в белый цвет, с такой же, как во всем отеле, большой кроватью с изогнутым изголовьем; но места для хранения «пожитков» почти нет – сюда едва втиснули маленький шкаф. В нем помещается лишь несколько запахивающихся платьев, которые Клэр носит на работу: темно-синее, черное, серое. Она уже и не помнит, когда в последний раз надевала что-нибудь из «нормальной одежды», хранящейся теперь в вакуумных пакетах. И не помнит, когда последний раз брала выходной. Если она не бегает по отелю, то сидит у себя в кабинете и корпит над маркетинговыми планами, бюджетом, пресс-релизами…

На душ уходит пять минут. Еще пять – на одевание. В четверть седьмого Клэр стоит за регистрационной стойкой, проверяя и перепроверяя график дежурств и моля Бога, чтобы никто из персонала не поддался искушению сказаться больным при виде долгожданного солнца.

На эти выходные почти весь отель заказан. Семь номеров и ресторан. Отдохнуть едва ли получится – хорошо, если за следующие три дня удастся урвать в общей сложности двенадцать часов сна. Она ведь перфекционистка. Именно благодаря этому дела у них идут так хорошо. Потому что Клэр Марло ничего не пускает на самотек.

Благодаря этому – да еще потрясающему кулинарному таланту Луки. Талант Луки – притча во языцех, его обсуждают в воскресных приложениях, журналах и блогах о еде. Жители Лондона с удовольствием трясутся три часа в поезде до Пеннфлита, чтобы попробовать замысловатое блюдо, приготовленное Лукой из мелких кальмаров, фасоли борлотти и цветков кабачка; вкус его мороженого, на итальянский манер называемого «gelati», способен довести до оргазма – во всяком случае, так утверждает небезызвестный ресторанный критик, закупивший для себя впрок целых пять галлонов медово-кофейного лакомства с добавлением рикотты. Лука – парень с обложки, местная знаменитость. Его узнают везде и всюду. В отличие от Клэр, которую не узнает никто. Иногда она самой себе кажется невидимкой.

В «Приют у моря» все едут ради Луки. Однако никто не подозревает, что без нее, Клэр, Лука был бы никем. Пустым местом.

Глава первая

Черт бы побрал этих чаек! И черт бы побрал Джеффа. Неужели нельзя сунуть мусор в контейнер? Сто раз ему говорили: если просто оставить мешок поверх крышки, птицы его распотрошат. Все без толку!.. И вот, пожалуйста: пакет с отходами порван в клочья, содержимое разбросано по крошечному газону, заменяющему сад перед домом. Траву никто никогда не косит, так что она выросла в полный рост и под собственной тяжестью пригнулась к земле. Анжелика стукнула по окну ванной, но чайки не обратили на нее ни малейшего внимания, продолжая с радостным клекотом кружить над картонным ведерком «Кей-Эф-Си» с остатками жареной курицы. Бог знает, откуда оно тут взялось: ресторанов сети «Кей-Эф-Си» не наблюдается на добрых пятьдесят миль вокруг. Такова цена жизни в Пеннфлите. Восхитительный пейзаж – и ни одного заведения, без которого твои ровесники, нормальные молодые люди двадцати одного года, не мыслят себе существования. Ни «Топшопа», ни «Макдоналдса». Даже кинотеатра – и то нет!

При упоминании Пеннфлита многие представляют себе живописную гавань с беззаботно покачивающимися на волнах суденышками да узкие колоритные улочки с не менее колоритными коттеджами и виллами, напоминающими пряничные домики. Именно такие избитые пейзажи в огромных количествах украшают стены пеннфлитских баров и кафе – картины можно приобрести за солидные деньги, о чем свидетельствуют ценники на искусственно состаренных деревянных рамах. Магазины по запредельным ценам предлагают скромную, но стильную одежду для отдыха – платья в цветочек, мешковатые грязно-розовые и синие толстовки, яркие резиновые сапоги с рисунками, а также изящные чашки с заумными надписями и бижутерию ручной работы. По улицам в возбужденном ажиотаже снуют отдыхающие с детьми, упиваются радостями курортного городка, на лето отданного им на растерзание, и совершенно не замечают хранителей этого рая – местных жителей, которые долгими зимними месяцами приводят здесь все в порядок, а в сезон подают туристам чай со сливками да джин с тоником. Гости называют Пеннфлит приморским Бодензее, и летом тут полным-полно мужчин в шортах цвета хаки и парусиновых туфлях да прелестных аппетитных мамочек в капри и солнцезащитных очках от Шанель.

Но мало кто из приезжих знает, что если пойти по дороге вдоль музея и свернуть налево, миновать крохотное пожарное депо, подняться на холм, а оттуда на Акланд-авеню, то окажешься в грязном районе с запущенными домами. Безликие коробки возвышаются над идиллической береговой пасторалью, совершенно выбиваясь из общей картины. Это дно Пеннфлита; его обитатели не испытывают никакой радости от вида на морскую гавань и речное устье, поросшее пышной зеленью; их единственной надеждой заработать является курортный сезон, изнурительный труд по смене белья и чистке туалетов – разве что кому-нибудь повезет устроиться на хлебозавод или в расположенную поблизости, по дороге в Сент-Остелл, промышленную зону.

Но даже шансы менять белье и драить туалеты все уменьшаются. Владельцы отелей, кафе и ресторанов, чтобы снизить затраты, стали выполнять тяжелую работу собственноручно; многие маленькие гостиницы, раньше предлагавшие ночлег и завтрак, превратились теперь в апартаменты с кухонькой, где постояльцы могут готовить еду сами. Времена настали тяжелые. Несмотря на прогнозы о том, что из-за кризиса люди проведут отпуск в пределах родной страны, номера бронировались вяло. На плаву держались только элитные отели – у них уже все лето расписано вперед. И Анжелика очень этому радовалась. Она начала подрабатывать в «Приюте у моря» пять лет назад простой горничной, по выходным и на каникулах. После окончания школы ей предложили должность портье на постоянной основе, и Анжелика ухватилась за эту возможность обеими руками. А через три недели ее повысили до заместителя управляющей.

Костюм со вчерашнего вечера валялся на полу. Она подняла его, придирчиво осмотрела. Черная льняная юбка измята; пиджак выглядит чуть лучше. Анжелика попыталась разгладить ткань рукой – безрезультатно. Придется утюжить. Если она не будет одета с иголочки, Клэр взбесится. В «Приюте у моря» главенствует стиль. Все в отеле требует внимания и тщательного ухода: от простыней из египетского хлопка до сверкающих хромом и стеклом ванных комнат, где краны и зеркала полируются мягкой тряпочкой. И не дай бог схалтурить!

Хорошо, что Анжелика теперь правая рука управляющей и больше не должна заниматься черной работой – разве что весь персонал вдруг уволится. Она восприняла новую должность с восторгом, хотя радость несколько поблекла, когда выяснилось, что повышение почти не повлияло на зарплату.

– Прибыль сейчас оставляет желать лучшего, – пояснила Клэр, глядя на помощницу большими честными глазами. – Но если лето выдастся удачным, ты обязательно получишь премию.

А если не выдастся? Живя в Пеннфлите с самого рождения, Анжелика отлично понимала, что пасмурное, дождливое лето окажется для курортного бизнеса приговором. Учитывая высокие налоги, «Приют» вряд ли долго продержится на плаву. Роскошь – это, конечно, хорошо, однако платить больше двух сотен за ночь?.. Да, нужна настоящая жара, иначе отелю не протянуть и до конца лета, его ждет банкротство.

А это уже будет полный крах. Особенно для Анжелики, которая только-только начала вставать на ноги. В гостинице ей безумно нравилось, она жадно училась. Работа помощницей управляющего доставляла удовольствие, а не просто служила средством получения денег, как раньше. И если бы Анжелике пришлось застрять в родном Пеннфлите до конца жизни – а пока ничто не предвещает обратного, – застрять в «Приюте у моря» она совсем не против.

До чего же отель не похож на ее дом! Анжелика с отвращением обвела взглядом ванную. Древняя розовая сантехника потрескалась, кругом грязь. Джефф попытался соорудить импровизированный душ, подсоединив к кранам резиновый шланг, но толку от конструкции не было – рукав оказался коротким. Анжелика теперь редко пользовалась своей ванной. Она выясняла, какой номер «Приюта» свободен и ждет уборки, и в рабочий перерыв тайком, но с удовольствием там купалась. Ей нравились тугие струи падающей воды, пышущее паром тепло, травянистый аромат розмарина, которым пах бесплатный гель для душа, толстые белые полотенца…

Здорово было бы жить так всегда… Некоторым это дано. Не все пойманы в западню, как она. Ловушка для Анжелики, по крайней мере, захлопнулась не по ее вине. А вот у друзей… У наивных, глупых друзей, которые загнали себя в угол, решив жить на детское пособие. Сами себя обвели вокруг пальца. Взвалили на плечи ребенка – и что? Богаче от этого они не стали. Обитают в засаленных квартирках, едва сводят концы с концами. Жизнь без будущего.

Конечно, теоретически Анжелика может уехать из Пеннфлита хоть сейчас. Только как решиться на побег? Быть эгоисткой – совсем не в ее характере. В этом она пошла не в мать.

Анжелика посмотрела в зеркало на аптечном шкафчике, висящем над раковиной. Молочно-белая кожа; глаза ярко-голубые, хотя и небольшие; черные шелковистые волосы спадают на плечи, лоб прикрывает прямая челка; большой рот с полными губами. Без макияжа – ничего особенного, что очень полезно для работы, позволяет слиться с фоном. Но с приходом ночи Анжелика, вооружившись черной подводкой для глаз, накладными ресницами и ярко-красной помадой, создавала себе лицо, которое невозможно забыть. Жаль только, оценить некому.

Впрочем, есть один человек… Но он – табу.

Она прогнала непрошеные мысли и сгребла в охапку одежду. Длинные ноги легко снесли ее по ступенькам вниз, в кухню. Анжелика достала из-за холодильника гладильную доску, разложила ее с громким треском, не обращая внимания на Джеффа, который внимательно слушал по радио сообщение о пробках на дорогах. Он – курьер, ему важно знать, начались ли праздничные заторы.

– Завари нам чай, Джефф, – ласково пропела она, включая утюг и поворачивая терморегулятор на полную мощность.

О мусоре лучше молчать. Если признаться, что заметила безобразие на газоне, придется наводить там порядок. А так и на работу опоздать недолго. Пусть разбирается мать, когда соизволит вылезти из постели. Ей все равно больше нечем заняться.

Джефф, не моргнув глазом, протянул руку, налил в кружку темно-коричневой мути из нержавеющего заварочного чайничка, плеснул из картонной коробки молока и любезно протянул Анжелике.

– Спасибо.

Она поднесла чашку ко рту и скривилась – чай оказался едва теплым.

– Фу, гадость какая!

– Где чайник, ты знаешь, – отмахнулся Джефф.

Из утюга с сердитым шипением вырвался пар, и Анжелика резко отставила кружку.

– Да ладно. Завари свежего. Ты же это любишь.

Джефф закатил глаза, поднялся и неуклюже проковылял к чайнику. Выглядел он отвратительно: огромный живот обтянут заправленной в джинсы футболкой с эмблемой виски «Джека Дэниелса», на поясе – пряжка с позолоченным орлом. Прибавьте к этому жидкий сивый хвостик и козлиную бородку… Анжелику передернуло. И что мать в нем нашла?

Впрочем, понятно что. Доброту. Джефф – нудная до жути страхолюдина, зато с отзывчивым и мягким сердцем. Он делает для матери все (разве что мусор в контейнер не бросает), и Анжелика очень ему благодарна, ведь это значительно облегчает ей жизнь. Пусть толстяк выглядит страшнее атомной войны и одевается как чучело – все равно он в миллион раз лучше последнего кавалера матери.

Анжелика имела привычку утюжить свою одежду в одном нижнем белье, нисколько не стыдясь своего вида. К сожалению, предшественник Джеффа решил этим воспользоваться и ее облапил. Она схватила его руку, придавила к гладильной доске и прижала к ладони наглеца утюг. Раздалось шипение горящей плоти, следом – мучительный разъяренный вопль. Мужик пришел в себя через несколько секунд.

– Ах ты, чокнутая корова! Да я на тебя полицию натравлю! Это ж телесное повреждение. Боже! – Он рванул к раковине, открыл кран с холодной водой. – Засужу!

Анжелика смотрела на него спокойно.

– В суде признают самооборону, – ответила она.

На шум спустилась Труди.

– Отвези меня в больницу! – Он протянул матери многострадальную ладонь. – Она мне утюг на руку поставила.

– На ту самую руку, которую ты засунул мне в трусы, – бесстрастно заметила Анжелика. – И хватит ныть. Не такой уж он был горячий, на «Синтетике» стоял. – Тогда она еще работала не в «Приюте у моря», а в булочной.

– Нечего гладить в одном белье! – крикнула мать.

– Это и мой дом тоже! – огрызнулась Анжелика. – Захочу – хоть голышом гладить буду!

Мужика того она больше никогда не видела, а мать еще долго ходила мрачнее тучи. Потом на вечеринке в стиле кантри в местном пабе встретила Джеффа и притащила его домой. С тех пор Джефф стал частью интерьера. Он принес в семью некое подобие равновесия – когда у Труди появлялся мужчина, она становилась спокойнее, что сильно облегчало всем жизнь.

Анжелика с грохотом водрузила утюг на место.

– Убери за меня доску, ладно? – попросила она, выходя из кухни и отлично зная: уберет.

– Эй, а как же чай? – возмутился толстяк.

– Нет времени…

Анжелика взлетела по лестнице и бросила взгляд на часы.

Она и так позволила Диллу поспать. Больше тянуть нельзя, иначе они опоздают. Анжелика открыла дверь в детскую, разглядела очертания тела под одеялом с изображением Губки Боба и двинулась к кровати, переступая через завалы на полу: пустые коробки из-под дисков, футбольные карточки, пластмассовые мутанты с острыми краями. Случайно наступишь – и останешься без ноги.

Он крепко спал – причем в наушниках. Слышно было, как высоким дребезжащим голосом подвывает одну и ту же песню Джесси Джей. Дилл всегда ложился спать с плеером. Анжелику тревожило, что его мозг толком не отдыхает. Она где-то читала, что дети должны спать без света и прочих раздражителей. Патронажная сестра заявила, мол, беспокоиться не о чем. Только Анжелика ей не особенно доверяла. Этой женщине нужно одно – чтобы ее не трогали. В точности как матери. И та, и другая не слишком пекутся о Дилле.

– Эй… Соня…

Анжелика потормошила Дилла. Тот открыл глаза. Она осторожно сняла с него наушники.

– Не хочу вставать… – прохныкал он и потянулся.

Пижама задралась, открывая живот. Диллу восемь лет, но щеки и ладошки до сих пор пухлые, как у малыша. Младший братик… Ладно, наполовину братик – у всех детей Труди отцы были разные, – но при мысли о нем сердце Анжелики всегда нежно сжималось.

– Надо. У тебя полчаса. Одевайся и чисть зубы.

Если бы Диллом занималась мать, он бы валялся в постели сколько угодно. Труди не видела большой беды в его опозданиях в школу – все равно ведь ничему не научится. Пару часов туда, пару – сюда, какая разница? Но Анжелика верила в силу распорядка. Для Дилла распорядок важен, нравится это ему (или кому-то еще) или нет.

Братишка перевернулся на живот и недовольно прикрыл голову руками. Анжелика склонилась над ним, принялась щекотать. Дилл хихикал, извивался, но в конце концов капитулировал и, скатившись с кровати, со счастливой улыбкой шлепнулся сестре на ноги.

