Мойзес Наим

Конец власти. От залов заседаний до полей сражений, от церкви до государства. Почему управлять сегодня нужно иначе

Публикуется с разрешения издательства BASIC BOOKS, an imprint of PERSEUS BOOKS LLC. (США) при содействии Агентства Александра Корженевского (Россия).

© 2013 by Moises Naim

© Н. Мезин, перевод на русский язык (главы 10–11), 2016

© Ю. Полещук, перевод на русский язык (главы 1–6), 2016

© А. Саган, перевод на русский язык (главы 7–9), 2016

© А. Бондаренко, художественное оформление, макет, 2016

© ООО “Издательство АСТ”, 2016

Издательство CORPUS ®

* * *

Сюзане, Адриане, Клаудии, Андресу, Джонатану и Эндрю

Предисловие

Как появилась эта книга

Может показаться, что власть – понятие абстрактное, однако те, кто к ней приспособлен лучше других, то есть сильные мира сего, инстинктивно чувствуют ее взлеты и падения. Те, кто обладает наибольшей властью, острее прочих ощущают, до какой степени ограничена свобода их деятельности, и испытывают чувство бессилия из-за того, что их ожидания от власти, которую обеспечивает занимаемое ими положение, расходятся с тем, что они имеют на самом деле. В феврале 1989 года мне тоже довелось пережить подобное разочарование, пусть и не такое масштабное. Мне было тридцать шесть лет, и меня выбрали министром экономического развития в тогда еще демократическом правительстве Венесуэлы, моей родной страны. Вскоре после того, как мы в результате безоговорочной победы на выборах пришли к власти, в Каракасе начались волнения, вызванные нашими планами урезать субсидии и поднять цены на топливо. Город погрузился в хаос, повсюду царили насилие и страх. И программа экономических реформ, которую мы отстаивали, вдруг обрела совершенно иное значение, несмотря на нашу победу и очевидные полномочия. Если раньше она олицетворяла благополучие и надежду, то теперь стала источником уличных беспорядков, роста бедности и неравенства.

Именно тогда я впервые столкнулся с явлением, полностью осмыслить которое смог лишь много лет спустя. А именно – с пропастью между восприятием и подлинной сущностью власти. Будучи одним из главных министров в сфере экономики, теоретически я обладал огромной властью. На деле же я имел весьма ограниченную возможность распоряжаться ресурсами, привлекать к работе организации и отдельных лиц, ну и в целом делать что-либо. То же чувствовали мои коллеги и даже президент, хотя нам и не хотелось признаваться в том, что наше правительство – колосс на глиняных ногах. Я склонен был отнести эту слабость на счет общего положения дел в Венесуэле: наверняка же преследовавшее нас ощущение собственного бессилия связано с печально известными своей слабостью и неудовлетворительной работой венесуэльскими государственными институтами. Не может быть, чтобы во всем мире тоже было так.

Однако впоследствии я понял, что это практически универсальное ощущение, свойственное всем, кто когда-либо побывал у власти. Фернанду Энрики Кардозу, бывший президент Бразилии, благодаря которому государство добилось успеха, объяснил мне: “Меня всегда удивляло, что меня считают влиятельным лицом, – признался он, когда я брал у него интервью для этой книги. – Даже хорошо информированные и сведущие в политике люди не раз обращались ко мне с просьбами, из которых ясно следовало, что они приписывают мне куда больше власти, чем у меня есть на самом деле. И я всегда думал: «Знали бы они, до какой степени в наши дни ограниченна власть президента». На встречах с главами других государств мы часто об этом рассуждали. Пропасть между нашей реальной властью и тем, что от нас ждут, – причина самого серьезного давления, с которым приходится сталкиваться главе любого государства”.

Нечто похожее я слышал от Йошки Фишера, одного из самых популярных немецких политиков, бывшего канцлера Германии и министра иностранных дел. “Я был молод, и власть меня зачаровывала и манила, – рассказывал Фишер. – И я испытал большое потрясение, узнав, что все эти величественные правительственные резиденции и прочие атрибуты власти суть пустое место. Имперская архитектура правительственных дворцов скрывает, до чего на самом деле ограниченна власть тех, кто в них работает”.

Схожие рассуждения я слышал не только от министров и глав государств, но и от руководителей крупных компаний, глав фондов и больших организаций в самых разных сферах деятельности. Вскоре мне стало ясно, что происходит нечто более серьезное: дело не только в том, что сильные мира сего жалуются на пропасть между предполагаемой и реальной властью. Сама власть испытывает беспрецедентное давление. Начиная с 1990 года я каждый год посещал Всемирный экономический форум в Давосе, где собирались самые влиятельные персоны из сфер бизнеса, государственного управления, политики, СМИ, неправительственных организаций, науки, религии и культуры. Мне посчастливилось присутствовать и выступать практически на всех самых привилегированных встречах сильных мира сего, в том числе на конференции Бильдербергского клуба, ежегодном собрании магнатов индустрии СМИ и развлечений в Сан-Валли и ежегодных собраниях Международного валютного фонда. Каждый год я беседовал с разными участниками, и наши разговоры подтверждали мою догадку: сильные мира сего в наши дни сталкиваются со все более серьезными ограничениями власти. И реакция на мои расспросы свидетельствовала об одном: власть становится слабее, неустойчивее и несвободнее в своих проявлениях.

Я вовсе не призываю пожалеть тех, кто облечен властью. Жалобы правителей на собственное бессилие – еще не повод для паники в нашем мире, где “победитель получает все”. Я лишь хочу описать влияние упадка власти. Далее я подробно разберу процесс упадка, его причины, проявления и последствия с точки зрения способов, которыми он влияет не только на 1 % избранных, но, что важнее, на большой и растущий средний класс, а также на тех, кто вынужден каждый день бороться за выживание. Мойзес НаимМарт 2013 года

Глава 1

Упадок власти

Это книга о власти.

В частности, о том, как власть – то есть способность заставить других делать или не делать что-либо – претерпевает историческую и геополитическую трансформацию.

Власть расширяется, меняет границы, и у авторитетных крупных игроков появляются новые, более слабые соперники. У тех же, кто обладает властью, оказывается все меньше способов ее применить.

Мы зачастую недопонимаем, а то и вовсе упускаем из виду масштаб, сущность и последствия этой трансформации. Слишком уж заманчиво сконцентрироваться исключительно на влиянии интернета и прочих новых технологий, на том, как власть переходит от одного к другому, или же на вопросе, вытесняет ли мягкая сила культуры жесткую силу оружия. Но для полноты картины этого недостаточно. Более того, эти аспекты лишь мешают понять основные силы, меняющие методы, с помощью которых можно получить, употребить, сохранить или утратить власть.

Как известно, власть переходит от мускулов к интеллекту, с севера на юг и с запада на восток, от гигантских старых корпораций к расторопным стартапам, от закоснелых диктаторов к обычным людям на площадях и в виртуальном пространстве. Но недостаточно сказать, что власть переходит от одной части света или страны к другой или распределяется между множеством новых игроков. Власть претерпевает куда более серьезные изменения, которые пока что не до конца осмыслены и признаны. Государства, компании, политические партии, общественные движения и организации, отдельные лидеры по-прежнему соперничают друг с другом, как раньше, но власть, сам предмет борьбы, который они так отчаянно стараются завоевать и удержать, ускользает.

Власть переживает упадок.

Проще говоря, она уже не приносит таких дивидендов, как раньше. В XXI веке власть куда проще обрести (и утратить), а вот пользоваться ею стало гораздо труднее. Бои за власть остаются столь же напряженными – и в зонах боевых действий, и за столами переговоров, и в киберпространстве, – однако отдача от них все меньше. Их ожесточенность маскирует изменчивую природу власти как таковой. Понять, как власть теряет ценность, и мужественно встретить испытания и трудности, которые влечет за собой этот процесс, жизненно необходимо для того, чтобы разобраться в одной из ключевых тенденций, меняющих мир в XXI веке.

Это не означает, что власть исчезает как таковая, равно как и облеченные ею. Президенты Китая и США, руководители компаний J. P Morgan и Shell Oil, главный редактор New York Times, глава Международного валютного фонда и папа римский по-прежнему обладают огромным влиянием. Но все же в меньшей степени, нежели их предшественники. Те, кто ранее занимал эти посты, не только не сталкивались с таким количеством трудностей и соперников: у них было куда меньше ограничений, будь то гражданская активность, глобальные рынки или пристальное внимание СМИ. Они были вольны пользоваться властью так, как считали нужным. В наши дни сильным мира сего приходится расплачиваться за ошибки быстрее и серьезнее, чем их предшественникам. Их отношение к этой новой реальности, в свою очередь, влияет на поведение тех, над кем они властвуют, запуская цепную реакцию, которая затрагивает все аспекты человеческого взаимодействия.

Упадок власти меняет мир.

Цель данной книги – доказать эти смелые утверждения.

Слышали ли вы о Джеймсе Блэке-младшем?

На упадок власти влияют множество самых разных беспрецедентных сил. Чтобы это понять, давайте на время забудем о Клаузевице[1], крупнейших компаниях, входящих в рейтинг Fortune Global 500, и том единственном проценте населения США, на который приходится непропорционально большая доля государственного дохода, и обратимся к примеру Джеймса Блэка-младшего, шахматиста из семьи рабочих, родом из района Бедфорд-Стайвесант, Бруклин, Нью-Йорк.

К двенадцати годам Блэк стал мастером спорта по шахматам: это звание имеют менее двух процентов из 77 тысяч членов Американской шахматной федерации, и только 13 мастеров спорта тогда были моложе 14 лет{1}. Случилось это в 2011 году, и у Блэка были все шансы стать гроссмейстером (звание, которое присуждает Международная шахматная федерация на основе побед претендента в турнирах с титулованными игроками. Гроссмейстер – самое высокое звание, которое может получить шахматист, сохраняется пожизненно){2}.

До Блэка самым юным гроссмейстером в истории Америки был Рэй Робсон из Флориды: он получил это звание в октябре 2009 года, за две недели до пятнадцатилетия{3}.

Играть Блэк выучился самостоятельно с помощью дешевых пластмассовых шахмат, купленных в магазине Kmart, и вскоре переключился на книги о шахматах и компьютерные программы. Кумир Блэка – Михаил Таль, чемпион мира 1960-х годов. Помимо удовольствия от игры, Блэком движет жажда власти. Как он признался в одном из интервью: “Мне нравится диктовать сопернику, что ему нужно делать” – более четкую декларацию врожденной жажды власти трудно себе представить{4}.

Однако успехи Джеймса Блэка и Рэя Робсона уже не диво. Это часть общемировой тенденции, новый феномен, охвативший мир профессиональных шахмат, который долгое время оставался закрытым. Новое поколение учится играть и достигает мастерства в куда более юном возрасте. Гроссмейстеров сейчас больше, чем когда бы то ни было: более 1200 против 88 в 1972 году. Новички все чаще побеждают признанных мастеров, и средний срок чемпионства стремительно сокращается. Гроссмейстерами в наши дни становятся люди самого разного происхождения. Писатель и журналист Д. Т. Макс заметил: “В 1991-м, в год распада Советского Союза, все девять самых авторитетных шахматистов мира были родом из СССР. Воспитанники советских шахматных школ становились чемпионами мира на протяжении последних 43 лет (и только три года это звание принадлежало гражданину другой страны)”{5}.

Теперь ситуация изменилась. Все больше игроков разных национальностей и разного происхождения способны добраться до вершин шахматного Олимпа. А вот удержаться там непросто. Шахматный блогер Миг Грингард заметил: “На планете наберется две сотни игроков, которые, если повезет, смогут победить чемпиона мира”{6}. Иными словами, власть нынешних гроссмейстеров уже не та, что раньше.

Чем объясняются перемены в мировой шахматной иерархии? Отчасти (но лишь отчасти) цифровой революцией.

Нынешние шахматисты пользуются компьютерными программами, которые позволяют воссоздать миллионы партий, сыгранных лучшими гроссмейстерами мира. С помощью специальных программ можно спрогнозировать последствия каждого хода. Соперники могут переиграть любую партию, рассмотреть ходы при всех возможных сценариях, изучить манеру игры любого шахматиста. Интернет расширил кругозор шахматистов всего мира и, как показывает пример Джеймса Блэка, открыл новые возможности игрокам любого возраста и социоэкономического статуса. Каждый, у кого есть доступ в интернет, может найти на многочисленных шахматных сайтах интересующую информацию и достойного соперника{7}.

И дело тут не только в технологиях. Возьмем, например, другого шахматного гения, норвежца Магнуса Карлсена, который в 2010 году в возрасте девятнадцати лет стал первым в рейтинге ФИДЕ. По словам Д. Т. Макса, который опубликовал о шахматисте статью в журнале New Yorker, успех Карлсена объясняется скорее оригинальной и неожиданной стратегией (которой тот отчасти обязан своей феноменальной памяти), чем компьютерным обучением: “Карлсен меньше, нежели его соперники, тренировался с помощью компьютера, а значит, и манера его игры отличается от остальных. Он рассчитывает на собственную способность оценивать ситуацию. Это делает его опасным противником для тех, кто привык полагаться на компьютерные программы и базы данных”{8}.

Разрушение иерархии власти в мире шахмат обусловлено также переменами в глобальной экономике, политике, демографической и миграционной моделях. Многие границы открылись, путешествия стали доступнее, и большее число игроков смогло попробовать свои силы на турнирах по всему миру. Благодаря более высоким стандартам образования, распространению грамотности и умению считать, а также здравоохранению число потенциальных гроссмейстеров увеличилось. В начале XXI века впервые в истории городское население превысило сельское, что вкупе с продолжительным периодом экономического роста, начавшегося в 1990-х годах во многих бедных странах, открыло новые возможности перед миллионами семей, для которых прежде шахматы были непозволительной, а то и вовсе неизвестной роскошью. Разумеется, тому, кто живет на далекой ферме в бедных краях, без электричества и компьютера, или каждый день вынужден тратить много времени на то, чтобы добывать пропитание или носить домой воду, стать шахматистом мирового уровня нелегко. Прежде чем интернет сотворит чудо, нужно, чтобы совпало множество условий.

От шахматной доски – ко всему, что нас окружает

Шахматы – классическая метафора власти. Но в шахматах разрушились, а в некоторых случаях вовсе исчезли барьеры, прежде ограничивавшие крохотный, тесный и стабильный мир чемпионства. Препятствия, мешавшие понять тактику и в совершенстве овладеть искусством игры, равно как и прочие преграды, которые ограничивали доступ на вершину, стали менее серьезными.

То, что случилось в мире шахмат, происходит и с властью в целом. Разрушение барьеров меняет как внутреннюю политику отдельных государств, так и геополитику, битву за клиентов и паству между религиями, соперничество между неправительственными организациями, интеллектуальными институтами, идеологиями, философскими и научными школами. Везде, где власть важна, виден ее упадок.

Одни приметы этого упадка заметны невооруженным глазом, другие становятся понятны благодаря экспертному анализу и научным исследованиям.

Начнем с геополитики. С 1940-х годов число независимых государств выросло в четыре раза. Более того, теперь они соперничают, враждуют или сотрудничают не только друг с другом, но и со всевозможными транснациональными и негосударственными организациями. Появлению Южного Судана (а произошло это в 2011 году), самого молодого государства на планете, активно способствовали десятки неправительственных организаций, в особенности группы евангельских христиан, такие как “Мошна самаритянина” под руководством Франклина Грэма, одного из сыновей Билли Грэма, известного американского религиозного и общественного деятеля, служителя баптистской церкви.

Если государство в наши дни вступает в войну, то военная мощь играет куда меньшую роль, нежели раньше. Боевые действия стали асимметричными: целые армии воюют против малочисленных отрядов повстанцев, сепаратистов, боевиков, причем все чаще побеждает более слабая в военном отношении сторона. Согласно исследованию, проведенному учеными Гарвардского университета, в асимметричных войнах с 1800 по 1849 год слабая (в плане численности войск и вооружения) сторона достигала стратегических целей в 12 % случаев. В тех же войнах, которые происходили в период между 1950 и 1998 годами, слабые побеждали чаще – в 55 % случаев. По целому ряду причин исход современных асимметричных боевых действий скорее зависит от взаимосвязи противодействующих политических и военных стратегий, чем от вооруженных сил. Таким образом, многочисленная, хорошо вооруженная армия уже не гарантирует того, что государству удастся достичь своих стратегических целей. И один из важных факторов такой перемены – растущая способность слабой стороны наносить противнику тяжелый урон в живой силе с незначительным ущербом для себя. Использование самодельных взрывных устройств (СВУ) в Афганистане и Ираке – лучшее тому доказательство. Один из генералов морской пехоты в Афганистане подсчитал, что на долю СВУ приходится 80 % потерь в его подразделении, а в годы войны в Ираке – две трети потерь, понесенных войсками коалиции, стали СВУ. И такой уровень поражающего действия сохраняется, несмотря на значительные средства, которые Пентагон выделяет на меры противодействия, включая 17 миллиардов долларов на покупку 50 тысяч приспособлений для радиоэлектронного подавления: предполагалось, что они нейтрализуют примитивные взрывные устройства на дистанционном управлении (мобильные телефоны, пульты дистанционного управления воротами гаража), приводившие бомбы в действие{9}.

Также сокращается власть диктаторов и лидеров политических партий, равно как и их число. В 1977 году 89 государствами руководили автократы; к 2011 году их количество уменьшилось до 22-х{10}. В наши дни более половины населения планеты живет в демократических государствах. События “арабской весны” вызвали отклик в каждом уголке мира, где не проводятся честные выборы и власть целиком и полностью принадлежит диктатору или правящей верхушке. В странах с недемократическим строем, где разрешены различные политические партии, количество оппозиционных партий выросло в три раза по сравнению с 1980-ми годами. И главы крупных партий соперничают с кандидатами и лидерами, которые вышли из пресловутых политических кулуаров. Примерно половина крупных политических партий в государствах с демократическим правлением в наши дни устраивает праймериз или же прибегает к иным репрезентативным методам, чтобы дать рядовым членам организации больше свободы в выборе единого кандидата. От Чикаго до Милана, от Нью-Дели до Бразилии политические боссы охотно признаются в том, что утратили возможность обеспечивать себе голоса избирателей и свободу решений, которую их предшественники воспринимали как должное.

Эта тенденция затронула и деловой мир. Доходы растут, богатые накапливают огромные состояния, и некоторые пытаются купить политическую власть. Но это явление, столь же тревожное, сколь и неприемлемое, не единственное, что определяет механизмы власти президентов корпораций и состоятельных инвесторов.

Даже элита, составляющая 1 % от всего населения США, не защищена от внезапных изменений в том, что касается богатства, власти и статуса. Несмотря на растущее имущественное расслоение, Великая рецессия имела и корректирующее действие: сильнее всего она сказалась на доходах богачей. Как пишет Эммануэль Саэз, профессор экономики из Университета Беркли, доходы 1 % наиболее обеспеченных граждан США, получающих зарплату, сократились на 36,3 %, а у оставшихся 99 % граждан – всего на 11,6 %{11}. Стивен Каплан из Школы бизнеса им. Бута при Чикагском университете подсчитал, что доля дохода, приходящегося на 1 % населения США, составляющий элиту, сократилась с максимального показателя в 23,5 % в 2007 году до 17,6 % в 2009 году и, как свидетельствуют данные Саэза, в последующие годы продолжала падать. Как писал Роберт Франк в газете Wall Street Journal: “Самые высокооплачиваемые специалисты несут сокрушительные потери. Число американцев, зарабатывающих миллион долларов и более, с 2007 по 2009 год сократилось на 40 % и составило 236 883 человек, в то время как их общие доходы упали почти на 50 % – куда больше, нежели у тех, кто получает 50 тысяч долларов: по данным Федеральной налоговой службы, они лишились менее 2 % своего дохода”{12}. Разумеется, из сказанного вовсе не следует, что концентрация доходов и крупных состояний в большинстве передовых демократических государств, и в особенности в США, не увеличилась. Увеличилась, причем весьма существенно. Но это не отменяет того факта, что экономический кризис затронул отдельных состоятельных людей и целые семьи, в результате чего их богатство и влияние существенно сократились.

Разумеется, личный доход и богатство – не единственные источники власти. Главы крупных корпораций зачастую обладают большей властью, чем “обычные” богатые. В наши дни топ-менеджеры зарабатывают больше, чем раньше, но вот положение у них так же шатко, как и у чемпионов по шахматам. И если в 1992 году президент корпорации из рейтинга Fortune 500 с вероятностью 36 % мог и следующие пять лет занимать тот же пост, то в 1998-м вероятность этого сократилась до 25 %. К 2005 году средний срок пребывания в должности для американского руководителя компании сократился до шести лет. И это общемировая тенденция. В 2011 году 14,4 % президентов 2500 крупнейших мировых корпораций покинули занимаемые посты. Даже в Японии, известной относительной статичностью корпоративной структуры, в 2008 году число вынужденных случаев смены глав крупных компаний выросло в четыре раза{13}.

То же происходит и с самими компаниями. В 1980 году для американской корпорации, входящей в пятерку лидеров отрасли, риск в ближайшие пять лет утратить это положение составлял всего лишь 10 %. Двадцать лет спустя такая вероятность возросла до 25 %. В наши дни один лишь список из пятисот крупнейших американских и международных компаний, которых десять лет назад не было и в помине, показывает, что новички вытесняют традиционные гигантские корпорации. Что касается финансовой сферы, то банки уступают в силе и влиянии более молодым и ловким хедж-фондам: во второй половине 2010 года, в самый разгар резкого экономического спада, десять крупнейших хедж-фондов, большинство из которых неизвестно широкой публике, заработали больше, чем шесть самых солидных банков мира вместе взятых. Причем даже в самых крупных фондах, оперирующих огромными капиталами и получающих значительную прибыль, работает лишь несколько сотен человек.

