Читать онлайн книгу «Самый богатый человек из всех, кто когда-либо жил» автора Грэг Стейнметц, книга из серии «Страны, города и люди»

Посвящается моим родителям, Арту и Теа Стейнметц, двум швабам, знающим цену упорному труду и бережливости

Печатается с разрешения Kuhn Projects при содействии литературного агентства Синопсис.

Пролог

В весенний день 1523 года Якоб Фуггер, банкир из немецкого города Аугсбург, вызвал к себе писца и надиктовал уведомление. Клиент бессовестно задерживал выплаты по кредиту. После нескольких лет снисходительности Фуггер наконец потерял терпение.

Уведомления от имени Фуггера рассылались постоянно. Однако записка 1523 года выделялась среди прочих: она была адресована не попавшему в неприятности торговцу мехами и не обнищавшему импортеру пряностей, но Карлу V, самому могущественному человеку на земле. Карл являлся обладателем 81 титула, включая титулы императора Священной Римской империи, короля Испании, монарха Неаполитанского королевства, короля Иерусалима, герцога Бургундского и владыки Азии и Африки. Он правил империей, крупнейшей со времен Древнего Рима, что охватывала всю Европу и простиралась за Атлантику – в Мексику и Перу. Это была первая в истории человечества империя, над которой никогда не заходило солнце. Когда папа римский осмелился бросить вызов Карлу, последний разграбил Рим. Когда Франция осмелилась восстать против него, он захватил в плен короля Франции. Народ считал Карла живым божеством и на публичных выходах пытался прикоснуться к монарху, рассчитывая исцелиться от чудодейственной королевской силы. «Он сам себе живой закон и стоит превыше законов других, – говорил имперский советник. – Его величество как Бог среди людей».

Фуггер был внуком крестьянина; такого человека Карл, если бы вообще до него снизошел, должен был бы повелеть заковать в колодки за дерзость. Императора наверняка поразило, что Фуггер не только обратился к нему как к равному, но и усугубил оскорбление, напомнив «живому Богу», кому тот обязан своими свершениями. «Хорошо известно, что без моего содействия Вашему величеству, возможно, не удалось бы обрести императорскую корону, – писал Фуггер. – Ожидаю, что Вы распорядитесь возместить средства, каковые я ссудил, наряду с накопившимися процентами, и это будет сделано без дальнейшего промедления».

Люди становятся богатыми, обнаруживая возможности, внедряя новые технологии или превосходя соперников в переговорах. Фуггер (рифмуется с «флюгер») преуспевал во всем перечисленном, но обладал также дополнительным качеством, которое вознесло его на более высокую орбиту. Как следует из письма Карлу, этот человек имел стальные нервы. В редкий момент откровенности Фуггер признался, что не подвержен бессоннице, ибо откладывает повседневные дела с той же легкостью, с какой снимает одежду. Фуггер был на три дюйма выше среднего роста, и самый известный его портрет, кисти Дюрера, изображает человека со спокойным, пристальным взглядом, убежденного в собственной правоте. Хладнокровие и уверенность в себе позволяли ему смотреть сверху вниз на сюзеренов, не терять рассудка от головокружительных долгов и демонстрировать жизнелюбие и убежденность в успехе даже на грани разорения. Стальные нервы – чрезвычайно важная характеристика, поскольку в шестнадцатом столетии бизнес был весьма опасным занятием. Мошенникам отрубали руки или протыкали щеки раскаленной кочергой. Неплательщиков гноили в долговых тюрьмах. Пекарей, уличенных в том, что они недокладывают муки в хлеб, прилюдно топили (так называемое испытание водой) или прогоняли кнутами через весь город под насмешки толпы. Суровее же всего обходились с кредиторами. Священники не уставали напоминать прихожанам, что души кредиторов – на языке церкви «лихоимцев» – обречены после смерти гореть в геенне огненной. В доказательство своих слов церковники раскапывали могилы людей, подозреваемых в ростовщичестве, и предъявляли взорам червей, личинок и жуков, объедавших разлагающуюся плоть. Всем было ведомо, что черви и прочие твари служат сатане. Следовательно, эти «могильные» насекомые означают, что тела принадлежат ростовщикам, приспешникам дьявола.

Учитывая последствия возможной неудачи, не может не изумлять, сколь высоко вознесся Фуггер. Он вполне мог отойти от дел, поселиться в сельской местности и, подобно некоторым своим клиентам, посвятить жизнь охоте на оленей, распутству и праздникам, на которых главным развлечением были карлики, выпрыгивающие из пирогов. Кое-кто из его наследников так и поступил. Но он хотел понять, насколько далеко может зайти, пусть это означало рисковать свободой и душой. Способность к рационализации успокаивала его совесть. Он сознавал, что для стороннего взгляда ведет себя «не по-христиански и не по-братски». Он знал, что враги именуют его ростовщиком и евреем и уверяют, будто он проклят. Но он отражал все нападки логикой. Господь наверняка хотел, чтобы он делал деньги, ведь иначе Творец не наделил бы его даром к умножению средств. «Многие в этом мире враждебны ко мне, – писал Фуггер. – Они говорят, что я богат. Что ж, я богат милостью Божьей, без ущерба для любого другого человека».

Когда Фуггер упомянул, что Карл мог бы и не стать императором без его помощи, он не преувеличивал. Фуггер не только раздавал взятки, которые обеспечили возвышение Карла, но также финансировал деда императора и вывел семейство Габсбургов с периферии европейской политики на авансцену. Фуггер, кроме того, совершил немало иных славных дел. Он пробудил средневековую коммерцию от спячки, убедив папу римского отменить запрет на кредитование. Он помог уберечь свободное предпринимательство от раннего схождения в могилу, профинансировав набор армии, которая победила в германской крестьянской войне, этом первом крупном столкновении капитализма и коммунизма. Он сломал хребет Ганзейскому союзу, самой мощной «дофуггеровской» коммерческой организации Европы. Он разработал хитроумную финансовую схему, которая, пусть непреднамеренно, побудила Лютера составить знаменитые 95 тезисов, основной документ Реформации – события, которое потрясло мир и раскололо европейское христианство надвое. Именно он, вероятнее всего, обеспечил Магеллана средствами для совершения кругосветного плавания. Если обратиться к более «приземленным» примерам, он одним из первых бизнесменов к северу от Альп стал использовать бухгалтерию двойной записи[1] и первым среди всех начал фиксировать результаты нескольких операций в одном финансовом отчете – этот прорыв позволял ему обозревать состояние финансовой империи одним взглядом и всегда знать, каково истинное положение вещей. Еще он первым принялся отправлять аудиторов для проверки филиалов. А учреждение «службы новостей», которое обеспечило ему конкурентное преимущество перед соперниками и клиентами, гарантировало Фуггеру место в истории журналистики. По всем этим причинам справедливо назвать Якоба Фуггера влиятельнейшим бизнесменом всех времен.

Фуггер изменил историю, потому что он жил в эпоху, когда, впервые на памяти людской, деньги стали определять исходы войн и, следовательно, политику. Деньгами Фуггер располагал в избытке. Он жил во дворце и владел коллекцией замков. Прикупив дворянство, он стал господином достаточного числа владений, чтобы оставить свое имя на карте. Ему принадлежало и великолепное ожерелье, которое позднее носила королева Елизавета I. Когда он умер в 1525 году, его состояние было всего на малую толику меньше 2 % европейского экономического производства. Даже Джон Д. Рокфеллер не мог притязать на богатство подобных масштабов. Фуггер был первым миллионером, чье «миллионерство» подтверждено документально. Поколением ранее Медичи тоже ворочали колоссальными суммами, но в их бухгалтерских книгах обнаруживаются лишь пятизначные цифры, хотя по размаху сделок это семейство вполне сопоставимо с Фуггером.