Сердце ее, как всегда, растаяло. Она любила брата. И счастье, что любила, ведь без нее он бы пропал. Если Анжелика когда-нибудь отсюда уедет, ничего хорошего мальчика не ждет. Труди не станет за него бороться; не станет выбивать для него место в обычной школе; не станет требовать, чтобы к нему относились как к нормальному ребенку. У Дилла синдром Дауна. Брату нужны стабильность, уход и дисциплина. Ничего из этого мать обеспечить не в состоянии. Ее бессистемный, непоследовательный стиль воспитания, непредсказуемость характера и периоды мрачного уныния не идут мальчику на пользу. Нельзя сказать, что Труди не любит сына – любит, конечно, она просто не способна ради него на жертвы.

Старшая сестра пыталась дать братишке все необходимое, заменила ему мать. И не роптала. Как можно? Дилл – карта, сданная ей судьбой. Анжелика его не бросит. Да и не так уж с ним трудно. У нее есть возможность работать и развлекаться – она ведь занимается Диллом не в одиночку. Остальные тоже вносят свою лепту, даже две ее сестры, Кимберли и Фэй. Опять же, Джефф. Однако главная опора Дилла – именно Анжелика. Она раньше других замечает проблемы и принимает меры. Труди предпочла бы пустить все на самотек. Конечно, окажись мальчик целиком на попечении матери, он бы не умер, но Анжелике этого было мало. Ей хотелось, чтобы брат получил от жизни все, что ему доступно. И девушка учила его плавать и ездить верхом, читала вслух книги, помогала делать уроки. Водила на тренировки по футболу. Поощряла и подбадривала – насколько позволяли деньги и время.

Он стал ее маленьким другом.

Через полчаса они вдвоем вышли за порог дома: волосы Дилла, одетого в зеленую школьную форму, блестят от геля, как он любит, на спине красуется рюкзак с «Доктором Кто»; льняной костюм Анжелики – как новенький, прическа безупречна. Анжелика довела братишку до ворот школы. Поцеловала его на прощание, как настоящая мамочка. Дилл не виноват, что их мать сейчас беззаботно спит сладким сном.

Каждый день – одно и то же.

Попавшие в «Приют» гости неизменно ахали от восхищения. Квадратное пятиэтажное здание, выходящее на пеннфлитскую гавань, когда-то служило таможней. Толстые каменные стены, большие окна, пропускающие много света. Роскошный интерьер был далек от прибрежной тематики – морских атрибутов в Пеннфлите и без того хватало. На стенах – бледно-зеленые обои с тиснеными птичками в золотых клетках. Люстра муранского стекла, висящая над регистрационной стойкой, бросает яркий отсвет на прикрепленную к стене доску, где каждый день мелом пишут прогноз погоды на сутки и время приливов и отливов. Под доской расположились ключи от восьми комнат, к каждому прикреплен внушительный кожаный брелок; такой точно не потеряешь. В небольшой зоне отдыха – низкий диван-кушетка, обитый темно-оранжевым бархатом, и два мягких кожаных кресла. На круглом столе посреди холла – украшенный стеклом ящик; он заполнен мхом, из которого в разные стороны торчат пышные лютики. Воздух благоухает свежесмолотым кофе, огромная свеча с тремя фитилями источает ароматы корицы, имбиря и кардамона.

Атмосфера «Приюта у моря» одновременно успокаивала и возбуждала. Гостям казалось, будто они попали в маленький рай, удивительный, неповторимый. Клэр не любила выражений «экстравагантный» и «классика с изюминкой» – они казались ей избитыми, – но считала, что к отелю можно отнести их оба. При этом она ни разу не пожертвовала стилем в угоду эксцентричности. Всего было в меру.

Клэр пробежалась взглядом по списку посетителей, собирающихся остановиться в «Приюте» на выходные. Три номера на третьем этаже зарезервированы для холостяцкой вечеринки. По два парня в каждой комнате. Обычно Клэр не соглашалась на проведение в отеле подобных мероприятий, но шаферу, Гасу Эндрюсу, удалось ее переубедить.

– Мы едем в Пеннфлит ради моря. Собираемся плавать на яхте. От вас потребуется лишь достойный ужин и хорошее вино. Обещаю, мы не станем связывать по рукам и ногам жениха и в голом виде подбрасывать его к стойке портье.

Разговаривал собеседник вполне культурно и охотно внес солидный задаток, так что Клэр согласилась, про себя молясь, чтобы он сдержал слово.

Два номера этажом выше были смежными, там можно удобно расположиться семье с «воспитанными детьми старше десяти лет». Их забронировал мистер Колин Тернер. Он попросил двуспальную кровать для себя в одной комнате и две односпальные в соседней – для своей подруги и ее дочери. В Клэр немедленно проснулось любопытство. Слово «подруга» можно трактовать по-разному.

Самую маленькую комнатку, ту, что на своем сайте они любовно именовали «кладовка для метел», заказала мисс Лора Старлинг. И наконец, люкс на первом этаже – гостиная и балкон с видом на гавань – ждет самых важных гостей отеля, мистера Тревора Парфитта и его жену Монику. При мысли об их приезде Клэр замутило.

Тревор и Моника всегда останавливались в люксе, потому что им принадлежало двадцать процентов «Приюта у моря». Тревор, давний поклонник Луки, – еще с тех времен, когда последний работал шеф-поваром в Лондоне, – услышав, что Клэр с Лукой хотят приобрести собственный отель, ухватился за возможность вложить средства. Парфитты наносили визиты регулярно, приезжали на несколько дней, когда обычный уик-энд удлинялся за счет выходного понедельника, и наслаждались плодами своих инвестиций. Даже яхту купили – белоснежную, сверкающую, – и она торчала посреди пеннфлитской гавани, точно бельмо в глазу.

Теперь оказалось, что Тревору и Монике пришла в голову очередная блестящая мысль. Они хотят открыть отель в Лондоне и забрать туда Клэр и Луку. Своими соображениями Тревор поделился три недели назад, во время ежегодной встречи собственников. Он объявил, что будущую гостиницу следует назвать «Приют в мегаполисе», и Клэр ощутила укол раздражения. Название «Приют» придумала она. А Тревор намерен сделать его своим фирменным. Крадет ее идею. Видимо, именно так мистер Парфитт и преуспел. В его успешности сомневаться не приходится – мало у кого сегодня найдутся свободные деньги для вложения в новый отель.

Еще Тревор решил, что в проекте надо активно задействовать жену, особенно «на декораторском фронте». Клэр не нужно было видеть их дом, чтобы понять: Моника навяжет оформление а-ля «Джеки-Коллинз-рядом-с-Версаче-в-журнале-“Хэлло!”» – сплошной мрамор, леопардовые шкуры и гламур, – что совершенно не вязалось с представлениями самой Клэр о стиле.

Когда она поделилась своими страхами с Лукой, тот лишь рассмеялся.

– Ты с ней справишься. Поручи Монике выбрать ткань для штор и диванные подушки.

– Ей этого покажется мало!

– Тогда пусть трудится в поте лица. Заставь ее колесить по Лондону в поисках образцов. Ей быстро надоест.

Клэр сомневалась. Моника из тех, кто, вцепившись во что-нибудь зубами, так просто не отпустит.

– Главное – со всем соглашаться. Со временем мы разбогатеем и освободимся. Вот увидишь, Тревор взвалит управление отелем на нас. Для него этот проект – просто сумасбродство. – Клэр не хотелось потакать чьему-то сумасбродству, однако Лука настаивал. – Думаешь, Тревор захочет прогореть? Нет, конечно. А Монике рано или поздно работать надоест. Наступит день, когда мы выкупим их долю. Доверься мне, Клэр.

А у нее не выходила из головы мысль – неужели они с Лукой хотят именно этого? Конечно, заветная мечта Луки – собственное заведение в Лондоне, но у них уже и так работы невпроворот. Лука, видимо, считает, что «Приют у моря» можно оставить на произвол судьбы в чьих-нибудь надежных руках. Однако не все так просто. Кто, например, станет готовить? Люди приезжают попробовать блюда, сотворенные Лукой; приобщиться к волшебной магии вкуса. Суррогат клиентам ни к чему.

Ладно, беспокоиться рано: пока мечта воплотится в жизнь, пройдет немало времени. Клэр распечатала регистрационные формы будущих гостей и принялась выписывать в блокнот их особые пожелания. В «Приют» вошла Анжелика.

Эта девушка оказалась для Клэр Марло настоящим спасательным кругом. Когда несколько лет назад в отеле появилась новая горничная, управляющая сразу же обратила на нее внимание, разглядев в ней жажду знаний, живость и проворство. Когда Анжелика окончила школу, Клэр предложила ей попробовать свои силы в должности портье. Та очень обрадовалась – единственной альтернативой было место турагента в Бодмине. Клэр вручила вчерашней школьнице двести фунтов и велела перекрасить розовые пряди в волосах и обзавестись приличной одеждой. Да, и вытащить из языка кольцо. Горничной розовая голова и пирсинг простительны; служащей, представляющей лицо отеля, – нет.

В следующий понедельник Анжелика явилась в гостиницу с новой прической – темно-каштановым бобом, – одетая в черную льняную юбку (несколько коротковатую, но Клэр смирилась, решив, что большой беды от этого не будет), облегающую белую блузу (сквозь нее просвечивал черный бюстгальтер, однако хозяйка пришла к тому же заключению, что и по поводу юбки), льняной пиджак свободного кроя и туфли без каблуков. Сейчас, спустя три года, Анжелика была почти – почти! – готова остаться во главе отеля. Она до сих пор иногда давала волю острому язычку, и Клэр хотела добиться от нее умения держать себя в руках, прежде чем предоставить полную свободу действий. Но в целом владелица «Приюта у моря» своей протеже гордилась.

И опекала ее. Клэр знала: в жизни Анжелики далеко не все гладко; девушка серьезно относится к своим обязательствам перед братом, а ее мать Труди – человек непредсказуемый. Клэр не лезла помощнице в душу, но всегда замечала, когда та нервничает или расстроена, и поддерживала ее, как могла. Вдобавок Клэр Марло радовало то, что она дает возможность развиваться не какому-нибудь напыщенному честолюбивому стажеру, окончившему университетский курс гостиничного менеджмента, а местной девушке. Как ни странно, несмотря на разницу в возрасте, они сблизились. Если в отеле наступало затишье, Клэр со своей заместительницей сплетничали, болтали и делились секретами. А как-то в разгар зимы, когда «Приют» стоял почти пустым, даже съездили в большой торговый центр в Бристоле – словно две шаловливые школьницы, сбежавшие с урока по математике, – и вернулись, нагруженные коробками с обувью, пробниками косметики и платьями, совершенно необходимыми каждой уважающей себя женщине – впрочем, в Пеннфлите надевать их было некуда.

Анжелика ни разу не злоупотребила великодушием или откровенностью Клэр. Они оставались коллегами, и обе хорошо понимали, что грань между начальницей и подчиненной стирать не стоит. Клэр знала – излишнее сближение с теми, кто на тебя работает, может все погубить. И считала, что у нее неплохо получается соблюдать баланс.

– Привет, – поздоровалась она. – Готова к долгим выходным? Работы невпроворот.

– На парковке уже полно машин, – сообщила Анжелика. Пробежалась взглядом по списку гостей, свела брови. – Мистер и миссис Парфитт? Снова? Они же недавно приезжали.

– В этот раз придется быть с ними особенно милыми и предупредительными.

– Мы всегда такие! – возразила Анжелика. – Я вот, например, из кожи вон лезу, чтобы не двинуть ему, когда он шлепает меня по пятой точке.

Клэр рассмеялась. Что правда, то правда, Тревор Парфитт – джентльмен старой закалки, ему и в голову не придет, будто похлопывание ниже спины может для кого-то быть оскорбительным. Он без тени иронии зовет свою жену «лапочка».

– Тревора не переделать.

– Да уж, – согласилась помощница. – Только зачем угождать им еще сильнее? К Парфиттам у нас и так относятся как к особам королевской крови.

Клэр замялась. Они с Лукой пока никому не говорили о возможности открытия нового отеля – подобные слухи всегда выбивают персонал из колеи. Но если договоренность с Парфиттами будет достигнута, на Анжелику ляжет все управление «Приютом». Клэр решилась.

– Строго по секрету: Тревор и Моника предлагают нам открыть гостиницу в Лондоне.

– Но ты же не уедешь? – помрачнела Анжелика. – Я не хочу работать тут без тебя. Ты ведь об этом знаешь?

– Только что узнала, – мягко ответила Клэр. – Ты справишься и без меня.

– Я не буду работать на кого-то другого.

– Я тронута твоей преданностью, – улыбнулась начальница. – Не волнуйся, никто пока не уезжает. Да и для тебя это как раз хорошо. Нам ведь нужен надежный человек, который станет вести дела в «Приюте».

Анжелика промолчала. Клэр уже пожалела, что заговорила о лондонском отеле. Боковым зрением она заметила рыбака, прошедшего в кухню через зал ресторана. Значит, привезли сегодняшний улов, нужно пойти проверить и подписать накладные.

Она протянула помощнице телефон.

– Позвонишь в «Буддлею»? Закажи большой букет в номер Парфиттов и замену цветам на столе в холле, как обычно. – Анжелика кивнула, взяла трубку. – И если ты в состоянии вытерпеть сонного Луку, отнеси ему, пожалуйста, кофе и разбуди. Сегодня все должны быть собраны.

Клэр отправилась в кухню. Не мешает и самой подкрепиться: выпить кофе покрепче и съесть тарелку фирменного мюсли с греческим йогуртом и ягодами. День будет длинным.

Анжелика проводила начальницу взглядом. Сердце испуганно забилось. Ну и новости… Гостиница в Лондоне? Что же теперь будет?

Будут перемены, ясное дело. Перемен Анжелика не любила. Она хотела, чтобы все оставалось по-старому. Вечно.

Все, кроме тех обстоятельств, поменять которые хотелось самой Анжелике. Увы, так не бывает. Уж кому-кому, а ей это отлично известно. Она сделала глубокий вдох. Впрочем, паниковать рано, мало ли как обернется. Анжелика набрала номер флориста, просмотрела составленный Клэр список дел, мысленно отметила, чем заняться в первую очередь. Ведь прежде всего она была прекрасным заместителем управляющего отеля.

Глава вторая

Мало кто считал Колина Тернера глупцом. Наоборот, большинство людей испытывали по отношению к нему глубокое уважение. Он умел пользоваться успехом, не вызывая зависти. Ведь нельзя отрицать: Колин Тернер – настоящий трудоголик. Он неизменно появлялся на месте в шесть утра, весь в белом, и бросался в работу с головой. Он заботился о подчиненных и слыл великодушным начальником. Условия – что на кондитерской фабрике, что в нескольких его кафе – были образцовыми. Никаких сверхурочных и при этом легендарные льготы: внушительные скидки, щедрые премии и дорогостоящая рождественская вечеринка с выпивкой за его счет в местном отеле. Себя мистер Тернер тоже не забывал вознаграждать за тяжкий труд. Лоснящийся «Ягуар», за рулем которого он выехал на магистраль М5, – тому свидетельство.

Колин плавно перестроился в левый ряд. «За всю свою жизнь я совершил лишь одну ошибку, – размышлял он. – Зато какую!» Единственное его преступление заключалось в том, что ему безумно не хватало любви. Физического контакта с женщиной, которая не станет вздрагивать от омерзения в его объятиях. И когда же он успел стать таким противным? – гадал Колин в тот судьбоносный день двенадцать лет назад.

Теперь-то он все понимал. Семейный врач в конце концов поставил жене диагноз «депрессия» и прописал курс антидепрессантов, но было уже поздно. Откуда Колин мог знать, что послеродовая депрессия иногда длится не месяц и не два, а несколько лет? Он ведь пекарь, а не психиатр. Ночи без близости, ночи отказов нанизывались одна на другую, и Колин впал в отчаяние. А оно, в свою очередь, толкнуло его на импульсивный, совсем не свойственный ему поступок.

Всему причиной оказалось рождение второго ребенка. После появления Райана на свет Элисон не подпускала мужа к себе. Сами роды были тяжелыми и затяжными – слабые схватки, наложение щипцов, эпизиотомия. Когда прохождение плода затруднилось, Колину бы настоять на кесаревом сечении – да только акушерки здорово промыли жене мозги, и та не хотела слышать ни о чем, кроме естественных родов. И ради чего?! Мучительные месяцы восстановления, физиотерапия и полное отвращение к сексу.