Гигантские корпорации в наши дни стали куда более уязвимы с точки зрения “ошибок бренда”, которые ставят под угрозу их репутацию, доходы и оценочную стоимость. В одном исследовании было доказано, что для компаний – владельцев самых престижных мировых брендов риск совершить такую ошибку в течение пяти лет за последние два десятилетия увеличился с 20 до 82 %. Состояние BP, Tiger Woods и News Corporation Руперта Мердока сократилось практически мгновенно из-за событий, повредивших репутации компаний.

Словно в доказательство диффузии власти в бизнесе, транснациональные корпорации из бедных стран вытеснили или перекупили некоторые из крупнейших мировых компаний. Инвестиции из развивающихся стран выросли с 12 миллиардов долларов в 1991 году до 210 миллиардов в 2010-м. Крупнейшая сталелитейная корпорация в мире ArcelorMittal выросла из Mittal Steel, индийской компании, которая была основана всего лишь в 1989 году{14}. И когда американцы потягивают свой легендарный Budweiser, они пьют пиво, которое производит компания, образованная в 2004 году путем слияния бразильской и бельгийской пивоварен и в 2008 году взявшая на себя управление Anheuser-Busch, сформировав тем самым крупнейшую пивоваренную компанию в мире. Кстати, ее президент, Карлос Брито, родом из Бразилии.

Подобные тенденции просматриваются не только в традиционных сферах применения власти – военных действиях, политике, бизнесе, но характерны и для благотворительности, религии, культуры и способности граждан влиять на события. В 2010 году число новых миллиардеров достигло рекордных высот. Каждый год одни имена исчезают из этого списка, а другие, ранее неизвестные, появляются, причем это уроженцы самых разных стран.

Благотворительность также перестала быть областью деятельности всего нескольких крупных фондов и международных организаций: возникло множество мелких фондов, появились новые способы жертвования, которые в большинстве случаев позволяют напрямую передать средства от спонсора получателю в обход классической схемы. В 1990-е годы число международных пожертвований, которые совершали в США как отдельные граждане, так и организации, увеличилось в четыре раза, а в период с 1998 по 2007 год еще в два и достигло 39,6 миллиарда долларов – сумма, более чем вполовину превышающая ежегодные отчисления Всемирного банка. Количество благотворительных фондов в США выросло с 40 тысяч в 1975 году до 76 тысяч с лишним в 2012-м. Актеры, спортсмены и прочие знаменитости – от Опры Уинфри и Билла Клинтона до Анджелины Джоли и Боно – популяризовали благотворительность среди элиты. И, разумеется, новые крупнейшие фонды, которые спонсируют Билл и Мелинда Гейтс, Уоррен Баффет и Джордж Сорос, в корне изменили традиционные методы работы такого рода организаций. Тысячи недавно разбогатевших магнатов в научно-технической сфере и руководителей хедж-фондов начинают активнее, чем прежде, заниматься благотворительностью и тратят на это куда большие суммы, нежели это было принято ранее. “Венчурная филантропия” способствовала возникновению новой сферы деятельности, направленной на использование стратегий управления бизнесом в области благотворительности. Агентство США по международному развитию (USAID), Всемирный банк и Фонд Форда столкнулись не только с множеством соперников, которые используют интернет и прочие технологии, но и с более пристальным вниманием общественности и с ограничениями со стороны активистов, получателей и правительств принимающих пожертвования стран.

Стремительно сокращается и традиционная власть главных мировых религий. Так, в государствах, некогда бывших оплотом Ватикана и основных протестантских церквей, все большее распространение приобретают общины пятидесятников. В Бразилии пятидесятники и харизматы в 1960 году составляли лишь 5 % населения – по сравнению с 49 % в 2006 году. (В Южной Корее их 11 %, в США – 23 %, в Нигерии – 26 %, в Чили – 30 %, в Южной Африке – 34 %, на Филиппинах – 44 %, в Кении – 56 %, а в Гватемале – 60 %.) Общины пятидесятников обычно небольшие и ориентируются на местных прихожан, однако некоторые распространяют деятельность и на другие страны. К таким относится, например, бразильская Всемирная церковь “Царство Божие” (Igreja Universal do Reino de Deus, сокращенно IURD), общее число прихожан которой составляет четыре миллиона человек, и нигерийская Искупленная христианская церковь Божья (RCCG). У одного нигерийского пастора сорокатысячный приход в Киеве. Церкви, которые эксперты называют “органическими” или “простыми”, – то есть стихийные, домашние, неиерархические собрания верующих в общинах – разрушают католицизм и англиканскую церковь изнутри. В исламе же (кстати, изначально нецентрализованном) появляются все новые и новые направления, поскольку разные богословы и имамы, выступая по телевидению, излагают противоречащие друг другу интерпретации тех или иных догматов.

Добавьте к этому схожие тенденции в сфере труда, образования, искусства, науки, даже в профессиональном спорте и получите полную картину. Власть разделяется между растущим числом новых мелких игроков самого разного и неожиданного происхождения, в общем, происходит то же, что мы наблюдаем в шахматах. И эти игроки руководствуются совершенно иными, нетрадиционными схемами и правилами.

Я понимаю, что утверждение, будто власть становится слабее и уязвимее, противоречит широко распространенному мнению: мол, в наше время сильные мира сего обладают большей властью, чем когда бы то ни было, они могущественнее прежнего, и позиции их прочны, как никогда. Действительно, многие полагают, что власть – как деньги: если она есть, значит, будет еще больше. С этой точки зрения бесконечный цикл концентрации власти и богатства можно считать основной движущей силой в истории человечества. Разумеется, в мире существует множество организаций и людей, которые обладают властью и едва ли ее утратят. Но, как будет сказано далее, такой подход скрывает из виду очень важные аспекты того, как меняется жизнь.

Как мы увидим далее, в мире происходят гораздо более сложные процессы, нежели переход власти от одной группы влиятельных игроков, связанных общими интересами, к другой. Трансформация власти масштабнее и сложнее. Власть сама по себе становится все более доступной: в наши дни ею обладает куда большее число людей. При этом пределы ее ограничены, и пользоваться ею труднее. И вот почему.

Что изменилось?

Власть укрепляется благодаря барьерам, которые отделяют лидеров от конкурентов. Эти барьеры не только мешают новым претендентам стать серьезными соперниками, но и обеспечивают господствующее положение сильных игроков. Барьеры присутствуют везде – когда речь идет о правилах проведения выборов, о вооружении армий и полицейских формирований, а также о капитале, ограниченном доступе к ресурсам, рекламных бюджетах, запатентованных технологиях, брендах, привлекающих потребителей, и даже моральном авторитете религиозных лидеров или харизме некоторых политиков.

Однако за последние тридцать лет барьеры, окружающие власть, стали не такими прочными. Теперь их куда проще разрушить, преодолеть или обойти. Как покажет наша дискуссия о внутренней и внешней политике, бизнесе, войне, религии и прочих сферах деятельности, причины, лежащие в основе этого явления, связаны не только с демографическими и экономическими трансформациями и распространением информационных технологий, но и с изменениями в политике, а также с существенными сдвигами во всем, что касается ожиданий, ценностей и социальных норм. Так, информационные технологии (в том числе интернет, но и не только он) существенно меняют доступ к власти и ее использование. Но есть и более фундаментальное объяснение того, почему барьеры, окружающие власть, стали слабее – это связано с различными факторами: быстрый экономический рост во многих бедных странах, миграционные модели, медицина и здравоохранение, образование и даже взгляды на жизнь и культурные нормы, – в общем, началась трансформация целей и задач, устройства и возможностей человеческой жизни.

В конце концов, жизнь наших современников от жизни предков отличается не инструментами, которыми мы пользуемся, и не законами, управляющими обществом. Дело в том, что людей на планете стало куда больше, мы дольше живем, лучше себя чувствуем, мы грамотнее и образованнее предков; все больше людей не испытывают недостатка в пище и могут себе позволить тратить больше времени и денег на иные цели, а если нас не устраивает место жительства, нам проще и легче, чем раньше, переехать куда-то еще. Плотность населения увеличилась: теперь люди живут в более тесном соседстве. Выросли благосостояние и продолжительность жизни. Мы чаще контактируем друг с другом, а это, в свою очередь, увеличивает наши ожидания и возможности. Разумеется, далеко не каждый в наши дни может похвастаться хорошим здоровьем, образованием и достатком. Бедность, неравенство, войны, болезни, социальные и экономические проблемы никуда не делись. Но статистические данные, учитывающие продолжительность жизни, грамотность, детскую смертность, питание, уровень дохода, уровень образования, свидетельствуют о том, что мир существенно изменился, равно как изменились человеческое восприятие и отношение к чему бы то ни было, а это, в свою очередь, влияет на условия обретения, сохранения и утраты власти.

В следующих трех главах мы подробно обсудим эту мысль. Во второй главе представлены практические рассуждения о власти, применимые к любой сфере человеческой деятельности. Мы рассмотрим различные способы применения власти, найдем отличия между такими аспектами власти, как влияние, убеждение, принуждение и авторитет, а также продемонстрируем, как власть прячется за барьерами, которые позволяют ей расти и концентрироваться, пока эти же самые преграды не разрушаются и не теряют способность сдерживать натиск. В третьей главе объясняется, как увеличивается власть в самых разных сферах жизни. Почему на практике власть тем больше, чем крупнее организация, которая ею обладает? Почему крупные, иерархически упорядоченные, централизованные организации стали основными инструментами, посредством которых применялась и по сей день применяется власть? Причем эта взаимозависимость между уровнем власти и размерами организации, которая ею обладает, достигла апогея в XX веке. И представление о том, что чем крупнее институт, тем большей властью он обладает, по сей день влияет на обсуждения и споры несмотря на то, что факты свидетельствуют об обратном.

В четвертой главе подробно рассматривается вопрос о том, как большие перемены в жизни ставят перед нами новые сложные задачи, из-за которых труднее воздвигать и защищать барьеры власти, сдерживающие натиск конкурентов. В основе этих перемен – три революционные трансформации, определившие наше время: революция множества, характеризующаяся ростом во всем, начиная с количества стран до численности населения, уровня жизни, уровня грамотности и количества товаров на рынке; революция мобильности, в результате которой люди, товары, деньги, идеи и ценности перемещаются по всему миру (даже в самые отдаленные и ранее недоступные уголки планеты) в невиданных прежде объемах; революция ментальности, отображающая существенные сдвиги в мировоззрении, ожиданиях и надеждах, которые сопровождают подобные трансформации.

Отдельные аспекты этих трех трансформаций наверняка знакомы читателям, однако вопрос о том, как в результате каждой из них власть становится проще обрести и труднее использовать или удержать, ранее в таком объеме не исследовался. В четвертой главе рассматривается, как именно эти серьезные перемены сдвигают барьеры власти и усложняют ее эффективное использование. Результат этих перемен существенно затруднил деятельность крупных централизованных организаций, чьи солидные активы уже не гарантируют лидерства, а в некоторых случаях и вовсе являются недостатком. Обстоятельства, при которых применяются различные виды власти, в том числе подавление, принуждение, убеждение и побуждение, изменились таким образом, который до определенной степени ограничивает, а то и вовсе нивелирует преимущества масштаба.

Упадок власти – новое явление? Он есть? Что делать?

Перемены, которые мы рассмотрим подробно, оказались на руку многим новаторам и новичкам в разных сферах, в том числе, увы, пиратам, террористам, мятежникам, хакерам, торговцам людьми, фальшивомонетчикам и киберпреступникам{15}. Однако эти перемены также открыли новые возможности для продемократических активистов (равно как и для мелких политических партий узкой и экстремистской направленности) и альтернативные пути к политическому влиянию, которые позволяют обойти или вовсе сломать формальную и жесткую внутреннюю структуру политической номенклатуры, причем как в демократических странах, так и в странах с репрессивным режимом. Когда горстка малайзийских активистов летом 2011 года решила “оккупировать” площадь Независимости в Куала-Лумпуре, подвигнув тем самым “индигнадос” (от испанского in-dignados – “возмущенные”) разбить палатки на площади Пуэрта-дель-Соль в Мадриде, мало кто мог предвидеть, что это выльется в “Захвати Уолл-стрит” и акции протеста в 2600 городах по всему миру.

И хотя эти и подобные им протестные движения так и не привели к существенным политическим переменам, их влияние достойно внимания. Известный историк 1960-х годов Тодд Гитлин заметил: “Кардинальные перемены в общественных дискуссиях, на которые в давно минувшие шестидесятые ушло немало времени – потребовалось три года, чтобы люди заговорили о кровопролитной войне, недостаточном благополучии, ущербной политике и невыполнении демократических обещаний, – в 2011-м совершились за три недели”{16}. С точки зрения скорости, степени воздействия и новых форм горизонтальной организации движения “Оккупай” обнажили ослабление некогда принадлежавшей традиционным политическим партиям монополии на средства, с помощью которых члены общества выражают свои надежды, претензии и требования. “Арабская весна”, начавшаяся в 2010 году на Ближнем Востоке, и не думает заканчиваться: более того, она продолжает распространяться на новые страны, причем отголоски этих волнений ощущают авторитарные режимы по всему миру.

Как было сказано выше, практически то же самое происходит и в мире бизнеса. Мелкие, никому не известные компании из стран, рынки которых только-только стали свободными, умудряются обскакать, а то и вовсе перекупить крупные мировые корпорации и престижные бренды, которые лидеры отрасли создавали десятилетиями.

В геополитике мелкие игроки – будь то “маленькие” государства или негосударственные образования – получили новые возможности: налагать вето, вмешиваться, менять направление и препятствовать объединенным усилиям крупных держав и многосторонних организаций, таких как, например, Международный валютный фонд. Вот лишь несколько примеров: Польша наложила вето на планы государств-участников ЕС по сокращению выбросов парниковых газов, Турция и Бразилия пытались сорвать переговоры крупных держав с Ираном о ядерной программе, дипломатические секреты США были опубликованы на сайте WikiLeaks, фонд Билла Гейтса перехватил у Всемирной организации здравоохранения лидерство в борьбе с малярией, а содержание переговоров по вопросам торговли, климатических изменений и многим другим быстро становится достоянием общественности.

Эти новые и обретающие все большее влияние “мелкие игроки” существенно отличаются друг от друга – как и сферы, в которых они соперничают. Общее у них одно: чтобы добиться известности, уже не важен размер, масштаб деятельности, история и сложившаяся традиция. Они знаменуют собой появление нового типа власти (назовем ее “микровластью”), у которого прежде было мало шансов на успех. В наши дни, как будет показано далее, факторы, влияющие на перемены в мире, в гораздо меньшей степени связаны с соперничеством между суперигроками: скорее, эти факторы зависят от возвышения тех, кто обладает микровластью, и от их способности бросить вызов суперигрокам.

Упадок власти не свидетельствует о том, что суперигроки вымирают. Влиятельные правительства, крупные армии, большой бизнес и престижные университеты столкнутся с небывалыми ограничениями, но своего значения не утратят, и их действия и решения по-прежнему будут иметь вес. Но не тот, что раньше. И не в той степени, в какой им хотелось бы. И уж точно не так, как они ожидают. Может показаться, что утрата сильными прежней власти – сплошное благо (ведь власть развращает, не так ли, однако их ослабление может спровоцировать нестабильность, беспорядки и неспособность решать сложные задачи.

В следующих главах мы рассмотрим, как усиливается упадок власти, несмотря на тенденции, которые, на первый взгляд, свидетельствуют об обратном: “возвращение гигантов” и спасение “стратегически важных компаний” в конце прошлого десятилетия, постоянное увеличение военного бюджета Соединенных Штатов и Китая, а также все увеличивающееся различие в доходах и материальное неравенство. Упадок власти – куда более важное и масштабное явление, нежели поверхностные тенденции и изменения, о которых в настоящее время спорят аналитики и высокопоставленные чиновники, определяющие государственную политику.

Цель этой книги в том числе и в том, чтобы развенчать два главных стереотипа относительно власти. Сторонники первого объясняют перемены во власти, в особенности в политике и бизнесе, воздействием интернета. Приверженцы второго одержимы сменой авторитетов в геополитике, вследствие которой влияние одних государств (в особенности США) уменьшается, а других (в частности, Китая) растет, и это считается главной тенденцией, меняющей мир.

Власть приходит в упадок не под воздействием информационных технологий в целом и интернета в частности. Интернет и прочие средства коммуникации, безусловно, меняют политику, массовую политическую активность, бизнес и, разумеется, власть. Но их роль зачастую преувеличивают и недопонимают. Новые информационные технологии лишь инструменты: чтобы они оказали воздействие, необходимы пользователи, которым, в свою очередь, нужны цели, направленность и мотивация. Фейсбук, Твиттер, смс очень помогли участникам акций протеста во время “арабской весны”. Но обстоятельства, побудившие людей выйти на улицы, обусловлены ситуацией в стране и за рубежом, которая не имеет никакого отношения к новым средствам информации, оказавшимся в распоряжении у протестующих. В египетских демонстрациях, в результате которых Хосни Мубарак ушел в отставку, принимали участие миллионы человек – но в самый разгар событий у страницы на Фейсбуке, которая, как утверждают, и побуждала к протестным действиям, было всего 350 тысяч подписчиков. Более того, недавнее исследование трафика в Твиттере во время волнений в Египте и Ливии показало, что 75 % пользователей, переходивших по ссылкам, связанным с протестным движением, жили за пределами арабского мира{17}. Другое исследование, которое проводил американский Институт мира, тоже посвященное роли Твиттера в событиях “арабской весны”, показало, что новые средства информации “не сыграли существенной роли в организации коллективных действий внутри страны или в распространении протеста на другие государства региона”{18}.

Первым и основным побудительным мотивом протеста оказалась демографическая ситуация в таких странах, как Тунис, Египет и Сирия: в наши дни молодежь там здоровее и образованнее, чем когда бы то ни было, но при этом не имеет работы и вследствие этого испытывает фрустрацию. Кстати, те же самые информационные технологии, которые увеличили возможности обычных граждан, породили и новые способы слежки, подавления и корпоративного контроля: например, так в Иране вычислили и посадили в тюрьму участников несостоявшейся “зеленой революции”. Было бы неверно отрицать важную роль информационных технологий, в особенности социальных сетей, в переменах, свидетелями которых мы являемся, равно как и объяснять эти перемены исключительно следствием широкого распространения технологий.

Упадок власти также не следует путать с любой из “модных” смен власти, которые аналитики и комментаторы исследуют с тех пор, как ослабление Америки и усиление Китая было безоговорочно признано ключевой геополитической трансформацией нашей эпохи: одни радовались, другие порицали, третьи предупреждали о ее недопустимости, с разными нюансами – в зависимости от точки зрения автора. Профессиональные и доморощенные политологи развлекаются вовсю, предрекая грядущий закат Европы и возвышение стран БРИКС (Бразилия, Россия, Индия, Китай и Южная Африка) и “прочих”. Но поскольку соперничество между государствами всегда находится в состоянии изменения, чрезмерная сосредоточенность на том, кто слабеет, а кто входит в силу, большое и опасное заблуждение. Это пустая трата времени. Каждую новую группу победителей ждет неприятное открытие: в будущем свобода и эффективность действий властей предержащих окажется ограничена, причем так, как они даже не подозревают, поскольку их предшественники ни с чем подобным не сталкивались.

Кроме того, суммарный эффект этих перемен ускорил разрушение морального авторитета и законности в общем.

Одно из проявлений этой тенденции – утрата веры в профессии и государственные организации, о которой писалось не раз. И дело не только в том, что общественные лидеры теперь кажутся более уязвимыми: те, над кем они некогда властвовали безраздельно, осознали многообразие возможностей и больше прежнего нацелены на то, чтобы реализовать себя в профессии. Сегодня мы не спрашиваем себя, что мы можем сделать для страны: мы спрашиваем, что наша страна, работодатель, поставщик быстрого питания или любимая авиакомпания могут нам предложить.

Неспособность отвлечься от текущих битв и осознать упадок власти в целом обходится дорого. Она вызывает растерянность, мешает осознать важные и сложные проблемы, которые требуют нашего внимания, – от эпидемии финансовых кризисов, безработицы и бедности до истощения ресурсов и климатических изменений. Как бы парадоксально это ни звучало, сейчас мы куда острее осознаем и лучше, чем когда-либо, понимаем эти явления, но при этом совершенно неспособны пойти на решительные действия, чтобы исправить ситуацию. А виной всему упадок власти.

Что же такое власть?

В книге о власти без определения власти не обойтись – равно как и без причины, которая побудила автора взяться за эту старую как мир, но в каком-то смысле самую сложную для понимания тему.

Власть диктовала образ действий и порождала соперничество с тех самых пор, как возникло общество. Аристотель считал власть, богатство и дружбу тремя составляющими счастья. Практически все философы согласны с тем, что человеку свойственно добиваться власти на личном уровне, а правители стремятся укрепить и расширить сферу своего влияния. В XVI веке Никколо Макиавелли в трактате “Государь”, посвященном искусству управления государством, писал о том, что приобретение территорий и политический контроль “поистине… дело естественное и обычное: и тех, кто учитывает свои возможности, все одобрят или же никто не осудит[2]”{19}. Английский философ XVII века Томас Гоббс в “Левиафане”, классическом трактате о природе человека и общества, заходит еще дальше: “.на первое место я ставлю как общую склонность всего человеческого рода вечное и беспрестанное желание все большей и большей власти, желание, прекращающееся лишь со смертью[3]”{20}. Два с половиной столетия спустя, в 1885 году, Фридрих Ницше скажет устами героя “Так говорил Заратустра”: “Везде, где находил я живое, находил я и волю к власти; и даже в воле служащего находил я волю быть господином[4]”{21}.