Фуггер сколотил состояние на горнодобыче и банковском деле, а еще он продавал ткани, пряности, драгоценные камни и святые мощи, например кости мучеников и щепы Распятия. Некоторое время он располагал монополией на гваякум, кору бразильского гваякового дерева, якобы способную излечивать от сифилиса. Он чеканил папские монеты и финансировал первый полк швейцарских гвардейцев в Ватикане. Другие пытались играть в те же игры, особенно аугсбургский сосед Фуггера Амброз Хохштеттер. В результате Фуггер оказался на смертном одре богатейшим и платежеспособнейшим человеком, а Хохштеттер, пионер массового банкинга, обанкротился и умер в тюрьме.

Фуггер начал свою карьеру будучи коммонером, простым человеком, то есть занимая самую низкую ступень в европейской сословной системе. Забудь он склониться перед бароном или уступить дорогу рыцарю на оживленной улице, ему грозило быть нанизанным на меч. Но скромное происхождение не стало препятствием; все деловые люди того времени были простолюдинами, а семья Фуггеров была достаточно богатой для того, чтобы обеспечить отпрыска всем необходимым. Фуггеры занимались торговлей тканями, и хроники показывают, что они принадлежали к числу крупнейших налогоплательщиков в своем городе. Без трудностей, разумеется, не обходилось. Отец умер, когда Фуггеру было десять. Если бы не усилия крепкой духом и изобретательной матери, он мог бы остаться обычным пареньком той эпохи. Другой помехой служило место в порядке наследования: Якоб был седьмым из семи сыновей, а это означало, что ему уготован, скорее, монастырь, а не бизнес. Вдобавок он, подобно всякому человеку, отличался своеобразием характера – был упрям, эгоистичен, лжив, а иногда и жесток. Как-то он вынудил семью своего умершего помощника переселиться в доходный дом – за долг, который банкир отказался простить. Но минимум один из этих недостатков – склонность повсюду восхвалять свои достижения – он сумел обратить к собственной пользе. Его похвальбы оказались хорошей рекламой; сообщая клиентам, что оплатил строительство надгробной часовни или что заработал крупную сумму на кредите, он как бы внушал им, что способен сделать для клиентов больше, чем другие банкиры.

Оборотной стороной репутации была вражда. Враги преследовали Фуггера большую часть его жизненного пути, а карьера порой напоминала сюжет видеоигры. На него нападали открыто и из-за самых невероятных углов, ставили перед ним все более и более сложные вызовы по мере того, как он обретал богатство и власть. Лютер хотел обанкротить Фуггера и его семью, заявлял, что желает «подкормиться от Фуггеров». Ульрих фон Гуттен, рыцарь и знаменитейший немецкий писатель своего времени, хотел убить Фуггера. Но Якоб выживал при каждом нападении – и лишь добавлял новый вклад в свою копилку денег и власти.

Сделал ли успех Фуггера счастливее? Наверное, нет; по крайней мере, по обычным меркам. Друзей у него почти не было, только деловые партнеры. Его единственный ребенок был незаконнорожденным. Его племянники, которым он намеревался оставить свою империю, разочаровали дядюшку. Когда он лежал на смертном одре, рядом были только оплаченные служки, а жена развлекалась с любовником. Но в собственных глазах Фуггер, безусловно, преуспел. Его целью не были ни комфорт, ни счастье. Он всю жизнь стремился копить деньги. Прежде, чем умереть, он сочинил собственную эпитафию, где утверждалось именно это. Данная эпитафия – выражение беззастенчивого эго, невозможное поколением ранее, до того, как ренессансная философия индивидуализма восторжествовала в Германии, до того, как даже автопортрет – форма искусства, освоенная Дюрером при жизни Фуггера, – перестал считаться безнадежно эгоистичным и противоречащим социальным нормам.

«Восславим Господа, всемогущего и благого! Якоб Фуггер из Аугсбурга, украшение своего сословия и своей страны, имперский советник при Максимилиане I и Карле V, никому не уступал в приобретении изумительного богатства, в щедрости, в праведности жизни и в величии души, и как был он непревзойден при жизни, так и после кончины не должен причисляться к смертным».

Сегодня Фуггер более известен своей благотворительностью, в частности, благодаря Фуггерай, государственному жилищному проекту в Аугсбурге, а не тем, что «никому не уступал в приобретении изумительного богатства». Фуггерай по-прежнему существует и привлекает тысячи иностранных посетителей в год – таков результат инвестиций, сделанных Фуггером пять веков назад. Впрочем, наследие Фуггера значительно масштабнее. Его поступки изменили историю больше, чем деяния многих монархов, революционеров, пророков и поэтов, а его методы ведения бизнеса проторили путь пяти столетиям капитализма. Не составит труда вообразить Фуггера в современности. Он был, по сути, агрессивным бизнесменом, намеренным добыть столько денег, сколько вообще возможно, и не брезговал ничем, чтобы добиться своих целей. Он пристально отслеживал крупные шансы и высокие ставки. Он искал поддержки политиков. Он использовал деньги, чтобы переписывать правила в свою пользу. Он окружил себя юристами и бухгалтерами. Он питался информацией. Миллиардеры наших дней, обладающие ненасытным фуггеровским аппетитом, заполняют страницы финансовой прессы. Фуггер был первым из них. Он – первый современный бизнесмен, он первым добивался богатства ради богатства, нисколько не опасаясь осуждения и проклятия. Чтобы понять нашу финансовую систему, чтобы осознать, как она стала таковой, нужно попытаться понять Фуггера.

Глава 1

Государственный долг

В Германии эпохи Возрождения немногие города могли соперничать с Аугсбургом в кипучей энергии и деловой активности. На рынках продавалось все – от страусиных яиц до мощей мучеников. Дамы приносили в церковь соколов. Венгерские пастухи гнали по городским улицам крупный рогатый скот. Если в город прибывал император, на главной площади устраивались рыцарские турниры. Если городской страже доводилось с утра изловить убийцу, повешение производили во второй половине дня, и посмотреть на это стекалось множество зевак. Город вдобавок попустительствовал грехам. Пиво текло рекой не только в трактирах, но и в городских банях. Что касается проституции, магистрат не просто одобрял это занятие, но содержал собственный бордель.

Якоб Фуггер родился здесь в 1459 году. Аугсбург славился своими тканями, и семья Фуггеров разбогатела, покупая изделия местных ткачей и продавая этот товар на ярмарках во Франкфурте, Кельне, а также по другую сторону Альп, в Венеции. Якоб был младшим из семи сыновей. Его отец умер, когда мальчику было десять, и мать взяла на себя семейный бизнес. Сыновей было достаточно, чтобы ездить на ярмарки, подкупать дорожных разбойников и следить за качеством отбеливания тканей, поэтому младшего решили избавить от мирской суеты аугсбургских турниров и бань и выбрали ему иной жизненный путь. Мать считала, что Якоб должен стать священником.

