Лиза Скоттолине

Каждые пятнадцать минут

Сэнди, с любовью и благодарностью

Невысказанные эмоции никогда не умирают. Они заживо погребены где-то в глубине сознания и когда-нибудь обязательно проявят себя в самой уродливой форме. Зигмунд Фрейд

«EVERY FIFTEEN MINUTES» by Lisa Scottoline

Печатается с разрешения Trident Media Group, LLC и The Van Lear Agency, LLC.

© 2015 by Smart Blonde, LLC

© Тогобецкая М., перевод, 2016

© ООО «Издательство АСТ», 2016

Глава 1

Я социопат.

Я выгляжу нормально – но так только кажется. Я умнее, лучше и свободнее любого из вас – потому что в отличие от вас меня не связывают никакие правила, условности, моральные принципы и законы.

Я могу «прочитать» вас мгновенно, присвоить вам порядковый номер и определить все ваши болевые точки, чтобы заставить вас делать то, что мне надо. На самом деле вы мне совсем не нравитесь, но я очень хорошо умею притворяться – настолько хорошо, что вы никогда не заметите, что я притворяюсь.

Я вас обману.

Я всех обманываю.

В одной статье было написано, что каждый двадцать четвертый человек – социопат. И если вы меня спросите, я скажу, что остальным двадцати трем стоит быть повнимательнее. Каждый двадцать четвертый – это почти четыре процента населения, это много социопатов. Анорексиков около трех процентов – и все только о них и говорят. Шизофреников вообще только один процент – но они собирают всю прессу. И никто не обращает особого внимания на социопатов – или, наоборот, все считают нас убийцами, что, конечно, не так уж и далеко от правды.

Не надо впадать из-за нас в паранойю. Нужно просто беспокоиться чуть больше, чем сейчас. Ваши ограниченные мамаши все время беспокоятся – вот только не о том.

Потому что они не беспокоятся обо мне.

Обычный человек считает, что зло – это террористы, убийцы и кровавые диктаторы, а вовсе не «нормальные» люди вроде меня. Он не понимает, что зло может жить прямо на его улице, по соседству. Может работать в соседнем офисе. Может болтать с ним на форуме или читать газету, сидя напротив в вагоне поезда. Бежать по соседней дорожке в тренажерном зале. Или даже жениться на его дочери.

Мы есть. И мы охотимся на вас.

Вы наша добыча.

Мы просто выжидаем. Подстерегаем.

Однажды мне попался тест на социопатию – разумеется, неофициально, потому что только специально обученные профессионалы могут проводить и расшифровывать подобные тесты со сложными названиями. Мой вариант теста был из интернета. Первые два вопроса звучали примерно так:

1. Я считаю себя лучше других.

□ не относится ко мне

□ относится ко мне частично

□ относится ко мне целиком и полностью

Второй вопрос:

2. Я не буду сожалеть, если кого-то обвинят в том, что на самом деле сделал я.

□ не относится ко мне

□ относится ко мне частично

□ относится ко мне целиком и полностью

Всего вопросов там было двадцать, а набрать можно было максимум сорок очков. Тридцать шесть моих баллов означают, что я с гордостью могу именовать себя почти стопроцентным социопатом.

Впрочем, мне не нужны никакие тесты, чтобы понимать, кто я есть.

Я и так это знаю.

И это никогда не было для меня секретом.

У меня нет никаких чувств: ни любви, ни ненависти, ни симпатий, ни антипатий, никаких этих «палец вверх» и «палец вниз» на «Фейсбуке». Хотя у меня на «Фейсбуке» есть аккаунт и заслуживающее уважение количество друзей.

Вот только важно ли мне это?

На самом деле я думаю, что это даже забавно – то, что они мои друзья. Потому что они же понятия не имеют, кто я. У меня вместо лица маска. Свои истинные мысли я прячу. В моих словах полно вежливости, обаяния и ложной искренности. Я могу казаться глупцом или умником – все зависит от того, что вы хотите услышать. И я всегда действую исключительно в собственных интересах.

Я вам не друг и не враг. Если у вас нет того, что мне нужно.

А если есть – я вам не враг. Я ваш ночной кошмар.

Мне часто бывает скучно. Ненавижу ждать. Ожидание меня выматывает. Я сижу в этой комнате по несколько часов – даже видеоигры наскучивают. Одному богу известно, какой идиот сейчас сидит в онлайне и вместе с кучей других таких же прыщавых идиотов взрывает стены, проходит квесты, убивает драконов, проституток и нацистов – и все они играют какую-то роль.

Интересно, понимают ли создатели «Ворлд оф Варкрафт», что их игра – отличный практикум для соципатов.

Геймеры, с которыми я играю, выбирают себе имена типа Кобра-убийца, Меч Смерти или Руби-Круши, но я уверен, что все они школьники. Или студенты колледжа.

Если каждый двадцать четвертый – социопат, то я не единственный геймер, который пытался спалить дом.

Мой герой в игре носит имя Достойный Соперник.

Я каждый день играю роль в реальной жизни – поэтому я почти всегда выигрываю.

Я всегда на шаг впереди, а может быть – на два.

Я все планирую. Я тщательно готовлюсь – и когда наступает подходящий момент, наношу точный удар.

В конце концов я всегда побеждаю.

Никто никогда не заметит моего появления.

Потому что я уже здесь.

Глава 2

Доктор Эрик Пэрриш уже собирался уходить, когда его вызвали в приемное отделение. Чем ближе он подходил к приемному, тем сильнее сжимался у него желудок, а ведь он вот уже пять лет как был заведующим психиатрическим отделением в городской больнице Хэвмайер. Во время таких консультаций в приемном всегда была высока вероятность насилия, а в прошлом году в Дэлавере, в городской больнице какой-то психопат начал палить в местного психиатра и соцработника. Все закончилось весьма трагично: психиатр, который носил при себе оружие, открыл ответный огонь и убил пациента.

Эрик прошел по больничному коридору в сопровождении двух студентов-медиков из своего отделения – парня и девушки, они о чем-то болтали между собой. Он чувствовал, что должен защитить их в случае чего – и себя тоже, причем без оружия. После Дэлавера его работодатели из «Филахелс Партнершип» стали гиперосторожными и провели с ним детальный инструктаж, как вести себя в чрезвычайных обстоятельствах. Эрик никогда бы не принес оружие в больницу: он был врачом до мозга костей, а кроме того, у него были все основания подозревать, что стреляет он неважно.

Довольно неожиданно включились динамики, и из них полилась колыбельная. Это происходило всякий раз, когда в родильном отделении появлялся на свет ребенок, но Эрик при первых звуках мелодии поежился: он знал, что там, наверху, в его отделении, кое-кому сейчас очень плохо. Одна из его пациенток, молодая мать, впавшая в глубокую депрессию после появления на свет мертворожденного ребенка, всегда уходила в эмоциональный штопор, когда начинала звучать эта колыбельная. Эрик просил администрацию не транслировать колыбельную в его отделение, но они ответили, что менять акустическую систему – слишком дорогое удовольствие. Тогда он просил их отключить ее вовсе, но они отказались.

Звуки колыбельной отдавались болезненным эхом у него в ушах, напоминая о том, что он не в состоянии заставить больничных бюрократов прислушиваться к себе. Он понимал, что это лишь маленькая частичка большой проблемы, что к душевным страданиям относятся не так серьезно, как к физическим, и что он, Эрик, не в состоянии в одиночку ничего изменить.

А ведь он был живым доказательством того, что надежда остается всегда. Счастливым доказательством. Еще во время учебы в мединституте он страдал тревожным расстройством, но вовремя распознал симптомы и смог взять все под контроль. С тех пор он прошел курс психотерапии и даже смог отказаться от лекарств. У него больше не было симптомов. Он вылечился.

Он толкнул двойную дверь, ведущую в приемное отделение, битком набитое в этот пятничный вечер. Сестры в униформе сновали из палаты в палату, помощник врача катил компьютерный столик, а несколько одетых в черную форму санитаров беседовали о чем-то около пустых носилок с оранжевым подголовником, лежащих на больничной каталке.

Эрик направился прямо к посту медсестер, и светловолосая сестра отвернулась от монитора, с улыбкой взглянула на него и махнула рукой в сторону смотровой «Д». Все в больнице прекрасно знали, что означает большая красная «П», которая красовалась на его бейджике. Вообще-то «П» означало «правый» – крыло, где находились под охраной душевнобольные, но весь персонал считал, что «П» – это «психи». Эрик наизусть знал все эти шуточки: «Как отличить психиатра от его пациента в больнице? Очень просто – пациенты выздоравливают и уходят…» Он и сам мог пошутить, но никогда не шутил о душевнобольных детях. Такие шутки не казались ему смешными. Он жил среди них.

Студенты-медики смолкли, когда он открыл дверь смотровой – занавеска была откинута и хорошо была видна койка, на которой лежала его пациентка: симпатичная старушка в больничной пижаме, с коротко стриженными серебристо-седыми волосами, удобно расположившаяся на подушках. Рядом с ней сидел молодой человек, с взволнованным видом держа ее за руку. За его спиной стояла доктор Лори Фортунато – маленькая, кудрявая, в накрахмаленном белом халате, ее стетоскоп был щедро украшен наклейками в виде цветочков, чтобы порадовать пациентов из педиатрии. Они с Эриком подружились еще в институте и приятельствовали до сих пор, несмотря на то что она порой была невыносима.

– Привет, Лори, рад видеть тебя. – Эрик вошел в палату, за ним вошли студенты и встали вдоль стены, наблюдая за происходящим. Он мимоходом представил их.

– Эрик, я тоже рада, спасибо, что спустился! – Лори улыбнулась. Она была очень привлекательна с этими ее теплыми карими глазами, чуть длинноватым римским носом, пухлыми щечками и крупным ртом, который постоянно находился в движении – болтала ли она, обдумывала ли что-то или просто строила рожицы. Она не пользовалась косметикой, как и почти все женщины, работающие в госпитале, но в отличие от многих ее это отнюдь не портило. Свои кудрявые каштановые волосы она всегда собирала в пучок на затылке, используя для этого все, что попадалось под руку: карандаш, ручку или даже держатель для языка.

– Всегда пожалуйста. Чем могу помочь?

Лори махнула в сторону пациентки.

– Это Вирджиния Тихнер и ее внук Макс Якубовски.

– Меня зовут Эрик Пэрриш, приятно познакомиться с вами обоими. – Эрик сделал шаг к постели, и старушка взглянула на него со слабой улыбкой, взгляд ее карих глаз под нависшими веками был сознательным и внимательным – хороший знак. С виду она была вполне здоровой, но в вене у нее стояла капельница, а к пальцу крепился датчик монитора основных показателей жизнедеятельности. Эрик бросил взгляд на экран – все в полном порядке, даже отлично.

– О, только посмотрите на него, какой красавчик! – заявила миссис Тихнер довольно скрипуче и окинула Эрика кокетливым взглядом. – Можете называть меня Вирджинией. Или лапулей.

– Давайте побеседуем. – Эрик подтянул к себе круглый вращающийся стул и сел около ее кровати. Ему нравилось работать с пожилыми пациентами. Для начала надо было установить с ней контакт. Юмор обычно очень помогал, поэтому он улыбнулся ей:

– Если вы считаете меня красавчиком, у вас определенно очень острое зрение!

– Вот и нет, у меня дегенерация желтого пятна. – Миссис Тихнер подмигнула. – Или я просто выжила из ума.

Эрик рассмеялся.

Миссис Тихнер махнула рукой в сторону Лори:

– Доктор Пэрриш, а почему на вас нет белого халата, как на ней?

– Белый меня полнит.

Эрик не стал добавлять, что обычно психиатры в больнице не носят белых халатов, чтобы сократить дистанцию между собой и пациентом, поэтому на нем был голубая оксфордская рубашка без галстука, брюки цвета хаки и мягкие мокасины. Вообще-то его целью было выглядеть как симпатичный папаша из пригорода, но он подозревал, что скорее пока выглядит как парень из рекламы «Сиалиса»[1].

– Ха! – миссис Тихнер хохотнула. – А вы забавный!

Лори закатила глаза:

– Миссис Тихнер, прошу вас, не кокетничайте с ним! У доктора Пэрриша и так достаточно поклонниц в этой больнице!

Глаза миссис Тихнер озорно блеснули.

– Вы просто ревнуете.

– Точно! – Эрик улыбнулся Лори. – Ревнуешь.

– Вряд ли! – фыркнула Лори.

Миссис Тихнер закудахтала:

– А теперь она смутилась!

– Бинго. – Эрик мысленно проводил ДПС – диагностику психического состояния. Он всегда так делал при первой встрече с пациентом, оценивая уровень сознания, поведение, речь и моторику, настроение и способность мыслить, тревожность, внимание, а также реакции пациента и способность его к общению. У миссис Тихнер со всем этим был полный порядок. Из чего Эрик сделал вывод, что ее психическое состояние эутимическое, или совершенно нормальное.

– Итак, чем же я могу вам помочь, Вирджиния?

– Эрик… – вмешалась Лори, и выражение ее лица сразу стало профессионально бесстрастным. – К сожалению, у миссис Тихнем хроническая сердечная недостаточность и последняя стадия рака легкого. Два месяца назад она обследовалась у нас наверху, провела три дня в кардиологии, а затем ее выписали домой, где она и получает паллиативное лечение.

Эрик слушал, стараясь не выдать своих эмоций – прогноз был самый что ни на есть неблагоприятный, а миссис Тихнер вызывала у него настоящую симпатию. Лори продолжала:

– Она снова приехала сюда ночью, потому что за ужином ей стало плохо, она начала задыхаться. Я сделала новые снимки, и мы обнаружили у нее в горле новообразование, которое мешает ей глотать.

– Очень жаль слышать это, – сказал Эрик. И ему действительно было жаль. При этом он не мог не удивиться тому, с каким спокойствием воспринимает все это миссис Тихнер. Она вовсе не выглядела подавленной или находящейся в депрессии и совсем не была похожа на других пожилых пациентов Эрика, страдающих слабоумием или потерей памяти.

– Благодарю вас, док, но я знаю, что у меня рак, так что новостью для меня это не стало, – голос миссис Тихнер звучал спокойно и ровно. – Это Макс, мой внук, попросил вызвать вас для меня. Ему семнадцать, поэтому он все понимает. Он все твердит, что я чокнутая, и…

Макс перебил ее:

– Не чокнутая, Буль. А в депрессии. Я думаю, у тебя депрессия, и доктор тебе сможет помочь. Он выпишет тебе антидепрессанты или что-то в этом роде.

Эрик скользнул взглядом по Максу: тот был маленького роста и щуплый, от чего выглядел моложе своих лет. Круглое лицо, небольшой прямой нос, глаза светло-голубые, какие-то как будто вылинявшие, и застенчивая улыбка. Довольно длинные каштановые волосы подстрижены неровно, мешковатые джинсы и черная футболка подчеркивали отсутствие мышц и демонстрировали, что ничего тяжелее айфона он в своей жизни в руках не держал.

Миссис Тихнер махнула на него своей скрюченной от артрита рукой.

– Он меня называет Буля, Бульбуля, Бульбо – чего только не придумает! А все потому, что не мог произнести слово «бабушка», когда был маленький. Он умный как не знаю кто, учится в школе «Нэшнл Мерит», прекрасно сдал экзамены, лучше всех в классе, поэтому он у нас такой всезнайка…

– Бульбо, прошу тебя… – снова мягко перебил ее Макс. – Мы говорим о тебе, а не обо мне, и о том, почему ты не ешь. – Макс повернулся к Эрику, внимательно глядя на него своими голубыми глазами, взгляд у него был точно такой же, как у бабушки. – Доктор Пэрриш, кардиолог сказал, что если она будет есть – у нее будет больше сил. Он сказал, что ее надо кормить через зонд, если она не будет есть сама, но она отказывается от зонда и сама есть тоже отказывается. Я уверен, что дело в депрессии. Думаю, все же стоит кормить ее через зонд. Это необходимо.

Теперь Эрик понимал, почему Лори вызвала его. Умирание – очень тяжелый процесс и для больных, и для их близких. Но Эрик знал, что делать в таких ситуациях.

– Макс, спасибо вам за эту информацию, она очень полезна. Если вы ненадолго оставите нас, я смогу осмотреть и опросить вашу бабушку.

– Конечно, отлично. – Макс поднялся, отпустил руку бабушки и улыбнулся ей. – Держи себя в руках, Буля.

– Ты мне не указывай! – отрезала миссис Тихнер и снова закудахтала, а Эрику стало очевидно, что между этими двумя существует настоящая искренняя любовь.

Макс вышел из комнаты, Эрик взглянул на Лори:

– Давай поговорим потом – после того как я осмотрю миссис Тихнер.

– Отлично. Найдешь меня, когда закончишь, – Лори потрепала миссис Тихнер по плечу. – Дорогая, я оставляю вас в надежных руках.

– Не сомневаюсь. А теперь оставьте уже нас наконец наедине! – миссис Тихнер снова хихикнула, а потом ткнула рукой в сторону студентов, стоящих у стены: – А они могут выйти, док? Они мне тут нужны, как рыбке зонтик.

– Придется их потерпеть, – ответил Эрик с сожалением. – Вы просто не обращайте на них внимания.

– Это как, интересно? Они же на меня пялятся.

– А я целый день так делаю, это легко. А теперь давайте серьезно – расскажите мне, что вы чувствуете. Депрессия? Апатия? Тоска?

– Да нет, я свежа как роза. – Миссис Тихнер нетерпеливо тряхнула головой, отчего волосы у нее на затылке встопорщились, словно у птенца полярной совы.

– Вы уверены? Учитывая ваше состояние, это было бы совершенно естественно.

– Да говорю вам, я в порядке, – фыркнула она. – И не нужно меня обследовать – с головой у меня тоже порядок. Эх, где же вы были, когда я выходила за своего второго мужа?

Эрик засмеялся.

– Ладно, тогда позвольте, я задам вам несколько вопросов. Какое сегодня число?

– А это имеет какое-то значение?

– Просто я провожу осмотр, я должен задать вам эти вопросы. Кто сейчас президент США?

– Да какая разница? Все политики одним миром мазаны.

Эрик снова улыбнулся и продолжил – только потому, что таков был порядок:

– Пожалуйста, послушайте внимательно: я сейчас скажу три слова…

– Я люблю тебя?

Эрик не выдержал и расхохотался:

– Нет, другие три слова: банан, клубника, молоко. Вы можете повторить их?

– Да конечно! Банан, клубника, молоко. Доктор Пэрриш, я же говорю – у меня с мозгами все в порядке. – Улыбка миссис Тихнер привела в движение все морщины на ее лице, которые свидетельствовали о долгой и интересной жизни. – Я вовсе не в депрессии – я просто беспокоюсь.

– О чем?

– О своем внуке, о Максе. Он живет со мной, я его вырастила. И на самом деле если кто из нас и в депрессии – так это он, и я не представляю себе, что с ним будет, когда я умру. – Миссис Тихнер нахмурилась. – Он… особенный, мой Макс. У него нет друзей, он всегда один.

– Понимаю. Но сегодня моя пациентка все-таки вы. – Эрик не мог пренебречь ею, даже если она сама этого хотела. – Вы здесь, чтобы получить лечение – и я хотел бы все-таки продолжить обследовать вас и, если понадобится, оказать вам посильную помощь.

– Да не нужна мне ваша помощь! Это Макс вас вызвал, а не я. А я позволила ему это сделать, потому что подумала, что это ему нужна помощь. Вряд ли мне удастся когда-нибудь снова затащить его к психиатру, он не пойдет.

– То есть вы хотите сказать, что это из-за него меня сюда вызвали? – До Эрика постепенно доходило, что она хочет сказать. Похоже, это был тот случай, когда пациентом был вовсе не тот, кого считали пациентом.

– Ну да. Он знает, что я умираю, но не может смириться с этим. И он останется совсем один, когда я уйду. Вы сможете помочь ему? – Миссис Тихнер схватила Эрика за рукав с неожиданной силой. – Пожалуйста, помогите ему.

– Объясните мне, почему вы думаете, что ему нужна помощь.

– Он твердит, что если я буду есть, мне станет лучше и я проживу дольше – но это не так. Я умираю, и с этим ничего нельзя поделать, – миссис Тихнер смотрела на Эрика не мигая, ее взгляд был спокойным и все понимающим. – Я не хочу зонд. Мне девяносто лет, я прожила долгую жизнь, и когда кончается действие моих обезболивающих, у меня болит абсолютно все. Я хочу, чтобы все шло своим чередом. Дома.

– Понимаю.

Эрик подумал, что ему хотелось встретить свой собственный уход с таким же мужеством. В осмотре явно не было никакой необходимости – миссис Тихнер была совершенно адекватна. И так как она отказывалась от его услуг, он мог с чистой совестью сосредоточиться на ее внуке, раз уж она так о нем волновалась.

– А где родители Макса? Что они думают обо всем этом?

– Его мать – моя дочь. Но мне даже не хочется о ней говорить – она ужасная дрянь. Живет она со мной, но никогда не бывает дома. Она слишком много пьет и не работает – одно время устроилась в телефонную компанию, но ее уволили за пьянство.

– А отец?

– Отец сбежал, когда Максу и двух лет от роду не было. Он тоже пил.

– Это плохо. – Эрик на какое-то мгновение вернулся в прошлое, туда, куда совсем не стоило возвращаться: его отец был алкоголиком, водителем грузовика, и однажды, напившись, он врезался на своем грузовике в дерево, убив и себя, и мать Эрика. Это случилось, когда Эрик был на первом курсе в Амхерсте.

Отогнав непрошеные воспоминания, Эрик вернулся в реальность.

– У Макса есть братья или сестры?

– Нет, он единственный ребенок. У него и друзей-то нет. Когда он дома, он сидит безвылазно в своей комнате – выходит только чтобы помочь мне или поесть. И играет всю ночь в эти компьютерные игры. У него никого нет, кроме меня. – Миссис Тихнер моргнула, смахивая слезы с глаз. – Что с ним будет? Он может покончить с собой, когда я умру!

– Пожалуйста, возьмите вот это. – Эрик вытащил из коробки, стоящей на тумбочке, салфетку и протянул старушке. Он был психиатром, и ему нередко приходилось видеть плачущих людей, но его всегда очень задевали за живое женские слезы, особенно слезы пожилых женщин – они напоминали ему о матери, по которой он все еще страшно тосковал, каждый день.

– Я просто не знаю, что делать. И это не дает мне покоя.

– Вы действительно думаете, что он может покончить с собой?

– Да, я действительно так думаю. – Миссис Тихнер вытерла нос, кончик которого покраснел от слез. Розовые пятнышки по бокам от носа недвусмысленно говорили о недостатке кислорода у нее в крови – что было вполне объяснимо. – Он, конечно, белая ворона, но он хороший мальчик, у него доброе сердце.

– Он когда-нибудь уже пытался причинить себе вред? Или говорил что-нибудь об этом?

– Нет, он вообще не говорит о себе и своих чувствах. Отец его был такой же, этот никчемный бездельник.

Эрик пропустил эту реплику мимо ушей.

– Макс когда-нибудь обращался к психотерапевту? Или хотя бы к школьному психологу?

– Нет, он стесняется. Говорит, если кто-нибудь узнает – его будут дразнить.

Миссис Тихнер всхлипнула и вытерла нос салфеткой.

– Я просто места себе не нахожу. Молюсь за него все время. Это все так сложно! Все искала, к кому обратиться, но никто не может помочь. Пожалуйста, помогите ему!

– Что ж, я веду частную практику. – Эрик произнес это неожиданно для самого себя, потому что ему совершенно не нужны были сейчас новые клиенты. – Я… мог бы найти время и встретиться с ним, если он захочет.

– Правда?! – В запавших глазах миссис Тихнер засветилась надежда. – Вы это сделаете?

– Да, если он захочет прийти.

– Спасибо вам огромное!

– Не за что. – На душе у Эрика становилось легче при виде ее радости. – Но вы должны понимать, что психотерапия – это серьезный труд. И вы, вероятно, слышали, что помогает она только тогда, когда сам пациент хочет выздороветь. Я попытаюсь помочь Максу, но все зависит от него.

– Он придет, я знаю. О, вы просто сняли камень с моей души! – Миссис Тихнер хлопком соединила искалеченные артритом ладони, смяв салфетку. – На самом деле ничто на земле не имеет для меня такого значения, как этот мальчик. Если я буду знать, что с ним все в порядке, я смогу покоиться с миром. Если у вас есть дети, вы меня поймете.

– Я вас понимаю.

Эрик подумал о Ханне, но тут же отогнал эти мысли от себя. Его дочери было всего семь лет, и он всегда боялся, что с ней что-то случится, а его не будет рядом. С момента расставания с женой это беспокойство стало его постоянным спутником.

– Да, док, и я заплачу, вы не волнуйтесь. Сколько стоят ваши сеансы, пятьдесят, шестьдесят долларов в час?

– Что-то около того, – ответил Эрик. Вообще-то он брал триста долларов в час, иногда делая скидку для тех, кто не мог платить столько, но никогда не опускал планку ниже двухсот пятидесяти. Кроме тех случаев, когда перед ним была плачущая старушка с терминальной стадией рака.

Психиатрия – одна из самых низкодоходных специальностей в медицине, потому что лечение не подразумевает никаких особых процедур – никакого сравнения с такими дорогостоящими специальностями, как ортопедия с ее трансплантациями или хирургия. Или пластическая хирургия – все эти подтяжки, ринопластика, силиконовая грудь… Все психиатры просто с ума сходят от того, что пластическая хирургия так процветает и приносит такие доходы: они слишком хорошо понимают, что проблема потенциальных пациентов пластических хирургов вовсе не в их носах.