Это вовсе не означает, что все человеческие устремления сводятся исключительно к жажде власти. Разумеется, любовь, секс, вера и прочие потребности и чувства играют немаловажную роль в жизни человека. Но погоня за властью служила и служит побудительной причиной. Власть формирует общественную структуру, помогает управлять взаимоотношениями как между людьми, так и между членами общества и между государствами. Власть пронизывает все сферы, в которых существует борьба, соперничество или организация: международную политику, войны, внутреннюю политику, бизнес, научные исследования, религию, социальные действия, такие как благотворительность и гражданская активность, социальные и культурные связи всех видов. Даже в нашей личной и семейной жизни власть играет не последнюю роль, равно как и в речи, и даже во снах. Последние две сферы мы затрагивать не будем, но это вовсе не значит, что для них не характерны тенденции, которые я стараюсь объяснить.

Подойдем к вопросу с практической точки зрения. Наша цель – понять, что нужно для того, чтобы обрести, сохранить и утратить власть. Следовательно, необходимо рабочее определение – например, такое: “Власть – это способность направлять настоящие или будущие действия других групп людей и отдельных лиц или препятствовать им”. Иными словами, власть – то, что позволяет нам влиять на поведение других людей, в результате чего они совершают действия, которые в противном случае не совершили бы.

Такой практический взгляд на власть не является ни новым, ни спорным. Несмотря на то, что власть – тема сложная, большинство определений, которыми пользуются социологи, похожи на приведенное выше. Так, мой подход перекликается с изложенным в классическом труде политолога Роберта Даля “Концепция власти” (написан в 1957 году), на который часто ссылаются. По словам Даля, “А обладает властью над Б в той степени, в которой может заставить Б сделать то, что в противном случае тот бы не сделал”. Разные способы применения власти и различные ее выражения, такие как влияние, убеждение, принуждение и авторитет – о них будет сказано в следующей главе, – существуют в этом контексте: одна сторона может (или не может) заставить другую поступать определенным образом{22}.

Но даже если власть – тот побудительный мотив, который движет каждым из нас, как утверждают философы, как сила действия она все же относительна. Чтобы измерить власть, недостаточно обычных показателей, например, чья армия больше, казна богаче, население многочисленнее или ресурсы обильнее. Власть не является неизменной, ее невозможно измерить количественно, поскольку в жизни влияние того или иного лица или организации меняется от случая к случаю. Поскольку власть, дающая возможность управлять, требует взаимодействия или обмена между двумя и более сторонами: слугой и господином, правителем и гражданином, начальником и подчиненным, родителем и ребенком, учителем и учеником – или сложной комбинацией лиц, партий, армий, компаний, институций, даже наций. И с каждой новой ситуацией меняется и способность игроков направлять действия других или препятствовать им – иными словами, их власть. Чем меньше меняются игроки и их характеристики, тем стабильнее становится распределение власти. Но когда количество, отличительные черты, мотивы, способности и характеристики игроков меняются, изменяется и соотношение сил.

И это не абстрактное утверждение. Я настаиваю на том, что власть выполняет социальную функцию. Ее задача не в том, чтобы усилить господство или создать победителей и побежденных: она упорядочивает сообщества (как малые, так и большие), рыночные отношения и весь мир. И Гоббс объяснил это очень хорошо. Поскольку человеку свойственно стремление к власти, писал Гоббс, люди по природе своей агрессивны и склонны к соперничеству. И если власть не обуздает и не направит эти их склонности, они будут воевать до последнего. Но если люди подчиняются “общей власти”, они могут направить усилия на создание общества, а не на его уничтожение. “…Пока люди живут без общей власти, держащей всех их в страхе, они находятся в том состоянии, которое называется войной, – писал Гоббс, – и именно в состоянии войны всех против всех[5]”{23}.

Упадок власти: что поставлено на карту?

Разрушение преград на пути к власти открывает дорогу новым игрокам вроде тех, что изменили мир шахмат и, как мы подробно разберем в следующих главах, продолжают трансформировать другие важные сферы конкуренции.

Эти новые игроки и есть микровласть, о которой мы упоминали ранее. Это власть нового типа: не та масштабная, сокрушительная, зачастую подавляющая власть крупных экспертных организаций, но сила противодействия, проистекающая из способности противостоять большим игрокам и ограничивать их возможности.

Власть эта обусловлена не только нововведениями и инициативностью, но и расширенным спектром таких методов воздействия, как вето, проволочки, диверсии и помехи. Классические тактики повстанцев в условиях военного времени теперь с успехом применяются во многих сферах деятельности. А это значит, что они открывают новые перспективы не только прогрессивным новаторам, но и экстремистам, сепаратистам и прочим людям, чьи намерения сложно назвать благими. Этих игроков, как уже ясно, с каждым днем становится все больше, что вызывает серьезные опасения по поводу того, что произойдет, если упадок власти будут по-прежнему игнорировать, не принимая никаких мер.

Мы все знаем, что чрезмерная концентрация власти наносит вред обществу, в том числе и в тех сферах, которые изначально ориентированы на то, чтобы делать добро: вспомните хотя бы скандалы, сотрясавшие католическую церковь. А что происходит, если власть полностью рассредоточивается или находится в упадке? Философы знают ответ: воцаряется хаос и анархия. Война всех против всех, о которой писал Гоббс, это антитеза социального благополучия. Если власть приходит в упадок, возникает риск именно такого развития событий. В мире, где игроки обладают достаточной властью, чтобы блокировать начинания других, и при этом ни у кого нет возможности осуществить собственный план действий, решения либо не принимаются вовсе, либо принимаются слишком поздно или в таком ограниченном виде, что оказываются неэффективными. Без предсказуемости и стабильности, обусловленных общепризнанными правилами и авторитетами, даже самым беззаботным художникам, композиторам, писателям и поэтам не удастся жить полной жизнью: так, без защиты интеллектуальной собственности они не смогут существовать исключительно за счет творчества. Знания и опыт, которые политические партии, корпорации, церкви, вооруженные силы и культурные организации накапливали десятилетиями, окажутся под угрозой исчезновения. И чем менее надежной будет власть, тем больше наша жизнь будет подчинена краткосрочным стремлениям и опасениям, тем меньше мы сможем планировать будущее.

Совокупность подобных рисков может привести к отчуждению. Влиятельные общественные институты так прочно вошли в нашу жизнь, а барьеры, окружавшие власть, традиционно были так высоки, что мы привыкли строить свою жизнь (решать, что делать, с чем мириться, а с чем нет), руководствуясь параметрами, заданными этими институтами. И в случае отхода от прежних норм упадок власти окажется разрушительным.

Нам жизненно необходимо понять природу и последствия упадка власти, равно как и принять необходимые меры. И хоть вышеупомянутых рисков для воцарения полной анархии недостаточно, они уже влияют на нашу способность справляться со многими серьезными задачами, которые ставит перед нами современность: от изменения климата до распространения ядерного оружия, экономических кризисов, истощения природных ресурсов, пандемий, неискоренимой нищеты “беднейшего миллиарда”, терроризма, торговли людьми, киберпреступности и прочего. Мир сталкивается с целым рядом сложных проблем, для решения которых требуется участие самых разных сторон и игроков. Однако упадок власти также стимулирует развитие: он открыл путь новым предприятиям и компаниям по всему миру, дал слово новым лидерам, создал новые возможности. Но с точки зрения стабильности его последствия чреваты опасностью. Можно ли приветствовать новые мнения, инновации и инициативы, не переживая при этом разрушительный кризис, который стремительно сводит на нет результаты этого прогресса? Понять сущность упадка власти – значит сделать первый шаг к тому, чтобы найти свой путь в новом мире.

Глава 2

Что такое власть

Как она функционирует и как ее сохранить

Будильник звенит без пятнадцати семь, на полчаса раньше обычного: начальник настоял, чтобы вы непременно были на совещании, хотя вы уверены, что оно совершенно бессмысленно. Вы бы, конечно, поспорили, но на следующей неделе состоится ежегодная оценка результатов вашей работы, а рисковать повышением не хочется. По радио рекламируют новый Toyota Prius: “Самый экономичный расход бензина среди всех автомобилей в Америке”. Вам до смерти надоело каждую неделю тратить кучу денег на бензин. У ваших соседей Джонсов Prius, почему бы и вам не купить такой же? Но не хватает на первый взнос. За завтраком вы замечаете, что дочка несмотря на то, что на прошлой неделе вы разрешили ей слушать музыку в наушниках при единственном условии: если она вместо шоколадных шариков будет есть мюсли, сидит за столом в наушниках и ест… шоколадные шарики. Вы спорите с женой, чья очередь отпрашиваться пораньше с работы и забирать дочь из школы. Победа остается за вами. Но вас мучит совесть, и чтобы как-то сгладить неловкость, вы соглашаетесь выгулять собаку. Выходите на улицу. Льет дождь. А собака уперлась, и сдвинуть ее с места совершенно невозможно.

Каждый день мы принимаем множество решений, как важных, так и незначительных, выступая в роли граждан, сотрудников, потребителей, инвесторов, членов семьи. При этом нам приходится постоянно помнить о масштабах и пределах собственной власти. Какие бы задачи перед нами ни стояли: получить повышение или прибавку к зарплате, заставить избранного чиновника проголосовать за законопроект, который мы поддерживаем, сделать свою работу так, а не иначе, распланировать отпуск с супругом или уговорить ребенка питаться правильно, – мы каждый раз, сознательно или нет, проверяем пределы собственной власти, то есть способности заставить других поступать так, как нужно нам. Нас раздражает, когда кто-то другой, будь то начальство, правительство, полиция, банк или поставщик телефонных услуг, пытается диктовать нам условия, вынуждает поступать определенным образом или чего-либо не делать. И все-таки мы часто ищем власти, хотя порой и смущаемся этого.

Иногда власть применяют настолько сурово и бесцеремонно, что это запоминается надолго. Несмотря на то, что Саддама Хусейна и Муаммара Каддафи уже нет в живых, их жертвы наверняка до сих пор вздрагивают при упоминании их имен – впрочем, те же чувства испытывают все жертвы жестоких преступлений, даже если виновных давным-давно поймали. Мы ощущаем власть, и неважно, прошлую или нынешнюю, даже если ею пользовались умело или просто продемонстрировали силу.

Однако степень, в которой власть влияет на нашу повседневную жизнь и образ мыслей, определить трудно. За исключением случаев применения грубой силы, когда нас принуждают к чему-либо с помощью наручников, штрафов, понижения в должности, унижения, побоев и любых других наказаний, власть для нас – скорее эмоциональное давление, нежели физическое насилие. И поскольку с проявлениями власти мы сталкиваемся всю жизнь, мы, как правило, не задумываемся о ней, не анализируем, где она сосредоточивается, как функционирует, как далеко простираются ее пределы и как ее можно ограничить.

Впрочем, это вполне объяснимо: власть трудно измерить. Строго говоря, вообще невозможно. Власть нельзя подсчитать или выстроить по ранжиру. Оценить можно лишь ее субъекты, факторы, средства и проявления. У кого больше денег в банке? Какая из компаний может купить другую или у какой из них самые крупные активы? В какой армии больше солдат, танков или истребителей? Какая политическая партия набрала наибольшее число голосов на прошлых выборах или получила больше мест в парламенте? Все это можно измерить и зафиксировать. Но это еще не власть. Это лишь ее показатели. И, как всякие средства измерения, они ненадежны: подсчеты не дают исчерпывающего представления о том, каким влиянием обладает тот или иной человек или явление.

Власть охватывает все сферы жизни, от государственной системы до рынков сбыта и политики: словом, она присутствует в любой ситуации, когда люди или организации соревнуются или взаимодействуют друг с другом. Соперничество тесно связано с распределением власти, и это неотъемлемая часть человеческого опыта. Борьба за власть – не единственная движущая сила в данном случае, но все же одна из самых важных.

Так как же продуктивно говорить о власти? Чтобы понять, как обрести, применить или утратить власть, необходимо найти доступный, простой и недвусмысленный способ обсуждения. К сожалению, большинство разговоров о власти натыкаются на эти подводные камни и так никуда и не приводят.

Как рассуждать о власти

О власти можно рассуждать продуктивно. Действительно, власть отчасти принадлежит к материальной сфере, отчасти к сфере психологии: она одновременно и вполне осязаема, и существует в нашем воображении. Власть трудно определить и измерить как продукт или явление. Но как движущую силу той или иной ситуации власть можно оценить, равно как ее границы и масштаб.

Возьмем, например, групповой портрет глав государств и правительств, который по традиции делается на саммите “большой восьмерки”, в которую входят наиболее влиятельные государства. Вот президент США, канцлер Германии, президент Франции, премьер-министр Японии, премьер-министр Италии и другие высокопоставленные лица. Все они облечены властью. И с этой точки зрения равны. Действительно, каждый из них обладает гигантской властью. Но чем определяется эта власть? Авторитетом ли занимаемой ими должности, ее истории и связанных с этим традиций? Победой на выборах? Тем ли, что у них в подчинении многочисленный аппарат чиновников и военных? Или тем, что одним росчерком пера они указывают, куда потратить миллиарды долларов налогов на трудовую и коммерческую деятельность граждан? Видимо, всем этим и многими другими факторами. Такова власть как сила: ее можно ощутить, но трудно разделить на составляющие и количественно измерить.

А теперь, держа в уме все ту же фотографию, попробуем представить, насколько лидеры этих государств свободны (или несвободны) в своих действиях. Что происходит во время встреч на высшем уровне? Какие вопросы обсуждают, какие заключают соглашения, чье слово оказывается последним? Неужели каждый раз одерживает верх президент США, которого часто называют “самым влиятельным человеком на планете”? Какие образуются коалиции, кому приходится идти на уступки и на какие именно? Представим, как каждый из лидеров после саммита возвращается к себе на родину и рассматривает накопившиеся вопросы – сокращение бюджета, трудовые конфликты, преступность, иммиграцию, коррупционные скандалы, передислокацию войск и прочие проблемы, актуальные для данного региона. Одни лидеры руководят сильными партиями парламентского большинства, другие опираются на недолговечные коалиции. Одним занимаемый пост позволяет издавать больше распоряжений и указов, другим – нет. У одних рейтинг и авторитет выше, другие замешаны в скандалах, или же их политическое положение непрочно. Эффективность их власти – то, какие действия позволяет предпринимать занимаемая ими должность, – зависит от всех этих обстоятельств и варьируется от ситуации к ситуации.

Несмотря на то, что мы не можем дать количественную оценку власти, мы четко представляем себе, как именно она функционирует. Власть действует в отношении других. Чем точнее мы определим ставки и игроков, тем лучше мы поймем, что же такое власть: из расплывчатого явления она превратится в решающую силу, которая позволяет выбрать конкретное действие, возможность повлиять на ситуацию (или в корне ее изменить), с четким масштабом и реальными границами. Если же мы разберемся в том, как функционирует власть, то поймем, благодаря чему она становится эффективной, укрепляется и растет, поймем, что ослабляет власть, рассеивает, приводит в упадок и вовсе убивает. Насколько власть скована или ограничена в какой-то конкретной ситуации? Какими возможностями обладает каждый из игроков, чтобы изменить положение дел? Рассматривая конкурентную борьбу или конфликт, оперируя практическими понятиями, мы поймем, как будут развиваться события.

В наши дни, как мы увидим далее, накопление и применение власти непредсказуемы.

Как функционирует власть

В первой главе я предложил рабочее определение: “Власть – это способность направлять настоящие или будущие действия других групп людей и отдельных лиц или препятствовать им”. Мне оно представляется удачным в силу своей прозрачности, а также потому, что не использует никаких параметров объема, ресурсов, вооружения и числа сторонников, которые только сбивали бы с толку. Однако это определение необходимо дополнить. Ведь действия других можно направлять и пресекать самыми разными способами. На практике власть проявляется с помощью четырех конкретных средств. Назовем их каналами власти.

• Сила. Первый канал власти, самый известный и очевидный. Сила (или угроза применения силы) – грубое орудие, с помощью которого применяют власть в ряде крайних случаев. Сила – это и побеждающая армия противника, и полицейские с наручниками и камерами, и хулиган на школьном дворе, и нож у горла, и ядерный арсенал для сдерживания агрессии, и чья-либо возможность обанкротить вашу компанию, уволить вас с работы или отлучить от церкви. Проявляется она и в монопольном контроле над каким-нибудь важным ресурсом, который можно как дать, так и отнять (деньги, нефть, голоса избирателей). Наличие силы – это не всегда плохо. Мы радуемся, когда полицейские ловят преступника, даже если для этого им приходится применить силу. Законное применение силы – это право, которое граждане предоставляют государству в обмен на стабильность и защиту. Но на службе и тиранов, и просвещенных правителей сила в конечном счете основывается на принуждении. Вы повинуетесь ей, поскольку последствия сопротивления будут куда хуже.

• Свод норм и правил. Почему католики ходят к мессе, иудеи соблюдают шаббат, а мусульмане пять раз в день совершают намаз? Почему во многих обществах в качестве посредников в конфликтах призывают старейшин и их решения считаются мудрыми и справедливыми? Что заставляет людей следовать золотому правилу и не причинять вред другим, когда ни закон, ни наказание их от этого не удерживают? Ответы кроются в сфере морали, традиций, культурных норм, социальных соглашений, религиозных верований и ценностей, которые передаются из поколения в поколение или которым учат в школе. Мы живем в мире норм и правил. В одних случаях мы им следуем, в других нет. Мы позволяем другим руководить нашими поступками посредством этих норм. Этот канал власти не требует принуждения, он основывается на моральном долге. Пожалуй, лучшим примером служат десять заповедей: посредством их высшая безусловная власть недвусмысленно диктует нам, что делать.

• Реклама. О влиянии рекламы сказано много. Если вместо McDonald's люди начинают покупать бургеры в Burger King или продажи у Honda растут, а у Volkswagen падают, все это заслуги рекламы. Миллиарды долларов тратятся на рекламу на радио и телевидении, на уличных щитах и веб-сайтах, в журналах, видеоиграх и на прочих самых разных носителях, которые способны заставить потребителя сделать то, что он в противном случае не сделал бы: приобрести товар. Рекламе не нужны ни сила, ни моральный кодекс. Она заставляет нас изменить образ мыслей, восприятие: реклама доказывает, что тот или иной продукт или услуга лучше прочих. Реклама – это способность убедить других взглянуть на ситуацию под нужным для убеждающего углом зрения. Торговцы недвижимостью, в красках расписывающие потенциальным покупателям преимущества жилья в том или ином районе, не применяют силу, не давят авторитетом и не меняют структуру ситуации (например, снижая цену). Они воздействуют на поведение клиентов, меняя их восприятие ситуации.

• Вознаграждение. Сколько раз вы слышали эту фразу: “Да я в жизни этого делать не стану, даже за деньги”? Но обычно справедливо обратное: людям платят за то, что они в противном случае не стали бы делать. У любого, кто может обеспечить желаемое вознаграждение, куда больше шансов заставить других поступать так, как ему надо. Он способен изменить структуру ситуации. Будь то предложение жидкого топлива Северной Корее в обмен на разрешение провести инспекцию ядерных реакторов, дополнительные сотни миллионов долларов в бюджете, выделенном на помощь иностранным государствам, чтобы заручиться их поддержкой, или конкуренция между несколькими работодателями за опытного банковского работника, известного певца, профессора или хирурга: в данном канале власти, чтобы повлиять на чье-либо поведение, чаще всего прибегают к материальным благам.

Эти четыре канала – сила, свод норм и правил, реклама и вознаграждение – суть то, что социологи называют идеальными типами: это четко сформулированные, крайние проявления категории, которую они представляют. Но на деле (или, точнее, в случаях применения власти в различных ситуациях) они обычно смешиваются, объединяются друг с другом и редко бывают однозначными. Возьмем, например, власть религии, которая проявляется через множество каналов. Догматы, моральный кодекс (представленный как в священных текстах, так и в проповедях современных священников и гуру) – важная часть вероучения, которая помогает организованной религии вербовать адептов, то бишь получать их время, веру, присутствие на службах, труды и пожертвования. Соревнуясь за потенциальных прихожан, церкви, храмы и мечети прибегают к рекламе. Многие религиозные организации проводят целые рекламные кампании, которые специально для них разрабатывают агентства. Причем вознаграждение они предлагают вполне материальное – не обещание грядущего спасения, а осязаемую выгоду: скажем, доступ к приходскому банку вакансий или к базе данных по прихожанам, которые занимают высокие посты, по детским дошкольным учреждениям, по встречам холостяков. В некоторых обществах причастность к религии не обходится без применения силы: так, например, законы отдельных стран устанавливают определенные формы поведения и виды наказаний, они регулируют длину платья у женщин и бороды у мужчин или предают анафеме врачей, которые делают аборты.

При этом каждый из этих четырех каналов – сила, свод норм и правил, реклама и вознаграждение – функционирует по-своему. Понимание различий между ними позволяет осознать атомарную структуру власти.