Все закончилось тем, что Колин оказался в объятиях Карен Гриффит. Точнее, не столько в объятиях, сколько у нее между ног – она, как и Элисон, тоже особой любви не проявляла. Совсем не по таким прикосновениям скучал Колин Тернер, мечтавший о нежности и ласке. Зато Карен занималась сексом. А когда Колин осознал цену своего приключения, было уже поздно.

Неужели, гадал он потом, его обманывали с самого начала? Карен твердила, что Челси – случайность, но разве так уж трудно разузнать, сколько стоит мистер Колин Тернер, а потом заманить его в ловушку? Ведь он никогда не увиливает от ответственности и не будет настаивать на аборте. Несмотря на свою одну-единственную супружескую измену, Колин – джентльмен.

Потому-то он и ехал сейчас в ежегодное «покаянное турне». На этих встречах настоял он сам: в конце концов, Челси – его плоть и кровь; и если уж Колин не может объявить о ее существовании всему миру, он обязан быть честным и признаться в этом ей лично.

Для семьи отговорок хватало. Он вечно куда-то мотался – то на торговые выставки, то в исследовательские поездки, то на конференции; так что очередные выходные, проведенные им вне дома, не вызывали у Элисон подозрений. Однако от собственного вранья Колина тошнило. Огромное количество его знакомых – настоящие мастера обмана. Они лгут женам напропалую: о том, где были и чем занимались, о деньгах – откуда те взялись и на что ушли. Приятели сочиняли очень правдоподобно и гладко, ни капли не мучаясь угрызениями совести. Но Колин всегда был приверженцем абсолютной честности. Какой смысл состоять в браке с человеком, которому врешь?

Однако ради выходных с Челси приходилось кривить душой и ему. К счастью, Элисон никогда не предлагала составить мужу компанию в его путешествиях. У нее была собственная жизнь: спортзал, теннис, дрессировка собаки, благотворительные обеды – бесконечные обеды! – и покупка нарядов для этих обедов. Колин не упрекал жену ни единым потраченным ею пенни. Она работает не покладая рук: поддерживает дом в безукоризненном состоянии, заботится о детях. И о нем, между прочим, тоже.

Колин не относил себя к женоненавистникам. В его подчинении работало столько представительниц прекрасного пола, что он легко мог бы отмести подобное подозрение, приди оно кому-нибудь в голову. И если бы Элисон захотела делать карьеру, Колин был бы за нее рад. Но порой он все же не мог отделаться от мысли, что большинство женщин стало бы счастливее, последуй они примеру его жены. Колин и Элисон Тернер – прекрасная команда. Их роли четко определены. Их жизнь идет, словно отлаженный часовой механизм, а увлечения и дела одного редко мешают увлечениям и делам другого. Вообще-то, не считая одного-единственного непредвиденного обстоятельства, брак у них с Элисон идеальный.

Колин бросил взгляд на часы. Времени предостаточно. Карен и Челси нужно забрать в половине десятого, значит, в отель они приедут после обеда. Заметка о «Приюте у моря» попалась ему на глаза в разделе о путешествиях «Санди таймс»; отель выглядел идиллически. Колин почитал о Пеннфлите в Интернете и решил, что Челси понравится. Можно сходить на пляж или покататься на корабле, там есть пиццерия и кафе-мороженое – его собственные дети были бы в восторге.

При мысли о детях его кольнуло чувство вины: у Райана так называемый свободный год, мальчик окончил школу и перед поступлением в университет уехал отрываться в Австралию; Мишель – студентка второго курса Уорикского университета. Колин безумно ими гордился. Они достигли очень многого. Достигли в основном благодаря Элисон, ее вниманию, которое жена щедро уделяла дочери и сыну, пока те росли: методично помогала с домашними заданиями, возила на дополнительные занятия, всячески поощряла и подбадривала. Нельзя сказать, что Колину было все равно, просто у него такой сумасшедший график работы… Ему редко удавалось попасть домой раньше семи, а к тому времени все самые трудные дела оставались позади. Он, разумеется, оплачивал разные кружки и факультативы, финансировал свободный год Райана и ни за что не позволил бы кому-то из детей взять кредит на обучение в университете. Так что вклад Колина маленьким не назовешь. Но именно усилия Элисон, ее кровь, пот и слезы обеспечили успехи Мишель и Райана. Колин Тернер не баловал своих отпрысков материально, наоборот, учил ценить тяжелый труд. На каникулах они работали: сын – на фабрике, дочь – то в одном, то в другом кафе официанткой. Его дети знают, что такое зарабатывать деньги самостоятельно. Они такие же трудоголики, как и он сам.

При мысли о детях в душе Колина вспыхивала гордость. Но стоило ему представить, что они узнают о грязной тайне отца, – и его начинало мутить. Он хранил эту тайну так долго, что она стала неотъемлемым кусочком сердца, черным как уголь.

Колин свернул с магистрали к заправке, где договорился забрать Карен с Челси. Ему не хотелось мелькать возле их дома на своей машине, поэтому Карен с дочерью должны приехать сюда сами. Их автомобиль останется здесь на все выходные. Пульс слегка участился: заправка – опасный район, Колина могут заметить. Вдруг заедет кто-нибудь из знакомых? Нужно все сделать быстро.

Он оглядел парковку перед «Коста кофе». Ага, вон они, сидят за столиком на улице. Темные волосы Карен зачесаны назад и собраны на затылке в хвост, лицо при полном макияже закрывают огромные солнцезащитные очки; высокие каблуки, джинсы теснее тесного; майка и укороченный розовый пиджак из замши. А рядом Челси.

Каждый раз смотря на нее, сердце Колина сжималось. Она едва доходила Карен до плеча, но весила уже килограмм на семь больше матери. Невысокая, пухлая, бледная, с миловидным лицом и вечно хмурыми бровями. Ребенок одиннадцати лет не должен выглядеть так, словно на его плечах лежат все тяготы мира; однако жизнь с Карен способна ввергнуть в состояние беспокойства и тревоги кого угодно. Челси, похоже, натянула на себя что под руку попалось: розовые леггинсы, разношенные кожаные ботинки и желтую, расшитую пайетками футболку, не полностью прикрывающую живот, – то ли последний писк моды, то ли она маловата, не поймешь. Волосы спутаны, девочке не мешало бы постричься. Элисон ни за что не выпустила бы Мишель на улицу такой… запущенной. Его дети всегда выглядели безупречно.

Они пока не видели Колина. Карен была занята дымящейся сигаретой, Челси жевала пончик. Колин подождал, разглядывая будущих попутчиц. Он не любил, чтобы в машине курили или ели, но и прослыть придирчивым чистюлей не хотелось. Во рту появился металлический привкус вины. Может, удастся незаметно пробраться в здание заправки, купить воды и выполоскать эту гадость? Нет, слишком рискованно. Карен вытащила из сумки еще один пончик, протянула его Челси. Девочка безропотно откусила угощение.

Мистер Тернер нахмурился. Он, конечно, поставщик тортов, печенья, булочек, хлеба – словом, всего того, от чего толстеют, – только, скажите на милость, зачем совать ребенку второй пончик?! Колин подъехал ближе, отрывисто квакнул клаксоном. Звук получился радостным. Карен выбросила окурок, наступила на него каблуком. Челси торопливо запихнула пончик в рот и принялась отряхивать сладкие крошки с футболки.

– Порядок? – Карен приблизилась к машине, пригнулась, сунула голову внутрь и дотронулась до его щеки своей. От нее пахло сигаретами «Бенсон и Хеджес», жевательной резинкой и ядовитыми ванильными духами. – Поцелуй папу, Челси. – Она схватила девочку за плечо, подтолкнула к Колину.

Тот чмокнул дочь в щеку. Щека оказалась сладкой.

– Нас ждут чудесные выходные, – сообщил он девочке.

Выскочил из машины, забрал сумки, стал засовывать их в багажник. Вещей дамы набрали на неделю, но ничего страшного. Места хватает.

– Я поискала этот отель в инете. Там нет бассейна. И спа. – Карен дернула заднюю дверцу, впихнула в машину Челси и гордо прошествовала к переднему пассажирскому сиденью.

Колин молча смотрел, как она устраивается на сиденье рядом, как натягивает ремень безопасности на те самые пышные выпуклости, которые стали когда-то причиной его падения.

– Чуть дальше нашей гостиницы есть еще одна, с бассейном и спа. Можно ходить туда.

– Тогда давай поселимся там.

– Наша выглядит гораздо симпатичней. И она у моря. Прямо у воды. Я забронировал номера с видом на гавань.

Карен это, похоже, не убедило.

– Как у тебя дела? – спросил Колин.

– Ужасно. Часть сотрудников отправили в добровольно-принудительный отпуск, и нам, оставшимся, приходится их замещать, причем без доплаты. – Карен опустила пассажирское зеркальце, полюбовалась своим отражением.

Колин бросил взгляд в зеркало заднего вида. Челси смотрела в окно.

– А ты, Челси? Как школа?

– Ужасно, – повторила Карен любимую присказку. – Над ней издеваются одноклассники. Называют ее жирной.

Колин вспыхнул. Беда в том, что Челси действительно полновата. А дети есть дети, они счастливы ткнуть кого-нибудь носом в его недостатки. Но от мысли, что ее дразнят, стало больно.

– Учительница в курсе, что тебя обижают, Челси?

– Ее это не волнует, – безразлично отозвалась девочка. – Говорит, когда им надоест, сами отстанут.

Дети… цветы жизни… Приехать бы к Челси в школу, отыскать ее мучителей да задать им порки! Но нельзя. Единственное, что ему можно, – устроить дочери прекрасные выходные. Незабываемые.

Когда Колин вырулил обратно на шоссе, на небе засияло солнце.

– Эй, эй, в путь скорей! – фальшиво пропел он.

Карен на него покосилась и стала тыкать в кнопки CD-проигрывателя.

– У тебя «Тейк зет» есть? – капризно поинтересовалась она.

Колин прислушивался к тому, что происходит на заднем сиденье. Вот Челси зашуршала бумажным пакетиком с конфетами… в воздух поднялось облачко пудры… запахло сладким. Колину хотелось отобрать у нее лакомство. Его волновала не чистота в машине, а здоровье дочери. Впрочем, сейчас не самое подходящее время для воспитания. В конце концов, он – лишь внештатный папа. Очень, очень внештатный.

Анжелика локтем нажала ручку двери. Лука не услышал – то ли крепко спит, то ли принимает душ. Она осторожно протиснулась внутрь, держа перед собой поднос с зарядом утренней бодрости для Луки – чашечкой ристретто. Кажется, будить хозяина по утрам стало ее второй работой. Комната тонула в полумраке, в крошечное слуховое окно струился солнечный свет, но занавески задернуты.

Он спал – под одеялом виднелись очертания тела. Анжелика втянула ноздрями его запах, резкий, мускусный, очень мужской.

– Лука! – тихонько позвала она. Тот замычал, перевернулся, потер глаза. – Клэр велела тебя разбудить.

– Отстань! – Голос со сна звучал хрипло.

– Я принесла кофе.

Анжелика обошла кровать, встала над Лукой. Легонько пнула его коленкой в бок.

– Эй, подъем! Сам знаешь, сколько у нас сегодня работы.

Он протянул к ней руку. Анжелика решила – хочет взять кофе, но Лука легонько погладил ее бедро. Бархатная ласка. Привычная, нежная. Ничего не значащая.

Так ведь?

– Еще пять минут. Умоляю, Анжелика. Устал – сил нет.

От его прикосновения сердце трепетно забилось, то запинаясь, то стуча, как сумасшедшее. До чего же заманчиво упасть к Луке в постель, забраться к нему под одеяло, ощутить его руки не только на бедре, а на всем теле. Догадывается ли он, что с ней творится от этого легкого, почти незаметного заигрывания?

Еще как догадывается!

– Решай сам. – Трясущимися руками Анжелика поставила кофе на тумбочку у кровати. – Только меня с самого начала работы в «Приюте» учили, что мы все – одна команда.

И выдав эту тираду, вышла из комнаты.

В коридоре прислонилась к стене. Ноги дрожали, стоять удавалось с трудом. Она застонала, закрыла глаза и в отчаянии запрокинула голову.

Иногда у нее получалось справляться со своей страстью. Иногда – нет. Сегодня явно второй случай. По коже бегают мурашки, кровь играет и пенится, гудит не хуже высоковольтного кабеля.

Да что за наваждение такое! Сколько раз она пыталась рассуждать разумно… Порой здравый смысл побеждал, и Анжелика выполняла свои обязанности, как нормальный человек. Но порой… как нахлынет… И тогда дыхание перехватывает, мозги отказывают, и она теряет волю.

И ведь Лука даже не особенно ей нравился.

Ее бесило то, что он так мало ценит Клэр. Бесила его самоуверенность. Его безапелляционность. Грубое обращение с людьми – не всегда, конечно, но когда на кухне наступала горячая пора, Лука ни с кем не церемонился. И все же было в нем нечто притягательное. Он завораживал Анжелику. Ей хотелось понять, как он устроен. Что чувствует на самом деле. Узнать его сокровенные желания и страхи. Он живет одной минутой – но должны же у него быть какие-то огорчения? Воспоминания? Мечты? Задает ли он себе вопрос: «А вдруг?..»

Она, например, делает это постоянно.

Анжелика не собиралась к нему приближаться. Ни за что на свете. Она слишком любит и уважает Клэр. Однако дома, в тишине и уединении своей комнаты, в уединении собственного воображения… совсем другое дело. Никто не запрещает фантазировать.

Анжелика знала, что Лука знает. Он унюхал на ней запах желания, увидел правду в ее глазах. Потому-то и поддразнивает. Для него это игра, развлечение. Лука испытывает ее, искушает, заставляет верить в то, что все возможно.

Вспомнился случай, произошедшей на последней рождественской вечеринке, которую устроили для персонала в январе, когда схлынул наплыв посетителей. Они с Лукой столкнулись на лестнице. Анжелика стояла двумя ступенями выше и оказалась с ним вровень. Он наградил ее таким взглядом… Насмешливым, призывным.

– Ангелочек. Ангелика. Анжелика… – низким голосом пропел Лука.

И подался вперед. Их лбы соприкоснулись. Двинься она хоть на миллиметр – и ее губы коснулись бы его. Прошло добрых пять секунд; оба стояли не шелохнувшись, ждали, кто сделает движение навстречу первым. В голове у нее плыло. Ей хотелось схватить его, запустить руки в курчавые волосы, прижать к себе изо всех сил и впиться губами… зубами… Но Анжелика понимала: уступи она хоть раз – пути назад уже не будет.

И потому она медленно прижала указательный палец к его губам.

– Ах ты гадкий… И не мечтай.

Он посмотрел на нее долгим, глубоким взглядом, и Анжелика вздрогнула.

– Можно подумать, ты сама об этом не мечтаешь.

– О, да. Только я мечтаю обо всем, чего мне нельзя.

Краем глаза она заметила направляющуюся к лестнице Клэр. Хозяйка отеля выглядела очаровательно: темно-красное бархатное платье, на завитых волосах под лихим углом пристроилась шапка Санты, туфли на шпильках давным-давно сброшены.

– Чем занимаетесь? – рассмеялась она, одной рукой обвив перила внизу, а в другой сжимая полупустой бокал шампанского.

– Да вот, собираюсь подарить шефу рождественский поцелуй, – ответила Анжелика и на глазах у Клэр обхватила голову Луки руками, притянула к себе и поцеловала.

Поцелуй-спектакль; пикантная выходка на корпоративе, которая никого не обидит. Клэр, запрокинув голову, засмеялась. Анжелика обогнула Луку, спустилась к начальнице и прошествовала за глинтвейном к дымящейся горячей чаше, ощущая, как взгляд Луки буравит ей спину.