Трудно представить, что сам Фуггер был счастлив такому выбору. Сумей мать настоять на своем и отправь она его в семинарию, ему пришлось бы остричь голову и обменять привычный плащ на черные одежды бенедиктинцев. Пришлось бы изучать латынь, читать труды Фомы Аквинского и молиться восемь раз в день, причем первую молитву следовало произносить в два часа ночи. Пришлось бы проявлять христианское милосердие, заботиться о паломниках и кормить нуждающихся. Монахам полагалось обеспечивать себя самостоятельно, и Фуггеру, прими он постриг, пришлось бы освоить это умение. Он мог бы, например, крыть соломой крыши или варить мыло. Монашеские занятия, словом, подразумевали тяжелый труд, но тому, кто хотел стать приходским священником или, еще лучше, секретарем в Риме, следовало безропотно переносить испытания и стремиться к цели.

Школа располагалась в монастыре десятого века в селе Херриден, поблизости от Нюрнберга. До Аугсбурга от Херридена было четыре дня пути пешком – или два дня дороги, если повезло иметь лошадь. В этом селе никогда и ничего не происходило, а даже если бы что-то вдруг и произошло, Фуггер бы этого не увидел. Бенедиктинский орден придерживался строгих правил, и семинаристы не покидали пределов монастыря. Стоит отметить, что обучение в школе сулило Фуггеру не только постриг и необходимость чесать шерсть. Ему предстояла жизнь в безбрачии, послушании и – какая ирония, учитывая последующие события! – в бедности.

Буквально накануне отъезда в школу мать внезапно передумала. Фуггеру уже исполнилось четырнадцать, и она решила, что подросток пригодится дома. Фрау Фуггер попросила церковь разорвать договор об обучении, освободить мальчика от обета ради получения торговых навыков. Годы спустя, когда Фуггер успел разбогатеть, его спросили, как долго он намерен заниматься делами. Фуггер ответил, что нет такой суммы денег, которая его бы удовлетворила. Не важно, сколько средств у него в наличии, он желает «получать прибыль так долго, как только возможно».

В этом он следовал семейной традиции приумножения богатств. В эпоху, когда элита свысока поглядывала на коммерсантов, когда амбиции большинства людей не простирались дальше прокормления себя и стремления пережить ближайшую зиму, предки Фуггера, равно мужчины и женщины, демонстрировали деловую хватку. В те дни никто не превращался из ничтожества в богача за одну ночь. На это уходили поколения. Тот факт, что Фуггер за Фуггером увеличивали семейное богатство, сам по себе выглядел весьма необычно. Однако так и было: каждый следующий Фуггер приумножал достижения своих предшественников. Никто не желал оказаться человеком, который лишит семью всего, нажитого предками. Таков был «фундамент», на который опирался Фуггер, пример для подражания, которому он следовал.

Дед Якоба, Ганс Фуггер, был крестьянином и жил в швабской деревеньке Грабен. В 1373 году, ровно за сто лет до того, как Якоб приступил к делам, Ганс отказался от спокойной и бессобытийной сельской жизни ради соблазнов большого города. Городское население в Европе прирастало, новым горожанам требовалась приличная одежда. Ткачи Аугсбурга удовлетворяли спрос на бумазею, которая представляла собой сочетание местного льна и хлопка, импортируемого из Египта. Ганс возжелал стать одним из этих ткачей. Нам сегодня сложно даже вообразить, какое мужество было необходимо для решения покинуть деревню. Большинство крестьян оставались на месте, зарабатывали себе на жизнь теми же способами, какими пользовались их отцы и деды. Как говорится, мельник однажды – мельник навсегда. Кузнец однажды – тоже кузнец навсегда. Но Ганс просто не мог с собою совладать. Молодой человек с богатой фантазией грезил об умении Румпельштицхена[2], о золотом полотне на ткацком станке. Облачившись в серый камзол, рейтузы и башмаки со шнуровкой, он пешком отправился в город, лежавший двадцатью милями ниже по течению реки Лех.

Нынешний Аугсбург – приятный, но не слишком большой город, известный своим кукольным театром. Давний и вполне достижимый «спутник» Мюнхена, он не более значим в мировых масштабах, чем, скажем, Дейтон, штат Огайо. Его заводы, где трудятся инженеры мирового уровня, обеспечивающие Германии конкурентоспособность, производят грузовики и роботов. Если бы не университет и не дополняющие его бары, кофейни и книжные лавки, Аугсбург рисковал бы погрязнуть в безвестности, остаться прибыльной, но скучной глухоманью. Однако, когда сюда прибыл Ганс Фуггер, город как раз становился финансовым центром Европы, этаким Лондоном тех дней, местом, куда стекались заемщики в поисках по-настоящему больших денег. Основанный римлянами в 14 году нашей эры, в эпоху императора Августа, от которого получил свое имя, этот город располагался на древней дороге из Венеции в Кельн. В 98 году нашей эры Тацит охарактеризовал германцев как воинственных и грязных любителей выпить и упомянул их «жесткие голубые глаза, русые волосы, рослые тела, способные только к кратковременному усилию». Жителей Аугсбурга римский историк особо похвалил и назвал город «самой цветущей колонией»[3].

Город подчинялся епископу – так было в одиннадцатом столетии, когда европейская экономика начала возрождаться после «темных веков» и торговцы принялись строить лавки неподалеку от епископского дворца. Чем больше их становилось, тем сильнее эти люди негодовали на епископа, который указывал, что и как им делать, и в итоге прогнали его в близлежащий замок. Аугсбург стал вольным городом, где жители сами распоряжались собственными делами и подчинялись лишь далекому и не желавшему обращать внимание на подобные мелочи императору. В 1348 году на Европу обрушилась «Черная смерть», погубившая минимум одного из каждых трех европейцев; чудесным образом эта эпидемия обошла Аугсбург. Столь удачное стечение обстоятельств позволило Аугсбургу и другим городам Южной Германии заменить обескровленную чумой Италию в качестве центра европейской текстильной промышленности.

Когда Ганс Фуггер подошел к городским воротам Аугсбурга и впервые увидел башни крепостной стены, он наверняка подумал, что горожане занимаются исключительно производством тканей – и ничем больше. Повсюду, куда ни посмотри, виднелись деревянные стойки, на которых сушились полотна после отбеливания. А за воротами его наверняка поразила многочисленность священников. Да, епископ бежал из города, но в Аугсбурге имелось девять церквей. Францисканцы, августинцы, бенедиктинцы и кармелиты встречались всюду, в том числе в трактирах и борделях. Ганс, вне сомнения, также отметил скопище нищих. Богачи, проживавшие под золочеными крышами особняков на возвышенности в центре города, обладали девятью десятыми богатств Аугсбурга и располагали всей полнотой политической власти. Они считали нищенство занятием неприглядным – и опасным – и приняли закон, запрещавший нищим находиться в городе. Но когда утром городские ворота открывались и крестьяне из сельской глубинки шли потоком внутрь, чтобы заработать несколько монет подметанием улиц или ощипыванием кур, стражники были не в состоянии разобраться, кто есть кто. Так нищие вновь оказывались внутри стен.

Гансу пришлось отметиться в магистрате. Для этого ему следовало назвать писцу свое имя. Немцы использовали латынь в официальных документах, так что писец не сразу сообразил, как надлежащим образом зафиксировать фамилию «Фуггер». Он записал ее на слух, получилось «Фукер». Запись, которую можно увидеть сегодня в городских архивах, гласит: «Fucker Advenit», то есть «Фуггер прибыл». Историки эпохи обожают этот исторический анекдот[4].