– Тогда договорились. Еще раз огромное вам спасибо!

– Рад был помочь. – Эрик поднялся, разглаживая брюки на коленях. – Прежде чем я уйду – вы уверены, что не хотите побеседовать со мной о себе? Я уже имел дело с пациентами, у которых был такой же диагноз, как у вас, и нет ничего удивительного, если вам нужна помощь.

– Неа. Я крепкий орешек. Если не считать рака – я в полном порядке. – Миссис Тихнер махнула рукой и иронически улыбнулась.

– Вирджиния, мне было очень приятно познакомиться с вами. – Эрик вынул из кармана бумажник, достал визитку и положил ее на прикроватную тумбочку. – Если вы передумаете – звоните в любое время. Не стесняйтесь. Вы действительно очень крепкий орешек.

– Вы подставляетесь, – подмигнула миссис Тихнер.

Эрик улыбнулся, стараясь не думать о том, что может больше никогда не увидеть ее живой. Помахав ей на прощание, он указал студентам на выход.

– Что ж, миссис Тихнер, всего доброго. Я позову доктора Фортунато. Удачи вам.

Вслед за своими студентами он покинул палату, огляделся по сторонам и увидел Лори около поста медсестры, а Макс стоял рядом с кофейным аппаратом. Эрик собирался уже направиться к нему, как вдруг почувствовал, что кто-то тронул его за локоть – это была его студентка, Кристин Малин.

– Да, Кристин?

– Это было так великодушно с вашей стороны, доктор Пэрриш, – сказала Кристин, кладя руку ему на плечо. Она была очень красива: точеные черты лица, огромные голубые глаза, длинные темные волосы и ослепительная улыбка, как у фотомодели из рекламы зубной пасты.

– Благодарю, – ответил Эрик с некоторым удивлением. Ему было не по себе, что она стоит так близко, почти вплотную к нему, но сейчас ему было не до этого. Он думал о Максе, который застыл у стеклянной стены, отделявшей комнатку, где стоял кофейный автомат, от приемной. – Простите, мне нужно идти.

Глава 3

– Макс, привет! – Эрик подошел к Максу. Тот неподвижно стоял около глянцевого бока автомата – его отражение в гладкой поверхности выглядело слегка призрачным. В помещении больше никого не было. Поскольку здесь часто бывали дети, стены комнаты и коробки с игрушками переливались довольно неуместными в больнице яркими цветами.

Макс повернулся:

– Ну, что вы думаете? Вы сможете ей помочь? Вы сделаете что-нибудь, чтобы поднять ей настроение?

– Я так понимаю, ты считаешь, что у твоей бабушки депрессия. Но я так не думаю.

– Почему же?

– Я обследовал ее и пришел к выводу, что она в полном порядке, учитывая обстоятельства. Она у тебя необыкновенная…

– А что насчет зонда? – В голубых глазах Макса не было ни капли протеста, только мольба. – Почему она отказывается от зонда, если у нее нет депрессии? Ведь это же… как самоубийство. Это как сказать: мне все равно, что я умираю.

– На самом деле ее решение не так уж иррационально, Макс. Многие пациенты в ее положении отказываются от зонда. – Эрик старался говорить как можно мягче. – Знаешь, зонды бывают двух типов: один вставляется в нос второй – в желудок. И в обоих случаях это довольно неприятно и…

– Но она умрет, если не будет есть! Она же будет голодать… – В глазах Макса вспыхнула боль, и сердце Эрика распахнулось навстречу этому мальчику, который был слишком юным, чтобы справиться со всем этим.

– Я понимаю. И она тоже это понимает. Я дал ей свою визитку и просил позвонить мне, если она почувствует, что ей нужна моя помощь. Она мужественно смотрит в лицо своей болезни…

– Я не позволю ей голодать. Ей нужно вставить этот зонд. Я могу ее заставить?

– Макс… я понимаю, это очень тяжело, но ты должен понять – не тебе решать. Это ее выбор. Она принимает решение вместе со своим врачом и соцработником.

– Но это неправильное решение!

– И все-таки ты должен позволить ей принять его самой. Это ее жизнь.

Эрик видел, что мальчик изо всех старается сдерживаться, но на его лице отражалась целая буря эмоций.

– А если она передумает? Можно ей будет вставить этот зонд в хосписе или дома?

– Да, можно, но это уже совсем не в моей компетенции. – Эрик сделал паузу. – Я знаю, что ты очень волнуешься за нее, это видно. Как только она окажется в хосписе, к ней приставят соцработника, который будет ей во всем помогать. Они позвонят мне, если у нее действительно начнется депрессия или любые другие эмоциональные проблемы.

– Правда? – Макс нахмурился.

– Да, и у них очень большой опыт в этих делах. – Эрик положил руку на плечо мальчика. Он вдруг подумал: каково это – иметь сына? Не то чтобы он представлял мальчика на месте Ханны, нет, тут было совсем другое. – Макс, наступает очень тяжелое время для вас обоих. Твоя бабушка верит, что тебе может помочь психотерапия, и я обещал, что предложу тебе частные сеансы. Вечерами или по выходным. – Эрик вытащил бумажник из заднего кармана, вынул визитку и протянул ее мальчику. – Пожалуйста, возьми это. Не стесняйся и звони мне, если решишь принять мое предложение.

Макс взял карточку, бросив на нее мимолетный взгляд.

– Ладно, спасибо. Я благодарен.

– Я не буду тебя уговаривать, потому что это должно быть твое желание. Но если ты не захочешь работать со мной, советую тебе обратиться хотя бы в группу психологической поддержки при хосписе. Лучшее, что ты можешь сделать для своей бабушки, – это позаботиться о себе.

– Да, она тоже так говорит.

– Я надеюсь, ты к ней прислушаешься, – Эрик убрал руку с плеча мальчика. – Всего тебе самого доброго.

Макс выдавил из себя кривую улыбку.

– Спасибо.

– Береги себя, – сказал он и повернулся к Максу спиной.

Уйти Эрику оказалось непросто. Он никак не мог отделаться от ощущения, что бросает ребенка одного. Но самое гадкое в его профессии – это понимание, что помочь можно только тому, кто сам приходит к тебе.

Он вернулся к Лори, которая грустно улыбнулась при виде него.

– Я знала, что ты его не оставишь. Бедный парень. Я твоя должница.

– Так ты все знала?!

– Да. Я видела с самого начала, что на самом деле проблема в нем. Спасибо за консультацию.

– Не за что. – Эрик огляделся по сторонам в поисках своих студентов. – А где?..

– Они ушли наверх. Девочку вызвали. Как ее зовут, Кристин? Она положила на тебя глаз, дружище.

– Ничего подобного.

А Эрик и забыл, какой прямолинейной могла быть Лори. Они толком не общались уже несколько месяцев, с самого его расставания с женой.

– Когда ты беседовал с Максом, она мне все уши прожужжала про то, какой ты замечательный. И за мной она приглядывает. Всегда бывает одна такая.

– Какая?

– Такая. Девушка-которая-одевается-слишком-вызывающе. Такая в каждом отделении есть, на любой работе.

Эрик никогда не обращал внимания на то, как одевается Кристин. Но то, что она красива, он не мог не заметить, – он же не слепой.

– А еще помнишь Сэнди-медсестру? Она так разволновалась и обрадовалась, когда я попросила тебя спуститься. Теперь, когда ты развелся, они открыли на тебя охоту.

– Я еще не развелся.

– Ой, да ладно. Ты же подал на развод?

– Да. Но еще ничего не кончилось.

– Да брось, это просто переходный период. Ерунда.

Эрик и сам не смог бы объяснить, почему для него это имеет такое большое значение.

– Прости меня за занудство – это профессиональное.

– Ничего, мне тут птичка насвистела, что переходный период у одиноких докторов обычно бывает очень коротким.

Эрик взглянул на часы.

– Могу я откланяться? Я уже опаздываю.

– А куда ты спешишь?

– Домой, – автоматически ответил Эрик.

Лори фыркнула.

– Ты имеешь в виду тот дом, который в скором времени станет домой твоей бывшей жены? Но зачем?

– Мне нужно… отвезти чек.

– А ты когда-нибудь слышал о таком полезном изобретении, как почта? – Лори удивленно вскинула брови. – Нужно просто положить чек в то, что называется конвертом, – и вуаля, они принесут его ей прямо к дверям.

– Я… я обещал кое-что сделать по дому. Постричь лужайку.

– Ночью?

– Темнеет только в девять.

Эрику не хотелось продолжать этот разговор. Он давно заметил, что на врачей всегда накладывает определенный отпечаток их специальность: вот он, например, очень много думал – как и положено психиатру, а Лори была жесткой и резкой, как и свойственно врачу приемного отделения. Ей надо было вскрыть нарыв и почистить рану, как бы больно для пациента это ни было.

– А она сама не в состоянии постричь эту долбаную лужайку? Или нанять кого-нибудь?

– Мне нравится стричь лужайки. И кроме того, так я смогу увидеть Ханну, хотя сегодня не моя очередь. – Эрик не хотел слушать ее, не сейчас. – Тебя-то это почему так волнует?

– Мне не нравится смотреть, как тебя используют. Это неправильно.

– Она не использует меня.

– Она мне вообще никогда не нравилась, она стерва.

– Так, ладно, давай оставим это. – Выслушивать гадости о Кейтлин Эрик вовсе не собирался. Он все еще не совсем понимал, почему она захотела с ним развестись, хотя и подозревал, что корни этого ее решения уходят в далекое прошлое. Они познакомились в Амхерсте, и она вышла за него замуж сразу после вручения дипломов, но когда у него началось тревожное расстройство, он заметил, что она к нему охладела, разочаровалась в нем. Она хотела, чтобы он был бесстрашным, лишенным сомнений альфа-самцом, чтобы, идя по головам своих коллег, поднимался к вершинам служебной лестницы, чтобы вошел в число лучших специалистов, о которых пишут в журналах. Она влюбилась в картинку, в образ, в резюме – не в живого человека, и когда увидела в его железной броне брешь, его судьба была предрешена. Даже потом, когда он справился со своими тревогами и у них родилась дочь, она никогда больше не смотрела на него так, как раньше. И рождение ребенка не помогло – все стало только хуже.

– Ладно, прости, я перегнула палку, – вздохнула Лори. – Тебе, наверное, очень трудно без Ханны. Ты отличный отец, она всегда была с тобой даже ближе, чем с Кейтлин.

– Спасибо.

Эрик никогда не позволял себе не то чтобы говорить это вслух – он и думать о таком не смел, но это была правда. У них с Ханной действительно были более близкие отношения, чем у Кейтлин. У него было так много общего с дочерью. Даже слишком много, по мнению его жены. То есть его бывшей жены.

Эрику хотелось сменить тему.

– А у тебя что новенького?

– Ничего. – Лори пожала своими довольно широкими плечами. – Я же все время здесь. Мы лишились двух временных врачей – так что у меня добавилось смен.

– Это перебор. – Эрик восхищался работоспособностью Лори. Она была настоящим врачом «скорой помощи», до мозга костей. – А как с тем парнем, с которым ты начинала встречаться, ну тот, новый?

– Который?

– Тот, по переписке.

– Тот, который писал слишком много, или тот, который писал слишком мало?

Эрик улыбнулся. Истории о свиданиях Лори были притчей во языцех в приемной.

– Я запутался в твоей личной жизни. Я имею в виду профессора этики.

– И ты еще спрашиваешь? Профессор этики… это же говорит само за себя!

– А что такое? По-моему, звучит вполне ничего.

– Для тебя – возможно. – Лори закатила глаза.

– Еще один мыльный пузырь, да?

Эрику было ее жаль: она была слишком привлекательна, чтобы оставаться в одиночестве. Она была умной, веселой, забавной.

– Что ж, ты обязательно еще кого-нибудь встретишь. Ты же просто чудо. Ты само совершенство.

– Я слишком совершенна, – поморщилась Лори. – Мужчины меня боятся – что тут сделаешь?

– Они не успевают тебя толком испугаться.

– А я пугаю их с самого начала. Я с самого начала слишком много требую, и мужчин это отпугивает. Понимаешь?

Эрик улыбнулся:

– И как ты это делаешь?

– Не спрашивай! – Лори рассмеялась. – Ладно, хватит. Думаю, нам с тобой надо снова начать бегать.

Эрик застонал:

– Я не бегал ни разу с тех пор, как переехал.

– Так мы начнем потихоньку. Как насчет следующей недели, после работы? В понедельник я не могу, может быть, во вторник? – Лори перевела взгляд на палату, Эрик тоже посмотрел в ту сторону: там Макс разговаривал со своей бабушкой.

– Бедный ребенок. – Эрик увидел, как Макс берет бабушку за руку. – Сколько ей осталось?

– Точно не могу сказать. Она не ест уже третий день. Старикам не особо нужны калории, но она обезвожена. Мы закачали ей два мешка солевого раствора, но этого хватит на день, максимум на два.

Эрик понимал, что это тот самый ответ-который-не-ответ – он сам так делал, когда встревоженные родственники пациентов пытались выведать у него, станет ли ей лучше, будет ли он пытаться убить себя снова, не начнет ли она снова резать себя, поможет ли лекарство… Так что его этот ответ не удовлетворил, и он повторил свой вопрос:

– Сколько ей осталось?

– Две недели максимум.

Эрик снова с состраданием взглянул на Макса и его бабушку.

Глава 4

Свернув за угол, на свою старую улицу, он сразу перестал думать о пробках, больнице, своих пациентах и даже о Максе с его бабушкой. Сбросив скорость, он услышал, как шуршат по гравию шины его «БМВ». Он предвкушал встречу с Ханной, Кейтлин пригласила его поужинать у них, и Эрик посчитал это хорошим знаком – правда, знаком чего, он и сам не знал. Машина ехала по длинной аллее, мимо высокого прямого дуба, мимо конских каштанов, проезжая деревья, Эрик автоматически отмечал, что у некоторых появились новые побеги, а у других повреждена кора. Он был истинным сыном своей матери, которая была прирожденным садовником и обожала все живое, она и научила его разбираться во всех этих представителях уличной флоры и фауны. Вот форзиция – она, к сожалению, крайне недолговечна, вот кусты ароматной сирени около дома Менгетти, а вот живая изгородь из бирючины у дома Паламбосов – она разрослась и, сухая и высокая, вызвала у Эрика воспоминание о миссис Тихнер, отчего он почувствовал тяжесть в животе, будто там лежал кирпич.

Две недели максимум.

Эрик так и не привык к смерти, даже работая в больнице. Это одно из преимуществ психиатрии – психиатры не хоронят пациентов, за исключением разве что самоубийц, и каждый такой случай становится кошмаром для врача. С ним, Эриком, это случилось всего однажды, когда он только начинал: один из его пациентов, героиновый наркоман, покончил с собой, и Эрик до сих пор перед сном часто думал о нем, не в силах заснуть. Профессор, который ему никогда не нравился, любил приговаривать: «Вы никогда не забудете своего первого…», но Эрик никогда не смеялся над этой шуткой.

И частную практику он завел именно потому, что здесь он мог курировать своих пациентов очень внимательно, мог выбирать пациентов, в отличие от клиники, где попадались и психопаты, и даже преступники. В DSM[2] выделяется несколько типов расстройств личности: тип А – эксцентричные расстройства личности, тип B – демонстративные расстройства и тип С – тревожные и панические. Столкнувшись с расстройством типа С лично, Эрик в своей частной практике предпочитал иметь дело с пациентами, страдающими именно расстройствами типа С, потому что с ними он чувствовал себя уверенно и спокойно, как дома. Кстати, он все еще не совсем привык принимать пациентов в своем новом кабинете – перемены он любил не больше, чем они. Тип С любит, чтобы все оставалось на своих местах, всегда.

По пути Эрик встретил своего соседа, Боба Джеффриса, который как раз вылезал из своей белой «Акуры», и помахал ему. Боб помахал в ответ, удивленно улыбнувшись. Эрик не знал, в курсе ли Боб, что они с Кейтлин разошлись. Кейтлин слишком редко бывала дома, чтобы общаться с соседями, а вот Эрик общался и даже помог непутевому брату Боба попасть в реабилитационный центр, написав тому такую цветистую характеристику, что впору было отдавать парня в престижную школу.

Когда он подъезжал к своему дому, первое, что он увидел, были ровные ряды кустов абелии, которые он посадил, когда родилась Ханна, – нежные розовые цветы в честь их новорожденной девочки. Он вдруг мысленно вернулся в госпиталь, в тот момент, когда положил руку на плечо Макса – и сразу отогнал от себя эту картинку: на самом деле он был счастлив, что у него дочь, и Ханна всегда была папиной дочкой, самой лучшей дочкой на свете.

Эрик нажал на газ и приблизился к абелиям. Но за ними было кое-что, чего он раньше не видел на своей лужайке. «ПРОДАЕТСЯ» – гласили яркие красные буквы на табличке, а внизу было приписано: «по договоренности». Эрик не верил своим глазам. Дом вовсе не продавался, тем более по договоренности! Он хлопнул солнцезащитным козырьком и направился к стоянке. Это, должно быть, какая-то ошибка. Остановив машину, он отстегнул ремень и вылез наружу. Внезапно входная дверь дома распахнулась, и оттуда торопливо выскочила Кейтлин, одетая в джинсовые шорты и белую футболку. В руках у нее были дорожные сумки, которые она потащила к своему серебристому «Лексусу». Эрика она не видела. Она поспешно запихивала сумки в багажник и выглядела при этом так очаровательно и сексуально, что при других обстоятельствах Эрик обязательно испытал бы прилив желания.

– Кейтлин! – окликнул ее Эрик через абелии.

Она остановилась уже у самой входной двери и обернулась, глаза ее удивленно распахнулись.

– Эрик? О нет, я забыла, что ты должен прийти. Прости, нам нужно уехать.

– Куда? Что происходит? – Эрик заметил, что она избегает встречаться с ним взглядом. – Ты что, продаешь дом?

– Да. – Кейтлин прикусила губу, досадливо, но решительно. Она была отличным, умелым адвокатом, помощником прокурора графства Честер.

– Ты не можешь так поступить.

– Нет, могу.

– Нет, не можешь. – Эрик хотел было повысить голос, но потом вспомнил, что Ханна дома и входная дверь открыта, поэтому не стал этого делать.

– Он мой, ты не забыл? – Глаза Кейтлин превратились в две острые голубые льдинки. – Я его купила. Ты сам его мне продал.

– Но я продал его тебе потому, что мы пришли к соглашению, что Ханна должна остаться здесь. – Эрик поверить не мог, что ему приходится объяснять все это человеку, который, собственно, и выдвинул эту идею. – Мы же договорились, что это в интересах Ханны – жить здесь, пока она не повзрослеет. Ты говорила, что это удобно и тебе, что тебе здесь ближе до работы – именно поэтому я должен был съехать, хотя я всегда принимал здесь пациентов. Мы же сделали это ради Ханны!

– В официальном соглашении ничего об этом нет.

– Да как же это может быть? – Эрик не верил своим ушам. – Мы же все оговаривали, что мы делаем и зачем. Мы делали все это в присутствии адвокатов. Мы договорились обо всем. И мы… мы даже еще не разведены!

– И что?

– Ты не можешь вот так просто взять и продать дом! – Эрик был не в силах смириться с тем, что это происходит в реальности. Что они уже никогда больше не будут вместе. Что их семье действительно пришел конец.

В его профессии это называется стадией отрицания.

– Он мой, и я его продаю. Я его уже продала. – Кейтлин уперла руки в боки: – А теперь можешь орать. Пусть все соседи слышат.

– Кейтлин, но зачем его продавать? – Эрик никак не мог понять. – Это же отличный дом, и Ханна его любит. Это ее дом. Что ты ей сказала?

– Она не знает.

– Но она же видела табличку, разве нет? А читать она умеет.

– Она не видела табличку. Она уснула в машине по пути из торгового центра.

– Торгового центра?!

– Мы ездили в торговый центр. Я взяла сегодня выходной. И она не видела таблички. Дом продался сразу – даже до того, как его выставили, так что табличка только для рекламы риелторской компании.

– И когда же ты собиралась ей сказать? И мне? – Эрик не мог вспомнить, когда в последний раз Кейтлин брала выходной, но сейчас это было не так важно.

– Слушай, все произошло только сегодня. Я же сказала, они не успели даже внести его в базу данных, а покупатель уже нашелся. Я не думала, что все будет так быстро.

– Но ты ведь знала, что выставишь его на продажу? Почему же ничего не сказала?

– Я не знала, когда он продастся и продастся ли вообще. – Кейтлин фыркнула. – Что я должна была ей сказать? «Однажды мамочка может продать дом»?

– Но почему ты не сказала мне?

– Я знала, что ты не согласишься, а я не хочу с тобой спорить. Я решила, что не хочу жить здесь, со всеми этими воспоминаниями. И для Ханны так будет лучше.

– Но я не умер, Кейтлин, я ее отец! – Эрик подумал, что Кейтлин просто сошла с ума. – Ты собираешься забрать ее из школы? Этого нельзя делать! Она же только во втором классе… она только начала…

– Нет, я не буду ее забирать.

У Эрика отлегло от сердца – что ж, хотя бы это.

– Но куда ты поедешь? Где вы будете жить?

– Я не обязана отчитываться перед тобой.

– Почему? Почему ты не хочешь говорить?

– Когда все закончится, я тебе сообщу.

– Но я беспокоюсь за Ханну! Ты не думаешь, как это может ранить ее? Все это слишком для нее. Ей и так тяжело из-за нашего расставания.

– С ней все будет в порядке.

– Совсем не факт! Она очень чувствительная девочка.

Эрик знал, что эмоциональное здоровье Ханны было предметом беспокойства для них обоих с самого ее рождения. Он боялся, что Ханна может унаследовать его склонность к тревожным расстройствам, ведь это передается генетически, но Кейтлин всегда утверждала, что ее наследственность сильнее и что именно ее здоровые гены защитят их дочь от подобной опасности. Кейтлин ни за что не согласилась бы с тем, что ее дочь Ханна не так совершенна, как она сама.

– Мы начнем все с начала. С нуля.

Эрик попробовал по-другому:

– Я могу купить дом? Я бы выкупил его обратно. Это же мой дом, мой собственный!

– Нет, он уже продан, за наличные, полная стоимость.

Интересно, когда она научилась говорить как риелтор?

– Сколько тебе заплатили? Я дам больше. Я перекрою их цену.

– Нет, сделка есть сделка. – Кейтлин хлопнула в ладоши: – Оставь это. Ты никогда ничего не можешь оставить!

Эрик чувствовал, что закипает, но старался сохранить контроль:

– А где Ханна? Мы могли бы поужинать вместе сегодня вечером…

– Мы не можем. У нас сегодня тренировка по софтболу.

– С каких пор она играет в софтбол?!

Определенно, мир вокруг Эрика сошел с ума. Ханна терпеть не могла спорт. Она была абсолютно неспортивным ребенком. Она любила рисовать, писать, читать – была таким же книжным червем, как и он.

– Сегодня первая тренировка, летняя группа.

– Ты не можешь записывать ее в секцию софтбола, не предупредив меня. Мы договаривались решать эти вопросы вместе.

– Мы идем только на пробную тренировку. Для пробной тренировки мне твое согласие не требуется. – Кейтлин махнула наманикюренной ручкой.

– Нет, требуется. Мы подписали официальный документ. – Эрик чувствовал, как все вокруг рушится, расплывается: его жизнь, его жена… его дом, его дочь… контроль. Для него это было чересчур.

– И какие у тебя могут быть возражения против этого?

– Ты прекрасно знаешь, какие. Ты силком тянешь ее в спорт. Ты хочешь, чтобы она была спортивная – как ты. И тебя не волнует, хочет ли она сама этого.

– Да что в этом такого? Дай ты ей быть нормальным ребенком, бога ради! – Кейтлин взмахнула руками, как будто собираясь взлететь. – Нормальные дети любят спорт. Ты что, не хочешь, чтобы она была нормальной?

– Я хочу, чтобы она была собой.

– Нет, – огрызнулась Кейтлин. – Ты хочешь, чтобы она была тобой.

– А ты хочешь, чтобы она была тобой! – огрызнулся в ответ Эрик, попутно подумав, когда же они перешли от «я надеюсь, наша маленькая девочка будет похожа на тебя» к «я надеюсь, наша маленькая девочка будет на тебя совсем не похожа».

– Хватит, Эрик. Уходи. У тебя нет права здесь находиться.

– Где она? Я хочу ее видеть.

– Нет, нельзя. Ей надо одеваться. Мы скоро уезжаем.

– Я не могу с ней повидаться? Ты серьезно? – Эрик сделал шаг к двери, но Кейтли заслонила проход собой, раскинув руки.

Эрик был крупным мужчиной, но он не мог применить к ней силу – и она это знала. Он никогда бы на такое не пошел. Никогда.

– Мы покупали экипировку и форму, она устала. Не надо ее беспокоить.

– Я не собираюсь ее беспокоить, я хочу только поздороваться. Она же меня ждет и…

– Ты не увидишь ее. – Голубые глаза Кейтлин смотрели холодно. – Сегодня не твоя очередь.

– Но она мой ребенок!

Эрик ненавидел все эти «моя очередь – твоя очередь». Он скучал по своей дочери каждый день, а мог увидеться с ней только каждые вторые выходные и один раз в неделю пообедать. Это было согласовано с адвокатами, и Эрик жил в таком режиме уже три месяца, но никак не мог привыкнуть к этому расписанию.

– Я звоню Дэниелу. – Кейтлин решительно вытащила айфон из кармана шорт и нажала кнопку вызова. – А тебе лучше позвонить Сьюзан.