Позже, когда все расселись в круг и стали открывать принесенные Санта-Клаусом подарки, Анжелика встретилась с Лукой глазами. Его взгляд задержался на ней чуть дольше, чем нужно. Многозначительный взгляд, ничего не скажешь. В ответ Анжелика невинно округлила глаза и отвернулась. Она не станет его игрушкой. Не опустится до бурного тайного романа. До торопливого секса между сменами, за запертыми дверями. Она слишком высоко себя ценит. А работу в отеле – еще выше. И даже выше, чем работу, ценит свои отношения с начальницей. Клэр – ее кумир, ее гуру, ее пылкая девичья любовь. Первый человек, поверивший в Анжелику. И рискнуть этим ради кувыркания с Лукой? Ни за что!

К тому же Анжелика принадлежала к тем людям, которым подавай либо все, либо ничего. Лука не может принадлежать ей одной, а делить его она ни с кем не хотела. И все же терзалась. Если честно, влечение к Луке – единственное, что помогает ей держаться; единственное, что не дает сойти с ума. Хотя само оно тоже сродни сумасшествию.

…В комнате за стеной скрипнула кровать – Лука перевернулся на другой бок. Воображение тут же нарисовало соблазнительную картину: его обнаженное тело под одеялом. Анжелика одернула пиджак, поправила прическу и пошла к лестнице. Слава богу, работы сегодня по горло! Ничего не может быть хуже, чем целый день сидеть за регистрационной стойкой и сгорать от неразделенного желания.

Глава третья

Лора Старлинг стояла в толпе посреди вестибюля вокзала Паддингтон и покусывала нижнюю губу. Ее взгляд метался между информационным табло – в ожидании, когда появится номер платформы и поток людей потечет в сторону поезда на Пензанс, – и ведущим из метро эскалатором. Где же Дан?! Хотя понятно, где. Уцепился за поручень в вагоне, грохочущем где-то на линии Дистрикт, слушает свой айпод, уносящий в уютный маленький мир, и не подозревает о том, что она сейчас лопнет от беспокойства.

Дан всегда оставляет все на последний момент. Она же примчалась на вокзал за полчаса – на всякий случай. На какой такой случай, Лора и сама не знала, но предпочитала перестраховаться. А он, как всегда, явится минута в минуту. За шесть месяцев знакомства Дан ни разу ее не подвел, но она постоянно опасалась, что он не приедет.

У него напрочь отсутствует ген тревоги. Дан – само спокойствие. Жуткие «а вдруг?», подстерегающие Лору каждую минуту, его внутренним радаром просто не фиксируются. Когда она вываливает на него гипотетические проблемы и трудности, он пожимает плечами и говорит:

– Ну и что? Что будет, если это случится? Земля не остановится.

Самое досадное – Дан прав. Но как бы Лора ни старалась, мыслить, как он, у нее не выходило. Не получалось и добиться того, чтобы Дан подстраивался под ее страхи и опасения. Придется как-то справляться с ними самостоятельно. Ей еще от многого предстоит избавиться, до идеала далеко!

Дан, правда, утверждает, что она идеальна и так.

– Хотя нет, не идеальна, – уточняет он. – Идеальные люди скучны до невозможности. А тебя скучной никак не назовешь.

Лора сверила свои часы с вокзальными: все точно, никаких расхождений. Глубоко вдохнула, пытаясь успокоиться. Воздух пропитался запахом жареных пончиков и пота. А еще – предвкушением. Сегодня здесь собралась не обычная толпа пригородных жителей, возвращающихся домой в пятницу вечером. Впереди ждали долгие выходные, а значит, приключения. Массовый выезд из города начался.

Наконец-то, вот и Дан! Лавирует среди людей, размашисто вышагивая своими длинными ногами, придерживает холщовый рюкзак на плече. Лора знала, там лежит лишь смена белья, запасная рубашка, зубная щетка да фотоаппарат. Ее же сумка набита кучей платьев, джинсов, маек, косметики и туфель. Издалека Дан – в выцветших джинсах и клетчатой рубашке, со спутанными волосами – выглядел обычным расхлябанным парнем лет двадцати с небольшим. Но вблизи впечатление менялось – благодаря привлекательному лицу и удивительным глазам насыщенного светло-серого оттенка, обрамленным густыми черными ресницами. Лора не раз видела, как от его взгляда девушки в буквальном смысле слабеют и тают; с ней самой полгода назад случилось то же самое, когда они познакомились в гостях у общего друга. Тепло и доброта в этом взгляде безграничны. Ведь Дан – самый добрый человек на свете.

– Привет.

Подойдя, он лучезарно улыбнулся и чмокнул Лору в макушку – как раз в тот момент, когда на табло высветился номер платформы.

– Пойдем скорее! – Лора ухватила Дана за рукав.

Подхватила свою сумку (надо же, какая тяжелая, и зачем столько брать на пару дней?), в который раз проверила в кармане билеты. Приобретение билетов далось Лоре непросто, ее палец долго не решался нажать кнопку «Купить». Пришлось себе напомнить: даже имея билеты на руках, ехать не обязательно; передумать можно в любой момент.

Их подхватил поток пассажиров; люди бежали наперегонки, словно в конце платформы победителя ждал некий мифический приз. Они торопливо миновали вагоны первого класса, сплошь пустые и оттого заманчивые. Наконец Лора выдохнула:

– Нам сюда, – и запрыгнула в поезд.

– Да тише ты, – рассмеялся Дан. – Пока мы грузимся, поезд не поедет.

Он собрался оставить рюкзак в багажной нише в начале вагона, но Лора придержала его за руку.

– Не надо. Лучше сунь в отделение над креслом. У моих знакомых так однажды сумку обчистили.

– Кому нужны мои вещи? Тут нет ничего ценного.

– А фотоаппарат?

– Застрахован. – Дан пожал плечами.

Лора покачала головой. Разве можно так беспечно относиться к своему рабочему инструменту? А вдруг его кто-нибудь стащит? Будет беда! Впрочем, развивать мысль дальше она не стала – Дан послушался разумного совета и сунул рюкзак в отделение над головой. Потом протянул руку за ее сумкой. Минуту спустя они уже сидели рядом в креслах.

– Ты, конечно, не завтракал. – Лора достала две бутылочки со смузи и две пластиковые упаковки мюсли, купленные в «Маркс энд Спенсер».

– Не завтракал, – радостно подтвердил Дан, отвинчивая крышку фруктового коктейля и жадно его глотая.

Лора повертела в руках полученную по почте брошюру. Небольшой, выполненный со вкусом буклет формата А5, отпечатанный на плотной кремовой бумаге. На обложке – гавань Пеннфлита, пейзаж, выполненный в ярких пестрых тонах. «Учитесь живописи и рисунку в изумительной, вдохновляющей приморской обстановке. Член Королевской академии художеств Тони Уэстон раскроет ваши творческие способности и поможет пробудить внутреннего Моне или Пикассо. Идеальный подарок по поводу и без, лучший способ побаловать себя».

Внутри – послужной список Тони Уэстона, названия галерей, в которых он выставлялся, репродукции других его картин. И фото: мужчина за пятьдесят на фоне громадного окна с видом на море. Короткие седые волосы, модные очки в черной оправе, рубашка с круглым воротом – типичный стареющий стильный рекламщик (его резюме сообщало, что прежде чем уйти на пенсию и осесть в Пеннфлите, он работал в рекламном бизнесе).

Лора снова и снова вглядывалась в лицо художника, но фотография давала слишком мало информации для каких-нибудь выводов. Неподвижный снимок не может точно передать облик. Чтобы подметить малейшее сходство одного человека с другим, нужно видеть, как тот говорит, улыбается, хмурит брови, смеется…

Всю свою жизнь Лора спокойно относилась к тому, что у нее нет отца. Отсутствие папы выделяло ее среди других детей, но девочку это скорее радовало, чем печалило. Зато у нее сложились прекрасные отношения с матерью. Они все делали вместе. Марина была подругой, старшей сестрой, с которой можно секретничать. Друзья Лоры исходили зеленой завистью; впрочем, со временем Марина стала доверенным лицом и для них. Маленький домик, в котором обитали Лора с мамой, вечно был полон гостей, в нем жили музыка и смех, болтовня и домашнее печенье с шоколадной крошкой. У Марины находилось решение самых запутанных проблем. И запретных тем для разговоров с ней не существовало.

Кроме одной. Мама четко дала понять: эта тема – табу. Марина наотрез отказывалась обсуждать отца Лоры. И девочка научилась не задавать вопросов, а к тринадцати годам и вовсе смирилась с мыслью о том, что правды никогда не узнает. Она – плод непорочного зачатия. Точка.

В пятнадцать лет у Лоры началась паника: а вдруг маму изнасиловали? Это полностью объясняло нежелание Марины открыть тайну. Как-то вечером, когда у мамы было спокойное, задумчивое настроение, девочка набралась смелости спросить. Они сидели на маленькой веранде, заменявшей сад, украшенной яркими цветочными горшками и гирляндами, нежились в лучах заходящего солнца. Марина потягивала вино из бокала.

Лора теребила край розовой льняной скатерти на колченогом деревянном столике, который Марина притащила из лавки старьевщика.

– Мам, ответь только на один вопрос. Он тебя изнасиловал? Мой отец.

Марина погладила дочь по голове.

– Нет, солнышко. Нет и еще раз нет. Честное слово. – Лицо осталось непроницаемым.

Лора кивнула. Она знала – дальше расспрашивать не стоит. Ужасное предположение не давало ей покоя, и девочка была рада выкинуть его из головы. Марине она поверила, ее ответ прозвучал совершенно искренне.

Любопытство Лоры проснулось вновь лишь после знакомства с Даном. Его очень удивило то, что она не стремится узнать, кто ее отец. Дан не лез в душу, не осуждал – просто озадачился. И Лора вновь задумалась о таинственном родителе. Как-то Дан принес журнал, для которого делал снимки, и показал опубликованный в нем материал о мужчинах, на склоне лет узнавших о существовании у них детей. Герои статьи рассказывали, какое это счастье – обрести сына или дочь, насколько богаче стала их жизнь, даже у тех, у кого были другие, «официальные» дети.

– Я не толкаю тебя на поиски, – сказал Дан. – Но заметь, никто из этих ребят не расстроился, не разозлился. Хотя бывает, конечно, всякое.

Лора задумалась. Она всегда считала, что отец о ней не знает, и ни разу не пыталась взглянуть на ситуацию его глазами. Имела ли мама право скрывать от этого человека – кто бы он ни был – существование ребенка? А вдруг у него нет других детей? Вдруг он тоже обрадуется дочери? Не подозревать о наличии ребенка может только мужчина, женщине подобного не дано. Так способна ли она понять его чувства?

Эти мысли прочно засели в голове Лоры и принялись ее донимать. Упрямство матери Лору возмущало. Каждый ребенок имеет право знать своего отца, и наоборот. Однако выпытать правду у нее нереально.

– Мама ни за что не расскажет, – поделилась она с Даном. – Придется докапываться самой.

Тот пообещал помогать всеми силами. И поддерживать – как бы дело ни обернулось. Лора с усердием взялась за поиски улик. По воскресеньям рылась в тумбочках Марины, пока та обедала где-нибудь в кафе. Обыскивала буфет; перетряхивала коробки из-под обуви и пустые чемоданы; отодвигала старый ковер. Ничего. Ни намека. Если давние отношения что-то для мамы значили (а Лора чувствовала, что значили), должна же она была оставить себе на память хоть какой-нибудь крошечный сувенир? Марина всегда все хранит – корешки квитанций, фотографии, открытки, программки, милые безделушки. Настоящая скопидомка.

Единственным местом, куда Лоре заглянуть не удалось, оказался ящичек, в котором мама держала документы – паспорт, водительское удостоверение, чековые книжки. Он был заперт на ключ, найти который Лора не смогла.

Узнав о проблеме, Дан рассмеялся.

– Ерунда, – заявил он, когда подруга описала замок.

Однажды в выходной, когда Марина куда-то уехала, заговорщики воспользовались запасным ключом, проникли в ее дом, и Дан, немного повозившись, вскрыл ящик.

– Где ты этому научился? – полюбопытствовала Лора.

– Не задавай вопросов, и мне не придется врать, – улыбнулся Дан в ответ.

Кажется, именно тогда ее чувства к нему трансформировались из робкой зачаточной любви в нечто более глубокое. Впервые в жизни Лору оберегала не мама, а другой человек. На душе потеплело.

Лора внимательно просмотрела бумаги и обнаружила между налоговой декларацией и банковской выпиской ту самую подсказку, которую искала. Маленький превосходный портрет совсем юной Марины. По-импрессионистски небрежный, но великолепно выполненный рисунок словно вдохнул жизнь в худощавую фигурку, высокую девичью грудь, ниспадающие на плечи черные блестящие волосы.

– Ух ты, – выдохнул Дан. – Твоя мама до сих пор выглядит потрясающе, но… ух ты!

Лора криво усмехнулась. Девушка хорошенькая, она всю жизнь страдала от того, что ее внешность не производит на людей такого ошеломляющего впечатления, как внешность матери. Впервые увидев Марину, кавалеры Лоры частенько лишались дара речи. Дан до сегодняшнего дня реагировал на маму спокойно, однако найденный портрет так мастерски ухватил ее первозданную красоту, что даже Дан не смог сдержать восхищения.

Лора пригляделась к находке. В правом углу можно было разобрать нацарапанную подпись.

– Тони Уэстон. – Лора ткнула в рисунок дрожащим пальцем. – Тут, кажется, написано «Тони Уэстон».

Дан изучил буквы и согласно кивнул.

– Имя, похоже, довольно распространенное.

– Думаешь, он – мой отец? Портрет нарисован еще до меня. Когда я родилась, мама остригла волосы, она рассказывала. Потому что я вечно за них дергала. – Лора говорила быстро, сбивчиво. Неужели вот она, разгадка? – Думаешь, это он?

– Ну… По-моему, они были друг другу не чужими. Она на него та-ак смотрит…

Лицо Марины на портрете действительно дышало чувством. Лора сглотнула. Возможно, Тони Уэстон – ее отец. Забирать рисунок нельзя, поэтому Лора его сфотографировала, вернула на место и защелкнула замок на ящике. Она нашла ту единственную улику, которую мама так тщательно от нее скрывала. Но к чему все эти тайны? Почему Марина не хочет, чтобы дочь узнала, кто ее отец?

Немало времени понадобилось провести Лоре и Дану в Интернете, чтобы составить список вероятных кандидатов. Дан оказался прав: Тони Уэстон – имя распространенное. В конце концов, путем дотошного процесса исключения и обширного сбора данных в местной библиотеке, им удалось выйти на главного подозреваемого.

Этот конкретный Тони Уэстон когда-то работал учителем рисования в школе Святого Бенедикта для девочек в том самом городе, где выросла Марина, – в школе, где она училась. Уволился он оттуда за год до рождения Лоры.

Лора нашла его сайт, рекламирующий художественные курсы.

– В его послужном списке школа Святого Бенедикта не упоминается, – заметила она Дану.

– Совесть нечиста? Он наверняка что-то скрывает. Люди умалчивают о том, чего не хотят афишировать.

– Или хотят забыть…

Они изучили имеющиеся улики. Визуальная экспертиза показала, что имеющиеся на сайте картины по стилю аналогичны найденному рисунку – та же дерзкая, красочная, импрессионистская манера.

– Значит, это он? – спросила Лора.

– Есть только один способ проверить, – ответил Дан. – Тебе нужно с ним встретиться. Поедем туда на выходные. – Он прокрутил вниз колесико мыши. – Пеннфлит выглядит очень мило.

Лора отправила Тони Уэстону письмо по электронной почте, в котором заказала на выходные частные уроки живописи. Чтобы не вызвать ненужных подозрений, она назвалась именем подруги детства, Эммой Стаббс (Старлинг – фамилия запоминающаяся). Заплатила чеком Дана, пояснив, что «художественные выходные» – подарок ко дню рождения. Тони Уэстон не должен догадаться, что за ним охотятся.