Приведенная мной классификация каналов власти восходит к основополагающему труду выдающегося южноафриканского исследователя бизнеса и управления Йена Макмиллана из Уортонской школы бизнеса при Пенсильванском университете (см. таблицу 2.1). В книге “Формулировка стратегии: политические концепции”, опубликованной в 1978 году, Макмиллан рассказывает всем, кто изучает бизнес, о сложностях власти и ведения переговоров. Он подметил, что во всех случаях, когда речь идет о власти, одна сторона манипулирует ситуацией, чтобы повлиять на действия другой стороны{24}. Виды манипуляций могут быть различными в зависимости от ответов на два вопроса:

Во-первых, меняет ли манипуляция структуру сложившейся ситуации или только оценку ситуации второй стороной?

Во-вторых, предлагает ли манипуляция улучшение или же подводит вторую сторону к тому, чтобы та приняла результат, который не является улучшением?

Роль силы (принуждение), свода норм и правил (долг), рекламы (убеждение) и вознаграждения (поощрение) определяет ответы на эти вопросы в любой конкретной ситуации.

Таблица 2.1. Классификация власти по Макмиллану

Источник: по материалам книги Йена Макмиллана “Формулировка стратегии: политические концепции” (1978).

Подход профессора Макмиллана отличают три больших преимущества. Во-первых, он связан непосредственно с практической стороной власти, с ее воздействием на реальные ситуации, решения и поведение. Макмиллана не ослепляет образ лидеров, которые позируют на красном ковре фотографу, олицетворяя собой мощь своих должностей. Исследователь задается вопросами: а) какими средствами располагает каждый из лидеров (равно как его противники и союзники), чтобы справиться с конкретной задачей, б) каковы масштаб и пределы, в которых возможно изменить ситуацию.

Во-вторых, подход Макмиллана стратегический и рассматривает власть в динамике, а следовательно, применим (помимо геополитики, анализа военных проблем и конкуренции между корпорациями) практически к любой сфере деятельности. Поскольку Макмиллан исследует бизнес, то и теорию разработал на основе своих научных интересов, а именно бизнеса и управления, изучая динамику власти внутри компаний. Однако этот же подход можно применить к любой другой области, что я и делаю в этой книге.

Третье существенное преимущество такого взгляда на власть в том, что он позволяет разграничить такие понятия, как власть, могущество, сила, авторитет и влияние. И в этом очень помогает концептуальная схема Макмиллана. И власть, и влияние могут менять поведение других или, точнее, заставить других делать или не делать что-либо. Но влияние меняет восприятие ситуации, а не саму ситуацию{25}. Таким образом, классификация Макмиллана помогает продемонстрировать, что влияние – разновидность власти в том смысле, что власть включает в себя не только действия, которые меняют ситуацию, но и действия, которые меняют способ восприятия ситуации. Влияние – форма власти, но, разумеется, власть можно применять и другими способами.

Например, красочный рассказ о преимуществах того или иного района, направленный на то, чтобы заключить сделку, изменив восприятие покупателем стоимости жилья, отличается от другого способа продажи – снижения цены дома. Агент по продаже недвижимости, который меняет восприятие покупателя, обладает влиянием для того, чтобы это сделать, а владелец, который снижает цену, чтобы продать дом, обладает властью изменить структуру сделки.

Почему власть меняется (или не меняется)

Поговорим о власти с точки зрения способности различных игроков влиять на исход сделки. Любая конкуренция или конфликт, будь то война, битва за долю на рынке, дипломатические переговоры, привлечение верующих общинами соперничающих конфессий, даже спор о том, кому после ужина мыть посуду, связаны с распределением власти. Это распределение отражает способность соревнующихся сторон заставить других поступать так, как им надо, с помощью комбинации силы, свода норм и правил, рекламы и вознаграждения. Иногда соотношение сил не меняется в течение длительного времени. Примером может служить классический “баланс сил” в Европе XIX века: континент избежал масштабных войн, границы государств и империй менялись незначительно и только по договору. Так же было и в разгар холодной войны: СССР и США с помощью значительного количества силы и вознаграждений выстраивали и поддерживали глобальные сферы влияния, которые, несмотря на эпизодические локальные конфликты, практически не менялись.

Структура рынков колы (как Coca, так и Pepsi), операционных систем (PC и Mac) и пассажирских самолетов для перелетов на дальние расстояния (Boeing и Airbus), на каждом из которых представлены два главных игрока плюс несколько аутсайдеров, – еще один пример стабильного (или, по крайней мере, не очень изменчивого) соотношения сил. Но как только новая сторона обретает способность более действенно применять силу, убедительнее апеллирует к традициям и моральному кодексу, выдвигает более заманчивое торговое предложение или обещает большее вознаграждение, власть меняется и преобразует всю перспективу, причем зачастую кардинальным образом. И тут начинается самое интересное: возникают новые возможности, трансформируются сферы деятельности, меняется государственный строй, развивается культура. Если же такие сдвиги происходят более-менее одновременно, меняется повседневная жизнь каждого.

Но из-за чего меняется соотношение сил? Например, из-за появления нового талантливого игрока, подрывающего устои, такого как Александр Македонский или Стив Джобс, или революционного изобретения вроде стремени, книгопечатного станка, интегральной схемы или YouTube. Разумеется, распределение власти может меняться из-за войн и стихийных бедствий: так, последствия урагана Катрина привели к маргинализации некогда могущественных школьных советов Нового Орлеана и росту влияния чартерных школ. Нельзя сбрасывать со счетов случайности и слепое везение: тот, кто прежде прочно сидел в своем кресле, может допустить стратегическую ошибку или промах и лишиться должности. Вспомните хотя бы Тайгера Вудса или Дэвида Петреуса. А иногда годы и болезнь берут свое и меняют расстановку сил в руководстве компании, в правительстве, армии или спорте.

С другой стороны, не каждое изобретение становится популярным. Не каждый хорошо управляемый бизнес с востребованным продуктом и тщательно разработанным планом получает финансирование или возможность сбыта, необходимые для того, чтобы получить место под солнцем. Одни гигантские корпорации и организации оказываются беззащитными перед новыми ловкими соперниками, другие же отгоняют их, как назойливых мух. Перемены во власти непредсказуемы. Распад Советского Союза, “арабская весна”, спад популярности крупных газет вроде Washington Post, появление Twitter в качестве источника информации – все это говорит о том, что невозможно предугадать, какие перемены во власти ожидают нас в ближайшее время.

Значение барьеров для достижения власти

Пытаться предсказать перемены во власти – пустая затея, однако понять тенденции, которые влияют на расстановку сил или меняют саму природу власти, необходимо. А для этого нужно определить, какие существуют барьеры для достижения власти в данной конкретной сфере. Из-за каких технологий, законов, оружия или уникальных ресурсов новичкам трудно добиться власти, которой обладают старожилы? Как только возникают барьеры, те, кто наделен властью, укрепляют свое положение и контроль. Когда же барьеры разрушаются, новые игроки получают конкурентное преимущество и могут бросить вызов существующей структуре власти. И чем сильнее разрушен данный барьер власти, тем необычнее и неожиданнее оказываются новые игроки и тем быстрее добиваются успеха. Определите барьеры власти и то, укрепляются они или слабеют, и вы разгадаете бо́льшую часть загадки власти.

Монополии, однопартийные системы, военные диктатуры, общества, где предпочтение официально отдается какой-то одной нации или религии, рынки, переполненные рекламой одного-единственного продукта, картели наподобие ОПЕК, политические системы вроде американской, когда две партии эффективно контролируют весь избирательный процесс, так что у мелких партий нет никаких шансов, – все это ситуации, когда барьеры, окружающие власть, высоки, по крайней мере пока что. Однако некоторые крепости можно взять штурмом – либо потому, что их оборона не так сильна, как кажется, или же они не готовы к новым типам нападающих, либо, если уж на то пошло, потому что ценности, которые они защищают, утратили смысл. Но в этом случае торговые пути их обходят, да и для противников они не представляют никакого интереса.

Например, основатели Google не ставили себе целью ослабить влияние New York Times или любой другой крупной медиакомпании, однако именно этого они и добились. Афганские повстанцы, использующие самодельные взрывные устройства, банды сомалийских пиратов, которые на утлых суденышках, вооруженные АК-47, захватывают крупные корабли в Аденском заливе, обходят барьеры, которые обеспечивали господство армий и флотов, оснащенных по последнему слову техники. Это приводит не столько к переменам во власти этих армий и флотов, сколько бросает вызов власти как таковой.

Из-за барьеров, окружающих власть, разнятся ситуации, которые на первый взгляд кажутся похожими. Небольшая группа компаний может контролировать большую долю рынка в определенной сфере, потому что располагает необходимыми ресурсами, предлагает востребованный продукт или уникальную технологию. Или же она может попытаться воздействовать на политиков (а то и просто подкупить их), чтобы те разработали свод правил, в силу которых конкурентам будет труднее выйти на рынок. Запатентованные технологии, доступ к ресурсам, нормативные ограничения и коррупция – четыре очень разных вида преимуществ. Передел власти происходит, когда растет необходимость контроля над определенными ограниченными ресурсами для обеспечения конкурентных преимуществ на рынке: появляются либо альтернативы, которые помогают другим игрокам обойти барьер, либо новые технологии, благодаря которым новые игроки могут выйти на рынок.

И если в мире бизнеса подобные перемены – обычное дело, то политику и соперничество между государствами, церквями и благотворительными организациями куда реже рассматривают с этой точки зрения. Возьмем, например, парламентскую систему, при которой у мелких партий есть места и они могут участвовать в создании правящей коалиции. Существует ли, как в Германии, порог в 5 % от общего числа голосов, чтобы партия могла войти в парламент? Или же есть правило, согласно которому партия должна набрать минимальное количество голосов в нескольких регионах? Или возьмем конкуренцию между самыми престижными университетами. Трудно ли пройти аккредитацию, или же работодателям и магистратурам нет дела до аккредитации учебных заведений, выпускников которых они принимают?

Барьеры, окружающие власть, могут принимать формы норм и правил, которые легко или трудно изменить или обойти. Они также могут выражаться в стоимости – основных фондов, ресурсов, труда, маркетинга, – которая растет или понижается. Существуют они и в виде доступа к возможностям роста – к новым клиентам, работникам, источникам капитала, верующим. В каждой сфере своя специфика. Но, как показывает опыт, чем больше норм и чем они строже, тем выше стоимость преимуществ, которыми располагают те, кто занимает определенную должность; чем ограниченнее основные фонды, тем выше барьеры, мешающие новым игрокам закрепиться в выбранной сфере, не говоря уже о том, чтобы обогнать лидеров и обеспечить себе долговременное преимущество.

Позиция на рынке: детальный разбор

Концепция барьеров, окружающих власть, берет начало в экономике. В частности, я адаптировал идею рыночного барьера (аналитическое понятие, которым пользуются экономисты, чтобы оценить дистрибуцию, поведение и перспективы компаний в данной отрасли) к распределению власти. Подобное допущение представляется уместным: ведь понятие рыночных барьеров в экономике используется для того, чтобы исследовать определенный тип власти – позицию на рынке.

Как известно, идеальное положение дел в экономике – это свободная конкуренция. В условиях свободной конкуренции разные компании производят взаимозаменяемые товары, а покупатели заинтересованы в том, чтобы купить все, что производят фирмы. Трансакционных издержек не существует, есть только стоимость материальных затрат, и всем компаниям доступна одна и та же информация. Свободная конкуренция описывает ситуацию, при которой ни одна фирма не может повлиять на стоимость товаров на рынке.

Разумеется, в действительности все совсем иначе. Две компании, Airbus и Boeing, контролируют рынок производства больших самолетов для дальних перелетов, а несколько менее крупных фирм производят самолеты меньших размеров. А вот носки или рубашки делает бесчисленное количество компаний. Новой авиастроительной фирме невероятно сложно выйти на рынок. Но стоит открыть мастерскую с несколькими портными или швеями – и можно шить рубашки. Причем новый мелкий производитель в состоянии конкурировать с известными брендами или по крайней мере найти прибыльную нишу. У новой авиастроительной компании шансы на успех куда ниже.

Отрасли со стабильной и ограниченной структурой, которые целиком и полностью контролируются действующими игроками, из-за чего новичкам приходится бороться за место под солнцем, обладают большой властью на рынке. Говоря простым языком, им удается получать прибыль, невзирая на конкуренцию. В идеальных условиях рыночной конкуренции, если вы продаете товар выше предельной себестоимости (то есть стоимости производства какого-либо продукта, одинаковой для всех производителей в данной отрасли), никто у вас ничего не купит, поскольку у конкурентов будет дешевле. И чем большей властью на рынке обладает компания, тем больше у нее возможностей устанавливать цены без оглядки на конкурентов. Чем больше власти сконцентрировано у компаний в данном секторе или на рынке в целом, тем крепче неофициальная иерархия. Различия в корпоративном рейтинге между такими секторами, как производство средств личной гигиены (положение Procter and Gamble, Colgate-Palmolive и других крупнейших компаний остается стабильным уже несколько десятков лет) и компьютерная промышленность, где ситуация постоянно меняется, часто тесно связаны с властью на рынке.

Власть на рынке дает исключительное право, а следовательно, антиконкурентна. Но даже тем компаниям, которые уже занимают прочное положение в иерархии и защищены барьерами, ограничивающими выход на рынок новичков, не гарантированы ни легкая жизнь, ни выживание. Имеющиеся конкуренты могут получить больше власти и выступить против давних игроков, чтобы пошатнуть их лидирующее положение, перекупить или довести до банкротства. Ценовые сговоры и вытеснение конкурентов широко распространены среди компаний, которые работают в секторах рынка или в государствах, где подавляется свободная конкуренция и все зависит от положения на рынке. Владельцы предприятий выступают за конкуренцию, но глава фирмы, занимающей ведущее положение в отрасли, куда больше озабочен тем, как сохранить власть на рынке.

Все эти соображения зачастую применимы к расстановке сил среди конкурирующих сторон в других сферах, то есть не только к фирмам, чья цель – максимальная прибыль. Далее мы рассмотрим, что происходит с эквивалентами “власти на рынке” в сфере военных конфликтов, в партийной политике и прочих видах деятельности.

Барьеры входа: ключ к власти на рынке

Каковы же источники власти на рынке? Что помогает компаниям занять лидирующее положение в сфере бизнеса и удерживать его в течение длительного времени? Почему в одних секторах появляются монополии, дуополии или небольшое количество фирм, которые совместно устанавливают цены или согласовывают способы применения норм и правил, тогда как в других процветает множество мелких компаний, которые активно конкурируют друг с другом? Почему структура фирм в отдельных отраслях с течением времени остается более-менее стабильной, а в других постоянно меняется?

Для специалистов по организации производства, которые стремятся понять, каким образом компании получают преимущество перед конкурентами, очень важны факторы, затрудняющие новым игрокам выход на рынок и мешающие успешной конкуренции. Мы же с их помощью продемонстрируем, как можно получить, удержать, использовать и потерять власть, будь то в экономике или в какой-то другой сфере.

Некоторые барьеры связаны с условиями выхода на рынок и связаны с техническими требованиями отрасли: так, для производства алюминия необходимы крупные, дорогостоящие, энергоемкие металлургические комбинаты. Условия определяются также тем, насколько данная отрасль привязана к определенному географическому положению. Например, нужны ли для нее природные ресурсы, которые есть лишь в нескольких местах? Непременно ли нужно производить и упаковывать продукт рядом с местом продажи, как в случае с цементом, или же его можно заморозить, как, например, китайские креветки, новозеландскую баранину или мексиканские овощи, и отправлять в разные страны? Требуются ли специальные навыки, например кандидатская степень по физике или знание определенного компьютерного языка? Все эти вопросы указывают на требования, которые объясняют, почему проще, скажем, открыть ресторан, фирму по стрижке газонов или уборке офисных помещений, чем основать сталелитейный бизнес, для которого необходим не только капитал и дорогостоящее оборудование, огромный завод и прочие дорогие специфические вложения, но и, возможно, серьезные транспортные затраты.

Другие барьеры входа зависят от законов, юридических прав на ведение определенного вида деятельности и торговых марок: это относится, например, к членству в коллегии адвокатов, лицензии на право заниматься врачебной деятельностью, установлению зональных тарифов и цен, инспекциям производства, разрешению на продажу спиртных напитков и так далее. Такие барьеры (вне зависимости от того, обусловлены они шкалой ставок, доступом к ключевым ресурсам, специализированным технологиям или проистекают из требований законов и норм) называются структурными: с ними сталкивается любая фирма, которая хочет занять конкурентоспособное положение на рынке. Изменить эти барьеры не под силу даже уже существующим компаниям, хотя крупные фирмы часто способны повлиять на нормативную базу.

Помимо более-менее постоянных структурных барьеров, существуют также барьеры стратегические. Уже существующие игроки создают их для того, чтобы помешать появлению новых конкурентов и возвышению имеющихся. Среди примеров – эксклюзивные маркетинговые соглашения (наподобие того, что заключили AT&T и Apple, когда впервые появился айфон), долгосрочные контракты, связывающие поставщиков с продавцами (например, нефтедобывающие и нефтеперерабатывающие компании), тайные и картельные сговоры (вроде печально известной попытки агропромышленной корпорации Archer Daniels Midland в 1990-е годы зафиксировать стоимость кормовых добавок для животных), а также лоббирование нужных законопроектов через политиков, чтобы получить уникальные преимущества (скажем, лицензию на открытие казино в определенном районе). Сюда же относится реклама, специальные промоакции, продакт-плейсмент, скидки постоянным покупателям и прочие средства маркетинга, осложняющие потенциальным конкурентам выход на рынок. Действительно, пробиться нелегко, даже с самым актуальным и замечательным товаром, если на то, чтобы рассказать о себе потенциальным покупателям, требуются гигантские затраты на рекламу, а чтобы попытаться убедить клиентов попробовать продукт – и того больше{26}.

От барьеров входа к барьерам власти

Неудивительно, что конкуренты прикладывают значительные усилия, причем не только в бизнесе, но и в прочих сферах деятельности, для того чтобы выстроить или разрушить барьеры власти – то есть повлиять на исход игры, изменяя ее правила. В особенности это справедливо для политики, где партии и кандидаты часто тратят немало сил в борьбе за избирательные округа (неприглядные махинации, известные в США как фальсификация результатов выборов) или на то, чтобы пролоббировать определенное соотношение мужчин и женщин в парламенте и в списках кандидатов, как в Аргентине и Бангладеш, где в парламенте предусмотрена квота на количество мест для женщин. В Индии, где за далитами (ранее – “каста неприкасаемых”) закреплено определенное количество мест в парламенте и региональных ассамблеях, не стихают напряженные политические и юридические бои за то, чтобы подобное преимущество распространялось также и на другие касты. Во многих странах лидеры, склонные к диктатуре, стараются вывести политических соперников из игры, сохраняя при этом видимость демократии: они принимают поправки к избирательным законам, которые позволяют по формальным причинам не допустить конкурентов к выборам. Вокруг вклада корпораций в политику и политическую рекламу, а также вокруг разоблачений и доступа к эфиру часто разворачиваются куда более ожесточенные сражения, нежели собственно политические. Партии, которые принципиально расходятся в главных политических вопросах, подчас дружно защищают правила, обеспечивающие им в совокупности львиную долю мест. Выборы можно один раз проиграть, а в другой раз выиграть, новые же правила меняют всю игру{27}.

Таким образом, барьеры власти – это препятствия, которые не дают новым игрокам прибегнуть к силе, своду норм и правил, рекламе и вознаграждению (или же их комбинации), чтобы занять положение, при котором они способны конкурировать; и, наоборот, которые позволяют уже существующим компаниям, партиям, армиям, церквям, фондам, университетам, газетам и профсоюзам (или любым другим организациям) сохранить господство.

На протяжении многих десятилетий, даже столетий, барьеры власти охраняли большие армии, корпорации, правительства, партии, социальные и культурные организации. Теперь же эти барьеры разрушаются, ослабевают и теряют прежнее значение. Чтобы оценить глубину этой трансформации и ее влияние на исторический процесс, сначала необходимо проанализировать, как и почему власть приобрела такое значение. В следующей главе мы рассмотрим, каким образом к XX веку мир пришел к выводу о том, что, согласно общепринятому мнению, для власти необходим размах и нет лучшего, более эффективного и надежного способа использовать власть, чем с помощью крупных централизованных иерархических организаций.

Глава 3

Власть больших: история вопроса

Возвышение, не требующее доказательств

Так когда же начинается эта история? Выбирайте. Быть может, в 1648 году, когда с Вестфальским миром на смену традиционным послесредневековым городам-государствам и княжествам пришло государство современного типа? Или в 1745 году, когда французский аристократ и коммерсант Венсан де Гурнэ, как утверждают, ввел термин “бюрократия”? А может, это случилось в 1882 году, когда несколько небольших нефтяных компаний в Соединенных Штатах объединились в гигантскую монополию Standard Oil в разгар становления новых крупных предприятий, предвосхитив случившуюся на десятилетие позже волну слияний, которая положила конец расцвету капитализма мелких семейных фирм и установила новый порядок, ориентированный на гигантские корпорации?

Как бы то ни было, к началу XX века эти и прочие великие достижения, которыми мы обязаны прогрессу, науке и человеческой изобретательности, укрепили всеобщее мнение о том, как накапливать, удерживать и применять власть. Примерно на середину столетия пришелся триумф “больших”: отныне отдельным лицам, ремесленникам, семейным фирмам, городам-государствам и разрозненным группам единомышленников уже было не выстоять против крупных организаций с их преимуществами. Власть потребовала масштаба, размаха и сильной, централизованной, иерархической системы.