Ганс добился успеха и вскоре обрел достаточно денег, чтобы поручить ткачество другим. Сам он занялся оптовой торговлей, покупал изделия ткачей и продавал их на ярмарках. Он породил семейную традицию выгодных браков, женившись на Кларе Видольф, дочери главы гильдии ткачей. Последние были наиболее могущественной коммерческой группировкой в городе. Они показали зубы в 1478 году, когда настояли на казни бургомистра, симпатизировавшего беднякам. После смерти Клары Ганс женился на дочери другого «босса» гильдии. Эта женщина, Элизабет Гфаттерман, обладала изумительными деловыми способностями. Она взвалила на себя семейный бизнес после смерти Ганса и руководила делом на протяжении двадцати восьми лет. Интересно представить, каких успехов она могла бы добиться, предоставь ей общество справедливый шанс. Женщины в ту пору не имели никаких политических прав и воспринимались как юридическая собственность родителей или мужей. Если они занимались бизнесом без мужа, то им приходилось делать это через подставных лиц. Несмотря на все препятствия, Гфаттерман удавалось договариваться с поставщиками, убеждать клиентов и находить средства для инвестиций в недвижимость, одновременно воспитывая детей. Она проследила за тем, чтобы двое ее сыновей, Андреас и Якоб-старший, получили соответствующее образование и могли занять ее место. Не желая разделять наследство, она не пожелала снова выходить замуж. К моменту кончины Элизабет была одной из крупнейших налогоплательщиц Аугсбурга.

Город тогда чеканил собственные монеты, и другой дед Фуггера, Франц Базингер, управлял монетным двором. Он разбогател, присматривая за тем, как работники наполняют формы расплавленным серебром и отливают монеты. Якоб-старший женился на дочери Базингера Барбаре. Спустя всего несколько месяцев после свадьбы власти поймали Базингера на недоливе серебра в монеты – кое-где это считалось тягчайшим преступлением – и заключили в тюрьму. Якоб-старший помог тестю выплатить долги и освободиться. Базингер не терял времени даром. Едва выйдя из тюрьмы, он бежал в Австрию и, вопреки своему криминальному прошлому, стал начальником монетного двора в Галле, городке неподалеку от Инсбрука, столицы Тироля.

Барбара обладала тем же талантом к бизнесу, что и ее свекровь Элизабет. Надо признать, это были настолько замечательные женщины, что, пожалуй, именно они, а не предки Фуггера по мужской линии наделили Якоба-младшего его достоинствами. Подобно Элизабет, Барбара пережила своего мужа почти на тридцать лет и выбрала бескомпромиссную стезю не желающей повторно выходить замуж вдовы. Подобно Элизабет, она вывела семейное предприятие на более высокий уровень, вкладывая прибыли в развитие и покупая и продавая ткани даже в больших объемах, чем делал ее муж. Впрочем, это все произошло не сразу. Непосредственной обязанностью Барбары после вступления в брак было рожать детей.

Фуггеры жили в трехэтажном особняке на углу, где старый еврейский квартал сходился с коммерческим центром. Особняк стоял напротив здания гильдии ткачей. Улица под названием Еврейский холм плавно сворачивала за особняком и упиралась в канал. Римляне некогда проложили несколько каналов и облицевали их деревом. В ночной тишине можно было услышать, как вода струится по руслу.

Барбара родила Фуггера 6 марта 1459 года. Якоб-старший возражал против того, чтобы кто-либо из сыновей носил его имя. Но уступил с седьмым сыном. Он провел не слишком много времени с юным тезкой; отец умер, когда младшему Якобу было десять. К тому времени некоторые мальчики – в частности, Ульрих, Петер и Георг – уже подвизались в семейном бизнесе. Еще один, Маркус, стал священником и сумел влиться в ряды ватиканской бюрократии. Два других брата умерли в молодости. Что касается девочек – у Якоба-младшего было три сестры, – Барбара готовила их к выгодным бракам.

Предположительно Якоб смотрел на своих братьев снизу вверх и завидовал их успехам. Впрочем, собственный шанс на приключения и свершения выпал ему достаточно рано. Отказавшись от мысли посвятить сына церкви, Барбара отправила его обучаться в Венецию. В то время Венеция являлась коммерческим центром Европы, этакой пересадочной станцией, где Шелковый путь соединялся с Рейном, где французское вино грузили на корабли, уходившие в Александрию и Константинополь, и где торговцы меняли перец, имбирь и хлопок с востока на рога, меха и металл с запада. Венеция была основана как торговая площадка, и всем в городе заправляли коммерсанты. Деньги занимали умы горожан. Венецианцы, писал банкир и мемуарист Джироламо Прулли, «сосредоточились целиком на торговле». По сравнению с Венецией Аугсбург казался сонной деревней. В этом суматошном, бойком и многолюдном городе обитали 200000 человек, что превращало Венецию в один из крупнейших городов Европы. Торговцы перекликивались друг с другом со складов по обоим берегам каналов. «Кто сосчитает бесчисленные лавки, столь хорошо обставленные, что они мнятся складами? – писал в дневнике священник-путешественник Пьетро Казола. – Они ошеломляют взор». Венеция процветала, и вместе с городом процветали горожане. Хронист Сансовино[5] утверждал, что местные жители спят на кроватях из древесины грецкого ореха за шелковыми занавесями и едят с серебряной посуды. Казола добавлял: «Богатство здесь течет, как вода в фонтане».

Основой венецианской экономики служила торговля пряностями. Европейцы обожали пряности, особенно перец, которые помогали разнообразить привычные вкусы и маскировали привкус тухлого мяса. Арабы покупали перец в Индии и доставляли его в левантийские порты на верблюдах. Венеция монополизировала этот бизнес. Благодаря своему удачному расположению высоко на побережье Адриатического моря, она обеспечивала наиболее экономичный способ доставки пряностей до остального континента. Иными словами, она богатела в качестве посредника. У Фуггера не было ни малейшей возможности узнать об этом, но однажды ему предстояло сыграть важную роль в разрушении данной системы.

Учитывая сосредоточенность торговой республики на коммерции, ничуть не удивляет, что Венеция считалась городом, где можно научиться ведению бизнеса. Хорошо обеспеченные семьи отправляли в Венецию своих отпрысков, дабы те открывали для себя секреты торговли и налаживали контакты. Фуггер попрощался с семьей и отправился в путь через Альпы, вероятно через перевал Бреннер. Ему потребовалось около двух недель, чтобы достичь Местре. Там он нанял лодку, пересек лагуну и высадился на главном острове Венеции. После высадки Фуггер направился в «Фондако дей Тедески»[6], склад, где все немцы вели дела – по настоянию венецианцев. Последние считали, что, когда все «чужаки» находятся под одной крышей, их проще облагать налогами.

Расположенный вблизи Риальто, этот склад представлял собой обширный базар, где товары громоздились от пола до потолка. «Я видел там товары всех видов, какие возможно помыслить», – писал заезжий рыцарь Арнольд фон Ханфф. Ему вторил Казола: «Немецкий двор в Венеции настолько богат товарами, что мог бы поставлять их всей Италии». В 1505 году, уже после того, как Фуггер покинул Венецию, пожар уничтожил здание. Когда город восстановил сгоревший двор, Тициан и Джорджоне расписали фресками стену, выходящую на Большой канал, и превратили «Фондако» в место, обязательное для посещения ценителями искусства. Однако во времена Фуггера немцам приходилось там не только работать, но и жить. Фуггер спал рядом с соотечественниками на застеленном соломой полу на чердаке. Помимо обучения премудростям импорта и экспорта, он, вероятно, проявлял усердие, пакуя товары, доставляя их по адресам и составляя письма под диктовку. Приближаясь к площади Святого Марка со стороны моста Понте делла Палья, Фуггер мог видеть в порту галеры, пришедшие из Босфора и Святой Земли. Он мог разглядывать африканских невольников – слуг венецианских богачей – на площадях или присоединяться к другим немцам, которые торговали жемчугом и драгоценными камнями по сумасшедшим ценам вдоль знаменитой городской набережной Рива. Он наверняка слышал, как фанфары возвещают о прибытии в порт очередного судна с грузом.