И вот теперь они сидели в поезде и с грохотом мчались мимо Стейнса и Слау, неуклонно забирая на запад. Лора понятия не имела, как станет действовать. Надо ли признаваться, кто она? Как вообще понять, что Тони Уэстон – тот, кого они ищут? Нет, у нее, наверное, не хватит мужества довести дело до конца.

В Рединге Лоре безумно захотелось выскочить из вагона.

– Я не могу, – призналась она Дану. – Давай выйдем и следующим поездом вернемся в Лондон.

– Не глупи. Мы оплатили билеты и отель. Деньги пропадут. Даже если ты в последний момент струсишь, проведем выходные в Пеннфлите, только и всего.

С его логикой не поспоришь, мысленно признала Лора. И поезд загрохотал дальше – мимо Ньюбери, Хангерфорда, Пьюзи. На подъезде к Касл-Кари тепло вагона и предшествующая путешествию бессонница убаюкали Лору. Пути назад не осталось.

Глава четвертая

Хлопнула входная дверь. «Хоть бы не постояльцы, – мысленно взмолилась Клэр. – Только одиннадцать часов!» Плохо, когда гости приезжают слишком рано. В коридорах еще гудят пылесосы, стены подпирают холщовые мешки с грязным бельем… А что может быть хуже, чем вид голой, разоренной кровати за распахнутой дверью в номер? Ничего не поделаешь – чтобы привести комнаты в порядок, их приходится сначала перевернуть вверх дном; хорошо бы гости это понимали и не являлись в отель раньше полудня.

Тем не менее голову Клэр подняла с самой доброжелательной улыбкой. Даже если номер приехавших еще не готов, поданная на террасе чашечка кофе с печеньем за счет заведения всегда приводит их в умиротворение.

– Знаю, я рановато, но нельзя ли пока оставить у вас свои… – Вошедший мужчина умолк на полуслове и с громким стуком уронил на пол потрепанный кожаный саквояж. – Клэр?..

Ее ручка упала на конторку с тем же звуком.

Сколько лет она об этом мечтала! Много долгих-долгих лет… бесконечность, на протяжении которой Клэр Марло пыталась стереть этого человека из памяти. Постепенно, с течением времени, мечта, конечно же, выцвела и поблекла. Но нет-нет, да и всплывала коварно на поверхность, застигая Клэр врасплох в самый уязвимый момент – во сне.

– Ник? – Клэр вскочила, и они с гостем уставились друг на друга через регистрационную стойку. – Откуда ты?.. Ты что?..

Все слова вылетели из головы. Она беспомощно ткнула в экран компьютера.

– Хочу остановиться в отеле? – подсказал он. – Да… м-м… Ты здесь работаешь?

– Вообще-то, он мой… – Клэр неуверенно улыбнулась. – Мой отель. Наш с… партнером.

«С моим мужчиной» она не сказала.

– Ого! – поразился Ник.

– Ничего себе сюрприз. – Клэр недоверчиво помотала головой.

– И не говори, – криво усмехнулся он. – Гас умрет, когда узнает.

– Гас? – Имя показалось знакомым.

Секундное замешательство.

– Гас Эндрюс. Мой шафер. – Ник откинул со лба челку. Ту самую челку, которую она сама откидывала с его лба тысячу раз. – У меня тут… мальчишник.

Точно. Шесть парней на третьем этаже.

– Ты женишься.

Не вопрос, утверждение. Оно повисло между ними тяжелым камнем, и как раз в эту минуту вошла Анжелика, почти незаметная за огромной охапкой только что доставленных от флориста гладиолусов. Она бросила цветы на конторку и взглянула на Клэр и незнакомца.

– Что-нибудь случилось? – поинтересовалась помощница. – Вы будто призрака увидели.

На лице мужчины мелькнуло странное выражение. Клэр торопливо вернулась за стойку и схватила висящий на крючке ключ.

– Мистер Барнс приехал рановато, но его комната, к счастью, готова, в ней никто не ночевал. Не могла бы ты его проводить?

Анжелика взяла ключ и нагнулась за сумкой Ника. Тот запротестовал:

– Не нужно. Она тяжелая. Я сам.

– Я справлюсь.

Она решительно ухватила саквояж. В отеле существовало строгое правило – багаж постояльцев несут служащие. И чаевых за это не ждут.

Начальница и странный гость по-прежнему не отрывали друг от друга глаз.

– Прошу за мной, – напомнила о себе Анжелика, чтобы развеять чары.

– Э-э, да-да. – Ник оглянулся на Клэр. – Может, увидимся чуть позже, выпьем кофе?

Клэр с трудом кивнула. Анжелика двинулась к лестнице.

– Если захотите выпить, бар – вот здесь, справа, – начала она ознакомительную экскурсию. – В обед на террасе подаются легкие закуски. А если нужно зарезервировать столик на ужин…

– Думаю, об этом уже позаботились.

Ник пошел следом, потом не выдержал, бросил еще один взгляд назад. Клэр сосредоточенно смотрела в монитор.

Через несколько секунд холл опустел. Клэр слышала, как на лестнице бодро тараторит Анжелика; они поднялись еще на один этаж, и голос помощницы стал тише.

Женится. Конечно, женится. Сколько ему сейчас, тридцать три? На два года больше, чем ей. Она уставилась на свою левую руку – голую, без кольца – и представила изящный пальчик ослепительной блондинки, украшенный сверкающим бриллиантом. Невыносимая картина!

Из всех отелей мира Ник Барнс приехал именно в ее, Клэр, «Приют у моря».

Анжелика распахнула дверь седьмого номера и отступила в сторону, пропуская нового постояльца вперед. Внимательно его оглядела, с одобрением подмечая детали: типичный пеннфлитский отдыхающий, в джинсах и серовато-зеленом блейзере; одежда дорогая, но далеко не новая. Коричневые солнцезащитные «Рей-Бэн» надо лбом удерживают светло-русые волосы, не дают им упасть на лицо. Мужчина шикарный, однако не сноб – без свойственной некоторым гостям надменности. Держится на расстоянии, но не груб и не высокомерен.

Она оперативно показала ванную, мини-бар, кондиционер и пульт от телевизора. Незнакомец, кажется, пропустил все мимо ушей. Ему явно не терпелось остаться одному. Анжелика с широкой улыбкой протянула ключ.

– Если что-нибудь понадобится, звоните портье.

Мужчина поблагодарил, она выскользнула из комнаты, закрыла за собой дверь и, снедаемая любопытством, быстро сбежала вниз по ступенькам. Анжелика никогда не видела Клэр такой растерянной. Эту парочку явно что-то связывает.

Начальница стояла за конторкой, втискивая в прямоугольную вазу непокорные гладиолусы, – щеки горят, выглядит взволнованной. Анжелика была заинтригована: Клэр невозможно вывести из себя – ни самому трудному клиенту, ни Луке в припадке острой раздражительности. Она всегда остается спокойной, невозмутимой и полной достоинства.

– Ты как? – спросила Анжелика.

– Нормально. – Голос наигранный, а потому неубедительный. – Анжелика внимательно вгляделась в лицо начальницы. Та глубоко вздохнула, чтобы успокоиться. – Я в порядке. Честное слово. – Взгляд Клэр скользнул по часам. – Хотя нет. Не в порядке. Давай выпьем.

– Не рановато?

– Да ладно тебе. Праздник, выходные, кому какое дело? Нарушим правила.

Клэр Марло с вызовом поправила последний гладиолус и зашагала к бару.

Удивленная Анжелика последовала за ней. Это совсем не похоже на Клэр. После утомительного дня она изредка позволяла себе бокал вина, но в отличие от Луки, никогда не прибегала к алкоголю как к утешению. И вот пожалуйста: в половине двенадцатого утра решительно достает из холодильника бутылку белого вина. Кто же этот парень?! Анжелика изнывала от любопытства.

Бар был небольшим, рассчитанным человек на десять-двенадцать (чтобы не уменьшать обеденный зал), и по сравнению с пышным, богатым холлом выглядел изысканно строгим. Белые стены украшены серебристыми и бронзовыми слепками рыбьих скелетов, выполненными экстравагантной Абигейл Фоллис; стулья обиты бирюзовой тканью грубого плетения.

– Если устроимся вот здесь, сможем видеть входящих. – Клэр ткнула в два ближайших к регистрационной стойке стула.

Анжелика приняла из рук начальницы бокал, села, не понимая, как вести себя в таких необычных обстоятельствах. Осторожно пригубила вино; пила она редко, предпочитая сладенькую слабоалкогольную газировку. Острый, резкий привкус крыжовника защекотал вкусовые рецепторы, и Анжелика слегка вздрогнула.

– Итак, – наконец решилась она, – кто же он такой?

Помощница хорошо понимала, что сует нос в чужие дела. Вряд ли Клэр станет ей исповедоваться. Хозяйка не из тех, кто любит рассказывать о своей личной жизни.

– Старый друг. – Клэр с благодарностью глотнула «Совиньон Блан». – Мой первый парень. Я не видела его… двенадцать лет?

Клэр сама не знала, почему запнулась, называя срок. Ведь она точно помнила, сколько времени прошло.

Одиннадцать лет и пять месяцев.

Зазвонил телефон. Надо же, как не вовремя!

– Пять минут тишины и покоя! Неужели я прошу о многом? – раздосадованно воскликнула Клэр.

Анжелика встала.

– Я отвечу.

Клэр проводила помощницу взглядом, погрузилась в свои мысли. Что она творит? Впереди множество дел. Если с самого утра напиться, то весь день пойдет наперекосяк. Она всегда такая добросовестная, а тут вдруг… Это все от потрясения, решила Клэр, поднесла к губам бокал и сделала очередной глоток восхитительного прохладного обезболивающего.

Одиннадцать лет, пять месяцев и двадцать семь дней.

Ник Барнс застыл посреди номера на третьем этаже, не замечая окружающей обстановки. Будь он в нормальном состоянии, сумел бы по достоинству оценить сдержанную роскошь комнаты – толстое пуховое одеяло, красивое ковровое покрытие из сизаля, акустическую систему для айпода. Ник швырнул под ноги саквояж, прошествовал в туалет, отрешенно помочился, не обратив внимания на перламутровую мозаичную плитку и аксессуары для ванной комнаты фирмы «Молтон Браун».

Ах, до чего не вовремя! Чертовски, ужасно не вовремя… Хуже и не придумаешь, хотя он столько раз мечтал о подобной случайности. Какая ирония судьбы – долгожданная встреча именно теперь, во время мальчишника, за неделю до свадьбы. Кто-то на небесах здорово повеселился. Впрочем, Ник не верил, что на небесах кто-то есть. Перестал верить давным-давно…

Он бросил взгляд на часы. Скоро явятся ребята. Ник специально поехал вперед, хотел побыть немного в одиночестве, успокоиться, собраться с мыслями. И даже не подозревал, что вся его гипотетическая собранность полетит здесь к чертям.

Ник скинул обувь и плюхнулся на кровать у окна, даже не полюбовавшись грандиозным видом пеннфлитской гавани. Его трясло, хотя в комнате было тепло.

Софи сейчас едет в Брайтон с пятью подружками, собираясь все выходные предаваться чисто женским наслаждениям.

– Знаю, это пошло и безвкусно, – заявила невеста. – Но там классные магазины, и я нашла фантастический отель. Мы не собираемся устраивать бурную вечеринку: немного коктейлей, потанцуем, походим по магазинам, побалуем себя косметическими процедурами.

Софи. Девушка, которая в следующую субботу пройдет по проходу церкви Святой Девы Марии в Мимсбери и станет рядом с ним у алтаря. Потом их ждет прием в доме отца Ника: хоть так и не принято, жених и невеста сошлись во мнении, что хотят отпраздновать свадьбу в шатре, установленном на лужайке у реки перед виллой «Мельница». Зачем платить за фешенебельный отель, если идеальное место для праздника находится прямо возле дома? Сто сорок приглашенных, канапе, струнный квартет, изысканный шведский стол – и Ник, и Софи приходили в ужас от перспективы рассаживать гостей по заранее составленному плану, – и танцы босиком у кромки воды до глубокой ночи. Они готовили свадьбу несколько месяцев. И заслужили отдых. Ник с радостью предвкушал, как оторвется с друзьями, как они выйдут на яхте в море, станут потягивать пиво и чесать языками о том о сем…

«Если у меня есть хоть капля благоразумия, – думал Ник, сплетая руки под утонувшей в подушке головой, – нужно сейчас же уехать. Позвонить ребятам, пожаловаться на внезапное расстройство желудка. Вернуться к отцу, уйти с головой в работу или выкосить траву на лужайке… и постараться забыть о том, что Клэр вновь вошла в мою жизнь, причем в самый неподходящий момент».

Ник вскочил с кровати, подошел к окну. Гавань… На небольших волнах покачивались лодки и яхты, дергая привязочные тросы, точно норовистые лошадки. Пыхтел крошечный паром, вез пассажиров к противоположному берегу, где в густых деревьях приютился еще один городок, зеркальная копия Пеннфлита. Солнце щедро заливало лучами голубую водную ширь, покрывая ее тонким слоем золота. Ник должен сейчас радоваться, пританцовывать от приятного волнения, нетерпеливо рваться к воде, вдыхать полной грудью чистый соленый воздух, нежиться в теплых лучах… А его трясет от страха.

«Уезжай. Останешься – ничего хорошего не выйдет. Разворошишь боль, страдания, горе и раскаяние. И разбудишь призраков».

Он нащупал в кармане ключи от машины, достал из пиджака телефон, нашел номер Гаса. Гас поймет – что-то случилось, и настаивать не станет. Остальные тем более отреагируют нормально. Отсутствие жениха совсем не означает испорченные выходные.

Палец Ника завис над номером шафера, прикоснулся к экрану. Раздались длинные гудки. Гас, наверное, за рулем. Надо оставить сообщение, так даже проще.

– Привет, Ник, – вдруг раздался в ухе голос друга. – Как ты там?

Ник ответил не сразу. Посмотрел в потолок, будто надеясь увидеть там ответ. Не увидел.

– Дружище? – В голосе Гаса послышалась тревога.

– Привет, – сказал Ник. – Хотел узнать, когда вы приедете. Место потрясающее. Давайте-ка, ребята, поторопитесь.

Анжелика положила трубку и вернулась в бар.

– Заказ столика в ресторане на вечер, – сообщила она Клэр и с удивлением обнаружила, что та уже осушила бокал.

На этом сюрпризы не закончились – начальница потянулась за бутылкой, собираясь налить себе еще.

– Не пугайся, – успокоила Клэр, заметив нахмуренные брови помощницы. – Я не намерена напиваться. Просто стресс снимаю.

Она плеснула себе добавки, в этот раз наполнив бокал поменьше, на два пальца, и протянула бутылку Анжелике.

– Кто-то же должен оставаться трезвым, – с улыбкой отказалась помощница и села, не зная, как вернуться к прерванному разговору. Да и хочет ли Клэр рассказывать дальше? – Так что, он тебя бросил? Этот парень.

– Можно сказать и так.

– Гад.

От матери Анжелика знала о способности мужчин причинять боль. Об их эгоизме и вероломстве.

– Нет, – возразила Клэр. – У него были причины. Веские.

– Какие? Типа – нашел себе другую? «Дело не в тебе, а во мне»? – Анжелика закатила глаза. – На вид он очень милый… Все они одинаковы!

Клэр подавила улыбку. Глубокие у девочки познания о мужской природе. Жаль, такая молодая, а уже столько цинизма. Скорее всего, защитный механизм, своего рода броня – ведь Анжелике неведомо, что такое стабильная семейная жизнь.

Клэр бросила взгляд на часы. Без двадцати двенадцать. Вот-вот начнут съезжаться на обед посетители. В будние дни в «Приюте у моря» подавали в обед только закуски – их готовили местные ребята, Фред и Лоз, которых обучил Лука. Но сегодня праздничная пятница, впереди долгие выходные, да еще и солнце вышло. Скоро на террасе будет не протолкнуться от желающих подкрепиться.

Впрочем, сейчас Клэр волновал совсем не обед.