– Война адвокатов? Нет, увольте. Пожалуйста, остановись.

– Что ж, пеняй на себя. – Кейтли отступила в сторону, прижала телефон к уху и заговорила в трубку: – Дэниел, у меня тут проблема…

Эрик прошел мимо нее, вошел в дом, миновал прихожую и побежал по лестнице, прыгая через две ступеньки. На втором этаже он постарался сделать веселое и беззаботное лицо.

– Папочка, это ты? – раздался из комнаты Ханны радостный голосок.

Глава 5

– Папочка!

Она выскочила в коридор, и Эрик принял ее в свои объятия, подбросил в воздух, а потом прижал к себе крепко-крепко, вдыхая идущий от ее волос аромат шампуня «Принцессы Диснея», смешивающийся со слабым синтетическим запахом желтого спортивного костюма с принтом «Детской стоматологии Дэвида».

– А как ты догадалась, что это я пришел? – Эрик чуть было не сказал «домой». А ведь он теперь даже не знал толком, где его дом. Его дом продается. Продан. Его больше нет.

– Я услышала твои шаги на лестнице. У тебя большие ноги. – Ханна обвила руками его шею и терлась об него лбом, как котенок. Темные, прямые, длиной до подбородка волосы падали ей на лицо, круглое как луна, хотя сама она была худенькая, с торчащими коленками. Из шорт торчали босые ноги.

– Я люблю тебя, солнышко. – Эрик поцеловал ее в щеку.

– И я тебя люблю.

– Как твоя диорама, понравилась миссис Вильямс? – Эрик поставил ее на ковер. Она была такая милая в этой своей форме для софтбола и очках в розовой оправе – у нее была дальнозоркость, линзы очков увеличивали ее лазурно-голубые глаза, именно поэтому Эрику всегда казались невероятно трогательными маленькие девочки в очках.

– Она в восторге! – просияла Ханна, демонстрируя в сверкающей улыбке все зубы разом, кроме одного, слева, который недавно выпал. – Она сказала, что моя диорама одна из лучших в классе!

– Отлично, я так и знал.

– Еще трое в нашем классе делали диораму по «Джеймсу и Гигантскому персику», но только я использовала магические кристаллы.

– Ты умница. – Эрик опустился на колени и дотронулся до ее спортивного джемпера: – Эй, мне нравится эта клевая форма. Я слышал, ты сегодня собираешься поиграть в софтбол. Звучит здорово!

Улыбка моментально слетела с лица Ханны, она нахмурилась, но Эрик не хотел проецировать свои эмоции на девочку, поэтому попытался еще раз:

– Я слышал, вы купили даже бутсы! Бутсы – это прикольно.

– Нет. Я их ненавижу. Они отвратительные. В них нельзя ходить нигде, кроме как по траве. А мы ездили за ними специально в магазин. – Ханна сморщила вздернутый носик, миниатюрную копию носика Кейтлин. – Мама носила такие, когда играла в хоккей на траве.

Эрик подумал про себя, что на поле для хоккея Кейтлин чувствовала себя куда более уверенно, чем на поле семейной жизни.

– Мы ели мороженое, а потом мама купила мне еще собственную перчатку. Можешь попробовать ее надеть – в ней удобнее ловить мяч. – Ханна отбросила прядку волос со лба. – Еще купили держалки для очков, чтобы не свалились. Желтенькие, в цвет формы.

– Ух ты, все это звучит очень здорово! – Эрик отметил, что Кейтлин неплохо поработала: торговый центр, мороженое, покупки… – Похоже, ты готова к софтболу! И похоже, это будет весело, да?

– Нет. – Ханна взглянула на него исподлобья, снова отбросив челку со лба. Взгляд у нее был мрачный. Она так напоминала Эрику его самого – не внешне, потому что внешне она была гораздо более похожа на Кейтлин, такая же яркая и голубоглазая. Но то, как она себя вела – ее повадки, жесты, ее гештальт (он никак не мог отделаться от привычки использовать эти психиатрические термины и в обычной жизни) – это был он, Эрик, в чистом виде.

– Ну почему? Мне кажется, звучит здорово.

– Я совсем не умею играть. Это так трудно!

– Что же в этом трудного? – Эрик старался, чтобы его голос звучал ровно и спокойно, но сердце его разрывалось от сочувствия к ней.

– Это все… слишком трудно. – Ханна повела плечом, отводя глаза.

– Что именно? – Эрик понимал, что нужно помочь ей сейчас, немедленно, чтобы она не загоняла проблему внутрь. Он всегда старался использовать свой опыт в интересах Ханны, он был ее личным «папочкой-мозгоправом».

– Ты можешь ударить по мячу всего три раза. И если ты эти три раза не попадаешь по нему – ты садишься на скамейку.

– Ну так постарайся хорошо провести время, милая. Это же всего-навсего тренировка, просто чтобы посмотреть, понравится тебе или нет. Попробуй.

– Они будут надо мной смеяться. Они меня не любят, еще со школы. – Глаза Ханны наполнились слезами, а брови сложились грустным домиком: – Я плохо играю – слишком плохо для того, чтобы быть в команде. Никогда не попадаю по мячу, не умею его ловить. Я один раз поймала мяч – но тогда Сара Т. наскочила на меня, и я его уронила. Вдруг я и сейчас уроню мяч, и они все будут смеяться? Вдруг они будут издеваться надо мной?

Эрик слышал панические нотки в ее голосе и понимал, что она уверена – случится катастрофа. Симптомы повышенной тревожности были у Ханны с самого раннего возраста, она всегда стеснялась других детей в садике и вообще всего боялась: она боялась пчел, мух, темноты, ночных окон, даже бабочек. С возрастом она просто стала более скрытной и научилась прятать свои страхи от посторонних.

Эрик слегка коснулся ее плеча:

– Ты все-таки попробуй и постарайся получить удовольствие.

– Как?

– Просто скажи себе: это так здорово – побыть на природе. Как Джеймс с мисс Спайдер и гусеницей.

Ханна моргнула, на лице ее было сомнение.

– Мама говорит, я должна ходить туда летом, а потом можно бросить.

– Понятно. – Эрик постарался не выдать свои мысли. На самом деле Ханне было бы достаточно и одного вечера. – Твоя мама просто хочет, чтобы тебе было весело и ты провела время на воздухе – вот и все.

– Но я же даже правила не знаю!

– Ничего, выучишь.

– Мисс Пинто должна рассказать мне их в школе. – Ханна начала теребить волосы, протягивая их через большой и указательный палец, сложенные вместе. Эрик мог только надеяться, что это не признаки развивающейся трихотилломании – расстройства, при котором дети вырывают волосы на голове. В больнице у него было немало пациентов, страдающих этим расстройством: вот совсем недавно он лечил девочку-старшеклассницу, которая вырвала себе все брови и ресницы…

– Ханна, послушай меня. Тебе помогут понять правила. Никто не ждет, что ты сразу будешь их знать. Для этого и нужны тренировки. Чтобы учиться.

– Но все остальные там уже знают правила. – Ханна намотала волосы на палец. – Я одна их не знаю! Эмили – капитан, и она говорит, что я лузер.

– О, нет, милая, ты не лузер. – Эрик прижал ее к себе и поцеловал. – Эмили просто задира, а что мы с тобой знаем о задирах?

– Они просто пустышки.

– Абсолютно точно! – Эрик улыбнулся. – Они пустышки. Знаешь, кто они? Тупицы.

Ханна хихикнула, и тут оба они услышали, как по лестнице поднимается Кейтлин.

– Ханна, ты готова? – позвала Кейтлин, стараясь, чтобы ее голос звучал как можно непринужденнее. – Не хотелось бы опаздывать.

– Мам, ты представляешь? – закричала в ответ Ханна, радостно улыбаясь. – Папа сказал, что Эмили тупица!

Кейтлин остановилась перед ними, поджав губы:

– Не надо говорить обидные слова, Ханна, Эмили хорошая девочка.

Эрик поднялся, опустил руку на голову Ханне, взъерошил ей волосы – кожа головы под его пальцами была такой теплой, такой шелковистой.

– Мне кажется, Эмили это заслужила – она обзывает Ханну.

– Ну, это не значит, что надо за ней повторять, – произнесла Кейтлин холодно и протянула Эрику свой айфон: – Эрик, возьми трубку. Дэниел на линии, и я думаю, тебе стоит с ним побеседовать.

– Отлично, спасибо, – Эрик взял телефон и большим пальцем нажал кнопку отбоя, а затем вернул ей телефон. – Вот. Скажи Дэниелу, что я был рад его слышать.

– Прекрасно. – Кейтлин бросила на него недовольный взгляд, но сдержалась, ведь рядом была Ханна.

Ханна посмотрела на Эрика и снова улыбнулась:

– Пап, а ты поедешь с нами на тренировку?

– Конечно, – ответил Эрик, – я с удовольствием…

– Нет, папа не может, – вмешалась Кейтлин, отбросив сдержанность. – Сегодня ведь не настоящая игра, просто тренировка, а папе надо постричь лужайку и поправить забор. Я обязательно дам ему график твоих игр – и он сможет прийти и посмотреть, как ты играешь, – Кейтлин взглянула на босые ноги Ханны. – Почему ты до сих пор не надела носки и бутсы? Нам уже пора выходить!

Ханна поправила очки:

– Они у меня в комнате. Эти шнурки ужасно длинные и не влезают в дырочки, я пыталась, но так и не поняла, как их надо шнуровать!

Кейтлин махнула рукой в сторону комнаты:

– Ну так принеси их, наденем в машине! Давай же, скорее!

– Ладно! – И Ханна понеслась в свою комнату.

Эрик подождал, пока она не убежит достаточно далеко, чтобы не слышать их разговор, и повернулся к Кейтлин:

– Как я и думал, она не в восторге от этой идеи с софтболом, но я считаю, ничего страшного не произойдет, если ты дашь ей возможность попробовать. Я хотел бы тоже поехать и посмотреть, как у нее получается, и у меня есть право это сделать.

– Если бы ты ответил Дэниелу, ты бы знал, что у тебя нет никаких прав на это.

– Как там ты сказала? А какие у тебя есть возражения против моего присутствия? – не преминул уколоть ее Эрик ее же словами. – Если софтбол – это так здорово, почему я не могу поехать и посмотреть, как моя дочь наслаждается этой игрой?

– Она не сможет наслаждаться, если ты будешь смотреть. Она будет делать вид, что ей не нравится, чтобы ты ее жалел!

– Нет, не будет. – Эрику стало обидно за Ханну. – Она просто маленькая девочка, которая пытается справиться с большими эмоциями. И нам надо помогать ей в этом, даже если нам не нравятся эти эмоции. Даже если эти эмоции кажутся нам неприемлемыми.

– Хватит уже, Фрейд! Почему ты все время все усложняешь? Почему у тебя все время все так сложно?

– Просто любые действия имеют последствия, Кейтлин. Люди имеют право на эмоциональные реакции в связи с чужими решениями. Особенно дети.

– Да прекрати! – Кейтлин стиснула свои великолепные зубы. – Дети играют в софтбол. Происходят плохие события и хорошие события. Люди расходятся, и все должны учиться на ошибках и двигаться дальше. Я, ты и Ханна. – Кейтлин понизила голос, потому что Ханна уже приближалась к ним, неся в руках носки и бутсы с развязанными длинными шнурками.

– Мам, я несу бутсы!

– А ты можешь идти быстрее? – Кейтлин чуть подтолкнула Ханну в сторону лестницы, и тут вдруг у Эрика в кармане зазвонил телефон. Эрик тут же достал его – рефлекс психиатра. Бросил взгляд на экран – звонила Сьюзан Гримс, его адвокат, поэтому он сунул телефон обратно в карман и поспешил вслед за Кейтлин и Ханной. Он спустился за ними по лестнице, там Кейтлин вручила ему сумку с закусками, и он донес ее до машины и уложил в багажник, пока Кейтлин шнуровала бутсы Ханне. Потом Кейтлин резко захлопнула переднюю дверцу, машина рванула с места, а Эрик еще долго стоял и махал вслед, пока машина не скрылась за поворотом. Он заметил, что табличка «Продается» исчезла с газона – видимо, Кейтлин убрала ее, пока он был наверху. Развернувшись, он пошел в гараж, где и обнаружил табличку, спрятанную за раскладными стульями. Он отодвинул стулья, достал табличку и сунул ее вверх ногами в мусорный бак. Он сделал это не думая – просто сделал и все, и испытывал он при этом одновременно и неловкость, и удовлетворение.

Вернувшись в гараж, он переоделся в свои рабочие джинсы и свитер, достал инструменты и чинил забор, пока не начало темнеть. Он старался не обращать внимания на ком, который застрял у него в груди. Уговаривал себя, что это всего-навсего мозжечковая миндалина, отвечающая в мозгу за центр контроля эмоций, что это она в связи с его волнениями проявляет гиперактивность. Перед глазами у него стояла картинка из учебника по нейробиологии, где были изображены области мозга – мозжечковая миндалина была там нарисована красными и оранжевыми цветами, она была даже на вид горячая, как солнечные протуберанцы.

Убрав инструменты, он взялся за газонокосилку и стриг лужайку, пока совсем не стемнело: он утюжил ее взад и вперед, стараясь не пропускать ни малейшего участка и подбираться как можно ближе к деревьям, как будто это простое действие могло отвлечь его от мысли, что его дочь больше никогда не будет играть на этой лужайке, что эта лужайка вообще ему больше не принадлежит и что его дом больше не его дом вовсе.

Он не сразу заметил, что солнце село. Потому что он и так все это время находился в темноте.

Сообщение он прочел, только когда приехал домой.

Глава 6

Эрик открыл входную дверь, положил ключи на столик сбоку от входа, а потом вытащил айфон из кармана. На экране светилось уведомление о новом сообщении. Видимо, он не почувствовал вибрацию телефона, когда оно пришло, пока косил лужайку, а когда сел в машину, сразу принялся звонить: сначала своему адвокату, которая не взяла трубку, потом – риелтору из агентства «Ремакс», который тоже не ответил, потом звонили его частные клиенты. К счастью, ничего серьезного, что требовало бы безотлагательного вмешательства, всего-навсего вопросы о дозировках лекарств и тому подобная ерунда. И вот он наконец дома. В своем новом доме.

Он устал и был голоден, а еще он весь с головы до ног был усыпан желтой цветочной пыльцой – летящая от скошенной травы пыль ровным слоем устилала его футболку, джинсы и кроссовки.

Эрик коснулся иконки на экране, и высветилось сообщение. Номер был незнакомый, а само сообщение гласило:

«Вы хотели поговорить о Якобсе, но я не успела вас перехватить. Я свободна сегодня вечером, можем встретиться. Кристин».

Эрик удивленно вскинул брови.

Это же его студентка, Кристин Малин. Он никогда раньше не получал от нее смсок – равно как и от других студентов. Он понятия не имел, где она раздобыла его номер, хотя у него мелькнула догадка – у нее ведь был доступ к базе данных больницы. И он действительно говорил ей, что хотел бы обсудить с ней случай некоего Армана Якобса, пациента семидесяти с чем-то лет, который страдал расстройством личности, вызванным хронически алкоголизмом, но это вполне могло подождать до завтра.

В памяти у Эрика всплыли слова Лори, которые она произнесла в приемном отделении: «Она положила на тебя глаз».

Теперь он был почти уверен, что Кристин просто воспользовалась благовидным предлогом, чтобы вытащить его на свидание. Он никогда не встречался с подчиненными, особенно со студентами, но это было заманчиво. Вдобавок в его новом доме было так пусто, тишина буквально звенела в нем. Эрик пока не обставил свое новое жилище, потому что все еще лелеял надежду, что они с Кейтлин снова сойдутся – но напрасно, надежды не было. Секс у него последний раз был около восьми месяцев и трех недель назад. До сих пор ему некогда было думать о свиданиях – все мысли его занимали адвокаты.

Эрик разблокировал экран айфона, пролистал контакты и нажал кнопку «вызов», направляясь на кухню в ожидании ответа.

– Сьюзан, – произнес он, когда на том конце провода ответили. – Привет, ты получила мое сообщение?

– Да, привет. – Голос Сьюзан был едва слышен за оглушительным ревом стадиона. – Я сейчас на игре сына, баскетбольный матч. Прости, я не могла тебе ответить.

Эрик сразу вспомнил, как Кейтлин сказала, что нормальные дети любят спорт, но постарался отогнать эту мысль подальше.

– У тебя есть минутка? Надо поговорить. Это важно, а я ведь не из тех клиентов, которые звонят по каждому пустяку.

Сьюзан засмеялась:

– Давай, ковбой. Я уже слышала от Дэниела, что у вас произошел инцидент по поводу дома. Что случилось?

Эрик ввел ее в курс дела, стараясь быть максимальном кратким.

– Но разве она имеет право продать дом, не спросив меня?!

– К сожалению, боюсь, что да. Вы договорились, что она получает дом, потому что так будет лучше для Ханны, но мы не предусмотрели подобную ситуацию в соглашении. В свое оправдание могу сказать только одно: такие вещи никогда в соглашениях и не пишут.

– Черт! – Эрик подошел к холодильнику и рывком открыл дверцу.

– Я могу только попытаться доказать, что она собиралась продавать дом с самого начала. То есть еще до того, как мы подписали соглашение. То же самое я сказала Дэниелу. Он не отрицал, но и не подтвердил это ее намерение.

– А мы сможем изменить соглашение, если ты это докажешь?

Эрик осмотрел полки холодильника: прокисшее молоко, шесть банок пива и остатки еды из «Стейк-хауса». Он в последнее время так часто брал еду на вынос, что все эти коробочки только что во сне ему не являлись.

– Нет. Мы не сможем это сделать, потому что они не согласятся, а заставить их нельзя.

– Понятно. – Эрик не хотел сдаваться. – Но неужели мы не можем ничего сделать, чтобы остановить ее?

– Прости, мне жаль. Ничего.

– Но могу я хотя бы купить этот дом? Я звонил риелтору, но он не взял трубку…

– Я бы рекомендовала тебе не делать этого, Эрик.

– Но почему? Если я чокнутый настолько, что готов выкупить свой собственный дом, – кто мне помешает?

– Если дом уже под договором, а ты начнешь звонить и мешать этой сделке – она сможет подать на тебя иск.

Эрик фыркнул от возмущения:

– За что?! За то, что я пытаюсь купить дом, который и так принадлежит мне?

– Это называется «незаконное вмешательство».

– А если я предложу более высокую цену? Она сказала, что получит столько, сколько запросила – но даже если так, я могу перебить цену! Это не будет вмешательством?

– Не спеши, Эрик, я сомневаюсь, что ты сможешь перебить цену. Поговорив с Дэниелом, я позвонила своему кузену, он риелтор в «Беркшир Хэттэвей», и он навел для меня кое-какие справки. Кейтлин получит за дом пятьсот десять тысяч долларов.

– Что?! – Эрик схватил банку пива и захлопнул дверцу холодильника. – Да это невозможно. Он стоит от силы четыреста пятьдесят тысяч! Как это ей удалось?

– Мой кузен считает, что покупатель – иностранец.

– Какой еще иностранец? Это же пригород Филадельфии, а не Лондон!

– Он говорит, что дома в вашем районе очень выросли в цене, потому что после слияния «Сентенниал Тек» с японской компанией их руководители хотят жить там. И они готовы переплачивать. Три спальни, две ванные комнаты, пятьсот десять тысяч. Упаковать?

Эрик почувствовал, как сердце у него упало. Да уж, упаковать.

– Ладно. Мы оба с тобой знаем, что у меня нет лишних пятисот десяти тысяч наличными.

– Особенно с тех пор, как ты стал выплачивать ей гигантские алименты. Она получит большие деньги, и у нее все будет в порядке. Ей бы стоило поделиться с тобой. – Сьюзан хмыкнула. – Я просто стараюсь предупредить, Эрик. Не надо в это лезть.

– Это дом моей дочери. – Эрик прижал телефон ухом к плечу, вынул банку пива, оторвал железное колечко и сделал глоток.

– Да, это был дом твоей дочери, но Кейтлин решила по-другому.

Эрику нечего было возразить, он мог только переваривать полученную информацию. Он не понимал, как Кейтлин могла продать дом, даже за такие огромные деньги. Он не понимал, как она могла уйти от него. Он ведь любил ее, любил и сейчас, но она ушла и забрала с собой все: Ханну, вид из окна, отлично постриженную лужайку, на которой даже не росли сорняки.

Эрик сделал еще глоток пива, оно горчило.

– Эрик, ты здесь?

– Да, но я близок к самоубийству. Впрочем, к счастью, я знаю хорошего психотерапевта.

Сьюзан рассмеялась.

– Ладно, давай сменим тему. Расскажи мне о софтболе. Кейтлин сказала, что я не имею права присутствовать на тренировках Ханны. Это правда?

– Нет, она просто пыталась от тебя избавиться. И Дэниел тоже. Я рада, что ты не стал отвечать на его звонок. Он вообще не должен с тобой разговаривать напрямую, он ведь знает, что у тебя есть законный представитель. В любом случае тренировка – это общественное мероприятие. И ты имеешь право на нем присутствовать.

– А она не должна была посоветоваться со мной, прежде чем записывать Ханну на летние занятия? Разве у нас не написано в соглашении, что мы принимаем важные решения только сообща?

– В соглашении речь идет о таких решениях, как выбор религии или перевод ребенка в другую школу.

– А что нам делать с софтболом?

– Ничего. Если мы выйдем к судье с просьбой запретить Кейтлин отправить Ханну в секцию софтбола, мы проиграем. И это будет выглядеть так, будто ты придираешься. По мелочам.

– Ты так говоришь, как будто это пустяк. Но ведь для такого ребенка, как Ханна, это совсем не пустяк. Я уже говорил тебе, она очень тревожная и она совсем не хочет играть в софтбол. Она играет плохо, и другие девочки над ней смеются. Мы же можем представить это в суде?

– Нет. Суд не будет убеждать родителей отдавать или не отдавать их ребенка в секцию софтбола. Я знаю, ты считаешь, что у нее тревожное расстройство, но ведь диагноза у нее нет.

– Я поставил ей этот диагноз, а я имею на это право.

– Но суд не признает твое мнение, потому что ты заинтересованное лицо – и это действительно так. Если ты хочешь, чтобы мы обследовали ее и получили заключение о ее психологическом состоянии, мы можем это сделать.

– Я не хочу больше подвергать ее стрессу, даже чтобы убедить в чем-то судью!

Эрик ненавидел всю эту судебную волокиту – с какой стати какой-то судья вообще может решать, что и как лучше для его ребенка, которого он знает лучше всех и любит больше жизни?!

– Она и так нервничает из-за нашего расставания, а теперь и из-за переезда.

– Дети легко приспосабливаются, Эрик.

– Не все дети легко приспосабливаются. – Эрику не нравился скептицизм в голосе Сьюзан. Дети с тревожными расстройствами страдают от душевной боли, и он знал это лучше, чем кто-либо. И некоторые не выдерживают этой боли, слетают с катушек. Интересно, сколько еще случаев стрельбы в школах должно произойти, чтобы люди наконец-то это поняли?

– Эрик, я предлагаю следующее. Посмотри, как пойдут тренировки. Дай ей попробовать, один или два раза. И тогда тебе уже будет с чем выйти в суд, если мы решим это делать.

Но Эрику в голову пришла еще одна мысль – очень смелая мысль.

– Послушай… Я тут с этим домом как-то выпустил из виду одну очень важную вещь… Ведь вся эта ситуация с продажей дома дает мне возможность поднять вопрос об опекунстве. По соглашению Ханна должна проживать с Кейтлин. Но если Кейтлин со своей стороны собирается так много изменить в ее жизни, то получается, что она уже действует не в ее интересах.

– И что ты собираешься с этим делать?

– А мы можем обратиться в суд с иском? С иском по определению места жительства ребенка? О приоритетной опеке[3]?

– Ты серьезно? – В голосе Сьюзан звучало удивление.

– Да, а почему нет?

– Но вы же с Кейтлин уже договорились по-другому. У нас уже есть подписанное соглашение, и по нему Ханна живет у нее.

– Но это было до того, как я узнал, что она продает дом. – Эрик отпил из банки еще немного пива – «Бад лайт» словно добавляло ему решимости. – Давай подумаем непредвзято. Почему Ханна не может жить со мной? Я работаю меньше часов в неделю, чем Кейтлин, я более мобилен. Да черт возьми, если я захочу – я вообще могу оставить работу в больнице и принимать больных только на дому!

– Попридержи коней, Эрик. Мы говорим о глобальных изменениях в твоей жизни.

– А может быть, мне как раз и нужны глобальные изменения в жизни. – Эрик почувствовал, как сердце у него замерло. Оказывается, эти несколько месяцев, когда он не мог быть отцом в полной мере, дались ему тяжелее, чем он себе признавался. – Время перейти в наступление, не так ли? Кейтлин же перешла.

– Но это не соревнование, Эрик, не битва между тобой и Кейтлин. Речь идет об интересах Ханны.

– Я это знаю. И я знаю, что в интересах Ханны жить со мной. Теперь я точно это знаю.

– Но почему? Только потому, что твоя бывшая решила продать дом?

– Нет, не поэтому. Просто этот ее поступок заставил меня задуматься. Я все время шел на уступки, чтобы как можно меньше травмировать Ханну, но в результате эта цель не была достигнута. Если она хочет уехать – пусть уезжает. Но одна. А дочь пусть останется со мной, – Эрик сделал еще глоток из банки. – Я думал, так будет лучше для Ханны, если мы не будем спорить из-за нее, но теперь я не собираюсь стараться любой ценой избежать конфликта. Я буду бороться за то, что считаю важным и правильным.