Мало что известно о пребывании Фуггера в Венеции, за исключением тех следов, которые оно оставило. Эти следы немногочисленны, но весьма важны. Прежде всего, именно в тот период он освоил навыки банковского дела. Фуггер в последующие годы преуспел во многих отношениях – был промышленником, купцом, порой спекулянтом, однако в первую очередь был и оставался банкиром. Все, что требовалось знать о банковской деятельности, он узнал в Венеции. Банковское дело изобрели итальянцы, что следует из заимствования другими европейскими языками слов «credito», «debito» и даже «banca». Венеция также обучила его выгодному ремеслу бухгалтерского учета. Большинство купцов в Германии по-прежнему записывали цифры на клочках бумаги и не вели надлежащего учета. Итальянцы же, нуждаясь в более надежных методах управления крупными, мультинациональными предприятиями, разработали бухгалтерский учет двойной записи; как следует из названия, при таком учете каждая запись имеет соответствующую «парную» запись, что позволяет подводить баланс. Это давало возможность оценивать состояние дел буквально с одного взгляда, выделять основные цифры и выражать стоимость предприятия в единственной цифре – величине собственного капитала за вычетом обязательств. Уже после того как Фуггер покинул Венецию, монах-математик Лука Пачоли составил первый учебник по бухучету. Фуггер же освоил все бухгалтерские трюки еще до того, как книга Пачоли пошла в печать. Он «обратил» в новую «веру» своих братьев и привнес упорядоченность в семейный бизнес. А также не оставил остальному Аугсбургу иного выбора, кроме как последовать примеру Фуггеров. Тот факт, что подросток Якоб сумел осознать важность бухгалтерского учета и преимущества, которые тот сулит, многое говорит о его интуитивном понимании коммерции. Он знал, что те, кто неряшлив в записях и забывает подробности, теряют деньги, – для него самого подобное было недопустимо.

Другие следы Венеции можно назвать стилистическими. Здесь Фуггер приобрел любовь к золотистым беретам, которые стали для него своего рода визитной карточкой. Еще именно в Венеции он начал подписывать письма на латинский манер. В Италию он отправился как Якоб, умеющий только читать и писать. Вернулся же Джакопо, бизнесмен международного масштаба, намеренный совершить великое дело. Венецианский посол, спустя много лет, услышал, что Фуггер якобы научился всему в Венеции. На это он ответил, что Фуггер узнал больше, чем Венеция могла научить: «Если Аугсбург и вправду сын Венеции, значит, сын превзошел свою мать».

В том же году, когда Фуггер уехал в Венецию, в Аугсбурге случилось событие, имевшее серьезнейшие последствия для Якоба и для его семьи: состоялся первый контакт с Габсбургами, королевским домом Австрии. Со временем Габсбурги станут крупнейшим клиентом Фуггеров, а сам Фуггер сделается их советником и важнейшей финансовой опорой. Отношения между банкирами и Габсбургами никогда не были простыми и несколько раз почти прекращались. Но все же окончательного разрыва не произошло, и эти связи переросли в величайшее государственно-частное партнерство в истории.

Весной, едва растаял снег на альпийских перевалах, император Фридрих III выехал из Инсбрука и направился с важной дипломатической миссией в Трир на французской границе. Фридрих собирался встретиться с Карлом Смелым, фантастически богатым герцогом Бургундским, и остановился ненадолго в Аугсбурге. Будучи императором, Фридрих также носил титул эрцгерцога Австрии и был патриархом семьи Габсбургов. Габсбурги происходили из Швейцарии, где в одиннадцатом столетии военачальник по имени Радбот из Клетгау построил «замок Ястреба» – «Габсбург» по-немецки[7] – на дороге из Цюриха в Базель. В Европе тогда насчитывались десятки королевских семей, Габсбурги среди них играли второстепенные роли до 1273 года, когда один из Габсбургов, Рудольф, стал королем Германии и неизбежным кандидатом в императоры Священной Римской империи[8]. Три года спустя семья захватила Вену[9], приобретя куда более благозвучный и статусный, так сказать, почтовый адрес, нежели уединенный замок в Швейцарии. Но даже тогда дом Габсбургов оставался слабым в сравнении с великими домами Европы. Рудольф умер, не успев занять трон императора, но, по правде говоря, императорский титул в ту пору мало что значил.

Наполеон якобы сказал, что Священная Римская империя не соответствует своему названию[10]. Она слишком развратна, чтобы считаться священной, слишком немецкая, чтобы считаться римской, и слишком слаба, чтобы считаться империей. Но чтобы оценить деятельность Фуггера, нужно присмотреться к тому, как Якоб использовал сильные и слабые стороны этого мнимого колосса, и понять, зачем императору понадобился банкир. На бумаге империя объединяла христианскую Европу вдоль границ Римской империи, а император выступал как светский аналог и равноправный партнер папы. Практика соответствовала теории всего один срок правления: Карл Великий, первый император, правил всей христианской Европой. После его смерти Европа разделилась на королевства, а те сами раздробились на княжества, герцогства и прочие образования, у которых имелось достаточно военной силы, чтобы отстаивать свою независимость.

К тому времени, когда престол занял Фридрих, границы Священной Римской империи сузились до восточной части владений Карла Великого, но по-прежнему охватывали Германию и достигали Польши, Франции, Нидерландов и Северной Италии. Империя оставалась настолько велика размерами, что пересечь ее пешком заняло бы год. При этом император мог рассчитывать только на доходы со своих собственных владений и потому мог содержать только небольшое войско. В результате его указы зачастую игнорировались, так поступали все, кроме немцев. И даже в Германии, где императора именовали королем, его позиции были слабыми, поскольку, в отличие от централизованных государств наподобие Франции и Англии, сюзерены германских провинций цеплялись за свою независимость. «Должность» императора была выборной, как папство, и при этом за титулом императора стояло меньше, чем за титулом короля. Если бы Франция или османы напали на Германию, немецкие князья могли бы предложить императору возглавить объединенное войско. Но по большей части они были счастливы тем, что император ни во что не вмешивается.

Семеро курфюрстов[11] – князей и епископов, наиболее влиятельных среди территориальных лидеров – выступали локальным подобием конклава кардиналов Ватикана и составляли коллегию выборщиков, которая избирала императора. Когда они предложили «должность» Фридриху, тот не спешил с ответом и согласился, лишь решив, что он в состоянии добиться той степени централизации, которая страшила выборщиков. Великая «игра» эпохи, по-немецки Hausmachtpolitik[12], велась за укрепление опоры королевской семьи. Победителем становился тот, кто присвоил большинство титулов и территорий. Это была кровавая игра, чрезвычайно увлекательная для ее участников. Габсбурги проигрывали другим семействам – тем же Валуа во Франции и Тюдорам в Англии. Даже в немецкоговорящей Европе они уступали таким домам, как саксонские Веттины и баварские Виттельсбахи. Фридрих полагал, что императорская корона, если правильно ею воспользоваться, способна сделать его семью наиболее могущественной в Европе. Он дерзнул считать себя новым Барбароссой – тот в былые времена упадка империи навел порядок в Германии и восстановил императорскую власть в Италии, располагая лишь уверенностью в себе и стремлением к цели. Другие соглашались с Фридрихом относительно потенциала императорской короны. В любом случае громкий титул обеспечивал действиям императора ауру божественной санкции. «Имя его знают повсеместно, – говорил папский посланник. – В стране, разделенной на множество владений, он может добиться многого». Правда, поначалу Фридрих мало что мог. Выборщики отказывались передать ему реальную власть, и вместо того, чтобы самоутверждаться и достигать общего единства, он занялся садоводством и предался чревоугодию. Вольнодумцы звали его Фридрихом Толстым.