Ответ на практический вопрос о том, каким образом выстроить организацию, будь то General Motors, католическая церковь или Красная армия, чтобы обрести и удержать максимальную власть, оказался очевиден: нужно увеличивать размер.

Чтобы проследить, как идея больших масштабов захватила умы, начнем с какой-нибудь головокружительной истории успеха. В частности, рассмотрим примеры, которые приводят специалист по истории бизнеса, немецкий основатель современной социологии и британский экономист, получивший Нобелевскую премию за доказательство того, почему в бизнесе чем больше, тем лучше. Их труды объясняют не только то, как появление современной бюрократии позволило эффективно использовать власть, но и то, как самые успешные мировые корпорации (а с ними и благотворительные организации, церкви, армии, политические партии и университеты) прибегали к бюрократическому применению власти, чтобы одолеть конкурентов и отстоять собственные интересы.

Зачатки современной бюрократии историки отыскали в системах управления Древнего Китая, Египта и Рима. Так, римляне и в военной, и в административной деятельности рассчитывали преимущественно на широкомасштабные, сложные централизованные организации. Спустя много веков Наполеон Бонапарт и прочие европейские деятели, усвоив уроки Просвещения, пришли к пониманию того, что централизованное специализированное ведомство – прогрессивная и рациональная организация, позволяющая управлять государством. На основе этой модели и с учетом американских и европейских примеров Япония эпохи Мэйдзи создала профессиональную бюрократию (в том числе и министерство промышленности, созданное в 1870 году), чтобы реорганизовать общество и догнать Запад. К началу Первой мировой войны идеальной моделью для всего мира (включая колонии) стало государство с единым правительством и государственной службой. Например, в Индии британские правители учредили государственную гражданскую службу, которая и после обретения страной независимости продолжала существовать в качестве Административной службы Индии, причем многие представители образованной верхушки общества мечтали сделать там карьеру. Социалистические государства и страны со свободной торговлей, с однопартийным управлением или же с демократическим строем, – везде в XX веке имелся большой и разветвленный государственный аппарат, то бишь процветала бюрократия.

То же происходило и в экономике. Из-за все более сложных технологий, требований крупной промышленности и новых нормативно-правовых актов мелкие компании уступали место крупным, многосоставным иерархическим компаниям с администрацией, которых до 1840-х годов попросту не существовало. В тот период, который ученые называют первой большой волной слияний в Америке, то есть с 1895 до 1904 года, в результате консолидаций исчезли не менее 1800 мелких фирм. Знакомые названия многих крупных брендов появились в это же время. Корпорация General Electric возникла в результате слияния в 1892 году. В том же году была основана Coca-Cola, а Pepsi в 1902-м. American Telephone and Telegraph Company (предшественница AT&T) появилась в 1885 году, Westinghouse – в 1886-м, General Motors – в 1908-м и так далее. К 1904 году 78 корпораций контролировали более половины производства в своей отрасли и двадцать восемь компаний – более четырех пятых{28}. О перевороте, который совершили эти новые организации, с досадой писал Генри Адамс: “Тресты и корпорации стояли, как правило, за новую силу, рвущуюся к власти с 1840 года, и внушали отвращение своей неуемной и беззастенчивой энергией. Они круто ломали прежнее, круша все вековые устои и ценности[6]”{29}.

Эта “управленческая революция”, как назвал ее великий историк бизнеса Альфред Чандлер, распространялась с американской “почвы”, как писал Чандлер, на весь остальной капиталистический мир. В германской промышленности приобретали все большее значение крупные фирмы, такие как AEG, Bayer, BASF, Siemens и Krupp (большинство из них возникло в середине XIX столетия), объединявшиеся в официальные и неофициальные тресты. В Японии при поддержке правительства монополии-дзайбацу разрастались в новые промышленные предприятия – текстильные, сталелитейные, судостроительные и железнодорожные. Чандлер убедительно доказал, что в XIX веке усовершенствованное использование паровой энергии на производстве совместно с широким распространением электричества и нововведениями в сфере управления привели ко второй промышленной революции, породившей куда больше компаний, чем появилось во время промышленной революции в предыдущем столетии. На этих новых промышленных предприятиях было задействовано значительно больше капитала, рабочей силы и управляющих. В результате увеличение масштабов деятельности стало непременным условием успеха в бизнесе, а “большой” превратился в синоним “влиятельного”. В своем фундаментальном труде (под удачным названием “Видимая рука”) Чандлер настаивал на том, что видимая рука влиятельных управляющих заменила невидимую руку рыночных сил в качестве главного двигателя современного бизнеса{30}. Власть и решения профессиональных руководителей, которые возглавляли гигантские корпорации или подразделения компаний, определяли экономическую деятельность и результаты в той же, если не в большей, степени, в какой биржа устанавливает цены.

На основе возвышения и господства этих крупных промышленных компаний Чандлер описал три модели капитализма, каждая из которых связана с одним из трех основных оплотов капитализма времен второй промышленной революции: а) “персональный капитализм”, как в Великобритании; б) “конкурентный (управленческий) капитализм”, как в Соединенных Штатах, и в) германский “кооперативный капитализм”{31}. Чандлер полагал, что семейственность вредит даже успешным крупным промышленным фирмам в Великобритании, каждой из которых владеет и управляет одна и та же династия: им не хватает энергии, динамики и амбиций их американских собратьев. Разделение же владения и управления, которое Чандлер назвал “управленческим капитализмом”, позволило американским компаниям выбрать новые организационные формы – в частности, многофилиальную структуру (М-форма), которая позволяла гораздо эффективнее привлекать и распределять капитал, нанимать способных работников, внедрять новшества и инвестировать в производство и систему сбыта. М-форма, которая подразумевала объединение полуавтономных товарных или территориальных подразделений под руководством центральной штаб-квартиры, позволяла эффективнее осуществлять широкомасштабные операции и создавать быстрорастущие корпорации. В свою очередь, стремление немецких компаний сотрудничать с профсоюзами привело к возникновению системы, которую Чандлер назвал “кооперативным капитализмом”, впоследствии известным как “кодетерминация”. Немецкие фирмы старались включать как можно больше заинтересованных лиц, помимо акционеров и руководителей высшего звена, в управление компанией.

И хотя эти три системы во многом различались, в одном они все же были похожи: в каждой из них корпоративная власть принадлежала крупным компаниям. Размеры компании обусловливали власть, и наоборот.

Будь то большой бизнес, большое правительство или большой профсоюз, триумф крупных централизованных организаций укреплял и поддерживал распространенное мнение о том, что большие размеры – это хорошо и добиться власти в любой важной сфере значительно проще современной рациональной организации, деятельность которой эффективнее в том случае, если организация эта большая и централизованная. Это мнение стало общепринятым в первую очередь потому, что ему нашлись веские интеллектуальные доказательства в экономике, социологии и политологии. А подтверждалось оно главным образом положениями из фундаментального труда замечательного немецкого социолога Макса Вебера.

Макс Вебер, или Почему размеры имеют значение

Макс Вебер был больше чем социолог. Он был одним из выдающихся интеллектуалов своего времени, изучал экономику, историю, религию, культуры разных народов и прочее. Он писал книги по экономике западных стран и истории права, религии Индии, Китая, а также об иудаизме, государственном управлении, жизни города. Через два года после его смерти, в 1922 году, вышел массивный том его работ “Хозяйство и общество”. Также, по словам политолога и социолога Алана Вольфа, Вебер был “ведущим исследователем XX столетия по вопросам власти и авторитета”{32}, именно поэтому мы и обратились к его трудам. Теории Вебера о бюрократии проясняют, как можно на деле использовать власть.

Вебер родился в 1864 году. Юность его пришлась на время объединения Германии из разрозненных земель в единое государство. Германия превращалась в современное промышленное государство. Вебер, хоть и занимался преимущественно научной работой, тоже принимал участие в модернизации, причем в самых разных ипостасях: не только как ученый, но и как советник Берлинской фондовой биржи, консультант групп политических реформаторов и офицер запаса германской армии{33}. Впервые внимание общественности он привлек своим вызвавшим споры исследованием положения немецких сельскохозяйственных рабочих, которых вытесняли мигранты из Польши: Вебер утверждал, что крупные немецкие землевладения следует разделить на наделы и раздать рабочим, чтобы убедить их остаться в родных краях. Впоследствии, когда Вебер занял должность преподавателя экономики во Фрайбургском университете, его рассуждения на тему того, что Германии следует пойти по пути “либерального империализма”, чтобы выстроить политические и институциональные структуры, необходимые современному государству, снова вызвали неоднозначную реакцию публики{34}.

В 1898 году после тяжелой семейной ссоры, ускорившей смерть его отца, у Вебера случился срыв и, как следствие, началось нервное истощение, из-за которого он не всегда мог преподавать. Во время очередной ремиссии, в 1903 году, Гуго Мюнстерберг, профессор прикладной психологии из Гарвардского университета, пригласил Вебера поучаствовать в международном Конгрессе искусств и наук в Сент-Луисе, штат Миссури. Вебер охотно согласился: его живо интересовали Соединенные Штаты с их возможностями и, как полагал Вебер, относительно неразвитой экономикой и политической системой, а также привлекали возможность глубже изучить протестантизм (вскоре вышла его самая авторитетная работа, “Протестантская этика и дух капитализма”) и щедрый гонорар. Как писал впоследствии немецкий историк Вольфганг Моммзен, поездка оказала “решающее влияние на политические и социальные идеи Вебера”{35}.

Во время поездки в Соединенные Штаты в 1904 году Вебер не только выступил с лекциями, но и совершил грандиозное турне: он объехал почти всю страну для наблюдения и сбора данных, за три месяца провел более 180 часов в поездах, посетил Нью-Йорк, Сент-Луис, Чикаго, Маскоги в Оклахоме (чтобы увидеть территории индейцев), Маунт-Эйри в Северной Каролине (где жили его родственники) и множество других мест (например, встретился с Уильямом Джеймсом[7] в Кембридже, штат Массачусетс). Из современного государства Вебер попал в еще более современное. Америка, по словам Вебера, представляла собой “последний случай в многовековой истории человечества, когда сложились настолько благоприятные условия для свободного и великого развития”{36}. Америка оказалась самым ярко выраженным капиталистическим обществом из всех, которые Веберу довелось видеть, и он признал, что страна предвосхитила будущее. Небоскребы Чикаго и Нью-Йорка показались Веберу “цитаделями капитала”, он восхищался Бруклинским мостом и поездами, трамваями и лифтами в обоих мегаполисах.

Однако многое в США вызвало критику Вебера. Его шокировали условия труда, недостаточная безопасность на рабочих местах, поголовная коррупция городских властей и профсоюзных лидеров, недостаточная в условиях динамично развивающейся экономики способность чиновников разобраться с проблемами. В Чикаго, который Вебер назвал “одним из самых невероятных городов”, он посещал скотобойни, многоквартирные дома, гулял по улицам, наблюдал за горожанами в часы работы и досуга, подмечал особенности этнической иерархии (немцы служили официантами, итальянцы копали канавы, ирландцы были политиками) и местные традиции. Город напомнил Веберу “человека с содранной кожей и выставленными на обозрение внутренностями”{37}. Капитализм стремительно развивался, писал далее Вебер, и все, что “противоречило культуре капитализма, уничтожалось с непреодолимой силой”{38}.

Все, что Вебер увидел в Америке, подтвердило и укрепило его представления об организации, власти и авторитете. В дальнейшем он написал корпус текстов, принесших ученому славу “отца современной социологии”. Теория власти, изложенная Вебером в “Хозяйстве и обществе”, начиналась с авторитета – основы, на которую опирается и благодаря которой проявляется “господство”. Обращаясь к примерам всемирной истории, Вебер утверждал, что в прошлом авторитет, как правило, был “традиционным”, то есть наследовался его обладателями и принимался их подданными. Второй тип авторитета – “харизматический”: в данном случае был некий лидер, которого последователи считали носителем особого дара. Третий тип авторитета (применимый и к современным условиям) – “бюрократический” или “рациональный” – базировался на законности и обладал административной структурой, способной установить ясные и логичные правила. Вебер писал, что этот тип авторитета опирается на “веру в легальность установленного порядка и законность на основе рационально созданных правил”.

Таким образом, Вебер полагал, что для получения власти в современном обществе необходима бюрократическая организация. Слово “бюрократия” для Вебера не имело того негативного значения, которое оно приобрело в наши дни. Оно обозначало самую совершенную форму организации, созданную человечеством, которая лучше всего подходит для достижения прогресса в капиталистическом обществе. Вебер перечислял основные характеристики бюрократической организации: определенные должности с четко прописанными правами, обязанностями и ответственностью, объем полномочий, прозрачная система контроля, субординация и единоначалие. Такие организации широко используют письменную форму коммуникации и документации, а также обучают персонал в соответствии с должностными требованиями и навыками, которые необходимы для выполнения работы. Важно отметить, что внутреннее устройство бюрократической организации основывается на применении логичных универсальных правил для всех вне зависимости от общественно-экономического статуса или семейных, религиозных и политических связей. Таким образом, подбор кадров, круг обязанностей и повышение в должности зависели от компетентности и опыта, а не от семейных связей или же личных отношений, как раньше{39}.

Германия одной из первых в Европе попыталась создать современную систему государственной службы: началось все еще в Пруссии в XVII–XVIII веках. Во времена Вебера этот процесс активизировался и в других странах. Примеры этого явления – учрежденная в 1855 году в Великобритании Комиссия по делам гражданских служащих и созданная в 1883 году в США Комиссия гражданской службы для контроля поступления на государственную службу. В 1874 году с образованием Всемирного почтового союза был сделан первый шаг к созданию международных гражданских служб.

Во время путешествия по Америке Вебер также стал свидетелем революции в методах и бюрократической организации среди пионеров бизнеса. На мясохладобойнях Чикаго, где полным ходом шла автоматизация процесса и специализация задач, что позволяло руководству заменить неквалифицированных рабочих высококвалифицированными, Вебера поразила “невероятная интенсивность труда”{40}. И даже посреди “массовой резни и моря крови” он продолжал вести наблюдения:

С того самого момента, когда ничего не подозревающая скотина попадает в помещение для забоя, получает по голове молотом и падает, оглушенная, после чего ее тут же хватают железной клешней, подвешивают за задние ноги и отправляют дальше, она все время движется – мимо постоянно сменяющихся рабочих, которые свежуют тушу и т. д., но неизменно (в ритме работы) привязаны к машине, которая везет мимо них животных… Здесь можно проследить за свиньей от свинарника до банки с сосисками{41}.

С точки зрения управляющих, массовое промышленное производство на мировом рынке, где каждый день появляются представители все новых и новых стран, остро нуждалось в преимуществах бюрократической специализации и иерархии, как их обозначил Вебер: “Точность, скорость, однозначность, знание материалов, непрерывность, осмотрительность, строгая субординация, сокращение разногласий, а также материальных и персональных затрат”{42}. Все, что хорошо для передового правительства, хорошо и для коммерции. “Обычно, – писал Вебер, – очень крупные современные капиталистические предприятия сами по себе являются моделями строгой бюрократической организации”{43}.

На основе многих примеров Вебер демонстрирует, что рациональные, специализированные иерархичные централизованные структуры преобладают в любой сфере деятельности, от успешных политических партий до профсоюзов, “церковных структур” и известных университетов. “Для типа бюрократии неважно, называется ли ее влияние «частным» или «общественным», – писал Вебер. – Там, где произошла полная бюрократизация управления, – заключает он, – устанавливается практически несокрушимая форма соотношения сил”{44}.

Как идеи Вебера нашли подтверждение в окружающем мире

Одним из катализаторов распространения бюрократизации стало начало Первой мировой войны, которую Вебер поначалу поддержал, о чем впоследствии горько сожалел. Массовая мобилизация миллионов мужчин и необходимость поставлять миллионы тонн продукции военного назначения требовали инноваций в сфере управления – как на поле битвы, так и в тылу. Учитывая позиционный характер окопной войны, перебои с поставками боеприпасов стали едва ли не самым серьезным ограничением для ведения боевых действий. В качестве примера одной из подобных организационных проблем возьмем 75-миллиметровые артиллерийские снаряды, которые изготавливали во Франции. Согласно довоенному плану, необходимо было производить двенадцать тысяч снарядов в день. Вскоре после начала военных действий план подняли до ста тысяч в день, и все равно это была лишь половина от необходимого количества продукции. К 1918 году только на военных заводах Франции работало более 1,7 миллиона мужчин, женщин и подростков (а также военнопленных, инвалидов войны и мобилизованных иностранцев). Историк Уильям Макнилл отметил: “Бесчисленные бюрократические структуры, прежде функционировавшие более-менее независимо друг от друга в условиях рыночных взаимоотношений, объединились в единую государственную компанию для ведения войны”{45}.

Вебер скончался от легочной инфекции через два года после окончания войны. Но все, что происходило на протяжении десятилетий после его смерти, лишь подтвердило мнение ученого о существенном преимуществе крупномасштабных бюрократических систем. Вебер стремился продемонстрировать эффективность подобных систем не только в военных и коммерческих организациях, и его выводы оказались справедливыми. Вскоре такая управленческая модель была принята, например, в благотворительности, поскольку те же промышленные магнаты, которые стояли у истоков большинства современных деловых предприятий, основали благотворительные фонды, в течение всего XX века игравшие главную роль в этой сфере. К 1916 году в США насчитывалось свыше сорока тысяч миллионеров (в 1870-е годы их было всего сто). Магнаты вроде Джона Д. Рокфеллера и Эндрю Карнеги жертвовали капиталы на содержание университетов и создавали частные институты: Рокфеллеровский институт медицинских исследований стал образцом таких заведений. К 1915 году в США появилось двадцать семь благотворительных фондов общего назначения (уникальное американское нововведение). В них работали эксперты, которые проводили независимые исследования по целому ряду социальных проблем и предлагали программы решения. К 1930 году фондов было свыше двухсот. Появление независимых благотворительных фондов сопровождалось возникновением массовой благотворительности, в особенности в таких сферах, как здравоохранение, где реформаторы использовали общественные жертвования для решения широкого круга социальных задач. Так, например, в 1905 году на борьбу с туберкулезом, причиной почти 11 % от общей смертности в США, тратили время и деньги не более пяти тысяч человек. К 1915 году под руководством таких организаций, как Национальная ассоциация по предотвращению туберкулеза (основана в 1904 году), жертвователей было пятьсот тысяч. Многие из них участвовали в кампании “Рождественская печать”, которая была придумана в Дании, а в США стала популярной благодаря реформатору Якобу Риису{46}.

Какое же отношение это имеет к власти? Самое прямое. Недостаточно контролировать крупномасштабные средства, обеспечивающие власть, будь то деньги, оружие или последователи. Все эти ресурсы являются необходимой предпосылкой власти, но ими нужно эффективно распоряжаться, в противном случае власть, которую они дают, окажется менее действенной или непрочной. Основная мысль Вебера заключалась в том, что без надежной отлаженной организации, или, если использовать его термин, без бюрократии, невозможно эффективно применять власть.

Вебер объяснил нам смысл и механизм работы бюрократии в использовании власти, а британский экономист Рональд Коуз помог осознать ее экономические преимущества для компаний. В 1937 году Коуз совершил важное научное открытие, объяснявшее, почему крупные организации не только целесообразны в соответствии с теорией поведения, направленного на максимизацию прибыли, но и оказываются эффективнее прочих. Ранее, еще студентом, в 1931–1932 годах Коуз провел в США исследование для своей книги “Природа фирмы”. Еще раньше он увлекался социализмом: его интересовало сходство в организации американских и советских компаний, и в частности вопрос о том, почему крупная промышленность, власть в которой централизована, возникла по обе стороны идеологического водораздела{47}.

Объяснение Коуза, которое несколько десятилетий спустя принесло ему Нобелевскую премию по экономике, было простым и революционным одновременно. Он заметил, что современные компании несут множество издержек, которые оказываются ниже, если определенные операции выполняются внутри фирмы, чем если бы компания поручила их на коммерческой основе третьей стороне. Среди подобных затрат – издержки на составление и исполнение договоров купли-продажи, которые Коуз поначалу назвал “маркетинговыми”, но позже переименовал в “трансакционные”. В частности, трансакционные издержки позволили объяснить, почему некоторые компании росли путем вертикальной интеграции, то есть покупая своих поставщиков и дистрибьюторов, а другим эта вертикальная интеграция ни к чему. Крупные нефтедобывающие компании, например, предпочитают приобретать нефтеперегонные заводы, поскольку это оказывается менее рискованно и более эффективно, чем коммерческие отношения с независимыми нефтеперерабатывающими предприятиями, действия которых нефтяные компании не могут контролировать. А вот крупным компаниям, занимающимся розничной торговлей одеждой (например, Zara), и компьютерным компаниям вроде Dell и Apple необязательно владеть промышленными предприятиями, на которых выпускается их продукция. Они привлекают субподрядчиков (так называемый аутсорсинг), поручают производство другим фирмам, а сами занимаются технологиями, дизайном, маркетингом и розничной продажей. Способность осуществлять деятельность посредством вертикально интегрированной фирмы обусловлена структурой рынка продавцов и покупателей, задействованных на разных этапах производства, и типами инвестиций, необходимых для того, чтобы заняться данным конкретным видом бизнеса. Другими словами, трансакционные издержки определяют структуру и модели развития фирм{48}. Теория Коуза стала основополагающей для экономики в целом, однако наибольшее воздействие она оказала на сферу организации производства, в центре внимания которой факторы, стимулирующие конкуренцию между фирмами или препятствующие ей.