– И ты считаешь важным и правильным добиваться права приоритетной опеки? Это довольно необычно, ведь у вас девочка.

– Я очень близок с Ханной. Гораздо ближе, чем Кейтлин. Я ее понимаю гораздо лучше – Кейтлин ее вообще не понимает. – И Эрик действительно был в этом уверен, хотя Кейтлин, конечно, никогда бы не признала это. – Думаю, если бы ты спросила Ханну, она бы выбрала жить со мной, а не с Кейтлин, но я с ужасом думаю о том, что Ханне придется решать это самой. Ей придется?

– Нет. Конечно, судья спросит ее в кулуарах, с кем она хотела бы жить, но она еще слишком маленькая, чтобы ее мнение было решающим. Если ты всерьез намерен бороться, я должна отозвать наши документы, прямо сейчас.

– И что потом?

– Мы начнем переговоры, и если не достигнем согласия – перенесем наш спор в суд. Это неприятно, но если ты действительно хочешь этого добиться – мы это сделаем. – В голосе Сьюзан явственно слышалось сомнение. – Знаешь, мы можем сначала рассмотреть компромиссный вариант.

– Это какой?

– Мы можем просить равной опеки, пятьдесят на пятьдесят. Ханна тогда жила бы неделю у тебя, неделю у Кейтлин.

– Нет, это идея мне не нравится. Из-за Ханны. Ей придется привыкать к двум новым домам одновременно, а дети с тревожными расстройствами очень тяжело воспринимают перемены – любые перемены. Ей будет очень трудно адаптироваться, это создаст массу новых проблем.

– Ладно, давай так. Обдумай все хорошенько на выходных. А в понедельник позвони мне и скажи, что ты решил.

– Если мы подадим иск – у нас есть шансы?

– Это, конечно, не рядовой случай, поэтому я не знаю. Единственное, что я могу тебе сказать – если ты решишь все-таки ввязаться в эту битву, я сделаю все, что в моих силах.

– Спасибо. – Эрик почувствовал теплую волну благодарности.

– А пока на всякий случай не выходи за рамки. Не звони Кейтлин и отпусти ситуацию с софтболом. Не звони Ханне и не спрашивай ее, как ей понравилось. Затаись. Оставь их пока вдвоем.

– Но я ведь могу позвонить Ханне просто так, да? Я звоню ей каждый вечер, чтобы пожелать спокойной ночи. Мы купили ей мобильник, поэтому она всегда может поговорить со мной.

– Да, это можно, но не выпытывай у нее ничего – судьи это очень не любят.

– Я никогда так не делаю.

– Да понятно. Но ведь раньше и обстоятельства были совсем другие. Кейтлин не готова к такому развитию событий. Мне ведь не надо предупреждать тебя, что не надо ставить ее в курс дела?

Эрика не надо было предупреждать.

– И учти: каждое твое движение отныне под микроскопом. Суд будет учитывать все, любую мелочь. – Сьюзан заторопилась. – Ты меня понимаешь?

– Да, спасибо.

– Пожалуйста. Все, до понедельника. Мне пора – игра окончена.

– Они выиграли?

– Когда они выигрывают, я громко визжу. Спокойной ночи.

– Ладно, береги себя. Пока.

Эрик нажал кнопку отбоя и сделал еще глоток, прикончив банку. Поставил банку на стол и взглянул на экран телефона: там светился красный квадратик – сообщение от юной Кристин.

Эрик направился в душ – обдумывать свое решение.

Глава 7

Эрик намылился и подставил струям горячей воды шею и плечи. Мысли неслись у него в голове потоком, свободным и быстрым, хотя и слегка беспорядочным, что было для него нехарактерно. Тот энтузиазм, который он испытал при мысли о возможности жить вместе с дочерью, его самого немного пугал, поэтому он решил разложить все по полочкам. Он ужасался тому, что Ханне придется пройти через все эти судебные заседания, которые настроят ее против матери. Если суд спросит ее, с кем она хочет жить, и она выберет его, ее отношения с Кейтлин никогда уже не будут прежними.

Эрик повернулся другим боком, и вода заструилась у него по спине. Мозг его продолжал лихорадочно работать. В этой войне, где родители будут биться за право жить с ней, Ханна в любом случае проиграет: она потеряет либо мать, либо отца. Эрик не хотел становиться в этой игре третьим лишним, но он знал, что даже в этом случае он вел бы себя лучше, чем Кейтлин. Если Кейтлин проиграет в битве за Ханну, она никогда не простит его. И он потеряет ее навсегда, пусть хотя бы как друга. До конца дней. Так что и он в любом случае проиграет.

Эрик выключил воду, продолжая напряженно размышлять.

Как и все супруги, они с Кейтлин хорошо знали все секреты и болевые точки друг друга. Большинство секретов Кейтлин касались ее матери, которую она с иронией называла Мать Тереза: у них были прохладные отношения, ее мать всегда была сдержанной и отстраненной, и Кейтлин очень волновалась, что у нее тоже недостаточно развит материнский инстинкт. Она испытывала постоянное чувство вины за свое критическое отношение к окружающим и до сих пор сомневалась, что ее послеродовая депрессия действительно была вызвана гормональными изменениями в организме. Она не хотела сидеть дома и заниматься ребенком, ни одного месяца – поэтому в возрасте двух недель у Ханны появилась няня.

Открыв стеклянную дверцу душевой кабины, Эрик взял полотенце и стал вытираться. Теперь он был почти уверен, что его совместное проживание с дочерью – это очень правильная идея. Ну и что, что он отец, а не мать? Разве это имеет значение? Какая разница, мужчина он или нет? Он же отец! Но хватит ли у него духу оставить работу в больнице и ограничиться частной практикой на дому? А как же его честолюбивые устремления стать главным врачом больницы? И что вообще будет с его карьерой? С его профессиональным статусом? С его частными клиентами?

Эрик обернул полотенце вокруг талии и вдруг столкнулся взглядом со своим отражением в зеркале. Глаза у него были ярко-голубые, близко и глубоко посаженные; Кейтлин всегда говорила, что у него жалобный взгляд, но он предпочитал думать, что на самом деле взгляд у него выразительный – это по крайней мере не звучало как симптом. Короткие светлые волосы вечно топорщились у него надо лбом, как щетка, но Кейтлин раньше считала, что это мило. Прямой нос с небольшой горбинкой, тонкие губы – когда-то она любила его улыбку. Он был высоким и сильным, с развернутыми плечами, развитой грудной клеткой, узкими бедрами и мускулистыми от занятий бегом ногами. Кейтлин когда-то говорила: «У тебя самое красивое тело среди всех мужей на свете!»

Эрик вдруг понял, что он не смотрит на себя своими глазами – только ее. Он не мог вспомнить, когда это произошло, и не знал, бывает ли так у всех супругов, но он видел себя исключительно через призму ее восприятия. Кейтлин превратилась из его девушки в его лучшего друга, в жену, в мать его ребенка. Она была его семьей – а теперь он должен был решиться на то, чтобы отобрать у нее единственную дочь, сделать ее воскресной матерью, обречь ее на страдания и запоздалые сожаления – на все то, что чувствовал он сам последнее время.

Эрик не был уверен, что сможет так с ней поступить.

Выходя из ванной, он оставил полотенце на талии, потому что до сих пор не купил занавески. Он понял, что это проблема, на вторую неделю проживания в своем новом доме, с изумлением поймав на себе взгляд пожилой дамы, которая наблюдала за ним в бинокль из окна дома напротив. Кейтлин как-то сказала ему, что все пожилые дамочки от него тащатся, но он тогда не принял это всерьез. И сейчас он не хотел об этом думать.

Он вдруг вспомнил про бедную миссис Тихнер и ее внука, но сразу же постарался отогнать эту мысль прочь.

Идя босиком по узкому коридорчику с деревянным полом и яично-желтыми стенами, он старался представить себе, как будет выглядеть этот дом, если в нем будет жить Ханна. Это был очаровательный старый дом в Девоне с коричневой черепицей и зелеными ставнями, всего в десяти минутах от их старого дома. Значит, школа находится рядом и ее менять не придется. В доме было две спальни примерно одинаковых размеров: одна – с окнами на север – для него, вторая – с окнами на юг – для Ханны. Ханне здесь нравилось, даже когда она оставалась ночевать на выходные, и она никогда не тосковала по дому, когда была здесь, – значит, она сможет жить здесь и ходить в свою школу. Кроме того, она сможет играть на той же самой детской площадке, что и раньше, и ходить в то же самое кафе-мороженое, и брать книги в той же самой библиотеке, «Уэйн Мемориал», и забегать в свой любимый детский книжный магазинчик.

Эрик остановился на пороге спальни Ханны и взглянул на нее по-новому: она была довольно большая, здесь стояла отличная двуспальная постель, белый комод, книжная полка, а еще белый письменный стол, придвинутый к окну, так что можно было сидеть и смотреть во двор. Комната была светлой и приветливой днем, но вот сейчас, поздним вечером, казалось необжитой и угрюмой: на постели не было покрывала, а на окнах занавесок… Эрик купил ей простое бежевое одеяло – а ведь дома у нее было яркое, в цветах. И стены здесь были белые – такие же, как почти во всей остальной квартире, а дома в комнате Ханны стены были нежно-розового, ее любимого цвета. Если Ханна переедет сюда жить – ему нужно сделать эту комнату теплой и уютной.

Эрик вдруг почувствовал прилив энергии. Когда-то еще в старшей школе он подрабатывал маляром, так что был вполне в состоянии сам превратить эту комнату в розовый дворец. Бросив взгляд на часы, он отметил, что времени только десять – значит, «Твой Дом» еще открыт. А еще можно заехать в один из больших универмагов и купить кучу всяких розовых и уютных штучек – стеганое одеяльце, подушки, плюшевые игрушки, игры, побольше книг, какие-нибудь розовенькие занавески… Тут мысли его приняли новый, неожиданный поворот: Ханна очень тосковала о Пичи, их серой полосатой кошке, которая умерла в прошлом году. Может быть, пришло время взять из приюта нового котенка? В отличие от Кейтлин, Эрик животных любил и не стеснялся признаваться, что он кошатник.

В ванной зазвонил его телефон, и Эрик поспешил туда через холл. Беря трубку, он бросил взгляд на светящийся экран. Номер был незнакомый, но это была не Кристин.

Эрик ответил.

– Доктор Пэрриш, это Макс Якубовски. – Голос Макса звучал очень взволнованно. – Мы с вами встречались в больнице, по поводу моей бабушки.

– Да, конечно, привет, Макс. – Сердце у Эрика замерло в ожидании дурных новостей. – Как она? В порядке?

– Нормально, она спит, но мы с вами, помните, говорили… типа обо мне. Я решил… я хотел бы прийти к вам.

– Отлично. – Эрик почувствовал облегчение. Этот парень переживает серьезное потрясение, и то, что он просит о помощи, в которой очень нуждается, это хороший знак. – Когда ты хотел бы прийти?

– А можно… как можно скорее. Вы говорили, вы и в выходные пациентов принимаете?

– Да.

– Может быть, тогда в эти выходные? Могу я прийти завтра?

– Думаю, да, только проверю сейчас. – Эрик открыл ежедневник в телефоне: с девяти до трех у него все было расписано, но ведь можно начать рабочий день и пораньше. – Ты можешь стать моим самым первым пациентом завтра, если придешь к восьми. Тебе это подходит?

– Да, абсолютно. Спасибо вам большое.

– Отлично. У тебя ведь есть моя карточка с адресом, да?

– Да.

– Там на обороте должен быть план, по которому меня легко найти. – Эрик снимал под офис солярий на последнем этаже своего дома, где раньше располагалась приемная ортодонта с отдельным входом.

– Да, спасибо вам огромное. Увидимся завтра в восемь.

– Прекрасно. Спокойной ночи. И передай от меня большой привет бабушке.

– Обязательно, спасибо. – Голос Макса звучал спокойнее. – Доброй ночи.

Эрик отключился, потом взглянул на экран, где немым упреком горело сообщение Кристин, на которое он так и не ответил. Он удалил сообщение и принялся собираться в магазин. Никогда раньше он и представить себе не мог, что, выбирая между магазином «Твой Дом» и «горячей студенточкой», он выберет магазин.

Если так пойдет дальше, секса у него больше не будет никогда.

Глава 8

3. Я легко и убедительно лгу.

□ не относится ко мне

□ относится ко мне частично

□ относится ко мне целиком и полностью

Не могу спать. Слишком сильно возбуждение. Первый шаг сделан, может быть, самый важный шаг. Это заняло довольно много времени, но сработало.

Враг попался на удочку.

Не могу найти себе места. Необычные ощущения, как будто покалывание во всем теле, даже не беспокойство – скорее ожидание, особенно когда темнеет.

Часы у моей постели показывают 3:02. Но я все кручусь и верчусь, перекладываясь с одного бока на другой. Попытки отрегулировать кондиционер не привели ни к какому результату. Почему они не могут написать инструкцию нормальным человеческим языком? Идиоты.

Выхожу в инет и пытаюсь играть, но не могу сосредоточиться, поэтому возвращаюсь в постель. Меня раздражают эти лузеры, я не хочу сегодня быть Достойным Соперником. В реале у меня теперь другая игра – она гораздо интереснее любой видеоигры, и мой герой уже близок к тому, чтобы уничтожить того, кто должен быть уничтожен, потому что он слабый и недостойный. Падший ангел.

Подобных ощущений у меня не было давно, и сейчас, когда я лежу в темноте, без одежды, под легкой простыней, меня как будто огнем обжигает эта обычная хлопковая простыня, и кожа моя покрывается мурашками.

Все кажется таким незначительным и мелким по сравнению с этим ощущением – когда план начинает осуществляться.

Это как вечер пятницы перед выходными, которых очень ждешь.

Я ворочаюсь с боку на бок, сбиваю подушку под шею и все никак не могу угомониться. Несмотря на темноту, ночь кажется живой, и хотя мое неподвижное тело растворяется, плывет и парит в этой темноте, нервы у меня наэлектризованы, сердце стучит, кровь кипит, адреналин несется по всем внутренним системам, заставляя каждый мой нейрон вибрировать.

Шшшш! Бам! Бум!

Я видеоигра.

И я волнуюсь настолько, насколько я вообще могу волноваться.

В мозгу человека есть мозжечковая миндалина, она является эмоциональным центром мозга. Если вы залезете в интернет и посмотрите картинку с МРТ нормального человека, вы увидите, что она светится горячим красным и оранжевым цветом, в то время как у социопата она темная, черная, холодная, как самая глухая полночь.

Вот так и у меня.

Сейчас мысли у меня текут свободно, время от времени закручиваясь в кольцо, возвращаясь к самому началу, – и я вспоминаю, как первый раз со мной произошло то, что я испытываю сейчас.

Я хорошо помню.

Мне было семь лет, и у моей матери появился ухажер. И вот этот ухажер пришел к нам со своим сыном – крысиной мордой по имени Джимми. Мать отправила меня на задний двор играть с этим крысенышем, а сама со своим дружком пошла в дом. И мы прекрасно понимали, что они там будут делать, – по крайней мере я точно, ведь они это уже делали раньше и эти звуки были мне хорошо знакомы.

Но моя социопатия не из-за матери.

Она на самом деле ничего не могла изменить.

Это от рождения.

Я всегда понимал, что отличаюсь от других – с самого начала, и мать это знала, поэтому она и старалась держаться от меня подальше. Она меня боялась, этот страх всегда плескался в ее глазах, а она в моих глазах видела мою истинную сущность.

Я с детства знаю, что я не как все, что я лучше. Умнее. Я особенный. Но я хорошо притворяюсь, умею заставить их думать, что я как они, и надо сказать, мне всегда это очень хорошо удавалось, как, например, в тот день, когда этот свинообразный крысеныш Джимми явился к нам в гости. И это было мое первое серьезное испытание.

Оставив Свинину играть во дворе, я проникаю в дом и беру голубую зажигалку, лежащую на столе. Звуки, доносящиеся из спальни, дают мне понять, что мать моя все еще занята, а я спокойно поджигаю газету, бросаю ее на диван, а зажигалку кладу в рюкзак Свинины с черепашками-ниндзя. А потом выхожу во двор, где Свинина выводит свое имя палкой в пыли.

Всего пять минут спустя мать и ее дружок выскочили во двор, полураздетые, кашляющие и задыхающиеся, в ужасе от начинающегося пожара. Моя мать сначала думала, что это она не погасила сигарету, но ее дружок нашел источник пожара и призвал нас к ответу.

Разумеется, я все отрицаю, и Свинина тоже.

Но потом этот плейбой обнаружил, что его зажигалка пропала, и стал ее искать, и вдруг – о чудо! – она нашлась в рюкзаке со старыми добрыми Леонардо, Микеланджело, Донателло и кто там еще четвертый, не помню.

Зато я очень хорошо помню, как этот придурок хватает Свинину за шею и влепляет ему оглушительную затрещину, от которой тот кубарем катится по двору.

Я прикрываю лицо.

Чтобы никто не видел моей улыбки.

И вот ровно то же самое я испытываю сейчас.

Это великолепно.

Глава 9

На следующее утро Эрик открыл дверь в приемную своего офиса и увидел, что Макс Якубовски уже сидит на одном из деревянных стульев, уставившись в свой телефон и водя по экрану пальцем.

– Макс? Доброе утро!

– О, привет. – Макс поднял глаза, сунул телефон в задний карман и вскочил на ноги с таким видом, как будто его застали врасплох.

– Нашел меня без проблем?

– Да, хвала GPS.

– Отлично. Ну, проходи.

Эрик махнул рукой в сторону открытой двери кабинета. Провожая парня взглядом, Эрик отметил, что тот сегодня выглядит хуже, чем накануне: Макс втянул голову в плечи, но все равно были видны темные круги у него под глазами, как будто он плохо спал ночью. Челка падала ему на лицо. И выглядел он подавленным.

– Спасибо, что согласились встретиться со мной, доктор Пэрриш. – Макс остановился посреди кабинета, глядя на Эрика полными благодарности глазами. Теперь, вблизи, Эрик смог разглядеть, что кожа на лице у него бледная, нежная и совершенно лишенная следов какой-либо растительности.

– Не за что. Садись, пожалуйста. – Эрик указал ему на безразмерное зеленое кресло напротив своего.

– Благодарю. – Макс опустился в кресло, выпрямившись, словно проглотил палку. Он был в свободных джинсах, очередной черной футболке и видавших виды кроссовках. – Я и не знал, что вы в больнице такая большая шишка. Я про вас почитал в инете.

– О да, я очень большая шишка. – Эрик улыбнулся, стремясь создать непринужденную обстановку.

– Значит, вот так выглядит кабинет психиатра. – Макс огляделся по сторонам, вертя растрепанной головой.

– Не стоит делать поспешных выводов – на самом деле этот кабинет когда-то принадлежал ортодонту.

Макс неуверенно улыбнулся, продолжая смотреть по сторонам, и Эрик сам невольно еще раз оглядел свой кабинет: справа стоял его письменный стол из тигрового клена, который он старался держать в порядке, рядом – серо-зеленое эргономическое компьютерное кресло и ореховый шкаф с учебниками, профессиональными журналами и DSM. На шкафу стояла кофеварка «Кюриг» с несколькими чистыми чашками и лежал стетоскоп и тонометр, которыми он время от времени пользовался. В центре комнаты друг напротив друга расположились три больших кресла, обитых одинаковой зеленой тканью. На стены он так ничего и не повесил – но справедливости ради надо сказать, что тут и вешать-то было особо негде, а свои дипломы и сертификаты он хранил в больнице, в кабинете.

– У вас нет кушетки.

– Кушетка – это вовсе не обязательно. – Эрик снова улыбнулся: он не первый раз сталкивался с этим распространенным заблуждением. – Мы можем просто сидеть и разговаривать.

– Ага. – Макс махнул рукой в сторону окна, где кусты сирени не давали солнцу проникнуть в комнату, создавая причудливые тени на потолке и стенах. За окном было тихо, если не считать щебета голубых соек и приглушенного пения трубача где-то вдалеке. – Мне нравятся деревья и все такое.

– И мне тоже.

– Это ваша семья? – Макс перевел взгляд на книжный шкаф, где красовалась фотография Кейтлин и Ханны.

– Да. – Эрик кивнул, но вдаваться в подробности не стал. Он вообще избегал особо говорить о себе на сеансах – главным образом потому, что не хотел даром тратить время. Не все психиатры хранят личные фотографии в своих кабинетах, но его пациенты обычно не были опасны и он не волновался за безопасность своей семьи.

– Ладно. А как мне вас называть? «Доктор Пэрриш», как в больнице?

– Да, «доктор Пэрриш» вполне подойдет. – Эрик взял со стола блокнот и положил его на колени. Он всегда так делал в начале сеанса, чтобы его потом не могли обвинить том, чего он не говорил и не делал.

– Бабушка дала мне записку для вас, когда узнала, что я пойду к вам.

– Это совсем не обязательно, ты можешь самостоятельно решать, ходить тебе на терапию или нет.

– Она думала, это как в школу, что тут проверяют.

Макс достал из кармана и протянул Эрику листок бумаги, на котором было написано: «Доктор Пэрриш, да благословит вас Господь за то, что вы помогаете моему Максу». Почерк был неровный, прерывистый, и от этого у Эрика в горле встал комок. Внутри был чек, и он поспешно сунул его в нижний ящик стола.

– Прекрасно, спасибо. Я рад, что ты решил прийти. – Эрик напечатал «Макс Якубовски» и поставил дату. Потом, позже, он распечатает эти записи и поместит их в папку пациента, их он хранит дома. Он никогда не записывал сеансы ни на видео, ни на диктофон.

– Бабушка очень хотела, чтобы я пошел. Вы ей очень понравились. – Макс с хлопком соединил ладони на коленях, он был очень напряжен.

– Она мне тоже очень понравилась. Как она сегодня?

– Не очень, если честно. Она была такая уставшая сегодня утром. Обычно часов в семь она любит выпить кофе – знаете, растворимый, в гранулах там или типа того – а сегодня нет. Ей принесли, но она снова уснула и не стала пить свой кофе. – Макс закусил губу. – Это, как бы, меня очень беспокоит… я все думаю, это так ужасно – понимать, что однажды я вот так утром приду ее будить – а она не проснется… И это может произойти в любой момент.

– Это очень тяжело.

– Да, это как… ну не знаю… даже не знаю, что лучше: знать или не знать. Я все никак не могу поверить, что это правда и что однажды это случится.

Эрик вспомнил, как Лори сказала ему, что миссис Тихнер осталось максимум две недели, но не стал этого говорить Максу.

– Я понимаю. С этим очень тяжело смириться.

– Я знаю, поэтому я и пришел к вам, а не только потому, что она сказала. Она… она на самом деле совсем не представляет, каково мне. Я от нее это скрываю. – Макс замолчал, вздохнул. – Думаю, вам я расскажу, я хочу рассказать, поэтому я и здесь. Поэтому я и сам знал, что рано или поздно мне придется сюда прийти. Ведь симптомы становятся все заметнее.

– Какие симптомы?

– У меня ОКР[4].

– Расскажи мне о своем ОКР.

Эрик повторил определение Макса, но на самом деле пока он был далек от того, чтобы ставить диагноз. Сначала ему надо было познакомиться с Максом поближе, узнать, какие отношения существуют между членами его семьи, выявить или исключить соматические нарушения… и только тогда можно будет говорить о диагнозе. Подростковый возраст – очень опасное время, особенно для мальчиков: именно примерно в возрасте Макса появляются первые «тревожные звоночки» имеющихся психических заболеваний – и раздвоения личности, и шизофрении, и других.

– Доктор Пэрриш, мне очень нужно, чтобы вы выписали мне лекарства. Я изучал вопрос, я знаю, что лекарства могут помочь при ОКР. Это правда?

– Да, это так. – Это тоже было знакомо Эрику: если на свете существует волшебная пилюля – пациент во что бы то ни стало хочет ее получить. Эрик не был против лекарств в принципе, но он был против того, чтобы принимать их без особых к тому показаний, особенно подросткам.

– Я читал, что при ОКР хорошо помогают «Лувокс» и «Паксил». Вы мне их выпишете?

– Прежде чем говорить о лекарствах, давай все-таки обсудим твои симптомы.

Эрик обычно в таких случаях выписывал СИОЗС[5], например «Флуоксетин», рекомендованный Управлением по контролю за лекарственными средствами, или «Целексу», «Золофт» или тот же «Лувокс», но каждое из этих лекарств обладало, помимо выраженного положительного действия, кучей побочных эффектов, результатом которых могло стать даже самоубийство.

– А что их обсуждать, мои симптомы?

– Твое ОКР, как ты это называешь… в чем оно выражается? – Эрик хотел разговорить Макса, именно это было целью первого сеанса. – Сейчас многие люди употребляют термин «ОКР», при этом не понимая его значения. Мне нужно, чтобы ты перечислил свои симптомы.

– У меня… есть вещи, которые я должен делать – каждые пятнадцать минут. Мне необходимо стукнуть себя по голове и произнести кое-что – через определенное время. – Макс нахмурился. – Я смотрел в интернете – это называется ритуалы.

– Правильно. Ритуальное поведение.

– Да. – Макс кивнул, заметно нервничая. – Однажды на работе я расслабился и сказал свои ритуальные слова вслух, громко, и мой босс услышал. Это было ужасно…

Эрик не стал уточнять, но пометил в блокноте: «работа?»

– Никто не знает об этом, даже Буля… то есть я имею в виду – бабушка.

Макс сцепил руки, его нервозность все нарастала.

– Это ужасно, знаете… этот секрет, который я должен от всех хранить. Я как будто чокнутый, и никто этого не знает, ну как будто… как будто я веду двойную жизнь.