Встреча с Карлом Смелым наконец предоставила Фридриху шанс внести вклад в историю. Будучи герцогом Бургундским, Карл владел провинцией Бургундия, а также территорией, в настоящее время охватывающей Нидерланды, Бельгию и Люксембург. Это были богатые, наиболее промышленно развитые земли Европы, а Бургундия фактически установила европейские стандарты роскоши и изысканности своим символом Золотого Руна[13]. Официально оставаясь подданным французского короля, Карл на самом деле вел себя по собственному усмотрению и, опираясь на великолепное войско, мечтал о завоеваниях и о том, чтобы стать новым Александром Великим. Некий английский чиновник назвал Карла «одним из могущественнейших принцев среди тех, кто не носит короны». Более всего Карл грезил о превращении Бургундии в королевство и об отделении от Франции. Именно поэтому Фридрих поехал в Трир. Он мог возвысить Карла, поскольку, будучи императором, обладал древним правом, для осуществления которого не требовалось ни денег, ни армии. По личной прихоти, буквально росчерком пера, он мог создавать королевства и творить монархов. В обмен Карл предложил поженить его единственную дочь, пятнадцатилетнюю Марию Бургундскую, и тринадцатилетнего Максимилиана, сына Фридриха. Это было поистине фантастическое предложение. Максимилиану и его детям суждено в конечном счете стать королями Бургундии, если все пройдет успешно. И Габсбурги перестанут довольствоваться вторыми ролями.

Фридрих остановился в Аугсбурге на пути в Трир, чтобы обновить гардероб. Карл считался главным модником среди европейских принцев. Габсбурги не могли соперничать с его золотом, алмазами и страусиными перьями, но обязаны были попытаться. Проблема заключалась в том, что Фридрих, не имея возможности финансировать достойный императора образ жизни на герцогский доход, постоянно пребывал в долгах, а купцы Аугсбурга, к которым он обращался ранее, отказывались выдавать новый кредит. После некоторых усилий Фридрих убедил Ульриха Фуггера, старшего из братьев Фуггеров, помочь императору. Ульрих выдал Фридриху шелк и шерсть, чтобы портные скроили и сшили парадное платье для встречи.

Маркетинг – весьма древнее ремесло. Римские «промоутеры» развешивали своего рода плакаты с рекламой гонок колесниц, а проститутки Эфеса вырезали свои адреса на мраморных плитах возле храма Артемиды. Кредитуя Фридриха, Ульрих Фуггер воспользовался возможностью, что называется, продать себя. Он не был глупцом; он знал, что император разорен и никогда не погасит долг. Зато он получил за свои услуги нечто нематериальное, однако безусловно ценное – герб. Такого отличия удостаивались не только рыцари, прославившиеся в битвах. Монархи даровали гербы тем, кому они благоволили, в том числе предпринимателям. Изображенный на вывеске лавки, склада или места на ярмарке, герб демонстрировал статус владельца – подчеркивал, что этими товарами пользуется сам король. Королевская милость вполне стоила нескольких отрезов ткани. Вдобавок Ульрих руководствовался личными мотивами: герб позволял свести счеты. Одиннадцать лет назад Фридрих уже даровал герб Фуггерам – представителю другой ветви семейства, потомку Андреаса Фуггера, другого сына Ганса. Наследники Андреаса, носившие прозвище «оленьих Фуггеров» из-за оленьей головы на их гербе, кичились перед Ульрихом своим превосходством. Ульрих ненавидел положение «захудалого» Фуггера. Эти чувства разделял его младший брат Якоб. Отчаянно стремясь получить герб, Ульрих наделил Фридриха всем, о чем тот просил. И однажды Ульриху пришло письмо с изображением трех лилий на куске пергамента. Письмо от императора. В письме сообщалось, что данный герб присваивается семейству Фуггеров за «уважение, искренность и здравомыслие». Все братья Ульриха, Якоб тоже, обретали право использовать этот герб. Теперь они стали «лилейными Фуггерами», как и их потомки.

Вид императора, умоляющего о помощи, наверняка поразил Якоба. Если он до сих пор верил в сверхчеловеческие качества носителя этого титула, такая вера должна была исчезнуть перед лицом факта: простые лавочники – обычные люди, которых встречаешь на улице каждый день, – отказали в кредите самому якобы могущественному носителю светской власти в Европе. Не имеет значения, видел ли Фуггер эту сцену собственными глазами. Урок был усвоен: деньги уравнивают всех. Не важно, что кто-то император, а кто-то простолюдин. Если простолюдин располагает деньгами, он может заставить пресмыкаться любого, даже императора.

Фуггер получил немало весомых почестей за свою долгую карьеру, но именно герб радовал его сильнее всего. Годы спустя он вызвался отремонтировать за свой счет таверну «для избранных», где собирались ради общения, деловых переговоров и выпивки ведущие коммерсанты Аугсбурга. Именовавшееся «Heerentrinkstube», то есть «Таверна для благородных», это заведение располагалось напротив городской ратуши. Свое предложение Фуггер сопроводил требованием разместить три лилии на фасаде здания. Это было вполне разумное условие; Медичи, к примеру, помещали свой герб даже на стены церквей. Но члены клуба проявили больше твердости, чем священники Флоренции. Они отвергли это предложение. Семейная хроника Фуггеров, которую стали вести по настоянию одного из племянников, утверждает, что в 1545 году клуб пожалел о своем решении.

Когда Фуггер заканчивал свое образование в Италии, из дома пришли дурные вести. Умер один из его старших братьев, Маркус. Этот представитель семейства, скончавшийся в возрасте тридцати лет, избрал жизненную стезю, которой посчастливилось избежать Якобу. Он принял священнический обет, получил университетское образование и трудился в Ватикане, надзирая от имени папы за Германией. Чума пришла в Рим в 1478 году и унесла жизнь Маркуса, как раз когда он начал обретать влияние. Семья направила девятнадцатилетнего Якоба в Рим улаживать дела умершего брата. Предположительно поездка имела большое значение. Папа Сикст IV, при котором построили Сикстинскую капеллу, пребывал в расцвете сил. Якоб своими глазами увидел великолепие папского двора и богатство, доступное тем, кто служит Ватикану. Из Рима Якоб вернулся в Аугсбург и начал свою работу в фирме «Ульрих Фуггер и братья». Он много путешествовал, посещал ярмарки и проверял работу филиалов. Путешествия утомляли. Ученый-гуманист Эразм Роттердамский, тоже бывалый путешественник, жаловался на грязные постоялые дворы, грубых хозяев и дурную еду. Но персональные связи виделись едва ли не единственным способом добиться своего. В итоге амбициозным людям, наподобие Эразма и Якоба Фуггера, приходилось много времени проводить в дороге.