– Я сделала кое-что ужасное, – сообщила она Анжелике.

– Ты?! Невозможно!

Клэр придвинулась ближе.

– Я думала, что поступаю правильно, – горячо зашептала она. – Тогда я считала именно так.

– Конечно, правильно!

Анжелика ободряюще погладила начальницу по руке. Так странно, она успокаивает Клэр. Клэр, которая никогда не нуждается в поддержке.

– Черт! – Начальница откинулась назад, спрятала лицо в ладонях. – Боже мой, прости. Ты, наверное, считаешь меня чокнутой.

– Нет. Не считаю я ничего такого.

– Я столько раз себе это представляла, но никогда не верила в реальность…

– Он вроде бы обрадовался.

– В том-то и беда. – Клэр беспокойно оглянулась. – Лука еще не встал?

– Нет. Я пыталась его разбудить, только он спит без задних ног.

– Хорошо.

Они замолчали. Клэр осталась наедине со своими мыслями, Анжелика – со своим любопытством.

– Кажется, я этого не вынесу, – наконец произнесла Клэр. – Только что мне остается?

– Может, расскажешь, что случилось?

– Ох, не знаю. Я никому не рассказывала. Даже Луке. Мне стыдно за то, что я тогда сделала. Я столько лет с этим живу… Мне было всего девятнадцать. – Она измученными глазами посмотрела на Анжелику. – Я понятия не имела, как устроен мир. На меня взвалили огромную, ужасную тайну, и поделиться ею я ни с кем не могла. – От тяжелых воспоминаний Клэр вдруг обмякла, ссутулилась. – В конце концов я, конечно, созналась. Но к тому времени было уже поздно.

– Может, тебе только кажется, что ты поступила ужасно. Так часто бывает. Люди рисуют себе в голове всякие страшилки и мучаются от чувства вины.

За ее недолгую жизнь Анжелике часто внушали мысль о том, что она ведет себя плохо, поэтому такие терзания были ей не в новинку. Со временем Анжелика пришла к выводу: чувство вины – эмоция бессмысленная; на каждый твой дурной поступок найдется куча еще худших, совершенных не тобой. Когда она сделала это открытие, жить стало чуточку легче.

Клэр задумчиво взглянула на помощницу.

– Я стараюсь не вспоминать. Слишком тяжело, даже сейчас.

Анжелика подалась вперед.

– Расскажи. Я не собираюсь тебя судить. Ей-богу, я могу поведать о себе такое, что у тебя волосы дыбом встанут.

Клэр наклонила бутылку над опустевшим стаканом. Долила вина еще на палец.

– Господи… Такими темпами я скоро буду самой пьяной хозяйкой гостиницы в мире.

– Ничего страшного. Ерунда. Есть еще я. Я справлюсь.

Добрых десять секунд стояла тишина. Слышалось лишь тиканье часов на стене да пронзительные крики чаек.

– Я не ожидала, что влюблюсь, – начала Клэр. – Причем влюблюсь не только в Ника. Во всю его семью. В его жизнь. Его дом. Во все. Во всех Барнсов…

Глава пятая

Впервые Клэр увидела братьев Барнс, когда ждала поезд.

Родители подвезли ее на станцию и укатили в коричневом «Ровере» в свой научно-исследовательский центр ядерного оружия в Олдермастоне. Клэр толком не знала, чем они там занимаются. Работа их была секретной; впрочем, даже то, что мистер и миссис Марло обсуждали при дочери, она не могла бы разболтать при всем желании, потому как ничего в этом не понимала. В науку, по стопам родителей, Клэр не пошла. Она изучала литературу, искусство и экономику в колледже Рединга и, хотя мама и папа никогда не говорили такого вслух, чувствовала – они не особенно ею гордятся.

Итак, Клэр ждала поезд, который должен был отвезти ее в колледж. Трое молодых людей появились на другой стороне железнодорожного полотна как раз в тот момент, когда шлагбаум на переезде опустился и замигали предупреждающие огни. Юноши заговорщицки переглянулись и рванули прямиком через рельсы. Идиоты! Они галопом перебежали пути, пихаясь и хохоча, и запрыгнули на платформу перед самым носом скорого поезда на Лондон, который, не останавливаясь, пронесся мимо. Клэр успела заметить спутанные взъерошенные волосы, джинсы и идеальные зубы.

Сердце в груди бешено колотилось. Клэр выставила перед собой портфель, точно щит, и решительно зашагала к ним.

– Вы соображаете, что творите?! – возмутилась она.

Все трое обернулись; выражение лиц вежливое, но озадаченное.

– Вам, конечно, весело и прикольно, только вдруг бы вы не успели? Представляете, что было бы с машинистом? – Голос ее зазвенел от негодования.

– Да ладно, слушай, мы бегаем через эти рельсы еще с тех пор, как были вот такими… – Самый высокий показал рукой рост маленького ребенка.

– Какая разница! Вы когда-нибудь видели человека, сбитого поездом? – Троица переглянулась и помотала головами. – А я видела, – соврала Клэр. Надо же как-то достучаться до самоуверенных балбесов. – Зрелище малоприятное.

– Да все так делают, – произнес один из парней.

Глаза Клэр почему-то защипало от слез.

– Вы – круглые идиоты, – сообщила она. – Не привыкли думать о других. Вам главное, чтобы было весело. Если вас задавят – так вам и надо!

Она махнула рукой и зашагала обратно. Сзади донеслось шушуканье, возня, смешки. Потом на плечо ей легла чья-то рука, и Клэр в ярости обернулась.

– Нечего издеваться!

– Я и не собирался. Ты права. Наша мама, если бы узнала, жутко бы рассердилась. Не бегать через рельсы – одно из ее правил. Точнее, запретов.

Судя по всему, этот брат – средний. Года на два старше самой Клэр. Уже не маленький, должен бы дружить с головой. Одет в вылинявшие джинсы, полосатую рубашку под свободным джемпером и кеды. Волосы светло-русые, длинная челка падает на весело блестящие глаза. Карие глаза с длинными ресницами. Вдумчивые глаза, решила Клэр и почувствовала, что вся злость куда-то пропала.

Подошел небольшой местный поезд, очень скромный по сравнению с недавно промчавшимся курьерским. Молодой человек придержал девушку за локоть.

– Садись с нами, – попросил он. – Дай нам шанс реабилитироваться и доказать, что мы не придурки. Мы хорошие.

Меньше всего Клэр хотелось путешествовать вместе с этой троицей. Она собиралась устроиться от них как можно дальше, послушать музыку, обдумать курсовой проект. Но им было совершенно невозможно противиться. Они дружно затащили ее в вагон, усадили у окна. Зачинщика звали Ник. Он действительно оказался средним из братьев, ему было девятнадцать. Старшему, Феликсу, был двадцать один год. Младшего, семнадцатилетнего Недоросля, заканчивающего школу, окрестили так из-за роста – малютка вымахал уже под метр девяносто. На Клэр обрушился шквал вопросов. Когда она переехала в Мимсбери? И почему? Чем здесь занимается? С кем знакома?

Она рассмеялась.

– Вы кто? Испанская инквизиция?

– Инквизиция Мимсбери. Нам надо знать все.

– Хорошо. Мы с родителями переехали сюда три недели назад. Они работают в Олдермастоне. Я учусь в колледже, в этом году оканчиваю. Еще ни с кем не познакомилась – хотя уже устроилась работать в «Герб Мимсбери» официанткой.

Троица переглянулась.

– Знаешь, – сказал Ник, – а приходи-ка к нам в субботу на вечеринку. Ее, собственно, родители устраивают, но нам разрешили пригласить друзей.

– Вечеринка? – Душа Клэр ушла в пятки.

В голове тут же нарисовалась зловещая картина, от которой свело живот: облаченные в платья из тафты девушки с длинными блестящими волосами; мужчины в смокингах.

– Да не пугайся ты так, – засмеялся Ник. – Ничего помпезного не будет. Форма одежды свободная, приходи, в чем хочешь. Мы живем на вилле «Мельница».

Он произнес название так, словно Клэр сразу должна понять, о каком именно доме идет речь.

– Я еще не знаю своих планов на субботу. Может, придется работать.

– Тогда приходи после работы. – Эти ребята слова «нет» не понимали. – Часов до одиннадцати обычно все только раскачиваются, так что ничего особенного не пропустишь.

Клэр решила, что проще согласиться, чем продолжать отнекиваться. Они наверняка забудут о приглашении, стоит ей скрыться из виду.

– Спасибо. Буду рада.

Идти она, естественно, не собиралась. Хотя братья Барнс оказались ребятами приятными, Клэр решила, что не впишется в их круг. У нее с ними нет ничего общего.

В Ньюбери Барнсы сошли, предварительно крепко обняв ее на прощание. Она смотрела, как они бредут по платформе, и неожиданно ощутила под ложечкой приятное тепло. Ник повернул голову, посмотрел на Клэр и помахал ей рукой. Тепло усилилось, разрослось, ласково окутало сердце.

– До субботы! – крикнул Ник.

Он совсем ей не подходит. Привилегированный аристократ, образованный, богатый, обаятельный…

Добрый, забавный, глубокий.

Сексуальный.

Клэр смутилась, почувствовав, как теплая волна перемещается в низ живота.

Наступившая суббота, разумеется, выдалась погожей – идеальный английский летний день. Клэр позвонил хозяин «Герба Мимсбери», Фил, и попросил выйти на работу: мол, в пабе не протолкнуться от посетителей, и ему нужны все свободные руки. Она с радостью согласилась. Теперь не придется думать, идти ли на вечеринку к Барнсам. Все решилось само собой.

Тем не менее, когда время приблизилось к обеду, Клэр пришло в голову выйти из дому пораньше и отправиться на работу красивой, но длинной дорогой, которая выведет ее к бару с другой стороны, – через поле за домом и дальше вдоль реки. Якобы для того, чтобы прогуляться, но на самом деле из любопытства. Клэр была заинтригована. Ей не терпелось взглянуть поближе на виллу братьев Барнс. Их мир наверняка отделен от ее собственного глубокой пропастью. Не мешало бы увидеть своими глазами.

Дом, который снимали родители Клэр, выглядел невзрачно, что было удивительно для такой живописной деревушки, как Мимсбери: она состояла в основном из особняков, построенных из темно-красного кирпича и песчаника. Однако в середине семидесятых местный совет не особенно заботился о сохранении архитектурного ансамбля и разрешил возвести на окраине несколько унылых и безликих домов-коробок – как раз во вкусе семейной четы ученых Марло. Они умудрились отыскать самое неказистое жилье во всей деревне – с металлическими оконными рамами, захудалым лоскутком-садом и забором из плотно пригнанных друг к другу досок. Впрочем, этот «дворец» был все-таки симпатичнее дома на двух хозяев, который служил им кровом в Айлворте и располагался на оживленной дороге.

До сих пор Клэр вела исключительно городскую жизнь. С двенадцати лет она стала носить на шее ключ от дома, добиралась в школу и обратно на автобусе, по выходным колесила на поезде по округе, а когда родители задерживались допоздна, сама покупала себе еду в универсаме. Переезд в деревню выбил ее из колеи. Жизнь здесь казалась вялой, ей не хватало ритма и напряжения города. Оказывается, к чистому воздуху и солнцу, к покою и птичьим трелям (а не реву самолетов над головой) нужно привыкнуть. Никаких пробок и проблем с транспортом? Странно… Получив работу в пабе, Клэр обрадовалась – теперь тоскливые, скучные выходные обрели какой-то смысл. В колледже она познакомилась с ребятами, но близко пока ни с кем не сошлась. Клэр была девушкой застенчивой и не особенно любила перемены. Обслуживание посетителей в местной пивной отлично заполняло пустоту в ее жизни. Временную пустоту – пока она не обзаведется друзьями.

Встреча с братьями Барнс застала Клэр врасплох. Шестое чувство советовало держаться подальше от этих беспечных богатеньких мальчиков, однако ей так нравилась их душевность. Так что на работу она все-таки вышла пораньше и двинулась в обход – ее неудержимо тянуло посмотреть, откуда явилась легкомысленная троица. Ранним благоухающим вечером Клэр прошествовала по полю – высокая трава стегала ее по голым ногам, – затем добрела узкими улочками до восточной части деревни. Она шагала мимо сладко дремлющих котов, мимо душистых подвесных кашпо – в Мимсбери безапелляционно судили о людях по их садоводческим и флористским талантам. Ей встретилось лишь несколько машин, да и те плыли на черепашьей скорости. В Айлворте в это время движение сумасшедшее: рычат автобусы, воют клаксоны, запах выхлопных газов мешается со зловонными ароматами пригоревшего масла из палаток с едой на вынос, где вовсю готовятся к оживленной ночи. За станцией Клэр свернула налево и, идя вдоль реки, почувствовала нетерпение, – из купленной родителями карты она знала, что «Мельница» совсем рядом.

За излучиной реки глазам неожиданно открылась волшебная сказка. Вилла «Мельница» была построена из некогда красного кирпича, цвет которого с годами приобрел мягкий серовато-коралловый оттенок. Укрепленный толстыми балками из беленого дуба, особняк с изогнутой многоступенчатой крышей по-хозяйски раскинулся за бурной кипучей речушкой. С остальным миром его соединял деревянный мостик, от которого начиналась просторная лужайка с плакучими ивами и сочной травой. На боковой стене дома вращалось мельничное колесо – целеустремленное, неутомимое. Рядом стояли серебристый «Рейндж-Ровер», спортивный «Гольф» и маленький фургон с аккуратной черной надписью, гласившей: «Мельхиор Барнс – виноторговля».

У Клэр перехватило дыхание. Неужели здесь живут простые смертные? Даже не верится. Самое очаровательное то, что эта сказочная обитель, эта жемчужина в короне Мимсбери ничуть не напоминает девственно чистый заповедник. Невооруженным глазом видно – здесь обитают люди, а не музейные экспонаты. Из открытых окон несутся вкусные запахи, смех, музыка: подготовка к вечеринке в полном разгаре. В саду Клэр разглядела мужчину, устанавливающего полотняную беседку. Наверняка отец мальчиков, даже отсюда заметно, что у него слишком шикарный вид для прислуги.

Клэр почувствовала себя оборванкой из романа Диккенса, которая подглядывает в окно за прекрасной чужой жизнью. Она тихонько ретировалась, пока ее не заметили. Зачем было приходить? Ясно же, что приглашение на вечеринку – простая любезность. Нет, Клэр сюда силком не затащишь. Ее отсутствия никто и не заметит, нечего обольщаться.

Она торопливо пошла прочь. Скорее бы убраться подальше от «Мельницы»! Клэр почти бежала по главной улице к центру деревни – туфли в пыли, сама слегка вспотела от припекающего вечернего солнца. В пабе будет жарковато. И многолюдно – народ наверняка устроится в саду, мечтая подольше наслаждаться закатом. Вот и чудесно, значит, придется много работать, и времени на глупые мысли не останется.

Наконец на противоположной стороне дороги показался «Герб Мимсбери», красивая пивная, выкрашенная в нежный кремовый цвет. Клэр стрелой влетела внутрь, с облегчением и бурной радостью поздоровалась с Мэл, женой хозяина. Мэл – соль земли, пресловутая грудастая барменша, рожденная и вскормленная Мимсбери. В ней нет ни малейшего жеманства. И ни малейшей угрозы.

Когда они вдвоем ставили на полки бутылки и заполняли ведерки льдом, Клэр неожиданно для себя спросила про Ника и его братьев.

– А, знаменитые братья Барнс? – удивленно округлила глаза Мэл. – Откуда ты их знаешь?

– Познакомилась как-то на железнодорожной станции. Я отчитала их за то, что они перебегали рельсы прямо перед поездом.

Мэл ухмыльнулась.

– А они что?

– Честно говоря, я устроила им такой нагоняй… как воспитательница. Но они со мной согласились.

Мэл понимающе кивнула.

– Славные ребята, все трое. Просто иногда чересчур резвые да горячие. Пока их мама болела, они совсем одичали, но с тех пор изрядно поутихли. Повзрослели, наверное.