– Понимаю. Расскажи мне, когда эти ритуалы у тебя начались.

Эрик очень хорошо знал, что чувствует Макс, хотя не готов был признаться ему, что и сам страдал тревожным расстройством. Раньше он иногда задавался вопросом, имеет ли он право лечить людей, будучи при этом психически не совсем здоровым, но все его коллеги имели в анамнезе что-нибудь подобное, ведь психиатрами тоже становятся далеко не все. И если уж совсем начистоту – теперь Эрик полагал, что его психическое заболевание, оставшееся в прошлом, дало ему неоценимый опыт, который он ни за что не смог бы получить иным путем.

– Несколько лет назад, может быть, года два, и становится все хуже. Совсем плохо. Я должен дотрагиваться до головы, до правого виска, один раз, через определенные промежутки времени. Каждые пятнадцать минут.

– По часам, ты имеешь в виду?

– Да, если я не сплю – каждые пятнадцать минут я должен это сделать. – Макс продемонстрировал это действие, стукнув себя в правый висок кончиком указательного пальца. – И пропускать нельзя. В школе я прячусь, а на работе притворяюсь, что поправляю волосы или чешусь… или еще что-нибудь.

– Тогда тебе приходится все время смотреть на часы.

– Да, постоянно. Я все время считаю минуты, чтобы не пропустить пятнадцать. У меня это все время в голове. Все время часы тикают в голове – двадцать четыре часа семь дней в неделю.

Эрик представил себе, как это, должно быть, мучительно.

– А еще что-нибудь ты считаешь?

– Например?

– Балки на потолке, кирпичи в стене, сколько раз ты жуешь, к примеру?

– Нет.

– Повторяешь какие-то другие действия? Скажем, нет ли у тебя потребности делать то, что ты делаешь, трижды?

– Нет. – Макс покачал головой.

– Тебе не хочется выровнять все вокруг? Ну, чтобы все стало симметричным?

– Нет.

Эрик сделал пометку в своих записях.

– А какие слова ты произносишь, когда стучишь себе по голове?

– Мне нужно сказать «красный-оранжевый-желтый-зеленый-синий-фиолетовый-коричневый-черный», все разом, быстро. – Макс перечислил эти цвета на одном дыхании. – Я должен смотреть на часы и быть уверенным, что делаю это вовремя. И это сводит меня с ума.

– Уверен, что так и есть. Эти цвета имеют какое-то значение?

– Я… не знаю. – Макс сделал паузу. – Но картинка у меня в голове… как будто краски… я как будто рисую красками, как в детстве, ну вы знаете, у всех детей такие бывают, там крышки открываются и можно брать краски, и еще обычно кисточка такая, плохая, у которой волоски в разные стороны торчат и выпадают, как ресницы…

– Я помню такие. – Эрик и правда понял, о каких красках он говорит, у Ханны тоже такие были.

– Ну вот они приходят мне в голову, и я должен это произнести.

– А почему именно пятнадцать минут, как ты думаешь?

– Я не знаю. Но пятнадцать – это хорошее число. Я вообще люблю числа. И пятнадцать мне нравится – как число. – Макс пожал плечами с несчастным видом и съежился, став совсем маленьким под своей черной футболкой. – Я очень не хотел, чтобы мне исполнилось шестнадцать лет – потому что тогда мне уже не было бы пятнадцать.

Эрик снова сделал пометку:

– А что, когда тебе было пятнадцать, с тобой случилось что-то очень хорошее?

– Да нет, вовсе нет.

– Может быть, произошло что-то, что спровоцировало у тебя начало этих ритуалов?

– Нет. – Макс покачал головой в замешательстве.

– Диагноз твоей бабушке ведь поставили примерно два года назад, да? Ты сам мне сказал это вчера вечером.

Макс моргнул.

– Да, так и есть.

– Значит, тебе как раз было около пятнадцати.

– Правильно. А это имеет какое-то значение?

– Возможно. – Эрик подумал, что это было бы слишком просто. – Иногда какое-то событие становится как бы катализатором и может вызвать или усилить симптомы ОКР.

– О! – Лоб Макса разгладился. – Так вот в чем дело?

– Нет, все не так просто. – Эрик поднял руку вверх. – У тебя есть предположения – почему и зачем ты совершаешь эти ритуалы?

– Нет.

– Это происходит чаще утром или вечером?

– Да постоянно, независимо от времени суток, от этого невозможно спрятаться. Я, знаете, пытался. Пытался маскироваться. Я почти не выхожу никуда, потому что это невозможно скрыть. И потом – каждый раз как я выхожу, оно усиливается. – Макс сложил брови домиком, улыбка сползла с его лица. – Я хочу избавиться от этого дерьма. Я просто больше так не могу. Оно все время у меня в голове. Я все время смотрю на часы, я смотрю на телефон, на наручные часы, постоянно. А я хочу быть нормальным, как все остальные.

Эрик почувствовал волну сочувствия к этому парню. Он напомнил ему о Ханне – и о том, как сильно Кейтлин хотела, чтобы Ханна была нормальной. Да и он сам, Эрик вспомнил, как он хотел быть нормальным, когда его тревожное расстройство цвело буйным цветом. Быть нормальным – это простое желание каждого душевнобольного. Быть нормальным – это быть как все, быть правильным. Эрик побывал по ту сторону баррикады, поэтому лучше других понимал, как размыта и иллюзорна граница между тем, что считается нормальным, и тем, что таковым не считается.

– Тебе кажется, что если ты не стукнешь себя в висок и не перечислишь цвета, с тобой случится что-то плохое?

– Да.

– А что с тобой случится, если ты этого не сделаешь?

– Я не знаю. Я не пробовал. И даже не хочу пробовать. Я просто знаю, что должен это делать.

Эрик снова сделал пометку.

– Кто-нибудь в твоей семье страдает чем-нибудь подобным?

Эрик закатил глаза:

– Нет, моя мать тупица, она не способна даже убрать за собой.

– В порядке информации: на самом деле это миф, что все страдающие ОКР такие уж чистюли. Например, есть такая разновидность ОКР, при которой больной копит всякий мусор. – Эрик уже понял, что с матерью Макса все непросто, учитывая то, что он уже слышал о ней в больнице, но он не хотел сейчас менять тему.

– А, окей, но все равно – насколько я знаю, в нашей семье такого не было. Моя бабушка… о, она потрясающая. – На лице Макса появилась легкая улыбка. – Она личность.

– Это точно. – Эрик улыбнулся в ответ. – Расскажи мне о ваших отношениях. Мне показалось, вы с ней очень близки.

– Да, она потрясающая – вы сами видели. Я о ней забочусь. У нее глаза плохо видят, поэтому я ей приношу еду, готовлю до того, как уйти на работу. – Улыбка Макса снова сползла с его лица. – Ну то есть готовил… пока она не перестала есть. А теперь я делаю ей кофе, но вот сегодня она и кофе не стала пить, я же вам рассказывал…

Эрик сделал еще одну пометку.

– Ты сказал, ты работаешь. Что это за работа?

– Я занимаюсь с отстающими на курсах подготовки к тестам SAT. Там занимаются те, кому надо сдавать PSAT, SAT[6] и итоговые тесты. – Макс снова слегка улыбнулся. – У меня высший бал по SAT.

– Вот как? – Эрик добавил нотку неподдельного удивления в свой голос, хотя вспомнил, что бабушка Макса уже говорила ему об этом. – В какую школу ты ходишь?

– «Пайонир Хай Скул». Я там восходящая звезда. Наверное, буду вторым по результатам выпускных экзаменов. Слава богу, что не первым – ведь я никогда не смог бы произнести речь перед всеми выпускниками.

– Мои поздравления. – Эрика совсем не удивлял тот факт, что у Макса повышенный интеллект, это довольно часто сочетается с ОКР. Ему нужно было узнать побольше о семье Макса. – А как же тебе удается заботится о бабушке во время учебы?

– Да так же – перед уходом, каждое утро. Она не может есть нормальную еду последние несколько месяцев из-за этого рака, поэтому я делаю ей пюре в блендере… делал. – Макс показал жестом, как работает блендер. – Она не может проглотить ничего, если не перемолоть, ей даже воду трудно глотать. И все это кладу в пакет.

Эрик понимал, как это обременительно, учитывая, что ведь это каждое утро, а потом надо идти в школу – и так в течение всего учебного года.

– А вечером? Ужин?

– Тоже я делаю. Делал.

– А что твоя мама? Она помогает?

– Вы издеваетесь? – Взгляд Макса был полон презрения. – Она пьет. Она то работает, то не работает, и вечно с этим мужиком. Он живет в городе.

– А отец? Он есть в вашей жизни? – Эрик уже знал ответ от бабушки Макса, но хотел услышать, что скажет ему сам Макс.

– Нет. – Макс захватил прядь волос и начал быстро накручивать ее на палец. – Он ушел, когда я был маленьким. Он тоже был пьяница. Я его почти не помню.

Эрик уже понял, что это был классический случай, когда родители отказываются от своих ролей и меняются местами с детьми.

– Сестры, братья – есть?

– Нет, только я. – Макс криво усмехнулся. – Красные флажки, да? Отвергнутость, проблема с матерью, проблема с отцом?

Эрику не хотелось поощрять эту тягу Макса ставить самому себе диагнозы.

– А ты пьешь? Употребляешь что-нибудь?

– Нет.

Эрик посмотрел ему прямо в глаза.

– Мне ты можешь сказать.

– Ладно. Я немного выпиваю и пробовал травку, но бросил.

Эрик сделал пометку.

– Тебе нельзя употреблять никакие наркотики, нельзя курить траву – как страдающему ОКР. Ты понимаешь?

– Да ладно, спокойно! – Глаза Макса вспыхнули. – Я же не знал. То есть – это же уже почти законно, разве нет?

– Дело не в законности. Это лекарственное средство, а закон, как всегда, сильно отстает от науки. Так, а теперь расскажи мне о своих друзьях.

– О моих… о ком? У меня нет друзей. – Макс усмехнулся, но радости в его смехе совсем не было.

– Знакомые? – Эрик чувствовал к нему глубокое сочувствие, но старался не терять профессиональную беспристрастность.

– Да нет. То есть… мне трудно даже просто разговаривать с людьми… в реале.

– В реале?

– В реальной жизни. У меня есть виртуальные друзья, я геймер. Хардкор.

– Что ты имеешь в виду, когда говоришь «хардкор»? Сколько часов в день ты играешь? – Эрик припомнил, что бабушка Макса уже говорила ему об этом в больнице.

– Я… много. Много играю. – Макс бросил взгляд на часы.

– Много – это сколько? Здесь можно говорить правду – здесь нет представителей закона.

Макс смущенно улыбнулся:

– Шесть часов ночью, ну… допоздна.

Эрик пометил себе: «геймер».

– Ты ходишь в какие-нибудь кружки, спортивные секции, в школе, например?

– Я похож на спортсмена? – Макс снова усмехнулся, довольно нервно.

– Ну, а кружки по интересам? Клубы?

– Я «ботаник». Жаль, что нет специального кружка для «ботаников», правда? – Макс улыбнулся с сожалением, и Эрик улыбнулся ему в ответ, стараясь смотреть ему прямо в глаза, пока парень не отвел взгляд.

– Что для тебя школа?

– В каком смысле?

– Как проходит твой типичный школьный день? Тебе одиноко?

– Я один, но это и хорошо. Мне нравится одиночество, потому что никто не видит, как я стучу себя по башке.

Эрик сочувствовал ему всей душой: уж он-то знал не понаслышке, каким одиноким тебя делает душевная болезнь, как она заставляет тебя прятаться от всех.

– Над тобой издеваются? Смеются?

– Да нет. – Макс снова взглянул на часы. – Меня просто не замечают.

– Как это?

– Да как… вот, например, моя группа по испанскому языку устраивала вечеринку на Хэллоуин – и я пришел в костюме Человека-Невидимки, ну как в том старом фильме. Это была Булина идея, она любит это кино. Ну вот, я напялил солнечные очки и плащ. И забинтовал лицо – белым бинтом. – Макс показал, как он это сделал, жестом. – И… никто не заметил. Правда, смешно?

Эрик слушал и делал пометки. Ему было тяжело от понимания, какая бездна одиночества скрывается под этими словами, сказанными с преувеличенной непринужденностью.

– А учителя? У тебя есть любимый учитель? Кто-то, с кем ты близок?

– Нет. Они все нормальные, кроме преподавателя литературы – она сука. – Маленькая рука Макса взметнулась к губам, прикрывая рот. – Ой… извините, я ведь могу здесь так выражаться?

– Разумеется.

– Ну так вот, я одиночка – если говорить о социализации. Так что тут и говорить особо не о чем.

– Если бы тут говорить было особо не о чем, я остался бы без работы. – Эрик пытался снять напряжение, заставить Макса улыбнуться, но Макс не поддавался. – Давай вернемся к вопросу о том, как ты чувствуешь себя в обществе. К твоей отдельности.

– Ну, как… не могу сказать, что меня это совсем не волнует, но я все равно ничего не могу с этим поделать, уже поздно, – лицо Макса потемнело, и он снова бросил взгляд на часы. – Я думаю, так получилось из-за того, что мне дома было очень плохо, мать пила… И я не умею заводить друзей. Ведь когда кто-нибудь становится твоим другом – он ждет от тебя в ответ, что ты станешь его другом, а я всегда знал, что не смогу этого сделать, поэтому сразу просто избегал всех. И потом – вы же знаете, в старшей школе все объединяются в группы: спортсмены, наркоманы, хипстеры, мажоры, неформалы, черные, горячие цыпочки, давалки, которые считают себя горячими цыпочками… Я ни в одну из них не вписываюсь – я вне.

Эрик отметил, что Макс не стал говорить о своих чувствах по поводу изоляции, а ловко перевел разговор на причины, по которым он, по его мнению, в ней оказался.

– А группы геймеров нет?

– В школе? Нет. Это в интернете.

– Как насчет свиданий? Ты встречаешься с кем-нибудь?

– Нет. – Бледное лицо Макса вспыхнуло. – Я знаком с несколькими девочками, но я… во френдзоне.

– А тебя самого какая-нибудь девочка интересует – кто-то нравится сильно? Привлекает?

– Да нет, серьезно – нет. Я не тешусь напрасными надеждами.

Эрик почувствовал новый прилив сочувствия к нему и попытался зайти с другой стороны.

– А ты никогда не думал, что на самом деле ты, может быть, гомосексуалист или бисексуал?

– Да вы что, нет, конечно! – Глаза Макса распахнулись в изумлении. – Я натурал!

Эрик помолчал немного в ожидании. Молчание в психиатрии имеет большое значение – и он чувствовал, что его сегодняшний пациент, Макс, сможет это значение понять.

– Доктор Пэрриш… я правда не гей. – Макс закусил губу. – Не надо вести себя так, будто вы мне не верите.

– Я верю, – возразил Эрик. – Но только и ты должен быть со мной откровенен. Если ты не будешь мне лгать – я буду тебе верить. И никогда не солгу тебе, в свою очередь. Все, что ты скажешь мне здесь, сугубо конфиденциально. Все, что здесь говорится, говорится только для нас с тобой и останется между нами, поэтому не бойся быть честным. Ты понимаешь меня?

– Да. – Макс сделал паузу. – Но ведь платит моя бабушка?

– Да, это верно. Кстати, когда ты пойдешь домой – имей в виду: тебе совершенно не обязательно рассказывать бабушке, о чем мы с тобой беседовали.

– Ладно. – Макс сглотнул, его кадык дернулся вверх-вниз по тощей шее, как будто лифт проехал. – Хм… ну… есть кое-кто. Девушка.

Эрик сделал пометку, мысленно празднуя маленькую победу.

– Как ее зовут?

– Рене. Рене Бевильакуа. Я ее встретил на работе. Она ходит в другую школу, «Сакред Харт», а к нам приходит на занятия.

– Как давно ты с ней познакомился?

– Месяц назад, когда она пришла первый раз.

Эрик записал: «Рене Бевильакуа».

– Что тебе нравится в ней?

– Все. – Макс расплылся в смущенной улыбке и покраснел. – Она красивая, у нее кудрявые рыжие волосы и куча веснушек. Мне они очень нравятся, хотя сама она, похоже, от них не в восторге – я знаю, потому что она все время пытается замазать их косметикой. – Лицо Макса просветлело впервые за весь сеанс. – Глаза у нее ярко-синие, очень яркие, прямо сияющие, и она посасывает кончик языка, когда думает. У нее не очень получается с тригонометрией, но вообще она умная, просто у нее психологический барьер.

Эрик не перебивал его, просто смотрел на то, каким счастливым он выглядел – каким и положено быть молодому влюбленному парню.

– Ты не пытался пригласить ее куда-нибудь?

– Нет! – Макс округлил глаза, как будто этот вопрос показался ему неприличным. – У нее есть парень, хотя мне не нравится, как он с ней обращается. Однажды она пришла, и мне показалось, что она как будто плакала, и я спросил ее, все ли с ней в порядке, а она ответила, что вроде он ее как-то обидел, но в подробности не вдавалась. – Макс вздохнул: – Но как это все поможет вам сделать так, чтобы я не стучал себе по голове? Вы собираетесь выписать мне рецепт или нет?

– Сначала мне надо разобраться и кое-что тебе объяснить.

Эрик уже склонялся к мысли, что это выглядит действительно очень похоже на ОКР, но в какой-то необычной форме. К счастью, если это ОКР, то такие расстройства очень хорошо поддаются лечению, потому что те, кто страдает ОКР, обычно хорошо отдают себе отчет в том, что нездоровы, и очень хотят избавиться от симптомов заболевания.

– Объяснить что?

– На данный момент я могу утверждать, что навязчивые движения, твой ритуал – когда ты считаешь и бьешь себя – это способ избавиться от навязчивой идеи. Уточню: эти навязчивые движения помогают тебе справиться с напряжением, которое вызывает у тебя навязчивая идея. И возникает вопрос: в чем состоит твоя навязчивая идея?

Макс нахмурился:

– Вы хотите сказать, что моя навязчивая идея это… Рене?

– Это ты говоришь, а не я. Ты много о ней думаешь? Она часто присутствует у тебя в мыслях?

– Да, но… – Макс выглядел сбитым с толку. – Но эти мысли о ней, они… они нехорошие. Они гадкие и странные. И они, понимаете… они беспокоят меня.

– Навязчивые идеи вообще обычно довольно неприятные. Это как раз отличительная черта навязчивых идей. Это мысли нежелательные и раздражающие.

– Я не знал.

Эрик записал: «навязчивая идея, Рене».

– Какие у тебя о ней мысли?

– Ну… такие, знаете, гадкие мысли, что я могу причинить ей боль, то есть не то чтобы я хотел ей причинить боль, не то чтобы я сделал это нарочно, нет! Я бы никогда не причинил ей боль, ни за что, по крайней мере намеренно… – Макс неуверенно замолчал, а потом снова схватился за волосы: – Я хочу сказать… она такая чудесная, она просто необыкновенная! Такая красивая и милая. Я не хотел бы, чтобы с ней случилось что-то плохое.

Эрик снова сделал пометку.

– Это очень типично для ОКР – страх, что ты можешь причинить кому-то вред, не желая того.

– Правда? – Глаза Макса стали круглыми от удивления. – Надо же, даже не верится.

– Очень типично.

– А я думал, это только со мной так. И из-за этого я чувствую себя отвратительным человеком.

– Так, давай-ка на этом моменте остановимся чуть подробнее. Ты не в состоянии контролировать свои мысли – это не в твоих силах. Они просто приходят в твою голову. Ты не можешь ими управлять, понимаешь, о чем я? Это не ты их вызываешь. Ты не можешь ни вызвать их, ни потребовать, чтобы они не приходили. Они просто есть – как облака на небе.

– Окей.

– А вот действия, поступки – это совсем другое. Действия с мыслями совершенно не связаны. Мысли у тебя могут быть какие угодно – ты целый день можешь думать о чем-то, мысли могут быть пугающими, злыми, сексуальными – да любыми! Ты не можешь воздействовать на свои мысли. Большинство людей не могут управлять своими мыслями, поэтому не надо винить себя за те или иные мысли. Нельзя винить себя за мысли, как нельзя винить себя за то, что дышишь. Ты же человек – поэтому ты думаешь. Ты слушаешь меня?

– Да. – Макс чуть улыбнулся, и Эрик воспринял этот как хороший знак: значит, он не зря старался и ему удалось-таки создать доброжелательную атмосферу, в которой этот паренек раскрылся.

– Когда ты обвиняешь себя за неправильные мысли – ты посылаешь себе неправильное сообщение о себе самом. Ты отчуждаешь себя от себя, а это нехорошо. Поэтому если вдруг тебе в голову придут какие-то неправильные, нехорошие мысли, давай с этой минуты ты будешь говорить сам себе: «Это всего лишь мысль, которая пришла мне в голову. И это не значит, что я плохой человек. И это не значит, что я должен эту мысль осуществить».

– Хорошо. – Макс снова посмотрел на часы, и Эрик понял, что он боится пропустить момент, когда ему надо в следующий раз ударить себя в висок.

– Терапия – это довольно длительный процесс. Она помогает тебе обратить внимание на мысли, которые приходят тебе в голову, и даже разобраться с ними. Она помогает тебе разобраться в самом себе, узнать, кто ты на самом деле – там, глубоко внутри, разобраться в своих скрытых желаниях, страхах, мотивах поведения. Как будто мы с тобой в темной пещере вместе и ты изучаешь ее при помощи фонарика. Я с тобой рядом и держу тебя за руку. Вот что такое – в общих чертах – терапия.

Макс улыбнулся.

– Пещера – это я.

– Да.

– А фонарик – это что?

– Фаллический символ.

Макс прыснул, и Эрик тоже заулыбался.

– Иногда фонарик – это всего-навсего фонарик. Кажется, это сказал Фрейд. – Эрик чувствовал, что Макс готов идти на контакт, и это было хорошо. – Ладно, давай теперь вернемся к твоим мыслям, но все время помни: ты не должен осуждать самого себя за них. Расскажи мне о своих мыслях. И не забывай, что это всего-навсего мысли.

– Окей, ну… они ужасные. – Брови Макса сошлись на переносице, улыбка исчезла с лица, как будто ее и не было. – Они всегда начинаются одинаково… я начинаю волноваться за Рене, волноваться, что с ней что-то случилось.

– Например?

– Ну, она не очень хороший водитель, она все время приезжает на занятия на машине и всегда сама за рулем. И всегда разговаривает по телефону. Я вижу, как она приезжает, мне видно из окна. Она слишком резко поворачивает, когда выезжает за поворот. И я переживаю, что если она все время ездит так – то она реально может причинить себе большой вред.

– И ты начинаешь представлять себе это, эту картинку?

– Я начинаю думать о том, как она водит машину, но представляю себе ее не в машине, а снаружи, я представляю себе ее волосы, такие красивые и вьющиеся, а потом я вижу ее лицо, шею… у нее есть такая цепочка – она все время ее носит, с маленьким золотым ромбиком, про такие говорят – «от сглаза». И все это выглядит так… мило. Но когда я начинаю об этом думать – становится гадко. – Макс сцепил руки в замок. – Я даже не понимаю, как это происходит, я просто начинаю представлять себе, как мои руки оказываются на ее лице… потом перебрасывают волосы ей на лицо… а потом я трогаю ее шею и… я знаю, это звучит ужасно, но мои руки на ее шее и я… ну, короче, я ее душу.

Эрик не хотел бы делать паузу на этом месте, но молча ждал, потому что понимал, что Максу надо прийти в себя после столь шокирующего признания.

– Ну… как будто мои руки вокруг ее шеи, и я давлю, и давлю, и не могу остановиться, и потом внезапно все кончается… – Верхняя губа Макса приподнялась от отвращения: – Потом… это ужасно… она лежит там мертвая.

– Расскажи мне об этом подробнее. – Эрик ничего не записывал, чтобы не потерять визуальный контакт.

– Да что тут еще-то рассказывать?! – Макс вскинул руки как ребенок, на лице его было написано глубокое раскаяние. – Она мертвая, я ее задушил, и я чудовище, я создал эту жуткую картинку у себя в голове, как показывают в сериалах про убийц или где там еще! Они всегда показывают убитых девушек, актрис. Я никогда бы этого не сделал, я не хочу этого, это только мысли, которые приходят в мою голову, и я не могу ими управлять. Я хочу, чтобы они ушли, но не могу их прогнать. Это ужасно.

– Постарайся успокоиться, Макс. Вдохни, а потом выдохни.

– Я умею дышать!

– Я вижу, что ты расстроен, и понимаю почему. Мысли такого рода расстроили бы любого…

– Они чудовищные! Это самые ужасные мысли на свете! И я не понимаю, почему они у меня появляются, потому что она мне нравится, я никогда бы не причинил ей вреда, она такая милая! – Макс проверил часы. – Подождите. Стоп. Мне нужно остановиться, время пришло. Я даже не глядя могу сказать, что уже почти пятнадцать минут… – Его взгляд сосредоточился на часах, он как будто не видел ничего больше вокруг. – Так… надо подождать еще десять секунд. Вот почему мне нужны именно часы, а не телефон. Это старые часы. Они должны быть точными. Ну вот, время тюкнуть. Ровно пятнадцать минут.

Макс стукнул себя в висок указательным пальцем правой руки, его губы быстро зашевелились, потом он застыл.

– Я теперь называю цвета мысленно. В голове.

Эрик наблюдал за этим ритуалом с сочувствием. Как же это, наверное, было тяжело – вот так рубить свою жизнь, которая должна была бы быть веселой и беззаботной, на маленькие кусочки, планировать свой день таким образом, чтобы все время иметь доступ к часам, двадцать четыре часа, семь дней в неделю! И все время бояться, что кто-то увидит – и тогда это станет твоим ужасным позором.