После возвращения из Рима Якоб отправился в Австрию, по стопам своего беспокойного деда Франца, дабы изучить перспективы бума горнодобычи. Эта поездка знаменовала важное изменение статуса Якоба. Он ехал в Австрию не как ученик или младший партнер, а как полноправный коммерсант с серьезными обязанностями и полномочиями принимать ответственные решения. Он сполна воспользовался предоставленным шансом. Именно в Австрии Фуггер впервые проявил свою великолепную деловую хватку. Его австрийские сделки показывают умение завлекать клиентов, готовность масштабно рисковать и необыкновенный талант к переговорам.

До этого момента семья Фуггеров занималась исключительно покупкой и продажей текстиля. Но горнодобыча представлялась многообещающим направлением бизнеса и сулила куда более высокие прибыли. Соблазн привел Фуггера в деревню Швац, двадцатью милями ниже по реке Инн от Инсбрука. Большую часть своей истории эта деревня оставалась бедной крестьянской общиной. Вследствие расположения в предгорьях местный климат не способствовал урожайности, да и период вегетации был коротким. Хуже того, река каждые несколько лет выходила из берегов, уничтожая урожай. Все изменилось в 1409 году, когда дочка крестьянина, пасшая корову за деревней, наткнулась на кусок блестящего металла; быстро выяснилось, что это серебро. Находка оказалась как нельзя кстати. Серебро встречалось редко, поэтому цена на него в пятнадцатом столетии достигла своего пика: серебро продавалось максимально близко к цене золота. Монетные дворы требовали серебра для чеканки монет. Богачи желали кушать с серебряной посуды – тарелок, кубков и так далее; для них это была форма сбережений, что-то вроде вложения в недвижимость.

Охотники за удачей наводнили деревню Швац и обеспечили ей кратковременный «золотой век». В лучшие дни население деревни достигало сорока тысяч человек, больше, чем в Аугсбурге; деревня даже стала вторым по численности жителей населенным пунктом в Австрии после Вены. Таверны и постоялые дворы возникали словно из ниоткуда. Горняки из Богемии прибывали в таких количествах, что им пришлось строить собственную церковь. Работы хватало всем. Швац оставался крупнейшим в мире месторождением серебра до открытия месторождений Нового Света в Потоси и Сакатекас столетие спустя. В пору расцвета Швац производил четыре из каждых пяти тонн европейского серебра.

Владел копями местный правитель, эрцгерцог Зигмунд. Он тоже принадлежал к семейству Габсбургов, приходился двоюродным братом императору Фридриху. Если Фуггер намеревался участвовать в разработке тирольского месторождения, ему следовало получить согласие Зигмунда, который повелевал «лоскутным одеялом» герцогств, графств и баронств, что занимали территорию нынешних Тироля, Шварцвальда, Эльзаса и части Баварии. Швац должен был бы безмерно обогатить Зигмунда. Но эрцгерцог обожал роскошь и тратил деньги без оглядки. Он забросил отцовские дворцы – мол, те слишком скучные и стылые – и возвел новые, столь же подвластные сквознякам, зато куда более помпезные. Еще он приказал построить с десяток охотничьих замков – с названиями наподобие Радости Зигмунда, Покоя Зигмунда и Уголка Зигмунда, – где отдыхал после утомительного дня погони за оленем. Набрав многочисленную челядь, поваров, лакеев и дворецких, он пытался подражать великолепию бургундского двора и устраивал пиршества, на которых карлики выпрыгивали из пирогов и боролись с великанами. Зигмунд, отдадим ему должное, оценил привлекательность бургундской культуры, но не сумел разобраться в ее нюансах. Бургундский посланник, отобедав с Зигмундом, ужасался увиденному за столом эрцгерцога в своей записке Карлу Смелому: «Примечательно, что, едва блюда появились на столе, все принялись хватать еду руками». Зигмунд был женат дважды, но все его дети были незаконнорожденными. Он выплачивал всем пятидесяти (!) содержание, чтобы их матери не вздумали надоедать ему притязаниями.

Зигмунд обеспечивал свой образ жизни, фактически обирая подданных. Другие сюзерены делились богатством, прокладывая дороги, осушая болота и учреждая университеты; он же тратил все доходы только на себя и брал займы под выработку копей, продавая серебро со скидкой группе банкиров. Фуггер искал способ войти в эту группу и наконец добился своего в декабре 1485 года. В день, когда внимание эрцгерцога разрывалось между присутствием на мессе и необходимостью рассматривать обвинение в ведьмовстве, Фуггер ссудил Зигмунду 3000 флоринов. Сумма небольшая; малая толика того капитала, каким владела семья Фуггеров, ничтожная по сравнению с займами других банкиров. Однако она превратила Якоба Фуггера в банкира, и эту профессию в последующие сорок лет он вывел на новые высоты. В обмен на деньги Зигмунд предоставил Якобу 1000 фунтов серебра в рассрочку. Фуггер заплатил за серебро по восемь флоринов за фунт – а продал в Венеции за двенадцать.

Некоторое время казалось, что это единственная сделка, какую когда-либо удастся заключить Якобу. У него категорически не получалось проникнуть во «внутренний круг» заимодавцев эрцгерцога. Зигмунд продолжал занимать у итальянцев, с которыми был знаком на протяжении многих лет. Но случилась приграничная стычка с Венецией, которая все изменила.

На суше территория Венецианской республики граничила с тирольскими владениями Зигмунда. Эрцгерцогу и дожам доводилось ссориться из-за некоторых приграничных городков. После очередной распри по поводу торговых привилегий советники рекомендовали направить в спорный район войска и захватить несколько венецианских деревень. Это был глупый совет. Тироль оставался глушью, регулярной армии у Зигмунда не было. Его войско составляли наемники, служившие за звонкую монету. Что касается Венеции, та располагала военной мощью, соответствующей ее богатствам. За высокими кирпичными стенами Арсенала, на верфях которого венецианские корабелы первыми в мире осваивали систему массового производства, республика создавала один из крупнейших военно-морских флотов на планете для защиты своих торговых поселений, что тянулись вереницей вдоль побережья Далмации к берегам Македонии и вплоть до самых отдаленных островов Греции. Сухопутные силы республики были столь же грозными. Если ее достаточно разгневать, Венеции не составило бы труда покорить Тироль, опустошить Инсбрук и заковать Зигмунда в цепи.

По счастью, у Венеции были другие заботы, кроме деревушек в Альпах. Турки взяли Константинополь в 1453 году и с тех пор постоянно нарушали венецианские интересы в греческих водах. Потеря греческого побережья была чревата для Венеции тем, что турки в этом случае могли полностью прервать ее торговлю с Востоком и поставить республику на колени. Зигмунд пытался сыграть на том, что Венеции хватает хлопот и она не станет обращать внимание на утрату нескольких деревень. Когда астролог сообщил, что звезды благоприятствуют затее, Зигмунд направил тысячи наемников к окруженному крепостными стенами городу Роверето и обстрелял тот оружием недавнего изобретения, зажигательными снарядами[14]. Несмотря на бомбардировку, Роверето стойко держался и сдался лишь после сорока дней осады. Победа привела эрцгерцога в восторг. Он стал рассуждать вслух о триумфальном марше по площади Сан-Марко. Мечты, увы, остались мечтами и рассеялись прежде, чем Зигмунд успел дать еще одно сражение. Причина проста – деньги. Когда у Зигмунда не осталось средств, наемники попросту ушли.