Представление о том, что трансакционные издержки определяют размеры и саму суть организации, применимо ко многим сферам деятельности, помимо промышленности: оно помогает объяснить, почему не только современные корпорации, но и органы власти, армии и церкви стали большими и централизованными. Во всех перечисленных случаях подобное развитие оказалось целесообразным и эффективным. Высокие трансакционные издержки создают мощные предпосылки для перемещения основных видов деятельности, которые ранее контролировала третья сторона, внутрь фирмы, что способствует ее росту. Кроме того, чем больше модель трансакционных издержек побуждает организации развиваться путем вертикальной интеграции, тем более серьезным препятствием это развитие оказывается для новых конкурентов, пытающихся укрепиться в данной сфере. Новой компании куда сложнее соперничать с уже существующей, которая вдобавок контролирует, например, главный источник сырья или самостоятельно наладила основные каналы сбыта или розничную сеть. Это же относится к ситуациям, когда одна армия обладает исключительным правом распоряжаться приобретением оружия и техники, а вторая зависит от военной промышленности другого государства. Таким образом, трансакционные издержки, которые организациям удается минимизировать, осуществляя определенные внутренние процессы, а также контролируя поставщиков или дистрибьюторов, представляют собой еще один барьер для потенциальных конкурентов, а также барьер для обретения власти в целом, а вертикальная интеграция, способствующая развитию компании, помогает выстроить высокий защитный барьер вокруг уже существующих игроков, поскольку у более слабых по сравнению с ними новичков оказывается меньше шансов составить им конкуренцию и добиться успеха. Следует отметить, что до 1980-х годов многие государства также были склонны к “вертикальной интеграции”: они владели и управляли авиакомпаниями, металлургическими предприятиями, цементными заводами и банками. И действительно, за стремлением правительств к эффективности и независимости часто крылись совершенно иные мотивы – например, создание дополнительных рабочих мест в государственном секторе, региональное развитие, возможность раздавать должности и посты “своим” людям, коррупция и так далее.

Трансакционные издержки определяют размеры организации, а часто и ее власть, хотя это не всегда очевидно. А поскольку, как будет показано далее, природа трансакционных издержек меняется и их воздействие уменьшается, то рушатся и барьеры, защищавшие власть имущих от новых претендентов. И происходит это не только в сфере деловой конкуренции.

Властные элиты: миф или реальность?

Ход и результаты Второй мировой войны укрепили отождествление размеров с властью. Благодаря американскому “арсеналу демократии”, обеспечившему победу союзникам, за годы войны практически удвоились объемы экономики США и появились крупные корпорации, которые стали образцами массового производства. Победителями в этой войне, разумеется, стали США и СССР – страны, занимавшие огромные территории, а не островные государства вроде Японии или даже Великобритании, которые из-за военных издержек разорились и утратили былую мощь. После войны благодаря накопившемуся потребительскому спросу, подкрепленному сделанными в военное время сбережениями и новыми щедрыми государственными программами, крупные компании стали еще крупнее. Дальше – больше: когда “война за правое дело” переросла в то, что Джон Ф. Кеннеди впоследствии назвал “долгой битвой в сумерках”, из-за борьбы за господство между капиталистическим Западом и коммунистическим Востоком участники холодной войны с обеих сторон стали расширять службу безопасности: у каждой была собственная идеология, причем бюрократические требования выходили за рамки военной сферы и простирались на науку, образование и культуру. Как отметил историк Дерек Либерт в книге “Полувековая рана” (The Fifty-Year Wound), широкомасштабном исследовании, посвященном издержкам холодной войны: “Напряженность положения соответствовала стремлению к размаху, порожденному ранней индустриализацией, глубокой неуверенностью, которую вселила в мелкие организации Великая депрессия, и общей тягой к гигантизму Второй мировой войны: большие профсоюзы, большие корпорации и большое правительство. Рынку при этом уделялось незначительное внимание”{49}.

Вскоре символическое значение размеров и масштаба (вера в то, что предприятия, у которых больше всего шансов выжить и преуспеть, как правило, самые монументальные) практически повсеместно проникло в массовое сознание. И в 1950–1960-е годы ярчайшим примером этого принципа являлся Пентагон, самое большое, если считать по общей площади помещений, административное здание на планете, построенное в годы войны (1941–1943). Этот же принцип олицетворяла и консервативная корпоративная культура IBM, правила поведения и иерархия которой соответствовали главной цели – разработке передовых технологий. В 1955 году компания General Motors, которая одной из первых освоила М-форму организационной структуры и превратилась в ее хрестоматийный пример, первой из всех американских корпораций получила свыше миллиарда долларов чистой годовой прибыли и стала крупнейшей корпорацией в США по показателю доходов компании как части национального ВВП (около 3 %). Только в Америке на General Motors работали свыше 500 тысяч человек, модельный ряд продукции включал 85 автомобилей, а продажи легковых и грузовых машин составляли около 5 миллионов единиц{50}. Бизнесмены вроде Билла Левитта распространили принципы массового производства на другие сферы деятельности – например, строительство домов. Левитт, в годы войны работавший на судостроительном заводе, стоял у истоков развития пригородов: он построил множество доступных домов для среднего класса.

Но бесспорный триумф гигантских организаций, которые во времена холодной войны производили все это изобилие товаров и услуг, порождал и тревогу. Архитектурные критики, например Льюис Мамфорд, сетовали на то, что эти новые “левиттауны” однообразны, а дома слишком удалены друг от друга, чтобы получился настоящий жилой микрорайон. Ирвинг Хау, литературный критик и автор многих работ на социально-политические темы, назвал послевоенные годы “эпохой конформизма”, а в 1950 году социолог Дэвид Рисмен в своем авторитетном труде “Одинокая толпа” с горечью отмечал утрату индивидуализма под давлением бюрократических организаций{51}.

Были и другие поводы для беспокойства. По мере того как крупные организации укрепляли свое положение в самых разных сферах, оказывая влияние на все аспекты человеческой жизни, социальные критики тревожились, что созданные иерархии станут постоянными, что отделит элиту, контролирующую политику и бизнес, от остальных слоев общества и сосредоточит власть в руках правящей группы или класса, притом что организации, следуя неумолимой логике количества, становятся все больше и больше, при необходимости поглощая друг друга путем слияний или деля капиталы в картелях и синдикатах. Кое-кого, причем не только в “левых” и социалистических кругах, беспокоило распространение государственных программ с военной сферы на сферу социального обеспечения, равно как и рост бюрократических образований, созданных для управления ими. Другие же считали концентрацию власти следствием преимущественно капиталистической экономики.

Все эти опасения так или иначе перекликались с идеями Карла Маркса и Фридриха Энгельса, которые утверждали в “Манифесте коммунистической партии” (1848), что правительство в капиталистическом обществе – не что иное, как политическое продолжение интересов частных предпринимателей. “Современная государственная власть – это только комитет, управляющий общими делами всего класса буржуазии”{52}. В течение последующих десятилетий многие влиятельные сторонники идей Маркса и Энгельса выдвигали различные аргументы, суть которых была общей: марксисты утверждали, что экспансия капитализма влечет за собой усиление классовых различий, кроме того, из-за распространения империализма и финансового капитала по всему миру, эти различия возникали как внутри государств, так и между ними.

Однако усиление крупных иерархических организаций вызывало и очень подробную критику, которая заимствовала тему исследования у Вебера, а аргументы – у Маркса. В 1951 году ученый-социолог Колумбийского университета Ч. Райт Миллс опубликовал труд под названием “Белые воротнички: американский средний класс”{53}. Миллса, как и Рональда Коуза, интересовало возвышение крупных управляющих компаний. Он утверждал, что из-за таких фирм, гонящихся за ростом и производительностью, появилось огромное количество работников, выполняющих монотонные, механические задачи, которые убивают их творческий потенциал, а в конечном счете и способность принимать полноценное участие в жизни общества. Иными словами, Миллс утверждал, что типичный сотрудник корпорации чувствует себя обделенным. Для многих наглядным воплощением этой фрустрации стало предупреждение, которое печатали на перфокартах: благодаря IBM и другим компаниям по обработке данных они стали универсальным символом бюрократизации жизни в 1950–1960-х годах: “Не сгибать, не протыкать и не сминать”.

В 1956 году Миллс развил эту тему в своей самой известной работе “Властвующая элита”. В ней он изложил способы, посредством которых власть в США сосредоточивается в руках правящей “касты”, которая занимает господствующее положение в экономике, промышленности и политической жизни. Миллс писал, что американской политике свойственны демократия и плюрализм, однако, несмотря на это, концентрация политической и экономической власти невероятно укрепила положение элиты, которой стало проще, чем когда-либо, сохранять превосходство{54}. Подобные идеи выдвинули Миллса в ряд социальных критиков, однако для своего времени его взгляды вовсе не были радикальными. Президент Дуайт Эйзенхауэр спустя пять лет в прощальном обращении к народу говорил о том же, предостерегая от неконтролируемой власти и “ненадлежащего влияния” военно-промышленного комплекса{55}.

В 1960-е годы социологи и психологи стали опасаться, что современные экономические организации по сути порождают неравенство и несменяемые элиты. В 1967 году исследователь из Калифорнийского университета (г. Санта-Круз) Дж. Уильям Дамхофф опубликовал книгу под названием “Кто правит Америкой?” (Who Rules America?), где изложил так называемую “теорию четырех сетей”, доказывавшую, что Америкой управляют владельцы и топ-менеджеры крупных корпораций. С каждым новым изданием Дамхофф приводит в книге все новые доказательства своей теории – от войны во Вьетнаме до выборов Барака Обамы{56}.

Образ крепкой устойчивой элиты или господствующей верхушки разочаровал тех, кто надеялся попасть в эти ряды, будь то политики, конкурирующие на выборах с официальным Вашингтоном, или фирмы-новички, стремящиеся обойти более крупного и влиятельного соперника. Примером может служить знаменитая реклама компьютера Apple Macintosh 1984 года: в ролике, вдохновленном оруэлловской антиутопией, женщина, которую преследует группа полицейских, бросает молот в огромный экран, с которого некто вроде Большого брата что-то вещает оцепеневшей толпе людей-автоматов, и освобождает их. Реклама недвусмысленно намекала на IBM, которая на тот момент была главным конкурентом Apple на рынке персональных компьютеров. Сейчас IBM уже ушла с этого рынка, а ее рыночная цена – ничто по сравнению с капитализацией Apple, которую ныне ругают за то, что она не хуже Большого брата контролирует собственные операционные системы, комплектующие, магазины и потребительский опыт. Девизом созданной в 1998 году компании Google, отличавшейся неформальным хакерским духом, стало выражение “Не причиняй зла”; теперь это одна из крупнейших мировых корпораций (с точки зрения рыночной капитализации), и в определенных кругах ее сравнивают с Антихристом, поскольку она единолично уничтожает газеты, конкурентов и нарушает неприкосновенность персональной информации клиентов.

Из-за того, что в США последние двадцать лет увеличивается неравенство в доходах, а в мире усиливается тенденция выплачивать топ-менеджменту корпораций солидные компенсации и премии, создается ощущение, что те, кто достигает высот, там и остаются, далекие и безразличные к нуждам простых смертных. Историк и социальный критик Кристофер Лэш, скончавшийся в 1994 году, назвал западную политику и принципы поведения, породившие эти тенденции (дерегулирование и такие социальные выборы, как частное обучение, частные охранные агентства и т. п.), “восстанием элит”. Лэш описал это явление как выход из общественной системы тех, кто может себе это позволить в силу материального положения. “Они что, перестали быть гражданами Америки?” – спрашивал Лэш в эссе, опубликованном в журнале Harper’s Magazine{57}.

Идея “восстания элит” встретила отклик. Несмотря на неопределенность составляющих самого понятия “элита” (богатство, какие-то другие показатели статуса, определенные профессии?), представление о возрождении элиты, укрепляющей влияние на правительство, очень популярно. В 2008 году, через несколько дней после того, как была объявлена широкомасштабная операция по спасению банков США от банкротства, через несколько недель после краха инвестиционного банка Lehman Brothers и спасения крупнейшей страховой компании American International Group (AIG), критик Наоми Кляйн назвала происходящее “восстанием элит… причем невероятно успешным”. Кляйн утверждала, что финансовое регулирование, которому длительное время не уделяли никакого внимания, и внезапное банкротство олицетворяют контроль элит над политикой. Журналистка предположила, что тенденция концентрации власти объединяет крупные страны с противоположными, на первый взгляд, политическими и экономическими системами. “Я наблюдаю стремление к авторитарному капитализму, общее для Соединенных Штатов, Китая и России, – сказала Кляйн, выступая в Нью-Йорке. – Это не значит, что мы все находимся на одной стадии, но я отчетливо вижу тревожную тенденцию к объединению власти крупных корпораций и крупных государственных органов, которые взаимодействуют в интересах элиты”{58}. С выводами Кляйн соотносится утверждение о том, что глобализация только усилила концентрацию власти в отдельных отраслях и секторах экономики, укрепив господство лидеров рынка.

После событий последних лет вновь возникло опасение, что власть во многих странах, если не в большинстве, принадлежит олигархии, то есть горстке ведущих игроков, получивших слишком большой контроль над материальными благами и ресурсами. Интересы этих игроков, будь то явно или неявно, самым тесным образом переплетаются с политикой правительства. Саймон Джонсон, преподаватель Массачусетского технологического института, бывший ведущий экономист Международного валютного фонда, на основе примеров, с которыми ему довелось столкнуться на личном опыте, утверждал, что всякий раз, когда требовалось вмешательство Фонда, оказывалось, что на самом деле олигархи хотят защитить себя и переложить бремя реформ на других партнеров (или иностранных кредиторов). Олигархия – традиционная примета зарождающихся рынков, писал Джонсон в статье, опубликованной в 2009 году в журнале The Atlantic, но и не только их. США и здесь оказались впереди всех: “Аналогично тому, что у нас самая развитая экономика, армия и технологии, у нас и самая развитая олигархия”. Джонсон упомянул лоббирование, финансовую дерегуляцию и систему перехода сотрудников Белого дома на работу в компании с Уолл-стрит, а также выступил в поддержку разрушения прежней элиты”{59}.

Эти и подобные рассуждения отражают распространенное представление, настолько убедительное, что практически стало общим: “Власть и богатство имеют свойство концентрироваться. Богатые богатеют, а бедные беднеют”. Разумеется, формулировка несколько карикатурная, однако это аксиома, на которой строятся как парламентские обсуждения, так и обычные разговоры за ужином, в университетских аудиториях и на дружеских вечеринках, в умных книгах и популярных телесериалах. Даже некоторые сторонники свободного рынка разделяют марксистские представления о том, что власть и богатство имеют свойство концентрироваться. Последние два десятка лет публика с интересом следит за рассказами СМИ о несметных богатствах российских олигархов, нефтяных шейхов, китайских миллиардеров, интернет-предпринимателей и американских управляющих хедж-фондов. И всякий раз, как кто-то из этих магнатов вмешивается в политику – как Сильвио Берлускони в Италии, Таксин Чинават в Таиланде или Руперт Мердок и Джордж Сорос по всему миру – или когда Билл Гейтс и прочие пытаются повлиять на государственную политику в США и на всей планете, публике снова напоминают о том, что деньги и власть усиливают друг друга, создавая практически непреодолимую преграду для конкурентов.

Расхожее представление о том, что экономическое неравенство никуда не денется, а будет только расти, всех нас делает в некотором смысле марксистами. Но что, если модель организации, которую Вебер и его последователи в экономике и социологии считали наиболее приспособленной для конкуренции и управления, устарела? Что, если власть рассредоточивается, проявляется в новых формах и механизмах в малочисленной группе игроков, которые ранее считались маргинальными, в то время как преимущество крупных, авторитетных и более бюрократических организаций стремительно сокращается? Возвышение микровласти впервые в истории ставит перед нами такие вопросы. Оно открывает возможность того, что в будущем власть утратит связь с размером и масштабом.

Глава 4

Как власть утратила преимущество

Революция множества, мобильности и ментальности

Хавьер Солана, министр иностранных дел Испании, который в середине 1990-х годов стал генеральным секретарем НАТО, а потом – верховным представителем Европейского союза по общей внешней политике, как-то сказал мне: “За последнюю четверть века – период, на который пришлись войны на Балканах и в Ираке, переговоры с Ираном, израильскопалестинский конфликт и прочие кризисы, – я заметил, что множество факторов и сил ограничивают власть даже самых богатых и технологически продвинутых сторон. Они – то есть в данном случае мы – уже не вольны поступать так, как заблагорассудится”{60}.

Солана прав. Повстанцы, мелкие политические партии, инновационные стартапы, хакеры, активисты без четкой организации, новомодные альтернативные СМИ, молодые люди без лидера на площадях больших городов и харизматические личности, которые появляются словно из ниоткуда, – все они сотрясают старый порядок. Не каждый из них может похвастаться безупречной репутацией, но каждый отчасти несет ответственность за упадок власти полиции и армии, телевизионных сетей, традиционных политических партий и крупных банков.

Все перечисленные примеры можно назвать “микровластью”: мелкие деятели, которых ранее никто не знал или же не принимал во внимание, сумевшие подорвать, ограничить или разрушить власть гигантов, крупных бюрократических организаций, которые прежде контролировали какую-то конкретную сферу жизни. Согласно прежним принципам, микровласть – не что иное, как отклонение от нормы. Таким игрокам не хватает масштаба, скоординированности, ресурсов, сложившейся репутации. По идее, они вообще не должны были попасть в игру или, по крайней мере, не сумели бы выстоять против сильных соперников, которые неминуемо поглотили бы их или разбили в пух и прах. Однако на деле получается наоборот. Действительно, микровласть лишает авторитетных игроков многих возможностей, которые они прежде принимали как данность. В отдельных случаях микровласть даже ухитряется выиграть у крупнейших игроков.

Но каким же образом новоиспеченным микровластям удается победить: быть может, они выигрывают в конкурентной борьбе и вытесняют крупных игроков из бизнеса? Нет, такое бывает крайне редко. Микровласть не приспособлена для крупных поглощений. Преимущество ее в том, что ее не отягощают размеры, масштаб, портфели активов и ресурсов, централизация и иерархия – словом, весь тот багаж, который так долго и упорно накапливали крупные игроки. И чем больше микровласть уподобляется им, тем больше превращается в тот самый тип организации, которую новые микровласти будут атаковать с таким же успехом. Вместо этого микровласти действуют за счет совершенно иных методов и преимуществ. Они ослабляют, осложняют, подрывают и расстраивают планы крупных игроков таким образом, что те, несмотря на все свои большие возможности, неспособны отразить нападение. Эффективность подобных методов дестабилизации и вытеснения авторитетных крупных противников означает, что власть становится проще подорвать и труднее укрепить. Отсюда следуют самые удивительные и неожиданные выводы. Они свидетельствуют об ослаблении бюрократии, о которой писал Вебер, системы организации, которой мы обязаны как благами, так и трагедиями XX века. Отделение власти от размера, равно как и отделение способности эффективно использовать власть от контроля крупных бюрократий в духе Вебера, меняет мир. И этот процесс отделения наводит на тревожные мысли: если в будущем власть ждут препятствия и дестабилизация, а не укрепление и умелая организация, удастся ли нам когда-нибудь снова оказаться в ситуации стабильности?

Что же изменилось?

Трудно определить, когда же начался упадок и распыление власти, а также закат веберовского идеала бюрократии, и уж тем более невозможно с точностью назвать дату, как, например, сделал это поэт Филип Ларкин{61}, в стихотворении “Чудесный год” определив время наступления сексуальной революции: “Уже разрешен был «Любовник леди», но не было диска «Битлов» на свете”[8].

Взять хотя бы 9 ноября 1989 года, дату падения Берлинской стены: не самое плохое начало. С завершением холодной войны (и сопутствовавшей ему идеологической и экзистенциальной борьбы) половина континента освободилась из тисков тирании, открылись границы и новые рынки, что ликвидировало причину существования разветвленной системы национальной безопасности и отменило необходимость в поддерживавших ее экономических, политических и культурных ресурсах. Целые народы, прежде вынужденно шагавшие в ногу, теперь смогли, образно говоря, сами выбирать себе барабанщиков. Крах привычного миропорядка воплотился в таких событиях, как расстрел четы Чаушеску на Рождество 1989 года в Румынии и штурм штаб-квартиры “Штази” (могущественной службы государственной безопасности ГДР, олицетворявшей собой один из самых ярких и мрачных примеров расцвета послевоенной бюрократии) в январе 1990 года. Ранее закрытые экономические системы открылись для зарубежных инвестиций и торговли при поддержке растущих транснациональных корпораций. Как заметил генерал Уильям Одом, который был при Рональде Рейгане директором Агентства национальной безопасности: “Обеспечив безопасность Европы и Азии, Америка сократила трансакционные издержки в этих регионах. В результате Северная Америка, Западная Европа и Северо-Восточная Азия стали еще богаче”{62}. Теперь появились новые возможности сокращать трансакционные издержки, что в перспективе обещало бо́льшую экономическую свободу.

Через год после того, как тысячи немцев разрушили Берлинскую стену, в декабре 1990 года Тим Бернерс-Ли, британский ученый, сотрудник Европейской организации ядерных исследований, расположенной на франкошвейцарской границе, осуществил первый успешный обмен данными между протоколом передачи гипертекста и сервером посредством интернета, создав таким образом Всемирную паутину. Это изобретение, в свою очередь, положило начало революции в коммуникации, которая затронула все сферы жизни.