– Как ты теперь себя чувствуешь?

– Спасибо, лучше, но все равно так себе. – Макс вздохнул. – Это, знаете… временное облегчение. Чуть меньше давит как будто, как будто спустили воду, а она опять начинает накапливаться. Вы должны мне помочь. Вы должны выписать мне лекарства.

– Макс, ты мастурбируешь на нее?

– Доктор Пэрриш, это уже слишком!

– Все нормально, Макс. Все люди мастурбируют.

– Тогда… тогда да. Но мне ужасно неприятно вам об этом говорить.

– Ты во время мастурбации смотришь на ее фотографию? Или на чью-то еще? Или просто думаешь о ней?

– Ну… и то, и другое, да.

– А откуда у тебя ее фотографии?

– Из ее «Инстаграма» и со странички в «Фейсбуке». – Макс снова сцепил руки в замок. – А еще однажды… ну, я … я взял ее телефон.

Эрик почувствовал, как взметнулся вверх красный флажок.

– Что ты имеешь в виду? – спросил он, стараясь говорить как можно бесстрастнее.

– Ну… я как бы взял… да скорее даже украл ее телефон. Она оставила его на работе, на стуле, а я… я его взял. Ее мама потом звонила и спрашивала, не находился ли ее телефон, но я сказал, что нет.

– Значит, телефон у тебя? – Эрику не понравилось то, что он услышал. Это выходило за рамки, а ему не нравилось иметь дело с такими расстройствами, при которых больные посягали на материальные ценности, принадлежащие объекту их маниакальной привязанности.

Он сделал себе пометку.

– Да. – Макс опустил глаза, сдвинул брови.

– И где он теперь?

– У меня в комнате. Спрятан.

– Ты его достаешь и роешься в нем?

– Я… да, рылся. – Макс скорчился в кресле, словно пытаясь спрятаться в его подушках.

– И что ты искал?

– Ее контакты, адреса почты… но потом я перестал. Я боюсь его вернуть, потому что – вдруг она заметит, что я там рылся? Я даже не знаю, зачем… зачем я его взял. Но он у меня.

Эрик сделал очередную запись: «У него ее телефон».

– Рядом с ней твои симптомы усиливаются? Или, может быть, наоборот?

– Нет, все то же самое. То есть – рядом с ней я очень нервничаю, но скрываю это.

– Ты с ней занимаешься?

– Да. Математикой. Я правда думаю о ней, много. Наверное, я на ней зациклен. Вы сможете мне помочь?

– Что ж, я буду счастлив поработать с тобой. Думаю, мы сможем сообща решить твою проблему. Это займет довольно много времени, нам с тобой о многом придется поговорить. И мы используем КПТ[7].

– Это еще что?

– Это такое лечение ОКР, в основе которого лежит техника конфронтации с подавлением тревожной реакции. Я помогу тебе встретиться лицом к лицу со своими страхами и справиться с ними.

– Думаете, это сработает?

– Да, – ответил Эрик.

Он пытался использовать технику погружения, борясь с собственной тревожностью, но в его случае это не сработало: чем глубже он погружался в то, что заставляло его тревожиться, тем сильнее он тревожился. К счастью, для пациентов с ОКР прогнозы были куда благоприятнее.

– А как насчет лекарств?

Эрик действительно беспокоился за этого мальчика в свете неизбежной и скорой смерти его бабушки. Это могло усилить симптомы ОКР.

– Лекарства – это не панацея, тем более что у всех них есть побочные эффекты. Я хотел бы встретиться с тобой завтра – и тогда мы снова побеседуем.

– Завтра? В воскресенье?

– Да, в это же время, ты будешь моим первым утренним пациентом, а потом мы перейдем на посещения два раза в неделю. Ты сможешь это сделать?

– Окей.

– Хорошо, – сказал Эрик, хотя он никак не мог отделаться от мысли об этом телефоне.

Глава 10

Эрик стоял на защитной пленке, которая закрывала пол в комнате его дочери от брызг, и придирчиво осматривал стены, проверяя, высох ли первый слой краски. Стены были розовые, как пяточки младенца, и в комнате пахло латексом – у Эрика этот запах всегда ассоциировался с началом чего-то нового. Лучи послеобеденного солнца освещали комнату, а вентилятор на полу создавал движение воздуха, благодаря которому краска должна была сохнуть быстрее. Сквозь открытое окно из соседней квартиры доносился звук включенного телевизора – там транслировался матч по гольфу.

У Эрика сегодня был длинный день – много пациентов. Но он не переставал думать о Максе. Парень представлял собой типичный случай ОКР, и Эрик знал, как ему помочь, но смерть бабушки, которую парню предстояло вот-вот пережить, сильно усложняла ситуацию. Эта смерть могла вызвать резкое усиление симптомов ОКР Макса, и Эрик хотел стабилизировать состояние мальчика – поэтому и назначил ему сеанс на воскресенье. Эрик немножко волновался и за Рене Бевильакуа, но на самом деле он не думал, что ей грозит какая-то опасность, просто сказывалось его общее нервное напряжение.

Эрик осматривал стены, хотя мыслями был далеко. Он не был уверен, что станет подавать иск о совместном проживании с Ханной, но ему было приятно, что комната дочери преображается. В «Твоем доме» было столько оттенков розовой краски, что любая, даже самая капризная маленькая девочка была бы удовлетворена. Эрик выбрал оттенок «Утренний румянец», предпочтя его «Розовой балерине» и «Примуле». По его мнению, этот оттенок находился где-то между «Примулой» и «Клубничным сиропом».

Эрик провел по стене указательным пальцем, чтобы проверить, высохла ли краска. Краска высохла не совсем, и он понял, что класть второй слой пока нельзя. Тогда он быстро поменял планы и решил съездить за покрывалом и другими мелочами. Выйдя из комнаты, он прошел по коридору и оказался на лестнице. В этот момент зазвонил его мобильник. Эрик вытащил его из кармана и взглянул на экран: звонил Мартин Баумгартнер, его коллега. Эрик ответил:

– Мартин, чем обязан?

– Привет, дружище, как поживаешь? Сколько лет, сколько зим, но ты же понимаешь, локоть теннисиста. Чтобы восстановиться, нужна целая вечность!

– И как долго тебе еще лечиться? – Эрик спустился на первый этаж и взял ключи со столика. Он вдруг подумал, что если Ханна будет жить с ним, то в будущем у него не будет времени на теннис. Но его это не огорчило.

– Еще две недели, но я уже забронировал корт. Просто не могу дождаться, когда смогу надрать тебе задницу.

– Слова настоящего друга. – Эрик вышел из парадной двери и прикрыл ее за собой. Солнце стояло высоко, воздух был влажный и душный, шум матча по гольфу стал тише.

– Ладно, как Ханна?

– Отлично, а что? – Эрик был слегка смущен: он вдруг понял, что Мартин не знает о том, что они с Кейтлин расстались, потому что последний раз они разговаривали еще до всех этих событий.

– Я видел их в приемном «скорой» сегодня утром.

– Что?! – Эрик побежал к стоящей на парковке машине. – О чем ты говоришь?

– Подожди, ты что, ничего не знаешь? Ты что, не в городе?

– Где ты их видел? – Эрик, вне себя от волнения, снял машину с сигнализации.

– В «Уайтмарш Мемориал», в нашей больнице. У нас есть отделение скорой педиатрической помощи, и я видел, как Кейтлин и Ханна входили в одну из смотровых, но я не знаю, что у них случилось. Я спросил Дженни, а она послала меня к чертям, сказав, что я могу позвонить тебе и все выяснить.

– Спасибо. А сейчас мне нужно бежать.

– Окей, дружище, созвонимся.

– Да, спасибо, пока.

Эрик заскочил в машину и сорвался с места. Он был потрясен, что Кейтлин не позвонила ему – ведь это была медицинская проблема, а у них в семье медицинские проблемы всегда решал он! В конце концов, он ведь был врачом!

Он нашел номер Кейтлин и нажал кнопку вызова, пока выезжал с парковки, держа телефон у уха плечом. Звонок прошел, но Кейтлин не брала трубку, и звонок переадресовался на автоответчик. Эрик повесил трубку и тут же набрал снова. Кейтлин обязана была позвонить ему, даже несмотря на то, что это были ее выходные с Ханной, ведь дело касалось здоровья ребенка. И его больница была к дому гораздо ближе, чем «Уайтмарш». Он вывел машину с парковки и понесся по улице, не выпуская телефон и лихорадочно прислушиваясь к длинным гудкам в трубке. Включился автоответчик, он оставил сообщение: «С Ханной все в порядке? Я слышал, она в больнице. Позвони мне!»

Эрик нашел номер Ханны и нажал кнопку вызова, уговаривая себя успокоиться. Это может быть все что угодно, скорее всего, ничего серьезного. Если бы что-то серьезное – Кейтлин бы ему точно позвонила. И все-таки она обязана была позвонить!

Он проехал Ланкастер-авеню и встал на светофоре, присоединившись к длинной веренице машин, в которых люди ехали по своим субботним делам. На глянцевых газонах плясали желтые солнечные лучи, а ветви деревьев образовывали причудливые тени на асфальте, но у него не было времени на то, чтобы любоваться этой идиллической картинкой.

Он дал по газам, как только зажегся зеленый. Ханна тоже не отвечала, но это еще ничего не значило: она не очень-то умела обращаться с телефоном, что его в общем-то даже радовало. Ей еще предстоит научиться жить среди всех этих телефонов, компьютеров, «Фейсбуков», «Твиттеров» и бесконечных гаджетов, которые появляются пачками каждый день. Он видел слишком много детей, которые проводили куда больше времени с машинами, чем с живыми людьми, он знал, какие у этих детей бывают серьезные депрессии, он читал в научных журналах результаты исследований воздействия компьютеров и видеоигр на мозг человека. И он не сомневался, что компьютер внес свою лепту и в проблему Макса.

Сработал автоответчик Ханны, ее славный тоненький голосок пропел: «Привет, пожалуйста, оставь мне сообщение, спасибо!» – Она не называла своего имени, в полном соответствии с его инструкциями. Эрик имел дело с педофилами в своей практике и был в курсе, какие изощренные фантазии могут вызвать у педофила и к каким печальным результатам могут привести такие простые, казалось бы, вещи, как знание им имени ребенка. Кейтлин считала, что он перестраховывается, но он не хотел рисковать.

Эрик снова встал на светофоре и наговорил сообщение Ханне: «Эй, милая, это папа, я хочу сказать тебе «привет!» и узнать, как твои дела. Люблю тебя, позвони мне, как сможешь. Пока-пока!» Он отключился и, когда зажегся зеленый, резко развернулся и поехал к дому. «Это не твой дом, – напомнил он себе. – Больше не твой».

Через пятнадцать минут Эрик выехал из-за поворота на свою улицу и двинулся вдоль абелий. Тревога сразу отступила: Ханна была дома, она играла на лужайке перед дверью и выглядела вполне нормально – непохоже было, что ей больно или она плохо себя чувствует. Она сидела на корточках и рисовала мелками на кирпичном цоколе дома. С ней была еще одна девочка – Эрик ее не знал: она была выше Ханны, с длинными светлыми волосами, собранными в конский хвост, в велосипедных шортах и красной футболке. Ханна, как всегда, была полностью сосредоточена на том, чем занималась, очки сползли у нее на нос, а волосы падали на лицо.

Эрик остановился и заглушил двигатель.

– Эй, солнышко! – крикнул он, вылезая из машины.

– Папа! – Ханна в ответ улыбнулась так широко, что стали видны дырки от выпавших зубов. Она начала подниматься, и Эрик обратил внимание, что на правой лодыжке у нее повязка.

– Что случилось с твоей лодыжкой, милая? – Эрик присел на корточки перед Ханной и поцеловал ее. – Ты поранилась?

– Я упала. Поскользнулась. – Ханна клюнула его в щеку, послав ему еще одну сияющую улыбку.

– Дай-ка мне посмотреть. – Эрик ощупал ее лодыжку: на первый взгляд все было в порядке, хотя даже через повязку чувствовалась припухлость. – Вывих, наверно, да?

– Думаю, да.

– Тебе больно ходить?

– Совсем немножко.

– Как же это произошло? Где ты упала, в коридоре? С лестницы? – Эрик давно собирался заняться там ковром, у которого загнулся угол.

– Нет, на траве. Там было мокро. Я хотела поймать мяч, но он был очень высоко, и я не допрыгнула.

– Так это еще вчера вечером случилось, на тренировке по софтболу? – Пазл в голове у Эрика сложился. Ему следовало бы сразу догадаться, еще по пути, но он слишком волновался за дочь. – А в больницу вы поехали только утром?

– Ну да, я не могла уснуть, потому что нога болела и опухла.

– А мама приложила тебе лед?

– Лед? – Ханна бросила на него растерянный взгляд.

– Всегда надо прикладывать лед, тогда опухоль спадет. – Эрик удивился, что Кейтлин не прикладывала лед, она ведь прекрасно знала, что надо делать в таких ситуациях.

– Нет, льда не было. Ну вот, потом мы поехали в больницу, и там мне сделали рентген. И сказали, что у меня нет перелома. Сказали, что боль была бы куда сильнее, если бы это был перелом.

– Конечно, это не перелом. Это вообще пустяк. Поболит немного – и перестанет.

Эрик догадывался, почему Кейтлин не позвонила ему: она не хотела, чтобы он знал, что это произошло на тренировке. Вот если бы Ханна жила с ним, он бы ни за что не рисковал так ее здоровьем, возя ее по всяким дурацким тренировкам!

А еще Эрик сомневался, что Кейтлин сообщила Ханне о том, что они переезжают – уж очень веселой и спокойной выглядела девочка.

– Эй, смотри! – позвала ее другая девочка, и Эрик увидел, как она делает великолепное колесо на траве лужайки, ее хвостик совершил круг.

– Ого! – сказал Эрик девочке и обратился к Ханне: – Как зовут твою подружку, милая?

– Мишель. – Ханна моргнула. Ее улыбка гасла, пока она поправляла очки. – Она занимается гимнастикой. Она в команде, у них даже соревнования бывают. И она одна из лучших.

– Какая молодец. – Эрик никогда раньше не слышал имени Мишель. И она не была похожа на других подружек Ханны – на Мэдди или Джессику, которые были такими же неспортивными, как и Ханна. – Она учится с тобой в одном классе?

– Нет, она перешла в четвертый. Она старше.

– Смотрите, смотрите! – снова позвала Мишель, Эрик с Ханной оглянулись и увидели, как она крутит колесо из одного конца лужайки в другой.

– Очень круто, Мишель! – крикнул в ответ Эрик, а Ханна молча отвернулась.

– Она любит гимнастику. Она все время так делает. И вчера она так делала вечером, и даже тренер по софтболу велел ей прекратить и следить за мячом.

– А, вот как ты познакомилась с Мишель, – начал догадываться Эрик. – Она тоже в команде по софтболу?

– Вы пропустили! А в этот раз получилось отлично! Смотрите же, а то опять пропустите!

– Ну да, – ответила Ханна, не глядя на Мишель. – Тренер велел ей следить за игрой. Он на нее даже прикрикнул два раза.

– Сейчас, сейчас! Вот сейчас на меня посмотрите!

– Великолепно, Мишель! – Эрик взглянул на нее, потом снова повернулся к Ханне и убрал прядь волос, которая до сих пор болталась у нее на очках. – Ну, и как тебе софтбол?

– Нормально, но теперь я не могу заниматься из-за лодыжки. – Ханна не выглядела расстроенной из-за этого, и Эрик не стал приставать к ней с дальнейшими расспросами. – Пап, хочешь посмотреть, что я нарисовала?

– Конечно.

– Вы не смотрите! А у меня сейчас таки-и-ие прямые ноги!

– Ага, вот это? – Эрик пошел вслед за ней, стараясь подладиться под ее маленькие шажки, к цоколю дома, где яркими мелками были нарисованы разные животные, их контуры были обведены тоненькими линиями разных цветов.

– Ух ты, здорово! Похоже на ферму.

– Это и есть ферма. – Ханна смотрела на свой рисунок с гордостью, потом отбросила упавшие на лоб волосы. – Тут есть цыплята, и поросята, и еще свинка Шарлотта. Помнишь свинку Шарлотту?

– Ну конечно!

Они оба слегка отпрянули, когда входная дверь неожиданно распахнулась и на пороге прямо перед ними возникла Кейтлин. Она была одета в белый короткий топик, джинсовые шорты, на лицо она натянула принужденную улыбку.

– Эй, Кейтлин, привет! – помахал ей Эрик. Он не хотел ставить ее в неловкое положение, тем более что травма Ханны не была серьезной.

– Смотрите, Кейтлин! Смотрите!

– Превосходно, Мишель! – Кейтлин кивнула Мишель, а потом повернулась к Эрику с Ханной: – Эрик, какой сюрприз, – сказала она. – Я не ожидала тебя сегодня увидеть.

– Я просто заскочил на минуточку. – Эрик старался, чтобы голос его звучал непринужденно. – Мне тут сорока на хвосте принесла, что Ханна сегодня была в отделении «скорой помощи» больницы «Уайтмарш Мемориал», вот я и подумал, что надо поехать и удостовериться, что с ней все в порядке. В следующий раз, если у вас, ребята, будут какие-то медицинские проблемы, – лучше позвоните мне, ладно?

– Кейтлин, смотрите! Я еще могу! Смотрите на мои колени!

– Прекрасно! – крикнула Кейтлин через плечо, потом снова перевела взгляд на Эрика, прищурившись от яркого света. – Я не хотела, чтобы ты дергался. Это же всего-навсего растяжение, и она даже не испугалась.

На самом деле Ханна испугалась, подумал Эрик, хотя не стал говорить это вслух. Он видел, как Ханна смотрела на них с Кейтлин, а потом опустила голову. Он терпеть не мог ее расстраивать, поэтому постарался придать своему тону побольше беззаботности:

– Я так и понял. И я рад, что ничего страшного не произошло.

– Конечно, ничего страшного, но спасибо, что заехал, – сказала она и махнула в сторону его машины – неприкрытый намек на то, что ему пора. Эрик намек понял и засобирался.

– Нет проблем, всегда готов. – Эрик наклонился, поцеловал Ханну в затылок, потом в щеку. – Пока, малышка! Мне нужно ехать, пока солнце не село. Повеселитесь тут пока с Мишель, а мы с тобой скоро увидимся!

– Ладно, пап. Пока-пока! – Ханна улыбнулась и помахала ему.

Эрик пошел к машине.

– Кейтлин, смотрите же! Вы же все пропустите!

Кейтлин обхватила руками Ханну, словно ей угрожала физическая опасность.

– Кстати, Эрик, я видела твое послание.

– Послание? – Эрик остановился у машины, взявшись за ручку дверцы.

– Да, то, что ты оставил мне в мусоре. Я приняла к сведению.

– А… ага. – Эрик понял, что она говорит о табличке с надписью «Продается».

– Папа! Папа! Смотри!

Эрик инстинктивно оглянулся на этот крик и вдруг обнаружил, что Мишель кричит вовсе не ему, а в сторону дома. Он не понимал, что происходит и с недоумением посмотрел на Кейтлин. Та быстро отвернулась и закричала:

– Молодец, Мишель! Просто великолепно!

– Папа, ты пропустишь! – Мишель побежала к дому. – Папа, у меня классно получилось!

Эрик смотрел, как Мишель вбегает в дом, зовя отца, и внезапно до него дошло, что происходит. Кейтлин встречается с другим – и этот мужчина сейчас там, в доме, в его доме. Прямо сейчас. И это явно не дружеские отношения, потому что мужчина не вышел и не представился, а оставался в доме, а вышла Кейтлин, вот почему она так хотела поскорее избавиться от Эрика – она не хотела, чтобы он видел этого мужчину, чтобы знал, что тот здесь. Так же, как она не хотела, чтобы он знал, что дом продается.

– Ханна, идем, – произнесла Кейтлин нетерпеливо, уводя девочку в дом.

Эрик смотрел им вслед, потом отвернулся.

Итак, Кейтлин встречается с другим. И у ее нового приятеля есть ребенок, который играет в софтбол. Абсолютно нормальный ребенок, который играет в софтбол, занимается гимнастикой и кто его знает какими еще видами спорта – как Кейтлин в детстве. И вот теперь Ханна – его книжная, неловкая, стеснительная девочка – тоже должна играть в софтбол. И не важно, что Ханна и Мишель вовсе не показались ему такими уж подружками.

Эрик стоял у машины и чувствовал себя все более глупо. Он просто не понимал, как мог быть таким слепым, таким тупым, ведь все было предельно ясно! Он все это время в глубине души верил, что они с Кейтлин все-таки сойдутся, что она полюбит его снова. Думал, что сможет заново найти путь к ее сердцу…

У него пересохло во рту. Он чувствовал себя растерянным, сердитым, брошенным. Его мучило то, что он потерял Кейтлин, но еще больше его мучило то, что Ханна для матери отошла на второй план, уступив первое место в сердце Кейтлин ее новому дружку. Даже здоровье Ханны было теперь менее важно для Кейтлин – бог знает по каким таким причинам. Никакие причины в данном случае не могут считаться уважительными – для него нет!

Он стоял до тех пор, пока Кейтлин и Ханна не скрылись в доме и входная дверь не закрылась за ними.

Оставив его за бортом.

Глава 11

Эрик с остервенением красил стену, а мозг его буквально кипел. Он не представлял себе, который сейчас час – он совсем не устал. Идти спать он не собирался – знал, что все равно не сможет уснуть. На улице было темно, окна открыты, снаружи царила ночная тишина, нарушаемая только жужжанием комаров и лопастей вентилятора.

Эрик махал кистью как одержимый, а перед глазами у него вставали образы Кейтлин и ее нового приятеля, он представлял себе, как они выходят из кухни его дома и идут в спальню… и там занимаются любовью… в его постели…

Волна ревности затапливала его сознание.

Он все пытался определить, когда же они начали встречаться, – и не мог. Он старался соединить воедино все мельчайшие детальки пазла в поисках ответа на вопрос, когда она встретила этого мужчину и кто он такой – и сходил с ума. Опускал кисть в ведро, потом снова поднимал ее вверх… капли падали ему на джинсы. Он стряхнул их, но, взглянув на себя, увидел, что весь перед его голубой рабочей рубашки тоже забрызган розовой краской. А он ведь даже не заметил, как это произошло.

Эрик красил стену, прислушиваясь к приглушенным ночным звукам. Его мысли все время возвращались к Ханне, к ее опухшей лодыжке. Конечно, это могло случиться когда и где угодно, но кровь у него закипала от ярости при мысли о том, что это случилось именно на софтболе, в который она не должна была играть, но играла – только потому, что ее мать спала с другим мужчиной, у которого дочь была в команде. Желудок у Эрика сворачивался в тугой комок, когда он думал, что Ханну использовали, что ее принуждали делать то, что она не хотела делать – и он снова всерьез начал размышлять об иске об опеке.

Ему хотелось поговорить об этом, обсудить с кем-нибудь, но его лучшим другом всегда была Кейтлин. У него были еще друзья – на теннисе, но было бы странно обсуждать с ними столь деликатную тему, хотя он и рассказал им о том, что они с Кейтлин расстались. Двое из них были воскресными отцами, но ни один не изъявлял никогда желания жить вместе с ребенком – и Эрик сильно сомневался, что они бы его поняли. В больнице он довольно близко сошелся с тремя психиатрами из своего отделения, но они все-таки воспринимали его как начальника и он вынужден был соблюдать профессиональную дистанцию.

В глубине души Эрик понимал, с кем именно он хочет поговорить.

Сунув кисть в ведро, он полез в карман за телефоном. Пролистав контакты, выбрал номер Артура Маркуссона и нажал кнопку вызова.

Артур был психиатром, который лечил Эрика – и вполне успешно. Артур был не только психиатром, но и юристом, а кроме того, для Эрика он стал учителем, коллегой и почти отцом. И Эрик чувствовал, как губы сами разъезжаются в улыбке, когда на том конце провода взяли трубку:

– Артур?

– Эрик, мальчик мой! – В слегка надтреснутом от старости голосе Артура звучала искренняя радость. Его норвежский акцент так до конца и не исчез, хотя он прожил в Штатах всю свою профессиональную жизнь. – Какой сюрприз!

– Как ваши дела?

– Великолепно! Надо сказать, уход на пенсию идет мне на пользу. У меня теперь есть время, чтобы читать. Читать – и при этом не испытывать чувства вины, ты можешь себе это вообразить?

– Рад за вас. – Эрик сел на защитную пленку, расстеленную на полу, развернул завернутый в пергаментную бумагу сэндвич с индейкой и откусил кусок.

– Погода оставляет желать лучшего, но я все равно рыбачу. Я же теперь спортсмен!

– Вы? Вы всегда были таким домоседом!

– Ха! – Артур рассмеялся вместе с Эриком.

– Как Айна?

– Хорошо, спасибо. Занимается водной аэробикой в компании таких же старых куриц, как и она. Мы оба проводим в воде чуть ли не больше времени, чем на суше. Возможно, скоро мы эволюционируем в другие формы жизни. Станем гекконами или кем-нибудь в этом роде.

– Не надо! Вы мне нужны в вашей теперешней ипостаси!

– Что у тебя случилось? Как Кейтлин и Ханна? От тебя давненько не было вестей, а я всегда волнуюсь, когда ты надолго пропадаешь.

Эрик сунул недоеденный сэндвич обратно в бумагу, не решаясь сообщить Артуру плохие новости вот так, разом.