– А что с ней?

– Рак. – Мэл принялась доставать стаканы из посудомойки. – Мальчики здесь часто бывали, пока Изабель лечилась. Их отец Джеральд – настоящая обаяшка, но представления не имеет, как заботиться о детях. Он каждый вечер приводил ребят сюда на ужин. Или присылал самих, с пятьюдесятью фунтами в кармане. Денег много, толку – чуть. Ему надо было пригласить какую-нибудь женщину, которая вела бы хозяйство, готовила. – Глаза у нее затуманились. – Я бы, например, за это взялась.

– Их вилла называется «Мельница»?

– Мечта, а не дом. – Мэл вздохнула. – Вот бы в нем жить… Только где уж мне! Я таких, как Барнсы, не интересую.

– Я тоже, – со смехом поддержала Клэр.

Мэл не возразила, тем самым подтвердив ее опасения. Братья Барнс – совсем другого поля ягоды, Клэр Марло им не подходит. Клэр стала выкладывать на барную стойку чистые полотняные салфетки и неожиданно облегченно вздохнула. Хорошо, что она не поставила себя в унизительное положение.

Без четверти одиннадцать Клэр уже чуть не падала от усталости. Она сбилась с ног, разнося панированные креветки, стейки, пироги с мясной начинкой в соусе из пива, картофель фри и шварцвальдские пирожные – по субботам паб был чрезвычайно популярен, пришлось даже втискивать дополнительные сиденья. К одиннадцати все столы были убраны, и Фил отправил ее к бару выпить бокал светлого пива – бесплатное угощение, полагающееся официанткам после рабочей смены. Клэр мечтала лишь об одном: доползти домой, забраться в ванную и смыть с себя запах кухни. Но прослыть необщительной грубиянкой не хотелось, поэтому предложение хозяина пришлось принять. Едва она взгромоздилась на высокий стул и попросила выдавить ей в пиво лаймового сока, как кто-то постучал ее по плечу.

За спиной стоял Ник. Взъерошенный Ник в белой рубашке с поднятым воротником и расстегнутыми манжетами, в узких черных джинсах. Во рту у нее пересохло.

– Я знал, что по собственной воле ты не придешь, – расплылся он в улыбке. – Меня отправили сюда и сурово напутствовали без тебя не возвращаться. Даже если придется тащить тебя насильно, а ты будешь упираться руками и ногами.

Клэр помотала головой.

– Ничего не выйдет. Я не могу прийти в таком виде. – Она ткнула в синтетическую блузку и черную юбку, униформу официанток.

Ник торжествующе протянул ей пакет.

– Мы знали, что ты так скажешь, поэтому опустошили мамин гардероб. Вы примерно одной комплекции.

Он достал платье – красное шелковое платье, очень простое, но превосходное скроенное.

– Мне нужно помыться. Волосы…

Клэр в притворном отчаянии вскинула руки к голове.

Ник подошел ближе, стащил резинку, собирающую волосы Клэр в хвост на затылке, и легонько пробежался по ним пальцами, взъерошил. Локоны послушно рассыпались по плечам.

– Прическа в порядке. Что-нибудь еще?

Клэр подумала.

– У меня нет с собой косметики.

Ник свистнул, привлекая внимание Мэл.

– Мэл, одолжишь Клэр какую-нибудь косметику?

Грудастая барменша окинула парочку довольным взглядом. Ах, какая сплетня намечается! Мэл улыбнулась, порылась в спрятанной за барной стойкой сумке и вытащила оттуда раздутую косметичку, полную акционных товаров из аптечно-парфюмерного магазина «Бутс».

Клэр замерла: в одной руке платье, в другой – косметичка Мэл. Кажется, больше отговорок нет.

– Вперед, – подбодрил Ник. – Топай в туалет и переоденься. Я без тебя не уйду. И не вздумай выпрыгнуть в окно.

В туалете Клэр беспомощно уставилась на свое отражение в зеркале. Господи, что ей такое с собой сотворить, чтобы выглядеть прилично? Она никогда не была тщеславной, но любой девушке, получившей такое приглашение, захочется выглядеть на все сто.

Клэр редко пользовалась косметикой – зачем привлекать к себе внимание? Она считала свою внешность в лучшем случае обыкновенной и была бы удивлена, узнав, что обладает той природной красотой, которая становится очевидна не сразу, а постепенно. Те, кому удавалось узнать ее получше, вдруг обнаруживали, что Клэр Марло безумно очаровательна. А она находилась в полном неведении относительно этого феномена, потому что делиться с ней открытием никто не спешил. Клэр относилась к своему лицу критично и редко пыталась как-нибудь приукрасить. А между тем оно было идеально овальной формы, с высоким лбом, от которого на плечи бурной непокорной копной спадали темно-каштановые волосы. Брови красиво изгибались над сине-зелеными глазами с темным ободком вокруг радужной оболочки. Бледную кожу украшала россыпь веснушек, а пухлые нежно-розовые губы часто складывались в кошачью улыбку. Стройную худощавую фигуру Клэр прятала под джинсами, мешковатыми футболками, расшитыми бисером, и старой армейской курткой. Словом, всем своим видом кричала: «Не смотрите на меня!»

Однако сегодня ей понадобятся женские уловки. Хоть цветовая гамма, которой пользовалась Мэл, была для Клэр чересчур яркой, она стала трясущимися пальцами рыться в косметичке и наобум накладывать на лицо содержимое. Затем скинула форму и переоделась в принесенное Ником платье. Пальцы заскользили по гладкому шелку, Клэр ощутила запах духов, которыми пользовалась мама Ника, – дурманящий, цветочный. Какое-то время пришлось повоевать с молнией, а потом платье прильнуло к девичьему телу, натянулось на округлой груди, обрисовав тонкую талию и изящные бедра.

Клэр сунула свою одежду в пакет и вдруг сообразила, что ей нечего обуть. Рабочие туфли – без каблука, черные, с тяжелой грубой подошвой – не годились. Значит, придется идти босиком.

Она взбила волосы, сделала глубокий вдох, собралась с духом и посмотрела в зеркало. Платье сидело как влитое. Низкий вырез, длина до колен. Оно делало акцент на миниатюрной талии и завидном декольте. Волосы свободно спадали на спину. Глаза подведены карандашом, ресницы от туши стали густыми и длинными. Помада сделала губы красными и капризно надутыми. В животе у Клэр защекотало. Так вот зачем люди наряжаются! Ради волнующего чуда перевоплощения. Она улыбнулась, и озорная кокетка из зеркала улыбнулась в ответ.

В бар Клэр вышла уже босиком. Увидев ее, Ник непроизвольно открыл рот.

– Обалдеть! – Других слов у него не нашлось.

Стоящая за его спиной Мэл одобрительно подняла большой палец.

– Ну что, пойдем? – спросила Клэр. – Повеселимся.

Ступать по дороге босыми ногами было больно, поэтому они пошли по траве вдоль обочины, в точности повторяя путь, которым Клэр добиралась сегодня в паб. Она, конечно, об этом промолчала, не хотела сознаваться в своем мини-расследовании. Тоже мне, чокнутая следопытка! По дороге Ник рассказывал о своей семье. Он сам и его старший брат Феликс работают на отца в семейном бизнесе.

– Папа торгует вином, собирается оставить бизнес нам в наследство. Но Феликсу, например, это не особо интересно. В октябре он уезжает в Кембридж изучать юриспруденцию. Он у нас, как выяснилось, умник. Родители теряются в догадках, в кого Феликс уродился, они-то высшего образования не получали. Папа называет себя профессиональным алкоголиком, а мама… – Он запнулся. – Мама есть мама. Она никогда не интересовалась карьерой. Говорит, ни разу не встречала счастливую бизнес-леди.

– Какой… постфеминистский подход.

Ник покосился на собеседницу. Подкалывает?

– Она, скорее всего, права, – поспешно добавила Клэр. – Моя мама, по-моему, не слишком счастлива. А для нее работа – это все.

– Чем она занимается?

– Наукой. Мама физик. Понятия не имею, чем конкретно она занимается. Ее ума я не унаследовала. И папиного тоже. Кажется, они во мне разочарованы.

– Печально.

– Я свыклась. – Клэр пожала плечами. – Они меня не достают, не ругают…

– Ага…

– Просто… не особенно мной интересуются.

– Это неправильно – заводить детей, а потом ими не интересоваться. – Ник остановился. – Как можно не интересоваться тобой?

Сердце Клэр начало подтаивать – медленно-медленно, как мороженое, которое не торопятся съесть.

– Они у тебя такие… – Ник поморщился.

– Скучные? – рассмеялась она. – Слышал бы ты их оживленные прения по квантовой физике!

– А тебе неинтересно?

– Мне? Нет. Родители, конечно, не в восторге. Но, как говорит папа: «Привести девочку в науку можно, а заставить ее думать – нельзя».

– Ужас. – На лице Ника проступило отвращение. – Меня с ними лучше не знакомить.

– Не так уж все и плохо. Они разрешают мне жить своей жизнью. Это классно.

– Да, но… одиноко.

Клэр рассердилась. Наверное, она нарисовала слишком мрачную картинку. Мрачнее, чем есть на самом деле.

– Нет-нет. Я не одинока, правда. Родители меня любят. А я люблю их.

– Хорошо.

– А вид у меня немножко потерянный потому, что все мои друзья остались в другом городе. Здесь я никого не знаю.

Они подошли к сияющей огнями вилле. На дорогу лилась громкая музыка. Клэр остановилась, ее вдруг охватила нервная дрожь.

Ник взял спутницу за руку.

– Ты что? Не волнуйся. После сегодняшней тусовки у тебя появится столько друзей, что ты не будешь знать, куда их деть.

У Клэр пересохло во рту. Зачем она пошла? Будь у нее хоть малейшая возможность, она рванула бы сейчас босиком, поджав хвост, назад по дороге – к маме с папой. Плюхнулась бы на диван, включила древний телевизор, приготовила бы родителям чай, распотрошила бы коробку с печеньем…

– Пошли.

Ник чувствовал волнение Клэр и опасался, как бы она не сбежала. Пока он вел гостью по мостику, та собиралась с духом. Внизу кружила водоворотами река – темная, холодная, страшная. Доносился шум мельничного колеса, методично рассекающего воду. Ник открыл входную дверь, завел Клэр в холл – здесь легко поместились бы две прихожих из ее собственного домика, – оттуда на кухню.

Здесь царила неразбериха. Настоящий бедлам. Человек тридцать одновременно болтали, смеялись, пили. Посреди стола какая-то девушка в короткой пышной юбке черного цвета и длинных черных же сапогах танцевала импровизированное фламенко под перебор испанской гитары, льющийся из музыкального центра; волосы танцовщицы вызывающе откидывались то за спину, то вперед, на лицо. В огромном кресле восседала женщина рубенсовских пропорций, укачивала ребенка – тот радостно сучил ножками, не обращая внимания ни на шум, ни на поздний час. Над столом висела клетка, в ней оранжевая канарейка самозабвенно пела песню. Раздвижные стеклянные двери на дальней стене открывались в сад, где подсвеченная фонариками дорожка вела к реке. На веранде толклись еще люди – смеялись, пили, танцевали.

А в эпицентре всей этой суматохи находилась самая прекрасная женщина в мире. Миниатюрная, хрупкая блондинка с короткой взлохмаченной стрижкой, облаченная в платье холодного синего цвета, звеня множеством серебряных браслетов, порхала от одного гостя к другому. Ник взял Клэр за руку и стал проталкиваться к красавице.

– Моя мама. – Он подхватил с подноса бокал шампанского, протянул спутнице. – Мама, это та самая Клэр, о которой я тебе рассказывал. Клэр, познакомься с Изабель.

Женщина обернулась, и на Клэр взглянули глаза, оттенком в точности повторяющие ледяную синеву ее платья. Только холодными они не были. Глаза Изабель Барнс напоминали залитый ласковым солнцем фьорд – яркие, прозрачные, лучистые. Она раскинула руки и неожиданно привлекла гостью к себе. Клэр не привыкла к объятиям, ее родители никогда так не проявляли своих чувств. В другой ситуации она от подобной фамильярности опешила бы, но в Изабель было столько сердечности и тепла, что Клэр просто растворилась в ее объятиях, вдыхая аромат фиалок. Тот же аромат, что и на платье, надетом на нее саму.

– Ник сказал, ты отругала моих мальчишек за то, что они перебегали железнодорожный переезд?

Голос у нее оказался на удивление глубоким для такого изящного создания; говорила она протяжно, как певица Марианна Фейтфулл.

Клэр залилась румянцем. Неужели Изабель – одна из тех мамочек-наседок, которые не любят, чтобы другие одергивали их отпрысков?

– Это опасно.

– Очень опасно! Я их не раз предупреждала. Ты молодец. – Изабель с нежным упреком закатила глаза к потолку. – Интересно, они когда-нибудь повзрослеют?

Несмотря на эти слова, Клэр ясно поняла: Изабель в сыновьях души не чает. Они и правда замечательные. Устоять перед обаятельной троицей невозможно. Долговязый и неуклюжий Недоросль, невысокий худощавый Феликс, крепыш Ник… Они – единое целое, как три мушкетера, но каждый из них – яркая личность. Между братьями существовало четкое распределение ролей: Феликс – мыслитель, Недоросль – шутник, Ник – миролюбивый посредник.

Изабель, продолжая обнимать гостью за плечи, внимательно ее рассматривала.

– Ник говорил, ты – красавица. – Клэр вздрогнула. Никто никогда так ее не называл. – Он прав. Изумительная красавица.

Изабель погладила Клэр по щеке, словно желая удостовериться, что перед ней – живой, дышащий человек; одобрительно кивнула и уплыла навстречу другим гостям. Людей, похоже, все прибавлялось, несмотря на поздний час: время шло к полуночи. Ник куда-то исчез – познакомил Клэр с матерью и растворился в толпе. Клэр неожиданно растерялась – и от внимания Изабель, и от своего одиночества посреди моря незнакомцев, – и жадно глотнула шампанского. Она не создана для таких вечеринок. Должно быть, ее привели сюда в качестве новой игрушки. Диковины, на которую станут все глазеть. Лекарства от деревенской скуки.

Пожалуй, лучше потихоньку уйти. Никто ведь не заметит, если она выскользнет из дома через парадную дверь. А платье сунет завтра в почтовый ящик…

Сзади по талии скользнули чьи-то руки, теплые губы зарылись ей в волосы – и мир вокруг исчез. Клэр не повернула головы, она и так знала, что это Ник. Он скрестил ладони у нее на животе. Сердце подпрыгнуло и перевернулось – раз, другой, – как жизнерадостный карапуз, только что научившийся кувыркаться.

– Пойдем потанцуем, – предложил Ник.

Из музыкального центра доносилась песня Рики Мартина «Жить безумной жизнью», гости весело плясали.

– Я не танцую.

– Брось. Танцевать умеют все.

– Я и не говорила, что не умею. Я сказала «не танцую».

Невзирая на ее протесты, быстро сменившиеся смехом, Ник потащил Клэр вперед сквозь толпу. Нашел свободное место, одну руку положил ей на талию, в другую взял ее ладонь. Клэр забыла о неловкости, которую всегда испытывала во время танцев, и стала послушно двигаться вместе с партнером, кружась, словно балерина на крышке шкатулки с драгоценностями. Рики Мартин уступил место Сантане с песней поспокойнее, и Ник привлек Клэр ближе.

– Расскажи мне о себе что-нибудь такое, чего раньше никогда никому не рассказывала, – попросил он.

Она склонила голову набок, взвешивая предложение. Потом заявила:

– Я люблю пауков.

– Тогда наш дом тебе понравится. Пауков здесь полно. Больших, жирных и волосатых.

– Обожаю таких!

– Ты забавная.

– Теперь твоя очередь, – сказала Клэр. – Расскажи что-нибудь о себе.

Он посмотрел ей в глаза. Сердце снова подпрыгнуло.

– Я верю в любовь с первого взгляда.