Завершение холодной войны и появление интернета, несомненно, стали важными факторами, которые способствовали нынешнему возвышению микровласти, но не только они были важны. Мы часто поддаемся соблазну объяснить наступление эпохи перемен одной-единственной причиной. Взять хотя бы роль текстовых сообщений и социальных сетей вроде Фейсбука и Твиттера в возникновении протестов по всему миру. Однако ожесточенные споры о том, действительно ли социальные сети породили политические движения, или же их влияние преувеличено, так ни к чему и не привели. Как и прочие средства в борьбе за власть, социальные сети помогли демонстрантам скоординировать действия и сообщить всему миру о нарушении прав человека. Однако авторитарные режимы (такие как в Иране и Китае) не растерялись и использовали эти ресурсы для слежки и репрессий. А в крайнем случае правительство могло просто закрыть доступ в интернет (по крайней мере, в значительной степени, как в Египте и Сирии, когда народ потребовал от диктаторов уйти в отставку) или внедрить систему фильтров и контроля, которая ограничивает поток нежелательной информации (как поступил Китай, установив “Золотой щит”). Существует множество аргументов как “за”, так и “против”, которыми изобилуют споры технофутуристов вроде Клэя Ширки[9] и тех, кто видит будущее интернета в оптимистическом свете, со скептиками вроде Евгения Морозова[10] и Малкольма Гладуэлла[11]. Таким образом, чтобы понять, почему барьеры власти стали проницаемыми, необходимо взглянуть на более глубокие изменения – транс формации, которые стали накапливаться и множиться еще до окончания холодной войны и распространения интернета. В наши дни самые серьезные трудности, с которыми приходится сталкиваться власти, обусловлены изменениями в укладе жизни – тем, как мы живем, где мы живем, как долго и насколько хорошо. Изменились сами условия, в которых действует власть.

Это сфера демографии, стандартов жизни, состояния здоровья, уровня образования, моделей миграции, семьи, общества и, наконец, нашего отношения: отправные точки для ожиданий, верований, желаний и понимания себя и других. Чтобы понять, как эти изменения влияют на власть, разобьем их на три категории: революция множества, революция мобильности и революция ментальности. Первая затапливает барьеры власти, вторая обходит их, а третья ослабляет.

Революция множества: подавление средств контроля

Мы живем в эпоху изобилия. Всего стало больше. Больше людей, стран, городов, политических партий, армий, больше товаров и услуг, больше компаний, которые их продают, больше оружия и лекарств, больше студентов и компьютеров, больше священников и больше преступников. С 1950 года мировой объем производства вырос в пять раз, а доход на душу населения – в три с половиной раза. И, что самое важное, людей стало больше – на целых два миллиарда больше, чем всего два десятка лет назад. К 2050 году население планеты увеличится в четыре раза по сравнению с 1950 годом. Чтобы понять, что происходит с властью, необходимо определить численность населения, его возрастной состав, территориальное распределение, продолжительность жизни и состояние здоровья.

Революция множества не ограничивается одним-единственным сектором земного шара или каким-то одним народом. Она прогрессирует, несмотря на все негативные события, которые каждый день попадают в заголовки газет: экономический спад, терроризм, землетрясения, репрессии, гражданские войны, стихийные бедствия и экологические угрозы. Не приуменьшая важности этих событий и их опасности для планеты и людей, мы все-таки можем утверждать, что первое десятилетие XXI века, бесспорно, стало самым благополучным за всю историю человечества: недаром аналитик Чарльз Кенни назвал его “Самое. Лучшее. Десятилетие”{63}. И факты это подтверждают. По данным Всемирного банка, с 2005 по 2008 год на всей планете, от Центральной и Западной Африки до Латинской Америки и от Азии до Восточной Европы, количество людей, живущих за чертой бедности (то есть тех, чей доход ниже 1 доллара 25 центов в день), резко сократилось впервые с тех пор, как стали доступны данные мировой статистики. Учитывая, что на первое десятилетие пришлось начало одного из самых глубоких экономических кризисов со времен Великой депрессии 1929 года, такой прогресс еще более удивителен. И действительно, в разгар кризиса Роберт Зеллик, тогдашний президент Всемирного банка, выразил серьезное опасение по поводу воздействия финансового краха на малоимущие слои населения: эксперты, заявил Зеллик, сообщили ему, что число бедных значительно увеличится. К счастью, они ошиблись. Фактически мир достигнет поставленных ООН в 2000 году целей в области развития, сформулированных в Декларации тысячелетия, намного раньше, чем ожидалось. Одной из этих целей было к 2015 году вполовину снизить количество живущих в условиях крайней нищеты, а случилось это на пять лет раньше.

Объясняется это тем, что, несмотря на кризис, экономики бедных стран продолжают развиваться и создавать рабочие места. И этой тенденции уже три десятка лет: так, начиная с 1981 года 660 миллионов китайцев выбрались из нищеты. В Азии число населения, живущего за чертой бедности, сократилось с 77 % в 1980-х годах до 14 % в 1998 году. И подобные процессы происходят не только в Китае, Индии, Бразилии и на прочих успешно развивающихся рынках, но и в беднейших африканских государствах. Экономисты Максим Пинковский и Хавьер Сала-и-Мартин доказали, что в период с 1970 по 2006 год бедность в Африке сокращалась намного быстрее, чем прогнозировалось. Основываясь на данных скрупулезного статистического анализа, исследователи сделали вывод, что “снижение уровня бедности в Африке наблюдается повсеместно: его нельзя объяснить обширной территорией или некими географическими или историческими преимуществами, которыми обладает то или иное государство по сравнению с другими. Во всех категориях стран, в том числе в тех, которым не повезло с географической или исторической точки зрения, наблюдается сокращение уровня бедности. Этот показатель сокращается как в государствах, расположенных на побережье, так и в тех, где нет выхода к морю; как в богатых полезными ископаемыми, так и в тех, чьи недра скудны; как в странах с благоприятными условиями для сельского хозяйства, так и в тех, где земледелие не развито; во всех государствах, независимо от того, были они когда-то колониями или нет; как в тех странах, где бо́льшая часть дееспособного населения во времена работорговли была угнана в рабство, так и в тех, которым в этом смысле повезло больше. В 1998 году впервые с тех пор, как стали доступны данные статистики, больше африканцев оказалось выше границы прожиточного минимума, чем за чертой бедности”{64}.

Разумеется, миллиарды людей по-прежнему живут в ужасных условиях. И доход в 3 или 5 долларов в день вместо 1 доллара 25 центов, которые Всемирный банк обозначил как черту бедности, означает, что им приходится терпеть лишения и бороться за выживание. Но правда и то, что повысилось качество жизни самого уязвимого “беднейшего миллиарда”. Начиная с 2000 года детская смертность сократилась более чем на 17 %, а количество детских смертей от кори в период между 1999 и 2005 годами снизилось на 60 %. Число жителей развивающихся стран, попадающих в категорию голодающих, сократилось с 34 % в 1970-м до 17 % в 2008 году.

Быстрое экономическое развитие многих бедных стран и обусловленное им снижение уровня бедности способствовало росту “мирового среднего класса”. Всемирный банк подсчитал, что с 2006 года 28 государств, ранее считавшихся “странами с низким уровнем дохода”, перешли в разряд “стран со средним уровнем дохода”. Возможно, представители этих новых средних классов не настолько благополучны, как их собратья из развитых стран, однако уровень их жизни достиг невиданных высот. И это самая динамично развивающаяся демографическая категория в мире. Как сказал мне сотрудник Института Брукингса Хоми Карас, один из самых уважаемых исследователей нового мирового среднего класса: “Мировой средний класс увеличился в два раза – с 1 миллиарда в 1980 году до 2 миллиардов в 2012-м. Этот сегмент общества продолжает стремительно развиваться и к 2020 году может составить 3 миллиарда человек. По моим оценкам, к 2017 году азиатский средний класс обгонит по количеству Северную Америку и Европу вместе взятые. К 2021 году, если эта тенденция будет продолжаться, в Азии будет более 2 миллиардов представителей среднего класса. В одном лишь Китае может оказаться свыше 670 миллионов потребителей со средним достатком”{65}.

Карас указал, что подобное происходит не только в Азии: “Число представителей среднего класса в быстроразвивающихся бедных странах постоянно растет. И я не вижу никаких оснований полагать, что в последующие годы этот процесс не будет продолжаться, разве что в отдельных государствах его могут на некоторое время замедлить случайные препятствия. Но в целом глобальная тенденция очевидна”.

За последние три десятилетия социально-экономические перспективы во всем мире существенно изменились. Список этих изменений, или, лучше сказать, достижений, столь же обширен, сколь примечателен: теперь грамотны 84 % населения планеты, по сравнению с 75 % в 1990 году. Университетское образование переживает подъем, и даже средние коэффициенты в тестах на уровень интеллектуального развития стали выше по всему миру. Смертность в результате боевых действий начиная с 2000 года сократилась более чем на 40 %. Продолжительность жизни в странах, сильнее всего пострадавших от пандемии ВИЧ/СПИД, снова начинает расти. Сельскохозяйственные потребности населения удовлетворяются лучше, чем когда-либо: начиная с 2000 года производство хлебных злаков в развивающихся странах растет в два раза быстрее, чем население. Даже “редкоземельные металлы” (17 редких элементов, которые используются в производстве мобильных телефонов и при очистке топлива) теперь встречаются не так уж редко, поскольку на рынок выходят новые поставщики и производители. Одна из причин такого прогресса, пожалуй, в быстром расширении профессионального научного сообщества: в странах, попавших в исследования Организации экономического сотрудничества и развития (ОЭСР), число действующих ученых выросло с 4,3 миллиона в 1999 году до 6,3 миллиона в 2009-м{66}. Причем без учета нескольких стран с большими и постоянно растущими научными сообществами, в частности Индии.

Да и люди в целом стали здоровее и живут дольше. Согласно индексу человеческого развития ООН, куда входят показатели долголетия, образованности и дохода, что позволяет оценить общее благополучие того или иного региона, начиная с 1970 года уровень жизни вырос по всему миру. Страны, для которых этот индекс в 2010 году оказался ниже, чем в 1970-м, можно пересчитать по пальцам. И лишь в одной-единственной стране мира, Зимбабве, этот показатель в период между 2000 и 2010 годами снизился. Начиная от бедности и детской смертности до уровня образования и калорийности потребляемой пищи, основные показатели в конце 2012 года оказались лучше, чем в 2000-м. Проще говоря, миллиарды людей, которые до недавнего времени едва сводили концы с концами, получили больше пищи, больше возможностей и живут дольше, чем раньше.

Я вовсе не утверждаю, как доктор Панглосс у Вольтера, что “все идет к лучшему в этом лучшем из миров”. Каждое из вышеупомянутых достижений указывает на очевидные трудности и нештатные ситуации, которые зачастую оборачиваются трагедией. Прогресс в бедных странах резко контрастирует с положением дел в Европе и США, где средний класс после десятилетий роста и благополучия сдает экономические позиции и в результате финансового кризиса стремительно сокращается. Однако чтобы понять сегодняшние перемены и перераспределение власти и в перспективе найти более актуальное объяснение текущих событий, необходимо представлять себе картину в целом: люди живут дольше и стали здоровее, нежели прежде, и их основные потребности удовлетворены в значительно большей степени. Да, “арабская весна” и другие недавние социальные движения наглядно продемонстрировали преимущество современных технологий. Однако они куда больше обусловлены быстрым ростом продолжительности жизни на Ближнем Востоке и в Северной Африке с 1980-х годов, демографическим приоритетом молодежи, то есть миллионов людей до 30 лет, образованных, здоровых, у которых впереди долгая жизнь, но при этом нет ни работы, ни перспектив, и, разумеется, возвышением политически активного среднего класса. Неудивительно, что “арабская весна” началась в Тунисе, североафриканском государстве с лучшими экономическими показателями и самыми быстрыми темпами перехода бедняков в средний класс. Действительно, нетерпеливый, хорошо образованный, знающий, что к чему, средний класс, который хочет, чтобы прогресс шел быстрее, чем это может обеспечить государство, чья нетерпимость к коррупции превращает его в могущественную оппозицию, служит двигателем многих политических изменений этого десятилетия. Одного только роста населения и доходов недостаточно для того, чтобы трансформировать использование власти, если она по-прежнему сосредоточена в руках небольшого числа игроков. Но революция множества связана не только с количеством, но и с качественными улучшениями жизни людей. Когда люди лучше питаются, когда они здоровее, образованнее и теснее общаются друг с другом, многие из факторов, помогавших удерживать власть, утрачивают прежнюю эффективность.

А дело вот в чем: когда людей становится больше и они живут более полноценной жизнью, их труднее разбивать на группы и контролировать.

Для применения власти в любой сфере необходима способность устанавливать и удерживать контроль над страной, рынком, клиентурой или электоратом, группой сторонников, сетью торговых путей и так далее. Когда же численность людей на данной конкретной территории (будь то потенциальные солдаты, избиратели, потребители, рабочие, конкуренты или верующие) растет, они свободнее распоряжаются ресурсами и совершенствуют навыки, их становится труднее координировать и контролировать. Как заметил Збигнев Бжезинский, бывший советник президента США по национальной безопасности, размышляя о кардинальных переменах, произошедших в мире с тех пор, как он появился на политической арене: “В наши дни куда проще убить миллион человек, чем их контролировать”{67}.

Тех, кто обладает властью, революция множества ставит перед непростыми дилеммами: как добиваться своего путем принуждения, если применение силы становится все дороже и рискованнее? Как отстаивать свой авторитет, когда люди живут более полноценной жизнью и чувствуют себя куда менее зависимыми и уязвимыми, чем раньше? Как влиять на массы и вознаграждать их за лояльность в мире, где у человека есть множество выборов? Чтобы управлять, организовывать, мобилизировать, влиять, убеждать, подвергать дисциплинарному взысканию, сдерживать и подавлять большое количество людей с высоким уровнем жизни, необходимы иные методы, нежели те, которые срабатывали в меньших и не таких развитых обществах.

Революция мобильности: исчезновение “зрителей поневоле”

В наши дни все больше людей, которые не только живут более полноценной и здоровой жизнью, но и активнее перемещаются по миру, вследствие чего их сложнее контролировать. Этот факт также меняет распределение власти как внутри страны, так и между странами, будь то из-за укрепления этнических, религиозных и профессиональных диаспор или из-за отдельных векторов развития идей или убеждений, которые могут как дестабилизировать, так и укреплять власть. По оценкам ООН, в мире всего 214 миллионов мигрантов: за последние два десятка лет их число увеличилось на 37 %. За один и тот же период количество мигрантов выросло на 41 % в Европе и на 80 % в Северной Америке. Мы переживаем революцию мобильности: в наши дни по миру перемещается больше людей, чем когда-либо за всю историю человечества.

Возьмем, например, влияние, которое повышенная глобальная мобильность оказала на рабочее движение в США. В 2005 году от Американской федерации труда – Конгресса производственных профсоюзов (АФТ-КПП) отделились полдюжины профсоюзов и образовали конкурирующую федерацию под названием “Перемены для победы” (Change to Win). Среди отколовшихся профсоюзов были Международный профсоюз работников сферы обслуживания (SEIU) и профсоюз сотрудников легкой промышленности “В этом мы едины” (UniteHere); в обоих было много низкооплачиваемых рабочих-иммигрантов, интересы и приоритеты которых существенно отличались от интересов членов других профсоюзов обрабатывающей и прочих сфер промышленности, имеющих богатую историю, – например, таких как профсоюз водителей грузового транспорта. И этот раскол оказал существенное влияние на государственную политику. Как писал Джейсон Депарль, журналист газеты New York Times: “Профсоюзы, входящие в «Перемены для победы», сыграли важную (некоторые утверждают, что решающую) роль на ранних этапах первой предвыборной кампании Барака Обамы”{68}. А во время перевыборов в 2012 году решающими оказались голоса испаноязычных избирателей. Вот таким неожиданным образом международная мобильность определила долгосрочную политику США, и подобное происходит по всему миру.

По условиям суданского закона о референдуме 2009 года, принятого местными законодательными органами, члены суданской диаспоры, в том числе около 150 тысяч человек, проживающих в Соединенных Штатах, имели право голосовать на референдуме 2011 года о независимости Южного Судана. Некоторые члены колумбийского сената, выбранные колумбийцами, живут за рубежом. Кандидаты на пост губернатора штата или даже президента из стран с большим количеством эмигрировавшего населения – например, кандидаты на пост губернатора в Мексике или президента Сенегала – часто приезжают в Чикаго, Нью-Йорк, или Лондон, или в любой другой город, где пустили корни их соотечественники, чтобы обеспечить себе голоса избирателей или собрать средства.

Точно так же иммигранты меняют сферу бизнеса, религии и культуры стран, в которых оседают. Испаноязычное население США выросло с 22 миллионов в 1990-м до 51 миллиона в 2011 году, так что теперь каждый шестой американец – испаноязычный; половина населения, появившаяся в США за последние 10 лет, – выходцы из стран Латинской Америки. В Дирборне, штат Мичиган, где находится штаб-квартира Ford Motor Company, 40 % населения составляют американцы арабского происхождения; мусульмане выстроили здесь самую большую мечеть в Северной Америке. Подобные диаспоры неминуемо меняют как коалиции и характер распределения голосов избирателей, так и стратегии бизнеса и даже борьбу за прихожан. Политические партии, политики, коммерческие предприятия и прочие организации все чаще сталкиваются с конкурентами, которые куда лучше понимают новое население, поскольку сами вышли из этой среды. То же происходит и в Европе, поскольку правительства оказались неспособны остановить поток иммигрантов из Африки, Азии и менее благополучных европейских стран. Вот вам наглядный пример: в 2007 году мэром ирландского городка Порт-Лиише, расположенного к западу от Дублина, стал уроженец Нигерии – первый чернокожий мэр в Ирландии.

Даже попытки ограничить эту новую мобильность могут иметь неожиданно серьезные последствия. Хорхе Г. Кастаньеда, бывший мексиканский министр иностранных дел, и Дуглас С. Мэсси, социолог из Принстонского университета, объясняют, что в ответ на грубое обращение и недоброжелательное отношение к иммигрантам в некоторых американских штатах “многие мексиканцы без гражданства, постоянно проживающие на территории США, делают неожиданный выбор: вместо того чтобы покинуть страну, где чувствуют себя чужими, они принимают гражданство – поведение, известное как «оборонительная натурализация». За десять лет до 1996 года в среднем каждый год гражданами Америки становились 29 тысяч мексиканцев, а с 1996 года – в среднем 125 тысяч в год. Страна получила 2 миллиона новых граждан, которые впоследствии могли перевезти в США близких родственников. В настоящее время почти две трети мексиканцев, на законных основаниях постоянно проживающих на территории Америки, – родственники граждан США”{69}. Разумеется, эти новые граждане обладают избирательным правом – факт, который меняет картину выборов.

Иммигранты переводят на родину миллиарды долларов, стимулируя экономический рост и развитие. В 2010 году во всем мире общая сумма средств, которую иммигранты перевели, а также ввезли в страну лично, составила 449 миллиардов долларов (по сравнению с 37 миллиардами в 1980 году){70}. В наши дни сумма переводов в пять раз превышает объем общей мировой финансовой помощи иностранным государствам: она больше, чем годовая сумма зарубежных инвестиций в экономику бедных стран. Коротко говоря, работники, которые живут за пределами родной страны (и которые зачастую сами очень бедны), посылают на родину больше денег, чем иностранные инвесторы, и больше, чем богатые страны в качестве финансовой помощи{71}. Для многих стран переводы средств стали основным источником твердой валюты и, по сути, крупнейшим сектором экономики, изменив таким образом традиционную экономическую и социальную структуру и сферу бизнеса в целом.

Из всех аспектов революции мобильности, пожалуй, интенсивнее всего действует урбанизация. И без того самый стремительный за всю историю процесс урбанизации набирает дополнительные обороты, особенно в Азии. Все больше людей перебирается из деревень в города, и этот процесс постоянно продолжается. В 2007 году впервые за всю историю городское население обогнало сельское. Ричард Доббс так описывает колоссальные масштабы этой перемены: “Растущий средний класс Китая и Индии осядет в гигантских мегаполисах: так возникнут потребительские рынки, превосходящие современные Японию и Испанию соответственно”{72}. Национальный совет по разведке США подсчитал, что “каждый год городское население мира увеличивается на 65 миллионов человек: это как если бы каждый год появлялись семь городов размером с Чикаго или пять Лондонов”{73}. Последствия этой революции для распределения власти внутри государства не менее серьезны: с каждым годом больше людей тратит деньги и вкладывает средства в двух (и более) странах одновременно. Внутренняя миграция, в особенности переезд населения из деревень в крупные города, оказывает на власть не менее разрушительное воздействие, чем международная миграция.