– Кейтлин и я… мы расстались. И я думаю о том, чтобы подать иск о совместном проживании с Ханной.

Артур застонал:

– О, как это печально. Могу я спросить, почему?

– Даже не знаю, с чего начать. – И Эрик действительно не знал. – Кейтлин уже довольно давно была всем недовольна.

– Как жаль! – Голос Артура был полон сочувствия. – Я понимаю, это очень больно, когда рушится брак, существовавший много лет. Тем более я знаю, как много для тебя значила Кейтлин.

– Да, это понятно. – Эрик не мог промолчать кое о чем еще: – И я только что обнаружил, что она, оказывается, начала встречаться с другим. И это меня жутко раздражает.

– Само собой. Но ты должен все-таки отпустить ее. – Артур поколебался, прежде чем продолжить. – Ты теперь здоровый человек и вполне имеешь право на дочь. Это было бы замечательно для тебя, я считаю. И для Ханны тоже. Вы всегда были очень близки, и меня нисколько не удивляет твое решение забрать ее. Вот только Кейтлин… я думаю, она будет против.

– Да, я уверен, она будет возражать.

– И что ты думаешь? Ты принял окончательное решение?

– Пока нет. Я поэтому и звоню – узнать, что вы думаете по этому поводу.

– Вряд ли мне стоит вмешиваться. В любом случае я действительно считаю, что твои отношения с Ханной были всегда необыкновенно близкими. Ты лучший отец, какого я встречал в жизни.

– Спасибо. – Эрик почувствовал теплую волну благодарности.

– Помню, когда она родилась… Как ты занимался ею с самого ее младенчества. Думаю, именно ее рождение помогло тебе справиться с теми проблемами, которые у тебя были. Было очень приятно смотреть на вас вместе.

Эрик на какую-то долю секунды вернулся в прошлое, в те чудесные дни.

– Да уж… Помню, как я поначалу не знал, что с ней делать, как взять на руки, но почему-то я не боялся ошибиться. Это было так… естественно.

– Точно. Ты последовал за своими чувствами – и Ханна ответила.

Эрик вдруг почувствовал беспокойство:

– А вы не думаете, что это потому, что мы с ней оба страдаем тревожными расстройствами?

– Нет. Я думаю, что когда Ханна родилась, ты смог наконец найти путь к себе. Ты перестал зацикливаться на себе и своих проблемах – и поставил ее на первое место, как и положено хорошему отцу. – Артур помолчал, потом продолжил: – Ханна стала смыслом твоей жизни, она дала тебе ощущение полноты жизни, которого раньше у тебя не было. Поэтому я думаю, именно она помогла тебе выздороветь. А ты, в свою очередь, помогаешь оставаться здоровой ей. То, что связывает вас с Ханной – не тревожное расстройство. Вас связывает любовь. – Эрик не знал, что сказать, так его растрогали слова Артура. – Из твоих слов, если я правильно понял, следует, что ты готов принести в жертву свою карьеру, если понадобится, и ограничиться только частной практикой.

– Верно.

– Ты написал столько великолепных статей. У тебя блестящее резюме. Ты можешь писать и печататься. И если ты уволишься из больницы, у тебя будет больше свободного времени. Практика ведь у тебя есть, не так ли?

– Да.

Чем дальше говорил Артур – тем сильнее росла внутри Эрика уверенность в том, что эта мысль о совместном проживании с Ханной правильная.

– Какое бы решение ты ни принял, оно будет единственно верным. Я абсолютно доверяю тебе и твоей интуиции.

– Спасибо. – Эрик почувствовал нечто вроде облегчения.

– А у тебя есть какие-нибудь новые интересные случаи? Пожалей меня, спаси старика от скуки!

Эрик сразу вспомнил о Максе.

– У меня новый пациент с ОКР. Ему семнадцать.

– Моет руки? Считает?

– Нет, у него ритуальные действия и навязчивая идея. Он все время думает об одной девушке и боится, что причинит ей вред.

– О, это очень типично для ОКР.

– Да, я знаю. – Эрик в который раз поразился тому, как легко разговаривать с Артуром и как внимательно тот слушает. – Но есть кое-что… он… он взял себе телефон, который она случайно оставила на виду.

– Хм… что ж, такое бывает.

– Что-то в нем меня настораживает. Как вы думаете, ей грозит опасность?

– Вовсе нет, – фыркнул Артур. – Они часто боятся, что кому-то причинят боль или вред, случайно или даже намеренно, но пациенты с ОКР редко проявляют агрессию по отношению к объектам своих навязчивых идей. Они никогда не делают того, что представляют себе, ты же знаешь.

– Да, разумеется.

– И все же в твоем голосе я слышу тревогу.

– Да. Одна вещь не дает мне покоя. Во время сеанса я все время думал, а не случай ли это Тарасова?

Эрик имел в виду историю, когда пациент психиатра Тарасова говорил врачу о том, что хочет причинить вред девушке, но психиатр не донес на него в полицию, подчиняясь профессиональной этике. И в один далеко не прекрасный день этот пациент убил ту девушку, а ее родители обвинили во всем психиатра. Суд счел врача виновным, и был принят закон, по которому психиатр обязан сообщить в полицию или предупредить потенциальную жертву об угрозе, если о таковой ему становится известно в процессе лечения.

– Не вижу здесь никакой связи с Тарасовым. Но у меня всего лишь каких-то сорок с лишним лет врачебной практики.

– Наверное, вы правы. – Эрик никогда не сталкивался со случаями, подобными Тарасову, они были редкими, хотя перед каждым психотерапевтом рано или поздно вставала такая дилемма: донести в полицию или предупредить жертву и тем самым рискнуть доверием пациента навсегда – или оставить все как есть, положившись на удачу и дело случая.

– Как давно ты его лечишь?

– У нас был пока только один сеанс.

Артур крякнул:

– Ты бежишь впереди паровоза, тебе не кажется?

– Наверное. – Эрик облегченно выдохнул.

– Прежний Эрик мог бы тревожиться из-за этого – но новый Эрик из тех, кто никогда не тревожится попусту. Почему ты замолчал?

– Я слушаю вас, – улыбнулся Эрик.

– Рад, что ты позвонил мне, но время позднее, старикам пора спать. Моя благоверная меня уже зовет.

– Спасибо вам. И обнимите ее от меня, хорошо?

– Само собой. Звони в любое время. Ты же знаешь – я всегда рад поболтать с тобой.

– Спокойной ночи. – Эрик повесил трубку, доел свой сэндвич и снова взялся за кисть.

Глава 12

Воскресным утром, когда Эрик открыл дверь кабинета, Макс уже сидел в пустой приемной.

– Доброе утро, Макс. Заходи.

– Привет. Спасибо. – Макс едва поднял глаза, входя в кабинет, голова его была низко опущена. Он был в той же одежде, что и накануне, и от него попахивало, словно ему не помешало бы принять душ. Эрик попытался поймать взгляд Макса, закрывая за ним дверь кабинета.

– Как ты?

– Да ужасно! Я вообще не могу спать, я все время тюкаю себя в голову, и Буле хуже. Она ничего не ест – вчера за весь день только выпила кофе и поела немного печенья. – Макс так и не сел. Когда он наконец взглянул на Эрика, в глазах у него светились боль и отчаяние. – Я совершенно вымотан, и мне реально нужны лекарства. Вы ведь выпишете их мне, доктор Пэрриш?

– Пожалуйста, присядь, и продолжим разговор…

– Ну почему вы не можете просто выписать мне лекарства, доктор Пэрриш? – Макс сцепил руки в замок. – То есть… ведь я за этим к вам и пришел. Это тюканье… эти мысли, все вместе – мне нужна помощь!

– Макс, нельзя ожидать, что тебе станет лучше уже после первого сеанса, надо быть реалистами.

– Да я знаю, что нужно больше сеансов, и я хочу, чтобы мне стало лучше, поэтому я и прошу выписать мне лекарства!

– Сядь, пожалуйста. – Эрик указал ему на кресло. – Мне казалось, я уже объяснял тебе, что у лекарств бывают побочные эффекты…

– Какие, например? Я не собираюсь убивать себя, обещаю! – Макс опустился в кресло.

– Это только одно из побочных действий, хотя, разумеется, самое неприятное. – Эрик встретился с Максом взглядом и сел напротив него, положив на колени блокнот.

– Но я не собираюсь этого делать, клянусь. – Теперь Макс говорил почти шепотом. – Я нужен Буле, и я в порядке, просто мне нужна помощь.

– Я понимаю, но сначала нам нужно поговорить, чтобы я лучше представлял себе, с чего начать твое лечение.

– Мы уже достаточно разговаривали.

– Я только начал узнавать тебя. – Эрика беспокоил тот факт, что Макс явно переживает кризис, но он не мог даже госпитализировать его, не убедившись, что он представляет потенциальную опасность для себя или окружающих. – Давай сменим тему. Расскажи мне о бабушке.

– Ну, она плоха. Реально плоха. Вчера приходили работники хосписа, потом социальный работник. – Лицо Макса потемнело, он запустил в волосы растопыренную пятерню.

– И как это было? – Эрик отметил, что волосы парня выглядят сальными, и сделал запись в блокноте.

– Они были очень любезны. Дали мне график своих посещений и такую, знаете, книжечку под названием «Когда время приходит…» или что-то вроде того. – Макс фыркнул. – Как будто они не в курсе, что существует интернет и что там можно найти все, что нужно. Я уже все нашел. Ну, зато они помогли мне перенести Булю в гостиную и привезли нам такую кровать, знаете, как в больнице, и кислородный аппарат. Они даже дали мне набор с морфином и транквилизаторами.

– Обычно они дают «Ативан».

Эрику не понравилось, что у парня есть прямой доступ к лекарствам, особенно таким сильнодействующим, как «Ативан», «Валиум», «Клонопин» или «Ксанакс» – они вызывают зависимость и производят эффект, похожий на алкогольное опьянение после нескольких доз спиртного. – Очень печально, что они дали это все тебе. Очень неразумно.

– Да нет, на самом деле не так. Мать была дома и встречала медсестру, так что они дали все это ей. А потом она смылась. Она пока в состоянии соблюдать приличия. Даже сказала сестре, что бывает дома каждую ночь.

– Не трогай эти лекарства, договорились?

– Конечно, да и они запакованы, и медсестра сказала, что если бабушке станет хуже, если боли усилятся или она начнет беспокоиться, мы должны ей позвонить. Ну, точнее, я должен ей позвонить – потому что матери-то все равно не бывает. – Глаза Макса вспыхнули от боли, он закусил губу: – Это называется терминальное возбуждение – так они сказали. Такое бывает, я читал в инете.

– А твоя мама была дома, когда приходил соцработник?

– Нет, ее не было. – Макс снова фыркнул. – Да я могу все сам, я все делаю, мне помощники не нужны. И если что – я все сделаю сам и буду уверен, что все сделано правильно.

Эрику трудно было даже представить тот груз ответственности, который нес этот мальчик.

– Так тебе что, никто не помогает? А сейчас кто с бабушкой дома?

– Из хосписа прислали сиделку, она с ней сейчас. Ее зовут Моник, она с Ямайки. У нее, конечно, дичайший акцент, мы ее вообще почти не понимаем, но она нам нравится. – Макс немного просветлел. – Буля любит петь, и Моник поет с ней вместе, все эти старые песни, знаете – Джуди Гарленд и все такое. Они пели «Ты заставил меня полюбить», когда я уходил, а завтра Моник собирается принести какую-то «Красную полоску».

Эрик улыбнулся.

– Это хорошо для бабушки. Как раз то, что ей нужно.

– Вот и я говорю. – Макс коротко хихикнул, но тут же остановил себя. – Мне бы хотелось самому быть там, но она велела мне идти к вам, а потом на работу, чтобы все шло своим чередом. Как будто все нормально.

– Я ее понимаю, а ты?

– Ну… да. Но я сказал начальнику, что работать буду только утром, потому что в это время она все равно всегда спит. А в полдень начинается ее любимое шоу по телевизору, и мы посмотрим его вместе. – Макс горько улыбнулся: – Она фанатка «Золотых девочек»[8].

Эрик улыбнулся, тронутый этой искренней любовью и заботой. Но его волновал вопрос, придет ли сегодня утром на занятия Рене Бевильакуа.

– Ты работаешь по воскресеньям?

– Ага, многие студенты устраиваются на лето на работу, поэтому приходится заниматься только по выходным.

Эрик сделал пометку: «Рене – утром?»

– Тебе будет очень трудно выдержать все то, что тебе предстоит, да еще работа…

– Да уж наверное. – Макс помолчал, видимо, пытаясь собраться с мыслями. – Это все ужасно, знаете, понимать, что она… что это конец. Я все время думаю – сколько ей еще осталось? Ну, типа – как долго может прожить человек, если он не ест и не пьет? Я спрашивал у Моник – но она сказала, что это все индивидуально. А вы как думаете?

– Я думаю, у сиделки из хосписа в этом смысле опыта больше, чем у меня.

– Да я просто хочу знать, вы же доктор – как вы думаете? Сколько ей еще осталось? В инете написано, что если не есть и не пить – проживешь от трех до пяти дней.

– Я могу помочь тебе принять это, когда оно произойдет, и я рад, что ты заговорил об этом. Воспользуйся оставшимся временем, подумай о ваших чувствах. Цель нашего с тобой лечения: чтобы ты научился выражать свои эмоции, так давай попробуем – и ты обязательно почувствуешь себя лучше и счастливее.

– Если бы вы выписали мне лекарства, я бы вообще не испытывал никаких чувств. И тогда я был бы спокоен и счастлив.

– Но мы используем вербальную терапию…

– Доктор Пэрриш, судя по всему, мне придется купить то, что мне надо, у ребят из школы. Я знаю кое-кого, кто таскает «Валиум» у матери, а еще можно достать «Риталин» или «Аддерол», причем легко.

– Не стоит этого делать. Никогда не бери ничего подобного ни у кого – и другим не надо бы этого делать. – Эрик решил пока не развивать эту тему, она никак не помогла бы ему раскрыть мальчика. – Все-таки дай мне побольше информации. Где твоя мать? Ты сказал, она работает. Где?

– В страховой компании, в «Центер Сити», в строительном отделе.

Эрик сделал пометку.

– А когда она возвращается домой?

– Она не возвращается, по крайней мере не каждый день. Она остается в городе у своего приятеля. Иногда она звонит. – Макс бросил взгляд на часы, и Эрик знал, что он боится пропустить, когда будет пятнадцать минут девятого.

– Она понимает, что такое хоспис?

– Конечно, понимает.

– И все равно не приезжает домой?

– Не-а. – Губы Макса скривились от сдерживаемого отвращения.

– Когда она звонит, она спрашивает о своей матери?

– Нет, но я сам ей рассказываю.

– А о тебе она спрашивает?

– Нет, но я тоже ей рассказываю.

– Тогда зачем она звонит?

– А вы как думаете? – Макс вдруг разразился злобным смехом. – Она звонит из-за денег! Типа ей нужно два новых колеса, а денег нет – и она звонит, чтобы ей перечислили деньги на счет.

– Как ты это делаешь?

– Через интернет. Бабушка сказала мне свой пароль, я оплачиваю ее счета онлайн. Буля перечисляет деньги на счет матери каждую неделю. Ну, то есть я, получается, перечисляю – вместо Були. – Макс снова фыркнул. – Мать хочет, чтобы ей сделали автоматический платеж, но если я на это поведусь – я ее вообще больше никогда не увижу и не услышу.

Эрик чувствовал к нему огромную жалость.

– Наверное, тебе нелегко было смириться со всем этим.

– Да нет, нормально, я привык. Я же все время так жил. Обо мне заботилась только Буля. Вот ей я нужен.

Эрик услышал, как потеплел голос Макса – первый раз.

– Это здорово – быть кому-то нужным, правда?

Макс кивнул:

– Да, это здорово.

– Но тебе не кажется, что все это чересчур? Что ты не в состоянии все это вынести?

– Да нет. Правда – нет. – Макс пожал плечами.

– Объясни мне. Потому что я думаю, что большинство людей твоего возраста сочли бы, что это слишком тяжело.

– Ну, Буля же не виновата, что заболела, и вы ее видели – она классная. Думаю, она мне так нравится, на самом деле – так сильно нравится, что мне совсем не сложно за ней ухаживать. Наоборот, это мне даже по душе.

В горле у Эрика встал комок. Какая необыкновенная привязанность внука к его бабушке – столь сильная, что ее как будто можно потрогать руками.

– Думаю, это и называется любовью, Макс.

Глаза Макса вдруг наполнились слезами, но он тут же их смахнул.

– Вы пытаетесь заставить меня плакать?

– Конечно. – Эрик улыбнулся, потому что видел, что Максу это надо. – Это моя работа.

– Ха! – Макс снова смахнул слезы с глаз и бросил взгляд в сторону коробки с салфетками, но брать не стал.

Эрик сделал пометку: «салфетки не берет». Он давно заметил, что многие пациенты почему-то не позволяют себе взять салфетку – видимо, считают это неким проявлением слабости. И по опыту Эрик знал, что работать легче с теми, кто салфетку все-таки берет. Поэтому он забеспокоился о Максе еще больше.

– Я себя так глупо чувствую, даже неловко, – Макс тряхнул головой и тяжело вздохнул. – Знаете, если бы кто-то в школе узнал, что я сижу тут и плачу из-за бабушки, они бы решили, что я самый большой идиот на свете. Даже больший идиот, чем они сейчас обо мне думают.

– Эмоции, которые ты испытываешь, абсолютно естественные, они доказывают, что ты можешь иметь привязанность к другому человеку. И на самом деле это признак твоего душевного здоровья.

– Что? – Глаза Макса расширились от изумления. – Как это? Как вы можете говорить о душевном здоровье того, у кого ОКР?!

– Ты должен думать об этом как об отдельном заболевании – как ты воспринимаешь физическую болезнь. Ведь если у тебя диабет – у тебя только диабет, это не делает тебя в принципе больным человеком, во всем остальном ты можешь быть абсолютно здоров. Вот и воспринимай свою болезнь как диабет. Ты – здоровый человек, у которого диабет. И если мы сможем справиться с твоим диабетом – тебе станет только легче. – Эрик импровизировал – он никогда раньше не думал об этом с такой точки зрения. Каждый день он сам узнавал что-то новое, учился – в том числе у своих пациентов и во время сеансов. – Макс, нам надо пройти через это. Ты станешь здоровым и счастливым быстрее, если будешь думать о себе как о здоровом человеке. А теперь расскажи мне, как твои навязчивые мысли о Рене?

Макс взглянул на часы.

– Я думаю о ней все время, и мне надо постоянно тюкать себя и проделывать другие ритуалы.

– Ты видел ее вчера?

– Да… ну, да, – ответил Макс, поколебавшись.

– Почему ты колебался?

– Ну… я видел ее не только на занятиях.

Эрик понял, что Макс пытается уклониться от ответа.

– А где еще ты ее видел?

– Я… я видел ее в городе, ну, где она работает.

– А где она работает?

– В кафе, где продается замороженный йогурт, в том большом торговом центре.

– А как так получилось, что ты ее видел?

– Я… просто был в городе и увидел, как она едет на работу. И она снова разговаривала по телефону. – Лицо Макса напряглось, губы вытянулись в тонкую линию, а руки он сцепил в замок. – Я вам рассказывал, помните? Это опасно, а она даже не использует громкую связь или хэндз-фри. И пишет смски без конца еще.

Эрик сделал пометку.

– Так ты видел ее в машине или в кафе-мороженом?

– Ну… как бы… и там и там. Если вам так интересно…

Макс начал ломать пальцы, в голосе его появились тревожные нотки.

– То есть оно как было… Я дома играл в свой лэптоп, бабушка спала, а я знал, что Рене работает по субботам. И я решил поехать съесть немножко йогурта. Но я не заходил внутрь.

– Почему? – Эрик снова сделал пометку.

– Не знаю. Я подумал, что мне будет трудно объяснить ей свое появление и что она поймет, что я за ней слежу. Поэтому я не пошел внутрь.

– А что ты сделал?

– Я ждал в машине, а потом ее смена закончилась, и я тоже уехал, убедившись, что она не попадет ни в какие неприятности и с ней не случится ничего по пути домой, ну вы понимаете. То есть я хотел просто быть уверенным, что с ней все в порядке и что она добралась до дома.

– Значит, ты преследовал ее до самого дома? – В голосе Эрика звучало осуждение, он беспокоился теперь уже не только за Макса, но и за Рене. В свой блокнотик он записал: «Ждал ее около работы… слежка? Тарасов?»

– Ну не совсем… что ж, я знал, что вы так скажете. – Макс подался вперед в своем кресле, вид у него был очень несчастный. – Но это совсем не то, клянусь вам, я не подглядываю за ней, не слежу или что-то в этом роде. – Он посмотрел Эрику прямо в глаза.

– А чем это отличается от слежки?

– Когда следят – собираются причинить вред или сделать что-то плохое, а я никогда не сделаю ей ничего плохого. Я просто… присматриваю за ней. Это… ну, в общем, я же знаю, что она делает все то, что делают красивые девочки – они все время болтают по телефону, пишут смски, я видел в школе, в столовой и в библиотеке. Где бы такая девочка ни была – она все время в телефоне.

– И Рене тоже всегда в телефоне?

– У Рене много друзей, она симпатичная и популярная. Так уж устроены девушки – особенно симпатичные, они не расстаются со своими телефонами. А когда она говорит за рулем, она подвергает себя опасности. – Макс нервно теребил пальцы рук. – Я не хочу причинить ей вред – я хочу ее защитить.

– Тогда нарисуй-ка мне картинку. Ты едешь в машине, сразу за ней или в паре машин от нее?

– Ну да, и все! Я держусь на расстоянии взгляда, просто чтобы знать, что с ней все в порядке.

– И как это может ее защитить?

– Что вы имеете в виду?

– Я имею в виду – то, что ты делаешь… если она говорит по телефону, а ты едешь за ней… как это может ее защитить?

– Ну… я просто ее вижу. Я смотрю на нее, чтобы знать, что с ней все в порядке.

– Раньше ты так делал?

– Да. – Макс вдруг выпрямился.

– Сколько раз?

– Два. Я ездил за ней дважды.

– А к ее дому ты ездил? – Эрик сделал пометки.

– Да.

– Сколько раз?

– Много. – Макс проверил часы.

– Ты хочешь ее обидеть?

– Нет, ни за что. – Глаза Макса округлились и вспыхнули от возмущения. – Это мерзко! Наоборот, я еду туда, чтобы убедиться, что ни я, ни кто другой не сможет ее обидеть!

– Макс, когда-нибудь… раньше, в прошлом… ты ударил кого-нибудь? Может быть, подрался с кем-то? – Эрик всерьез начинал опасаться за безопасность этой девочки.

– Нет.

– А как же потасовки в школе?

– Вы издеваетесь? – В голосе Макса звучала ирония. – Никогда. Мне дорога моя задница.

– Ты когда-нибудь ломал что-нибудь, когда злился?

– Нет.

– А как насчет жестокости – ты никогда не проявлял ее?

– Нет, нет!

– А к животным? Может быть, кошки или другие домашние питомцы?

– Да вы серьезно, что ли? Вы меня сегодня просто удивляете, доктор Пэрриш! – Макс отшатнулся, возмущенный, а Эрик внимательно изучал его взглядом. Он напряженно размышлял: Макс взял телефон девушки и преследует ее до дома – это нехорошо. Но он никогда не пытался прибегнуть в отношении нее к насилию. Логика Макса была Эрику понятна: это только защита, а вовсе не преследование. Выглядел Макс при этом искренним, что, конечно, не значило, что его поведение не представляло собой угрозы, но и повода для того, чтобы пытаться определить его в стационар или доносить в полицию, пока явно не было.

– Я спрашиваю потому, что беспокоюсь за Рене.

– Я ехал за ней не из плохих побуждений, я хотел только убедиться, что с ней все в порядке. Я не какой-нибудь там крипер[9] или еще кто, совсем наоборот! Я… я ее ангел-хранитель, что ли. Я за ней присматриваю – и ей нужно, чтобы я за ней присматривал.

– Значит, ты считаешь, что нужен ей. – Эрик заглянул Максу в глаза, и на секунду ему даже удалось задержать взгляд мальчика.

– Да, я ей нужен.

– И это не наводит тебя ни на какую мысль? Не напоминает ничего – из того, о чем мы говорили?

– Нет. Что вы имеете в виду? – Макс снова посмотрел на часы.

– Я имею в виду твою бабушку.

Макс отшатнулся, округлив глаза.

– Доктор Пэрриш… я вижу разницу между Рене и моей бабушкой. Это уже слишком.

– Я понимаю. Но твои чувства – они ведь те же самые, ты не находишь? Попытайся ответить на мой вопрос. Когда ты волнуешься о бабушке – беспокойство о Рене тоже растет или становится меньше? Не получается ли так, что чем больше ты волнуешься о бабушке, тем больше ты волнуешься о Рене?

Макс моргнул.

– Вы… думаете?

– Ты мне скажи.

– Может быть… что-то типа того… я думаю – да, так и есть.

– Как ты думаешь – ты бьешь себя, чтобы ничего плохого не случилось с другими, с Рене и твоей бабушкой, например?

– Я думал об этом, но какова бы ни была причина – это не меняет сути дела, вообще ничего не меняет. Я по-прежнему хочу себя ударить. Я должен себя ударить. Прямо сейчас, я знаю – уже почти пора. – Макс посмотрел на часы, волосы упали ему на лицо. – Да, ровно пятнадцать минут. Я должен стукнуть себя и назвать цвета. – Макс ударил себя в висок правым указательным пальцем, губы его беззвучно шевелились. – Вот так.