– Само собой. Кто же в нее не верит? – Клэр перевела дыхание.

– Я не верил. До вторника. – Многозначительное уточнение повисло между ними в воздухе. – Я хочу тебя поцеловать.

Ник остановился, не сводя с нее взгляда. Вокруг кружились, извивались тела, мелькали руки и волосы, а здесь, в центре водоворота, было тихо. «Интересно, – мелькнула у Клэр мысль, – он всегда так делает? Приводит домой случайных хорошеньких девушек и целует у всех на глазах?» Она откинула голову, их губы соприкоснулись, и Клэр с головы до ног окутала волна блаженного тепла. Они прижались друг к другу еще крепче, точно желая слиться в одно целое.

Если бы она знала, что влюбиться так легко, никогда бы не боялась. Если бы догадывалась, что это так волшебно, не стала бы откладывать. Хотя с кем-нибудь другим, не с Ником, все, наверное, было бы совсем иначе. Или нет? Сравнивать ей не с чем.

С другого конца комнаты на них смотрела Изабель. И улыбалась. Потом отвернулась. Если бы кто-нибудь пригляделся к ней внимательнее – до того, как она взяла бокал и вышла на улицу, – он успел бы заметить мелькнувшую на красивом лице гримасу боли.

К двум часам ночи Клэр поняла – Ник был прав. У нее появилось столько друзей, что она не знала, куда их деть. Сами Барнсы и их знакомые оказались совсем не страшными, а очень даже очаровательными. С ними Клэр чувствовала себя интересной. И красивой: мужчины шуточно отбивали ее друг у друга, чтобы потанцевать, будто она – настоящая королева бала. Кавалеры откровенно любовались ею и ахали от восхищения, но при этом никто не распускал руки, не приставал. Они обращались с ней уважительно. Во время танца под «Роллинг Стоунз» с отцом Ника, Джеральдом, Клэр пришла к выводу, что никогда в жизни не проводила время так здорово, никогда раньше не давала себе воли. Она всегда осуждала «богачей», думала, их интересует только уклонение от налогов, правильное использование ножа с вилкой да убийство беззащитных животных.

Когда песня закончилась, Джеральд с истинно рыцарской любезностью проводил Клэр с танцпола и предложил очередной бокал шампанского – освежиться. От выпитого голова ее закружилась, и, пытаясь устоять на ногах, Клэр вытянула вперед руку.

– Ну-ка, пойдем. – Рядом вырос обеспокоенный Ник. – Уложим тебя в кровать. Ты совсем устала, еле на ногах стоишь.

Он повел ее из кухни в холл и дальше, вверх по извилистой лестнице. Клэр встревожилась. Что Ник надумал? Решил, будто она останется на ночь? Возомнил, что у него есть на нее какие-то права? Будет приставать? Неужели ее согласие воспользоваться его гостеприимством подразумевает нечто большее? «Право первой ночи», – всплыло из истории…

Они подошли к двери спальни. Клэр напряглась. Ник положил ладонь на дверную ручку и посмотрел на спутницу с мягкой улыбкой. Эта улыбка проникла ей в самое сердце и успокоила все тревоги. Клэр облегченно вздохнула. Она ему верит. Безоговорочно. Чувствует себя с ним в полной безопасности.

Клэр шагнула следом за Ником внутрь и оказалась в длинной мансардной комнате с низким потолком, слуховыми окнами и деревянным полом. Уютное, симпатичное помещение со встроенными шкафами чем-то напоминало каюту корабля. Этакая берлога юного бунтаря. Старые школьные фотографии сражались за место на стене с постерами Кайли Миноуг и Элизабет Херли. На трюмо громоздились бутылки с дорогим лосьоном после бритья, флаконы дезодорантов, баночки с гелем для волос. В кресле восседал почтенный плюшевый мишка и серьезно взирал на мир. Море компакт-дисков, часть из них разместилась в деревянных ящиках из-под вина, штабелями выстроившихся у стены рядом с навороченным музыкальным центром. На большой пробковой доске – куча приглашений, открыток, концертных билетов и дурашливых фото Ника с приятелями. Жизнь, безумно далекая от жизни Клэр, – она заметила несколько тисненых приглашений на вечеринки по случаю чьего-то восемнадцатилетия, семейные снимки Барнсов на заснеженных склонах французского городка Валь-д’Изер. Сама Клэр ни разу не бывала на официальных приемах и не каталась на лыжах; у нее и желания такого не возникало, а вот для Ника это так же естественно, как дышать. На секунду она пожалела, что не настояла на возвращении домой. Снова началась нервная дрожь. Чужой мир, чужой…

– Ложись в мою постель, – весело объявил Ник. – Миссис Би меняет белье по пятницам, так что за один день испачкать я его не успел.

Он взбил подушку, тряхнул одеяло в сине-белую полоску. Изабель наверняка сама с любовью выбирала белье. Клэр не могла представить свою маму, покупающую простыни. Непонятно, откуда в их доме все берется? Мама ведь никогда не ходит по магазинам.

– Я не смотрю, – сказал Ник и отвернулся. – В шкафу есть еще подушки и одеяло. Я устроюсь на полу.

Через несколько минут он повернулся к ней лицом, зажав в охапке постельные принадлежности. Обнаженная Клэр стояла в лунном свете возле кровати.

– Ложись рядом, – попросила она. – Согрей меня.

Вот так, на его односпальной кровати, под тихий аккомпанемент «Ночного купания» группы «РЕМ» Клэр Марло отдалась первому мужчине, которого полюбила.

Первому. И последнему.

У нее началась совершенно новая жизнь. Клэр порой гадала – почему? Почему выбрали именно ее? Она совсем не походила на девиц из окружения Барнсов, разных там Хетти, Таш и Милли. Ник мог заполучить любую. У него были обаяние, деньги, происхождение, уверенность в себе, большой дом – все атрибуты, дающие право на обладание одним из этих длинноволосых и длинноногих созданий с нарочито тягучей речью, членством в «Пони-клубе» и убежденностью в том, что мир обязан подарить им состоятельного мужа.

Может, ей повезло как раз из-за отсутствия подобных ожиданий? Когда Клэр спросила у Ника, что он в ней нашел, тот заявил, будто она помогла ему по-другому увидеть мир.

– Я люблю своих друзей, но они такие придурки… – признался он как-то, лежа рядом с Клэр в постели. – Не думают ни о ком, кроме себя. А ты думаешь. И мне пример подаешь.

– А, так я, значит, твоя совесть? – Клэр не поняла, комплимент это или нет.

– Не только. – Ник пробежался пальцами по ее бедру, уткнулся носом в плечо. – Еще ты обалденно трахаешься. А другие девчонки просто терпят, лежат, как бревно, и думают об Англии.

Она возмущенно ахнула и шутливо кинулась на наглеца с кулаками. Однако «бой» кончился быстро – Клэр со смехом сдалась на милость победителя. Она никак не могла им насытиться. С той самой первой ночи они стали неразлейвода. Выражение «родственные души» звучит, конечно, избито, но Клэр и правда чувствовала, что у них с Ником удивительное единодушие, что они понимают друг друга, как никто, – несмотря на всю их разность. Эти отношения превратили Клэр из девочки в женщину. Жизнь неожиданно засверкала яркими красками. И обрела смысл.

К счастью, остальные члены семьи ее приняли. Она не чувствовала себя паршивой овцой или жалкой простолюдинкой. Феликс и Недоросль относились к Клэр как к сестре, подкалывали и опекали; если Ник был занят, кто-нибудь из братьев подвозил ее на машине; они поили Клэр чаем, кутали в теплые свитера, когда она мерзла; разрешали брать их любимые компакт-диски, чтобы ей было что послушать по дороге в колледж.

Джеральд, обожающий женское общество, искренне наслаждался появлением в доме еще одной представительницы прекрасного пола. Темные проникновенные глаза и густые, едва тронутые сединой волосы придавали ему вид бесшабашного ловеласа, и имидж этот он старательно поддерживал. Неисправимый любитель флирта и пикантных шуток, Джеральд почти никогда не расставался с бокалом спиртного и сигаретой. Но Клэр очень скоро поняла: любвеобилен он только на словах – отец Ника всей душой был предан Изабель.

Узнав, что раньше Клэр питалась в основном полуфабрикатами «Фрай Бентос», консервами «Кросс и Блеквелл» и соусами «Хайнц», Джеральд с энтузиазмом взялся ликвидировать ее гастрономическую безграмотность. В еде и вине он отлично разбирался и не понимал, как остальной мир может не разделять его пристрастий. Наличие заинтересованной ученицы позволило кулинарным талантам мистера Барнса расцвести пышным цветом. Он кормил ее большими круглыми оливками в облаке душистых трав, жирными и сочными boquerones[1], венесуэльским темным шоколадом, мягким французским сыром «вашрен» и пикантным итальянским «дольчелатте». Готовил ей лингвини с крабами, ирландский содовый хлеб и coq au vin – курицу в вине. Клэр воспринимала эти изыски с благодарностью и восторгом, тогда как остальные Барнсы лишь закатывали глаза. Они выросли рядом с увлечением Джеральда, отлично знали, что за каждое приготовленное блюдо он ждет похвалы, точно ребенок; но удовольствие Клэр было искренним.

И если еда была даром свыше, то вино явилось настоящим откровением. Джеральд обнаружил у Клэр необычайно тонкий вкус. Теперь любимым развлечением мистера Барнса стала своеобразная игра: он откупоривал бутылку незнакомого Клэр напитка, давал попробовать и просил описать. Не привыкшая к вину с детства, она была в этом деле новичком и каждый раз реагировала очень непосредственно.

– Соленое тесто? – удивленно расширяла глаза Клэр, и Джеральд заходился довольным смехом.

Семейный бизнес ее пленял. «Мельхиор Барнс» (никакого Мельхиора на самом деле не существовало – Джеральду, пятнадцать лет назад основавшему компанию, просто приглянулось имя) располагался в складском помещении рядом с водоканалом в Сендлфорде, соседней деревушке со множеством презентабельных антикварных лавочек, бутиков и магазинчиков, продающих разные вкусности. Фирма поставляла вина в рестораны и отели, однако не обходила вниманием и частных лиц, знающих толк в хорошей выпивке. Кроме того, «Мельхиор Барнс» импортировал превосходные кубинские сигары. Джеральд был коммерческим директором, и его работа заключалась в том, чтобы всячески ублажать клиентов – как старых, так и новых, – заманивать их на дегустации и подталкивать к экспериментам с выбором вин. Феликс и Ник имели дело с прозой жизни – заказами, хранением, доставкой.

– Знаешь, кого нам очень не хватает? – как-то спросил Джеральд, многозначительно глядя на Клэр. – Директора по маркетингу. Нам надо заниматься спонсорством, раскручивать свое имя в других городах, участвовать в свадебных выставках, основать винный клуб…

– Вы что, меня имеете в виду? – поразилась она.

– А что тебя смущает? Тебе такая работа подошла бы отлично. Ты человек творческий, наделенный богатым воображением. Вино любишь. К тому же, в отличие от нас – очень организованная.

– Я еще даже колледж не закончила. Какой из меня директор?

Джеральд махнул рукой – фирменный барнсовский жест, напрочь отметающий все страхи.

– Ну так ведь в июне закончишь. Вот летом и начинай.

Клэр почему-то напряглась. Можно ли складывать все яйца в одну корзину? Ее жизнь и так уже тесно переплелась с семейством Барнсов… Она вдруг почувствовала себя связанной по рукам и ногам.

– Вам нужен кто-нибудь опытный.

– Я сам тебя натаскаю. – Джеральд отмахнулся и от этого возражения. – Что здесь сложного? Ты девочка умная и быстро во всем разберешься.

Но Клэр по-прежнему сомневалась.

– Можно, я подумаю?

– Конечно. Я не собираюсь тебя ни к чему принуждать.

В том-то и беда – семейство Барнсов никого ни к чему не принуждало, оно склоняло к своей точке зрения незаметно, исподволь. Окружающим просто передавался их энтузиазм, их заразительная joie de vivre, радость жизни; люди, сами того не понимая, начинали делать то, чего хотели от них Барнсы.

Изабель не являлась исключением. Клэр слышала, будто матери избранников – коварные, ревнивые интриганки; Изабель была совсем не такой. Она приветствовала вхождение Клэр в семью с распростертыми объятиями, стала ей сестрой, лучшей подругой и мамой одновременно. Тактично и ненавязчиво руководила перевоплощением скучной студентки в настоящую сирену, вдохновляла Клэр на поиск собственного стиля, заманивала ее в магазины, о которых та раньше и мечтать не смела, побуждала к дерзким экспериментам.

– Конечно, тебе пойдет такое короткое платье. Тебе всего семнадцать, и ноги у тебя изумительные.

– Покупай розовое. Серое слишком унылое. А в розовом ты выглядишь как ангел.

– Бери оба. Раз нравится – бери оба.

Большим подспорьем, конечно, стало то, что платила за наряды чаще всего именно Изабель. Клэр от нее этого не ждала – она с удовольствием сама тратила бы деньги, заработанные в пабе, – но мама Ника оказалась щедра до неприличия и, покупая что-то другим, получала не меньше удовольствия, чем приобретая вещи себе. Раньше Клэр постоянно ходила в джинсах, однако в мире Изабель джинсы предназначались исключительно для работы в саду. Это не означало, что миссис Барнс была ужасной модницей, нет. Она любила красивую одежду и милые аксессуары, ей нравилось хорошо выглядеть, – и Изабель решительно настроилась сделать Клэр такой же. А Клэр наслаждалась своим новым женственным имиджем. Может, она и поверхностная, только восторженные взгляды и комплименты определенно доставляют ей удовольствие.

Вот какой должна быть хорошая мать! Родная мама, конечно, любит Клэр – вот только не интересуется дочерью по-настоящему и не горит желанием с ней общаться. Дома Клэр постоянно чувствовала себя автономным существом, которое появляется и исчезает вне зависимости от других домочадцев. В шкафу или холодильнике всегда была еда, – но еда ненастоящая: из пакета, консервной банки или замороженной пластиковой упаковки. Клэр попробовала как-то приготовить одно из блюд, позаимствованных у Джеральда, однако родители остались к нему вежливо равнодушны. Никакого удовольствия. И она стала проводить с ними все меньше и меньше времени. Порой ей казалось, что, сбыв дочь с рук, мама с папой вздохнули с облегчением.

Как-то Изабель настояла на том, чтобы пригласить мистера и миссис Марло на ужин, и Клэр не смогла придумать приличной отговорки. Ее унылые инертные родители на фоне яркой и суматошной кухни Барнсов смотрелись жалко. Клэр мучительно наблюдала за их попытками поддержать вежливый разговор о том, собираются ли они в замок Хайклер на концерт под открытым небом (нет); куда поедут в отпуск (никуда); будут ли участвовать в садоводческом дне открытых дверей, который пройдет в августе (исключено). Она молча корчилась от стыда за мамину бесформенную синюю кофту и штаны на кулиске, за дешевые кроссовки отца. Изабель с Джеральдом вели себя доблестно, потчевали гостей вкусной едой и прекрасным вином. Напрасно. Бутылка поданного к столу мёрсо стоила не меньше тридцати фунтов, а родителям Клэр можно было с тем же успехом предложить дешевый сладенький «Блю Нан». На какой-то миг она возненавидела их за полную отрешенность, за отсутствие коммуникабельности – но тут же рассердилась на себя за подобные мысли. В конце концов, они – ее родители и никогда не относились к ней плохо; а то, что не похожи на Барнсов, так это не их вина.

Клэр понимала, что изменилась. Уловили ли перемену мама с папой? Она наконец-то почувствовала себя заметной. Живой, искрящейся и заметной. Она больше не невидимка, которая всю свою прошлую жизнь из кожи вон лезла, лишь бы оставаться в тени. И вместе с этим новым ощущением пришла уверенность. Она, Клэр Марло, теперь не никто, а некто. И хоть иногда ее посещал страх, что без Барнсов она вновь станет никем, вслух она такого никогда не говорила.

Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию книги.

Примечания