Общую картину власти меняет и относительно новая форма мобильности, хотя и не такая глобальная, как урбанизация: циркуляция умов. Многие квалифицированные образованные работники переезжают из бедных стран в богатые в надежде на лучшую жизнь. Такая печально известная “утечка мозгов” лишает государства медсестер, инженеров, ученых, предпринимателей и прочих профессионалов, обучение которых обходится достаточно дорого; их отъезд, конечно, уменьшает человеческий капитал страны. Однако в последние годы все большее число таких специалистов возвращается на родину и в корне меняет положение дел в избранной сфере деятельности, будь то промышленность, университетское образование, политика или СМИ. Анна-Ли Саксенян, декан Школы информации Калифорнийского университета в Беркли, заметила, что иммигранты из Тайваня, Индии, Израиля и Китая, которые работали в Силиконовой долине, вернувшись на родину, часто становились “ангелами-инвесторами стартапов” и “венчурными капиталистами”: создавали там компании и в конце концов либо окончательно возвращались, либо перемещались между прежним и новым местом жительства (поэтому Саксенян предпочитает называть это явление “циркуляцией умов”). Таким образом, они привозили на родину культуру, методы и технические способы работы, которые освоили в США. Разумеется, в случае с предпринимателями активная, конкурентная, революционная культура бизнеса, обычная для крупных деловых центров, вступает в противоречие с традиционными монопольными способами ведения бизнеса, зачастую распространенными в развивающихся странах с доминирующими семейными бизнесконгломератами. И это еще один пример того, как неожиданно революция мобильности меняет характер обретения и использования власти в традиционных, но быстро меняющихся обществах{74}.

Перемещение временных и постоянных мигрантов происходит на фоне роста товарооборота, передвижения услуг, денег, информации и идей. Число краткосрочных поездок выросло в 4 раза: в 1980 году число международных туристов составляло всего 3,5 % от населения планеты, тогда как в 2010 году – почти 14 %{75}. Каждый год около 320 миллионов человек летает на деловые заседания, конференции, международные съезды, и число это постоянно растет{76}.

Торговля товарами чуть замедлилась из-за начавшейся в 2008 году рецессии. В 1990 году совокупный объем мирового экспорта и импорта составлял 39 % глобальной экономики, к 2010 году их объем достиг 56 %. По данным ООН, в период между 2000 и 2009 годами общая стоимость товаров, которые продавали за границу, выросла почти в 2 раза – с 6,5 триллиона долларов до 12,5 триллиона (в текущих ценах); общий объем экспорта товаров и услуг в этот период взлетел с 7,9 триллиона долларов до 18,7 триллиона (по данным МВФ).

Деньги тоже обрели небывалую мобильность. Объем прямых иностранных инвестиций в процентном отношении к мировой экономике подскочил с 6,5 % в 1980 году до целых 30 % в 2010-м, в то время как объем ежедневных зарубежных денежных переводов с 1995 до 2010 года вырос в семь раз. В последующие годы за границу каждый день переводили 4 триллиона долларов{77}.

Значительно расширилась и возможность обмениваться информацией. Сколько ваших знакомых не имеют мобильного телефона? Очень немногие. Причем это справедливо даже для самых бедных и неблагополучных государств. “Сомалийские операторы мобильной связи процветают, несмотря на хаос” – именно под таким заголовком агентство Reuters в 2009 году прислало сообщение из этой разоренной страны{78}. Сомали представляет собой “несостоявшееся государство”, граждане которого испытывают нехватку самого необходимого, того, что мы в большинстве своем принимаем как должное. Но даже здесь широко доступна мобильная связь. Она распространялась с удивительной скоростью. В 1990 году в мире на 100 человек приходилось 0,2 абонентских контракта сотовой связи. К 2010 году их число выросло до 78 из 100{79}. По данным Международного союза электросвязи, в 2012 году количество абонентов мобильной связи преодолело отметку в 6 миллиардов и составило 87 % от всего населения Земли{80}.

Ну и разумеется, интернет. Его распространение и удивительные новаторские способы использования (пусть и не всегда во благо) говорят сами за себя. В 1990 году число пользователей интернета было незначительным – всего 0,1 % от населения Земли. В 2010 году их количество уже увеличилось до 30 % (а в развитых странах – до 73 %){81}. К 2012 году количество пользователей Фейсбука составило почти миллиард человек (причем более половины из них выходили в сеть с мобильных телефонов и планшетов), у Твиттера (запущенного в 2006 году) было 140 миллионов активных пользователей, а у Скайпа (созданный в 2003 году голосовой интернет-сервис) – почти 700 миллионов постоянных пользователей{82}.

“Революции Твиттера и Фейсбука” на Ближнем Востоке и влияние социальных сетей на политику вызывало бурные обсуждения; мы рассматривали их, когда обсуждали упадок власти. Но когда мы говорим о революции мобильности, необходимо иметь в виду еще одно средство, о котором часто забывают, но которое изменило мир: телефонную карту с предварительной оплатой. Чтобы выйти в интернет, необходимо электричество, компьютер и услуги провайдера – все то, что мы воспринимаем как само собой разумеющееся, однако для большинства населения планеты это непозволительная роскошь. А вот чтобы воспользоваться телефонной картой, достаточно нескольких центов и телефона-автомата – и вот вы уже на связи с остальным миром, в каком бы отдаленном уголке планеты ни находились. Телефонные карты используются более широко, чем интернет. Телефонные карты с предварительной оплатой ввели в обращение в 1976 году в Италии, чтобы решить проблему нехватки монет и бороться с мошенничеством и вандализмом. Новинка пользовалась бешеным успехом: в 1977 году телефонные карты выпустили в Австрии, Франции, Швеции, Великобритании, а пять лет спустя – в Японии (тоже в связи с нехваткой монет). Но пик популярности предоплаченных телефонных карт пришелся на тот период, когда их стали использовать в бедных странах. Доходы отрасли подскочили с 25 миллионов долларов в 1993 году до 3 миллиардов в 2000-м{83}. В наши дни телефонные карты уступают место предоплаченным мобильным телефонам. Контракты с предоплатой потеснили долгосрочные контракты на обслуживание, которые привязывают пользователя к поставщику услуг мобильной связи{84}. Малоимущие, которые уезжают работать за границу (по крайней мере некоторые из них), уже не стоят перед выбором: быть ближе к семье или же постараться разбогатеть на чужбине.

Все эти технологии, повышающие мобильность, роднят две характеристики: скорость и снижение затрат на перемещение товаров, денег, людей и информации. Лет двадцать-тридцать назад авиабилеты стоили тысячи долларов, теперь же их можно купить во много раз дешевле, а стоимость транспортировки тонны груза за милю ныне в десять раз ниже, чем в 1950-е годы. Комиссия за перевод денег из Калифорнии в Мексику в конце 1990-х составляла 15 % от суммы, теперь же менее 6 %. А мобильные переводы с одного сотового телефона на другой практически бесплатны.

Так что же все эти революционные изменения в мобильности и коммуникациях значат для власти? Революция мобильности оказала на мир такое же значительное воздействие, как и революция множества. Чтобы применять власть, недостаточно контролировать и управлять некой территорией в прямом или переносном смысле: необходимо еще и охранять границы. Это справедливо и для государства, и для корпорации, которая занимает лидирующее положение на рынке, и для политической партии, которая зависит от электората, проживающего в определенной местности, и для отца, который хочет, чтобы его дети были в поле зрения. Власти необходима постоянная аудитория. В ситуациях, когда у граждан, избирателей, инвесторов, сотрудников, прихожан или клиентов нет выбора (или он ограничен), приходится мириться с теми условиями, которые предлагаются. Но если границы становятся проницаемыми и население, которое прежде контролировали и которым управляли, получает возможность свободно передвигаться, то авторитетным организациям становится сложнее сохранить влияние. Самый радикальный пример – миграция, когда люди просто перемещаются из одной ситуации распределения власти в другую, поскольку верят, что там будет лучше.

Таким образом, доступность путешествий, транспортировки грузов и более быстрые и дешевые способы передачи информации, денег или ценностей упрощают жизнь новым игрокам и усложняют старым.

Революция ментальности: ничего не принимать как данность

Во второй половине 1960-х годов Сэмюэл Хантингтон, политолог из Гарварда, утверждал, что основная причина социальной и политической нестабильности в развивающихся странах (которые он называл “быстро меняющимися обществами”) в том, что требования людей растут гораздо быстрее способности правительства их выполнить{85}. Революции множества и мобильности породили новый, многочисленный и стремительно растущий средний класс, представители которого прекрасно осведомлены о том, что у других больше средств, свободы или возможностей для самореализации, чем у них, и, разумеется, надеются с ними сравняться. Эта “революция ожиданий” и порожденное ею непонимание – глобальная тенденция, которая влияет как на бедные, так и на богатые государства. Можно сказать, что в наши дни бо́льшая часть населения Земли живет в так называемых “быстро меняющихся обществах”. А разница вот в чем: если в большинстве развивающихся стран средний класс растет, то в большинстве благополучных сокращается, причем в обоих случаях этот процесс (и сокращение, и развитие) стимулирует политические волнения. Решительно настроенные представители среднего класса из процветающих государств выходят на улицы и борются за то, чтобы защитить свой уровень жизни, в то время как средний класс в развивающихся странах устраивает акции протеста, чтобы товаров и услуг стало больше, а их качество лучше. Например, в Чили студенты бунтуют практически без перерыва с 2009 года, требуя, чтобы обучение в университетах стало дешевле и качественнее. И неважно, что несколько десятков лет назад университетское образование было привилегией горстки элиты и что в университетах сейчас учатся сыновья и дочери представителей нового среднего класса. Одной лишь возможности учиться в университете студентам и их родителям уже недостаточно. Они хотят, чтобы образование было доступнее и лучше. Причем уже сейчас. То же самое происходит и в Китае: повсеместно идут протесты против низкого качества новых домов, больниц и школ. И аргумент, что несколько лет назад этих домов, больниц и школ вообще не существовало, не уменьшает негодования тех, кто добивается повышения качества услуг в сфере медицины и образования. Это новое мировоззрение – изменение ментальности – оказывает глубочайшее воздействие на власть.

Произошел существенный сдвиг в ожиданиях и нормах, причем не только в либеральных обществах, но и в самых что ни на есть косных. Большинство людей смотрит на мир, своих соседей, работодателей, священнослужителей, политиков и правительства совсем другими глазами, чем некогда их родители. В каком-то смысле так было всегда. Но влияние революций множества и мобильности во много раз усилило когнитивное и даже эмоциональное воздействие доступности ресурсов и возможности перемещаться, учиться, общаться и устанавливать связи проще и дешевле, чем раньше. Разумеется, это расширяет пропасть в ментальности и взглядах на мир между поколениями.

Как это происходит?

Возьмем, например, разводы: во многих традиционных сообществах их порицают, но в наши дни они тем не менее становятся все более привычным делом. Проведенное в 2010 году исследование показало, что количество разводов выросло даже в консервативных государствах Персидского залива, до 20 % в Саудовской Аравии, 26 % в ОАЭ и 37 % в Кувейте. И этот показатель напрямую связан с образованием. Все больше женщин, получивших образование, недовольны традиционными браками, это приводит к разногласиям между супругами и быстрым разводам по инициативе мужей. В Кувейте количество разводов в тех случаях, когда оба супруга имеют высшее образование, составило 47 %. “Раньше женщины шли на социальные жертвы, – заметила Мона Аль-Мунаджид, социолог и автор исследований из Саудовской Аравии, сравнивая общество стран Персидского залива тридцать лет назад и сейчас, – но больше они не готовы с этим мириться”{86}.

Не только в мусульманском мире можно найти множество примеров того, как революция ментальности меняет давние традиции, начиная от расцвета индустрии моды и красоты для женщин, которые носят хиджаб, и заканчивая распространением беспроцентных банковских операций в западных странах, где сформировались крупные сообщества иммигрантов-мусульман. Между тем в Индии изменение отношения к разводам распространяется от молодого поколения к старшим: в стране, где некогда развод считался позором (а женщинам и вовсе не рекомендовалось повторно выходить замуж), возникла и с каждым годом набирает обороты индустрия брачной рекламы: пожилые люди, состоящие в разводе (некоторым даже по 80–90 лет), публикуют объявления в газетах и спокойно ищут новых спутников жизни. Люди зрелого возраста разрывают договорные браки, на которые их вынудили согласиться, когда они были еще совсем юными. Став взрослыми, они бунтуют против запрограмированной власти семьи, общины, социума и религии. Их менталитет изменился.

У молодежи (которая в наши дни более многочисленна, чем когда-либо) также меняются отношение к власти и менталитет. По данным Национального совета по разведке США, “…более чем в 80 государствах средний возраст населения 25 и менее лет. В совокупности эти страны оказывают огромное воздействие на мировую политику: начиная с 1970-х годов около 80 % всех вооруженных гражданских и этнических конфликтов. происходили в государствах с преимущественно молодым населением. «Демографическая дуга нестабильности», намеченная этой молодежью, идет от Центральной Америки и Центральных Анд, включает всю Африку к югу от Сахары и тянется через Ближний Восток в Южную и Среднюю Азию”{87}.

Революции множества и мобильности усилили склонность молодежи ставить под сомнение авторитеты и бросать вызов власти. Сейчас не просто больше, чем когда-либо, людей в возрасте до 30 лет: у них всего больше. У них появились предоплаченные телефонные карты, радио, телевидение, мобильные телефоны, компьютеры, доступ в интернет, возможность путешествовать и общаться со сверстниками как на родине, так и во всем мире. Молодежь стала мобильнее. В нескольких индустриально развитых странах стареющее послевоенное поколение, родившееся в эпоху демографического взрыва, довольно многочисленно, однако в остальных странах крупнейшую демографическую группу составляет именно молодежь – дерзкая, жаждущая перемен, непокорная, более образованная и информированная, мобильная, общительная. И как мы заметили на примере стран Северной Африки и Ближнего Востока, влияние ее существенно.

В некоторых развитых обществах эту картину усложняют сопутствующие демографические тенденции, связанные с иммиграцией. В 2010 году перепись населения США показала, что число жителей Америки в возрасте до 18 лет за последние 10 лет снизилось бы, если бы не приток миллионов молодых иммигрантов из стран Азии и Латинской Америки. Именно этим юным иммигрантам США обязаны беспрецедентным фактом: в 2012 году среди новорожденных белые младенцы оказались в меньшинстве{88}. По словам Уильяма Фрея, демографа из Института Брукингса, поскольку в XX веке доля иммигрантов от общего количества населения США была наименьшей в период между 1946 и 1964 годами,

…поколению беби-бума практически не приходилось общаться с людьми из других стран. В наши дни иммигранты составляют 13 % населения, причем среди них встречаются представители самых разных национальностей и религий. Это породило изоляцию, которая не прекращается. Среди американцев старше 50 лет 76 % белых, а черных 10 %, и это самое многочисленное меньшинство. Среди тех, кому меньше 30 лет, белых 55 %. Выходцы из стран Латинской Америки, Азии и прочие цветные (но не черные) меньшинства составляют 31 % в этой возрастной группе. Среди молодежи значительно больше американцев в первом и втором поколении, неевропейского происхождения, знающих как английский, так и другие языки{89}.

Короче говоря, люди старшего возраста не только не понимают новой ситуации, но даже не могут толком высказаться по этому поводу. Однако тем, кто хочет получить, удержать и использовать власть в Соединенных Штатах и Европе, необходимо понимать умонастроения и надежды этих новых групп населения.

Международные исследования общественного мнения дают более ясную картину степени и скорости подобных изменений в отношении. Начиная с 1990 года в “Исследовании жизненных ценностей населения” (WVS) отслеживаются перемены в жизненных позициях людей более чем в 80 странах, где живет 85 % населения планеты. В частности, Рональд Инглхарт, руководитель Лаборатории сравнительных исследований, и несколько его соавторов, в том числе Пиппа Норрис и Кристиан Уэлзел, зафиксировали существенные изменения в отношении к гендерным различиям, религии, правительству и глобализации. Эти данные позволили сделать вывод о растущем глобальном консенсусе о важности автономии личности, равенства полов и нетерпимости к авторитаризму{90}.

Однако немалое число исследований демонстрирует не менее важную, но куда более тревожную мировоззренческую тенденцию: в странах с развитыми демократическими традициями (в Европе, США, Японии) общественное доверие к лидерам и инструментам демократического управления, таким как политические партии, парламенты и органы юстиции, не просто невысоко, но и продолжает падать{91}.

Размышляя об этой тенденции, Джессика Мэтьюз, президент Фонда Карнеги за международный мир, отметила:

Американская группа исследователей выборов в федеральные органы власти примерно раз в два года начиная с 1958 года задавала один и тот же вопрос: “Верите ли вы, что федеральное правительство всегда или в большинстве случаев принимает правильные решения?” До середины 1960-х годов 75 % американцев отвечали “да”. В последующие 15 лет эта уверенность постепенно снижалась, так что к 1980 году “да” отвечали только 25 %. В промежутке, разумеется, были война во Вьетнаме, два убийства по политическим мотивам, Уотергейт, почти объявленный импичмент президенту, эмбарго на поставки нефти из арабских стран. Так что у людей было много причин для недоверия и даже неприятия политики власти. Но самое важное, что доверие так и не вернулось. В последние три десятилетия степень одобрения действий правительства колеблется между 20 и 35 %. Процент доверия снизился более чем наполовину примерно в 1972 году. Это значит, что все, кому еще нет сорока, всю жизнь живут в стране, где большинство населения не верит в правильность решений правительства. И за четыре десятилетия ни одна из существенных перемен в руководстве или в идеологии, за которые голосовали американцы, не оказалась способна на это повлиять. Подумайте, как влияет на нормальное функционирование демократии тот факт, что от двух третей до трех четвертей населения не верит, что правительство в большинстве случаев поступает правильно{92}.

Эту разительную перемену подтверждают и данные Института Гэллапа, который проводит исследования общественного мнения начиная с 1936 года. Так, специалисты выяснили, что в США снижается общественная поддержка профсоюзов, а также доверие к Конгрессу, политическим партиям, крупным компаниям, банкам, газетам, теленовостям и многим другим фундаментальным институтам (военные силы – единственные из немногих, кто сохраняет доверие и поддержку американцев){93}. Даже Верховный суд США, организация, долгое время пользовавшаяся уважением граждан, столкнулся с резким снижением общественной поддержки – с почти 70 % по опросам в 1986 году до 40 % в 2012-м{94}.

Поэтому неудивительно, что снижение доверия правительству и прочим институтам, как подтверждают данные, собранные Центром исследований международного общественного мнения Пью, это процесс, который происходит не только в Америке{95}. В книге “Гражданская критика” (Critical Citizens) исследователь Пиппа Норрис из Гарварда и эксперты из разных стран пришли к заключению, что неудовлетворенность политической системой и ключевыми органами правительства – мировая тенденция{96}. Экономический кризис, разразившийся в 2008 году в Соединенных Штатах и охвативший Европу, лишь усугубил негативное отношение к власть имущим, которых общество винило в кризисе, – правительству, банкам и так далее{97}.

Разумеется, ни одно из этих исследований не является исчерпывающим, но, по крайней мере, они демонстрируют, как вслед за политическими и индивидуальными переменами в жизни людей (а иногда и опережая их) меняются ценности и отношение к ним.

Революция ментальности подразумевает глубокие изменения ценностей, стандартов и норм. Она отражает растущую важность прав собственности и открытости деятельности государственных органов для общественности, а также справедливости, будь то отношение к женщинам, к этническим и прочим меньшинствам и даже к миноритарным акционерам корпораций. У большинства этих стандартов и норм глубокие философские корни. Но показательно, что они пусть и неравномерно, но распространены в наши дни. За изменениями ментальности стоят демографические перемены и политические реформы, рост демократии и благосостояния, рост грамотности и доступности образования и стремительное развитие коммуникаций и СМИ.

Глобализация, урбанизация, изменение структуры семьи, появление новых отраслей промышленности и новых возможностей, распространение английского в качестве языка межнационального общения – все это повлияло на все сферы жизни, но серьезнее всего – на отношение к ним. Наглядное проявление этих перемен – растущее значение устремлений в качестве движущей силы наших действий и поведения. Человеку свойственно желать лучшей жизни, но именно стремление к определенным образцам и представлениям о том, в чем именно жизнь может быть лучше, а не к абстрактному понятию об улучшении, побуждает людей действовать. Экономисты доказали, что такова причина эмиграции: люди эмигрируют не из-за абсолютной, а из-за относительной депривации, не потому что они бедны, но потому что уверены, что может быть и лучше. Чем больше мы общаемся друг с другом, тем больше расширяются наши представления о мире.

Воздействие революции ментальности на власть многогранно и сложно. Комбинация нарождающихся глобальных ценностей и роста амбиций бросает самый серьезный вызов моральной основе власти. Она способствует распространению представлений о том, что перемены возможны и всегда можно что-то сделать лучше. Она рождает скептицизм и сомнение в любых авторитетах, а также нежелание принимать какие бы то ни было проявления власти как данность.

Одним из лучших примеров совокупного влияния всех трех революций служит индийская сфера аутсорсинга. Молодые образованные индийцы, принадлежащие к растущему среднему классу, стремятся работать в городских колл-центрах и прочих компаниях, предоставляющих услуги по осуществлению бизнес-процессов на стороне. Совокупный доход этих фирм в 2011 году составил 59 миллиардов долларов; всего же на них работает (как напрямую, так и через посредников) почти 10 миллионов индийцев{98}. Как заметил Шехзад Надим в книге “Один к одному”, исследовании влияния индийских колл-центров на сотрудников: “Личности и устремления работников сферы коммуникаций и информационных технологий определяются с учетом западных образцов… Сотрудники решительно отказываются от старых ценностей: они создают образ Запада, который в Индии является символом современности и прогресса”{99}. Уровень зарплат в отрасли относительно высок, однако молодые индийцы неизбежно сталкиваются с противоречием: с одной стороны, стремятся добиться успеха в социально-экономическом контексте Индии, с другой – заменяют собственную культурную самобытность чужим языком и чужими именами и сталкиваются с плохим отношением и эксплуатацией со стороны состоятельных клиентов с другого континента.

Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию книги.

Сноски