– Это помогает?

– Да не очень, не то чтобы мне становилось гораздо лучше от этого. Уже не становится – а раньше становилось. Я и говорю: мне становится хуже, поэтому я и пришел к вам. Мне приходиться делать это, чтобы не сойти с ума.

– А что насчет твоей навязчивой идеи о Рене – той, о которой ты рассказывал мне вчера? Что ты боишься причинить ей вред?

– Вчера вечером и ночью эти мысли опять приходили, и я очень переживаю, волнуюсь, что могу как-то ей навредить.

– Какие именно мысли?

– Ну как обычно… как я вам вчера рассказывал. И утром тоже. Это меня нервирует, я волнуюсь, что… ну, что меня не будет рядом и кто-нибудь причинит ей вред… – Речь Макса становилась все быстрее, словно за ним кто-то гнался: – Или я вижу ее лицо и шею, и эту цепочку с ромбиком… и потом – мои руки у нее на шее, давят, давят… Меня это так расстраивает – то, что подобные идеи приходят мне в голову и я не могу их остановить, это как ночной кошмар, только я не могу проснуться, и снится он мне по десять раз на дню или даже двадцать, и ничего с этим нельзя поделать, совсем ничего, никакие удары по голове и цвета радуги – ничто не помогает мне снять это напряжение в голове. – Макс глубоко вздохнул, пытаясь унять волнение. – Я так больше не могу, доктор Пэрриш. Правда – не могу. Я хочу, чтобы это кончилось. Это должно кончиться.

– Понимаю. – Эрик вынул из коробки салфетку и протянул ее Максу. – Вот, возьми, пожалуйста.

– Спасибо. – Макс вытер глаза, на его щеках выступили красные пятна. – Простите, я знаю, это стыдно – сидеть здесь и плакать, как маленький.

– Это вовсе не стыдно. Это по-человечески. Ты сегодня проделал огромную работу, я знаю, это было нелегко.

– Это… отстой. Просто… отстой.

Теперь Эрик был совершенно уверен в диагнозе ОКР и прекрасно знал, что делать дальше.

– Макс, я выпишу тебе рецепт. Это лекарство действует не сразу, но ты должен набраться терпения. Кроме того, тебе надо будет сделать анализ крови. А в субботу вечером, в восемь, я жду тебя здесь – у меня как раз будет свободное время, раньше нет.

– Отлично. – Макс выглядел спокойнее, лоб его разгладился. – А какое лекарство вы хотите мне выписать?

– «Флуоксетин». Или, как его еще называют, «Прозак». – Эрик уже выписывал это средство, и результаты были неплохие, но он должен был отслеживать возможные неприятные последствия его применения. – Позвони мне сразу же, если вдруг почувствуешь необычное возбуждение и беспокойство. Ты понял меня?

– Да. Спасибо, – сказал Макс, вытирая глаза.

Глава 13

Утром в понедельник Эрик вышел из лифта в правом крыле больницы и двинулся по ярко освещенному коридору, на ходу вытаскивая из кармана ключи. Он провел бо́льшую часть ночи, размышляя то о Максе, его бабушке и Рене, то о возможности получить право на приоритетную опеку над Ханной. К утру он принял решение и решил позвонить своему адвокату сразу после утреннего совещания.

Дойдя до двери психиатрического отделения, он приложил карточку к электронному замку, потом вставил ключ и открыл дверь, которая закрылась за ним, как только он вошел – это было сделано в целях безопасности. За дверью было маленькое помещение, а дальше – еще одна дверь. Таким образом получался своеобразный шлюз. С того момента как Эрик начал здесь работать, в его отделении не случалось побегов или серьезных эксцессов – и Эрик очень рассчитывал, что так будет и дальше.

Он открыл дверь и вошел в отделение. Оно имело прямоугольную форму, у входа находился медицинский пост и большой телевизор, перед которым стояли диван и несколько стульев – это была территория для персонала. На стенах висели полки с книгами, а под ними стояли столы со старыми компьютерами, пожертвованными благотворительными организациями.

Слева были палаты пациентов, а справа – кабинеты персонала, комнаты для совещаний, кухня и несколько палат для пациентов, которые требовали особого присмотра; все двадцать палат для пациентов были одиночными – этого требовала безопасность. Пациенты в отделении были разные по возрасту – от восемнадцати до девяноста лет – и по степени расстройства: здесь были и шизофреники, и страдающие раздвоением личности, и находящиеся в депрессии. Один из пациентов пытался покончить с собой, еще двое занимались членовредительством. Летом пациентов было немного, а с наступлением холодов становилось больше. В центре отделения находилась столовая, а за ней – комната для медсестер, в целях безопасности имеющая прозрачные стены из толстого плексигласа. Таким образом, сестры могли видеть все, что творится в отделении и в маленьком дворике сразу за ним, который был построен по требованию Министерства здравоохранения: видимо, в министерстве считали, что свежий воздух очень полезен психически больным людям. Эрик никогда не говорил чиновникам из министерства, что на самом деле больные в этом дворике в основном курят: вообще-то курить в больнице было строго запрещено, но у Эрика рука бы не поднялась забрать у психопата его сигареты.

Эрик прошел в левую часть – там был его кабинет. По пути он захватил свою корреспонденцию и заглянул в маленький конференц-зал. В зале были все его сотрудники, они как раз пили кофе – кто первую утреннюю чашку, кто – последнюю утреннюю чашку после ночного дежурства. Эрик со всеми поздоровался, со всеми поговорил, обойдя вокруг большого овального стола с черной столешницей из того же прочного искусственного дерева, что и все столы в больнице.

Эрик отодвинул стул во главе стола, остальные сотрудники заняли свои места. В подчинении у Эрика было три психиатра, они все уселись по правую руку от него. Главным среди них был Сэм Уорд, их главный интеллектуал, в очках с тонкой оправой, закрывающих светло-голубые глаза, и с сальными волосами, с которых сыпалась по плечам перхоть. Сэм опубликовал уже много научных статей о новых методах терапии СДВГ[10], хотя ему было всего около тридцати пяти лет. Он был женат и растил маленького сына. В больнице он работал уже восемь лет, и Эрик лично назначил его на роль своего заместителя.

Рядом с Сэмом сидел Джек Деверни – хотя это соседство было странным: они недолюбливали друг друга с Сэмом из-за несхожести темпераментов. Сэм был первым психиатром в своей семье, в то время как Джек не раз говорил, что выбор в пользу этой специальности он сделал из-за своего отца, знаменитого во Франции нейробиолога. На одну из вечеринок в честь Хэллоуина он явился в образе своего отца – надел парадный костюм со значком «Спроси меня о проблемах моего папы!» Джек был симпатичным и любил флиртовать с женщинами – он пользовался популярностью у медсестер, которые не могли устоять против его темных бархатных глаз и европейского лоска. В Йеле он был чемпионом студенческой лиги по фехтованию и с тех пор поддерживал свое мускулистое тело в отличной форме с помощью этих штук… Эрик слышал, они называются «гантели».

Третий присутствующий психиатр был тощий и маленький Дэвид Чу, одинокий, похожий на подростка мужчина, который казался особенно неказистым в сравнении со своим коллегой Джеком. Дэвид пришел в отделение всего два года назад и ему, как самому младшему члену семьи, прощались самые глупые и дурацкие розыгрыши и шутки, на которые он был большой мастак. Например, недавно он прикрепил ко всем стульям в отделении бумажки с подписью «ОБРАЗЕЦ СТУЛА». И, кстати, Эрик считал эту шутку вполне смешной.

За Дэвидом сидели медсестры: Пэм Сьюзпет, крупная и миловидная, и ее неразлучная подруга Беверли Глэдфелтер.

Еще одна пара медсестер – новенькие, их наняли недавно, когда были разморожены ставки, – Эллисон Стерлинг и Сью Баррингтон, обе с короткими каштановыми волосами, сидели рядом с ними.

А остальные стулья были заняты сотрудниками, которые довольно редко посещали совещания: два психолога, две ассистентки, стажер, терапевт, два соцработника и двое студентов Джефферсона, одной из которых была Кристин Малин – с ней Эрик старался не встречаться взглядом с того самого момента, как вошел в помещение.

– Что ж, Амака, давайте начнем нашу вечеринку, – обратился Эрик к медсестре Амаке Адемоле-Джиббс, которая сидела слева от него с толстой пачкой историй болезней пациентов перед собой.

Амаке было около пятидесяти, она была уроженкой Западной Африки, которая приехала в Штаты и вышла замуж за британца, и ее акцент вызывал у людей ассоциации с сериалом «Аббатство Даунтон». Она была умной, профессиональной и уверенной в себе, в ее обязанности входило следить за состоянием пациентов отделения – крайне сложная и ответственная задача. Она всегда приходила на работу первой, беседовала с ночными сестрами, принимала у них отчеты, проверяла записи и готовила данные, чтобы доложить о них Эрику и остальным членам команды.

– Хорошо, босс. – Амака сделала глоток чая. – Начну с Юлиуса Эчеверриа. Вы, наверное, помните, что он поступил к нам десять дней назад с депрессией вследствие смерти его сына-подростка в автомобильной катастрофе. – Амака взяла из пачки, лежащей перед ней, верхнюю папку и скрестила тонкие ноги в форменных брюках. – Мистер Эчеверриа неплохо провел ночь. Он спал семь часов и принял все свои лекарства.

Эрик кивнул:

– Это хорошо. Значит, он больше не пытается их выкидывать или прятать.

– Нет, не пытается. – Амака покачала головой, ее маленькие серебряные сережки качнулись вперед-назад. Она любила серебряные украшения – они хорошо гармонировали с ее темной кожей и кудрявыми волосами, которые она коротко стригла. – Состояние вполне удовлетворительное, его жена Роза навещала его вчера вечером. Она тоже думает, что он выздоравливает. Они вчера очень хорошо поговорили.

– Отлично, отлично, отлично. – Эрик был доволен. Его методика подразумевала участие членов семьи в лечение пациента – он считал, что в психиатрии, в отличие от других областей медицины, очень важно, чтобы больной испытывал поддержку со стороны супругов, родственников и даже друзей. Пациент, испытывающий физическую боль, не нуждается ни в чьем сочувствии – ежедневные визиты родственников и близких не помогут, если у тебя рак прямой кишки. А вот в случае мистера Эчиверриа Эрик был уверен, что поддержка жены, которая переживала ту же трагедию, что и он, крайне важна и нужна.

– Кстати, у мистера Эчеверриа кончается страховка. Осталось всего три дня.

– Принято к сведению, – кивнул Эрик. Он знал, что у девяноста процентов его отделения есть страховка, они с Амакой всегда старались отслеживать, сколько еще дней есть у того или иного больного в запасе, прежде чем лечение обойдется ему в кругленькую сумму, и старались уложиться в отмеренные страховыми компаниями сроки.

– Чей пациент мистер Эчеверриа? Кажется, ваш, Джек?

– Да. – Джек кивнул, выпрямился в своем кресле и сплел перед собой длинные пальцы. Он был одет в темно-голубой кашемировый джемпер поверх белой рубашки, узкие и короткие шерстяные слаксы и мокасины от Гуччи. Эрик вспомнил, как Кейтлин говорила, что он мог бы быть моделью.

– Как его состояние? Он готов к выписке?

– Думаю, почти готов.

– И когда вы рекомендовали бы его выписать?

– Завтра. Или через день. – Джек пожал плечами.

– Когда лучше?

– Послезавтра.

– Хорошо.

Эрик не стал продолжать. Он никогда этого не говорил, но ему всегда казалось, что Джек как-то слишком озабочен самим собой – слишком для того, чтобы стать хорошим психиатром, не говоря уже о том, чтобы достичь тех профессиональных высот, которые покорил его отец.

Амака снова взяла слово:

– Наш следующий пациент – Лиа Берри, это уже ее третья госпитализация после рождения ею мертвого ребенка. Одна из сестер за ужином заметила, как она пытается спрятать пластиковый нож в кармане. Сестра заволновалась, что она может поранить себя или попытаться причинить себе вред.

– О нет. – Эрик почувствовал, как в горле у него встал комок, и лица сидящих вокруг стола помрачнели. Истории некоторых пациентов психиатрического отделения бывают просто душераздирающими, и Лиа Берри была одной из таких пациенток. В любом отделении есть пациент, который носит прозвище «призрак», потому что он все время возвращается. И у них в отделении таким «призраком» была Лиа Берри.

Амака продолжала:

– Миссис Берри очень расстроилась, когда медсестра отобрала у нее нож, и почти не спала ночью. Она жаловалась, что хочет домой, хотя понимает, что ей пока еще нельзя и что она должна побыть здесь. И еще она просила, чтобы ее перестали контролировать по ночам.

– Это про что? – Эрик повернулся к Дэвиду. – Она ваша пациентка. Что она имеет в виду?

– Вы же знаете, мы вынуждены делать обход и контролировать постели каждые пятнадцать минут. Она считает, что это унизительно. И хочет, чтобы мы перестали это делать, хотя бы ночью. Но я объяснял ей, что это невозможно.

– Хм, верно, невозможно. Но мы должны придумать что-нибудь, чтобы ей помочь.

Эрик ввел эти обходы палат каждые пятнадцать минут после того, как в одной из больниц пациент покончил с собой. К пациенту не заходили в течение часа. Эрик не хотел, чтобы подобное произошло у него в отделении. И в то же время понимал, что для пациента может быть утомительно и унизительно это бесконечное, с интервалом в пятнадцать минут, доброжелательное «как ваши дела?» заглядывающей в дверь медсестры. Он вдруг подумал, что это похоже на ритуальные действия Макса Якубовски: те же повторы, те же пятнадцать минут…

Эрик взглянул на Дэвида:

– Так мы можем что-нибудь сделать для миссис Лиа Берри?

– Я попрошу сестру, которая будет дежурить сегодня ночью, чтобы она не светила фонариком ей в глаза. Это ведь можно, шеф?

– Разумеется, можно. А можем мы сделать что-нибудь еще? Подумайте об этом. Может быть, можно совместить некоторые обходы с вашими – таким образом получится сократить их общее число…

– Сделаем.

– Хорошо. И да, Дэвид: вы не хотите изменить план лечения для нее? Каковы будут ваши рекомендации?

– Я прописал ее СИОЗС, мы можем просто немножко увеличить дозировку. И я постараюсь увеличить интервалы между ее посещениями.

– Отлично. – Эрик улыбнулся. Дэвиду не помешало бы чуть больше уверенности в себе, но Эрик понимал, что со временем и опытом эта уверенность обязательно придет. Дэвид Чу был очень сообразительным парнем, но ему надо было до всего дойти своим умом.

Эрик повернулся к Амаке.

– Окей, простите, что перебил вас, леди босс. Продолжайте.

– К сожалению, с мистером Перино картинка совсем не такая идиллическая. – Амака взяла следующую карту из стопки, а предыдущую переместила в самый низ. Она всегда представляла больных по номерам палат – считала, что так будет более организованно. Эрик предпочел бы, чтобы сначала речь шла о самых острых случаях, но не вмешивался – он считал, что надо давать сотрудникам максимальную свободу действий.

Амака открыла папку:

– Мистер Перино был очень возбужден вчера за ужином. Он толкнул другого пациента в очереди за десертом.

Дэвид фыркнул:

– Внимание, опасность! Никогда не стой между десертом и Робином Бобином.

Джек усмехнулся:

– Наверное, ему нужна была добавка шоколадного пудинга.

По комнате пробежал смех, но тут же смолк, потому что Эрик не поддержал штуки – он любил посмеяться, но только не над пациентами.

– Мы должны подать рапорт, – сказал он. Все случаи агрессии пациентов друг против друга должны были фиксироваться, и о них следовало сообщать в администрацию. – Амака, вы это сделаете?

– Да, я об этом позабочусь. – Амака сделала себе пометку. – После инцидента мистера Перино изолировали в его комнате, а перед сном он выплюнул все свои лекарства. Когда же ему попытались дать лекарства снова, он отказался.

– И как именно он отказался? – Конечно, сдержанность Амаки всегда доставляла Эрику удовольствие, но ему нужны были факты. – Потому что я не думаю, что это было «спасибо, не надо!»

Внезапно в коридоре раздался громкий звук тревожной сирены и в микрофон прокричали:

– Доктор Пэрриш и доктор Уорд, палата пятьсот пять, код серый. Доктор Пэрриш и доктор Уорд, палата пятьсот пять, код серый!

– Пошли! – Эрик вскочил на ноги, тут дверь распахнулась и в нее заглянула перепуганная медсестра:

– Докто Пэрриш, это Перино!

Повторять не пришлось – Эрик уже несся к двери.

Глава 14

Эрик бежал по коридору, за ним бежали Сэм и Дэвид, еще чуть позади – Джек. «Код серый» означало, что в отделении опасная ситуация и что все входы и выходы автоматически блокируются, а пациенты должны находиться в своих палатах во избежание неприятных эксцессов и насилия. Некоторые пациенты с любопытством высовывали головы из палат, чтобы посмотреть, что происходит, а одна из них, больная с целым букетом диагнозов и расстройств, уже бежала по коридору с противоположной стороны, истерически заламывая руки.

Эрик услышал, как Дональд Перино вопит в своей палате, потом раздался грохот, как будто что-то тяжелое и металлическое упало на пол.

– Нет! Нет! Не-е-ет! – кричал Перино изо всех сил. Медсестра-блондиночка и двое санитаров в страхе выскочили из его палаты. – Убирайтесь! Убирайтесь вон!

– Пожалуйста, дайте пройти. – Эрик подошел к двери в палату Перино и жестом велел медсестре и санитарам отойти подальше. – Вы вызвали охрану?

– Да, – пролепетала сестра, вся дрожа, и Эрик понял, что она новенькая и впервые присутствует при подобном происшествии, поэтому успокаивающим жестом положил ей руку на плечо.

– Тина, главное – сами не волнуйтесь, и тогда все будет хорошо. Что случилось?

– Он был в порядке, по крайней мере я так думала. – Карие глаза Тины были круглыми от ужаса. – Я вошла, чтобы дать ему лекарства, и вдруг, без видимой причины, он начал биться головой о прикроватную тумбочку!

– Ладно. – Эрик увидел приближающуюся миссис Джелик и попросил: – Тина, пожалуйста, проводите миссис Джелик в ее палату. У нас блокировка.

– Хорошо. – Тина поспешила навстречу пациентке, а Эрик повернулся к Амаке:

– Амака, принесите мне пять миллиграммов «Галоперидола» и два миллиграмма «Лоразепама».

– Несу! – Амака развернулась на пятках и побежала выполнять указания.

Перино продолжал истошно вопить:

– Нет! Нет! Не-е-ет! Убирайтесь! Пошли прочь!

Один из санитаров спросил Эрика:

– Док, а мне что делать?

– Ничего. И что бы ни случилось – не входите в палату.

Эрик не хотел подвергать санитаров опасности – на такой случай были разработаны четкие инструкции, помогающие избегать насилия до того момента, как прибудет охрана. Он повернулся к Сэму, стоящему у него за спиной:

– Вы тоже останьтесь здесь.

– Эрик, это мой пациент, и он доверяет мне. Я должен помочь. И к тому же – он ведь здоровый как бык. Вам необходим помощник. Так что я пойду с вами. – Сэм моргнул, его серые глаза храбро блеснули за тонкой оправой очков.

– Нет, останьтесь. Вы передадите мне шприцы, когда вернется Амака. И не входите, пока не появится охрана.

– Понял. Но будьте очень осторожны! – кивнул Сэм. Он понимал, что должен остаться в целях безопасности. Психиатры, психологи и вообще те, кто работает с душевнобольными, имеют степень риска шестьдесят процентов – и это в десять раз выше, чем степень риска всех остальных медицинских работников.

– Дональд, пожалуйста, успокойтесь. – Входя в комнату, Эрик говорил сдержанно и размеренно, не повышая голоса. Между ним и разъяренным пациентом была больничная койка.

Дональду Перино было около сорока пяти лет, он был ростом шесть с лишним футов, и в нем было как минимум триста пятьдесят фунтов паранойи. Он поступил в отделение два дня назад, по иронии судьбы причиной его госпитализации стала не столько его душевная болезнь, сколько результат отмены одного из лекарств, которые он принимал от депрессии, «Клонопина». Это такой маленький грязный секрет всех психиатров – что большинство антидепрессантов приносят на самом деле больше вреда, чем пользы, и что когда пациент перестает их принимать, его состояние очень сильно ухудшается.

– Нет, нет, оставьте меня в покое! – ревел Перино, его темные глаза были налиты кровью и горели яростью. По лицу его струилась кровь – он расшиб себе голову, кровь была и у него на волосах, и на шее, и на груди. К счастью, рана была не серьезная, только выглядела страшно. Прикроватная тумбочка валялась на боку около кровати, там же был поднос с едой, яйца и тосты разлетелись в разные стороны, чашка с кофе перевернута вверх дном.

– Дональд, успокойтесь, пожалуйста, сядьте. – Эрик старался, чтобы его голос звучал как можно спокойнее, так их учили. Он занял позицию под углом примерно в сорок пять градусов относительно Перино – это было менее опасно. И старался не нарушать личного пространства пациента – примерно расстояние вытянутой ноги, – чтобы не усиливать его возбуждение. Он пытался установить с Перино зрительный контакт, но взгляд больного блуждал и ни на чем не фиксировался. Руки Эрик развел в стороны – не только потому, что это показывало отсутствие угрозы с его стороны, но и потому, что это позволяло в случае необходимости блокировать удар. Дверь в палату он не закрывал, чтобы сохранить возможность отступления.

– Нет, нет, нет! Убирайтесь прочь! – Перино развернулся в его сторону от окна, где бушевал до этого. Он принял боксерскую стойку, словно собирался драться, взгляд у него был настолько дикий и блуждающий, что Эрик сомневался, узнал ли больной его.

– Дональд, это я, доктор Пэрриш, и я хочу, чтобы вы сели на этот коричневый стул. – Эрик указал на стул, их учили, что простые команды могут помочь в тех случаях, когда надо восстановить контроль над ситуацией. Он не мог допустить, чтобы Перино причинил вред себе, персоналу или другим пациентам. – Пожалуйста, сядьте и расскажите мне, что произошло. Мне нужно осмотреть вашу рану на голове.

– Нет, нет! ГРРРРРРРРРР! – зарычал Перино, откидывая назад голову. Зубы его были стиснуты. Он рычал, словно разъяренное животное. По лицу его все еще струилась кровь, придавая ему жуткий вид.

Эрик не отступал. Охрана пока не прибыла, а Перино явно становилось все хуже. Эрик не двигался и не делал ничего, что могло бы вызвать новый приступ агрессии со стороны пациента. Паранойя часто сочетается с шизофренией, а в истории болезни Перино были зафиксированы приступы агрессии и такие неприятные проявления болезни, как попытки поджога.

– Нет, нет, нет! – снова начал кричать Перино. – Я знаю, кто ты такой! Ты меня не проведешь! Не приближайся ко мне! Не приближайся!

– Дональд, я доктор Пэрриш. Пожалуйста, сядьте на стул и расскажите мне, что случилось.

– Ты не доктор Пэрриш! Ты лжешь! – ревел Перино, сплевывая кровь, которая стекала из раны ему на губы. На шее у него вздулись вены.

– Я доктор Пэрриш. – Эрик снова указал на стул. Он недоумевал, почему до сих пор нет охраны. – Пожалуйста, сядьте на стул. Я хочу, чтобы вы сели. Мне нужно осмотреть вас. Я помню, что вас сюда привезла ваша жена, Линда. Вы перестали принимать лекарства, помните? Вы сказали, что они вызывают у вас летаргический сон. И вы прибавили в весе, почти тридцать фунтов, не так ли?

– Ты лжешь! Ты все лжешь! Ты из ЦРУ! Вы все! Даже та блондинка! Она сказала, что медсестра, но она лжет! Она пыталась прочитать мои мысли! Вы даете мне таблетки! Вы меня травите! Вы пытаетесь свести меня с ума!

Эрик взглянул в сторону двери. Выражение лица Джека было довольно равнодушным, а вот юное лицо Дэвида выражало растерянность и потрясение. Охраны все еще не было видно. Вернулась Амака и сунула шприцы с лекарством Сэму, который осторожно взял их в левую руку, ожидая благоприятного момента, чтобы передать их Эрику. Но Эрик не мог сделать Перино сразу два укола без помощи охраны.

– Вот почему я здесь! – Перино угрожающе надвигался на Эрика. – Вы заставляете меня злиться! Из-за вас я хочу кого-нибудь убить!

– Дональд, пожалуйста, сядьте на стул. – Эрик чуть отступил к двери, заведя руки за спину, чтобы Сэм мог подать ему шприцы. Он почувствовал в руке шприц – один, не два. Сэм подал ему знак, что готов помочь.

– Дональд, прошу вас, сядьте, пожалуйста, на этот коричневый стул.

– Нет, нет! – Перино продолжал наступать, лицо его, залитое кровью, представляло собой ужасную застывшую маску. – Вы делаете из меня убийцу! Вы хотите, чтобы я убивал для ЦРУ! Убирайся с дороги! Прочь! Я хочу выйти отсюда, немедленно!

– Я не могу вас отпустить, Дональд. Вам придется остаться здесь и поговорить со мной.

Эрик загородил дверь собой. Он не мог позволить Перино выйти из палаты и причинить вред персоналу или другим пациентам. И ждать охрану больше было нельзя – надо было действовать самостоятельно.

– Пожалуйста, сядьте на этот…

– Нет, нет, НЕТ! – прокричал Перино прямо Эрику в лицо. – Если ты не дашь мне пройти, я тебя убью!

– Дональд, перестаньте и…

Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию книги.

Примечания