Зигмунд требовал новых займов от своих банкиров, но те игнорировали его настойчивость. Они знали, что Венеция считает Роверето и соседние поселения своей первой линией обороны на суше, и отказывались принять участие в столкновении с могущественнейшей силой региона. Судя по всему, Венеция заботилась о деревнях куда сильнее, чем предполагал Зигмунд. Когда до Инсбрука дошла весть, что Венеция готовит контратаку, Зигмунд одумался и запросил мира. Венеция выдвинула весьма суровые условия. Республика соглашалась забыть о войне, только если Зигмунд вернет Роверето, откажется от претензий на другие поселения и выплатит 100000 флоринов в качестве репараций. Это была колоссальная сумма, и Зигмунд снова попытался воззвать к банкирам. Но теперь ему, так сказать, аукнулись годы безудержных трат и бездумного накопления долгов. Не слушая обещаний эрцгерцога, банкиры один за другим отказывали в помощи. Лишь молодой немец, чей дед некогда управлял монетным двором, внес встречное предложение. Он вызвался ссудить Зигмунду необходимую сумму. Это была невероятная по масштабам сделка, намного превосходившая предыдущее соглашение Фуггера с эрцгерцогом. В обмен Фуггер хотел получить не просто долю в серебре из Шваца, но монополию на продажу этого серебра – пока долг не будет возмещен.

Другие банкиры откровенно потешались. Они не могли поверить, что Фуггер готов предоставить такому рискованному заемщику, как Зигмунд, поистине гигантский кредит. Сам Фуггер, возможно, тоже терзался опасениями. Да, если Зигмунд погасит кредит, Фуггер сделает состояние. Но если эрцгерцог откажется платить, с кредитором будет покончено. Ведь Зигмунд был полноправным сюзереном. Подобно всем венценосным особам, он мог отказаться от выплат без малейших последствий для себя. Долговая тюрьма грозила простолюдинам, вельмож туда не сажали. Единственным залогом верности слову была честь – и желание занимать средства и впредь.

Чтобы избежать катастрофы, Фуггер внес в кредитный договор ряд условий и гарантий. В частности, Зигмунду запрещалось даже касаться добытого серебра, управляющие копями также поставили свои подписи на договоре, и еще Фуггер настоял на том, что деньги будут передаваться эрцгерцогу не единовременно, а по частям. Таким образом обеспечивался разумный баланс интересов. Прежде чем подписать договор, Фуггер выдвинул последнее условие: передать ему в управление государственную казну. Безумные траты Зигмунда поставили Тироль на грань банкротства, так было на протяжении многих лет; Фуггер же хотел стабильности и, контролируя казну Тироля, выступал в роли этакого прообраза Международного валютного фонда, сохранял государство в целости, оплачивая его счета. Это привело в восторг тирольских чиновников, которым Зигмунд платил, только когда бывал в настроении. Эрцгерцог безропотно согласился на все условия Фуггера – у него попросту не было иного выбора.

Этот кредитный договор стал поворотным моментом в карьере Фуггера. Это не только крупнейший деловой проект, реализованный Якобом; это и крупнейший проект в истории его семьи. Фуггеры вложили в сделку почти все, что имели, и даже привлекли к финансированию проекта друзей. Мать Якоба, Барбара, позаботилась сделать так, чтобы ее дети заключили выгодные браки. Теперь семейство Фуггеров, если брать целиком, объединяло многие богатые и известные семьи Аугсбурга – среди представителей которых были бургомистры, армейские капитаны[15] и текстильные магнаты. Все они располагали средствами для инвестиций. Братья Фуггер, в том числе Якоб, долгие годы убеждали эту публику в том, что деньги должны работать. В сочетании с собственными средствами Фуггеров и кредитом некоего богатого итальянца сумма оказалась достаточной, чтобы удовлетворить потребности Зигмунда. В самом займе не было ничего инновационного, конкуренты могли предоставить эрцгерцогу кредит с той же легкостью, что и Фуггеры. Якоб лишь вложил средства в рискованного заемщика, на что все прочие не отважились. Проще говоря, он купил, а другие испугались. Он поступал так несколько раз за свою жизнь – и почти всегда делал правильный ход.

Вскоре стало ясно, что Фуггеры заключили выгодную сделку. Когда другие банкиры – те, кто потешался над Якобом, – увидели повозки с серебром Зигмунда, они принялись жаловаться на несправедливость и обвинять Фуггеров в обмане эрцгерцога. Они призывали Зигмунда разорвать соглашение и обсудить новые условия. Но к тому времени Якоб уже успел подружиться с Зигмундом. Зная, что эрцгерцог уязвим для лести, Якоб завоевал место в его сердце действительно большим достижением, нехарактерным для провального в целом правления Зигмунда. Речь о монетах. Пока другие сюзерены – либо управляющие монетными дворами от их имени – чеканили монеты, в которых содержание драгоценного металла сокращалось, Зигмунду богатейшее месторождение в Шваце позволяло выпускать серебряные монеты непревзойденной чистоты. На монетах изображался сам эрцгерцог, со скипетром в руке и с великоватой для его венценосного чела короной на голове. Эти монеты принесли ему славу – и прозвище «Зигмунд, Богатый монетами». Когда купец получал одну из серебряных монет Зигмунда, он заранее знал, что тут нет подвоха. Популярность этих монет – весом шесть четвертаков[16] каждая – вызвала волну подражаний по всей Европе. Германский город Иоахимшталь, например, чеканил монеты аналогичного размера и содержания серебра; их называли талерами. Датчане именовали свой вариант долларами. Три столетия спустя американцы переняли это название валюты у датчан. Зигмунд обожал свои «гульдинеры», и Фуггер дарил ему монеты мешками. Эрцгерцог ценил усилия Якоба и оставался верным своему банкиру. Но эта верность была односторонней – в конце концов Фуггер пошел против него.

Ничто во времена Фуггера не стимулировало городскую экономику сильнее торговых ярмарок, а среди всех городов Германии крупнейшая ярмарка проходила во Франкфурте. Численность населения в городе во время ярмарки возрастала вдвое. Сдавая жилые помещения, домовладельцы зарабатывали за неделю больше денег, чем за год повседневной деятельности. Трактирщики за три недели полностью покрывали затраты на строительство своих заведений. Более важного источника доходов в городе не существовало. Ярмарка обеспечивала средства на все: от подорожных сборов и налогов до податей на взвешивание товара на городских весах.

Франкфурт расположен весьма удачно. Раскинувшийся вдоль реки Майн, крупнейшего притока Рейна, он находится в самом сердце Германии. Сюда легко добраться на лодке из Кельна и Антверпена, отсюда всего несколько дней пути до Аугсбурга, даже в ту эпоху неторопливых перемещений. Подготовка к ярмарке начиналась заблаговременно, за месяцы до события. Солдаты очищали дороги от разбойников. Баржи, груженные пивом и сельдью, шли с Балтийского побережья. Подмастерья распаковывали коробки, сортировали товары и раскладывали по складским полкам. Деревенские девушки стекались в город, обостряя конкуренцию среди проституток. Городские власти перегораживали улицы близ борделей, устраивая «загоны» для ожидающих своей очереди клиентов. Акробаты, танцоры и певцы готовили свои представления. Жонглеры полировали булавы.

Фуггер считал Франкфурт идеальным местом для налаживания связей и сбора информации. Он был частым гостем ярмарки и, когда ярмарка открылась в триста тридцать девятый раз в 1489 году, тоже, разумеется, приехал. Это, возможно, оказалось самой важной ярмаркой в его жизни, потому что именно там, как полагают историки, Фуггер впервые встретил Максимилиана Габсбурга, сына императора Фридриха и человека, который, с помощью Якоба Фуггера, вознес Габсбургов к вершинам власти. К сожалению, не сохранилось воспоминаний о том, что эти двое, родившиеся с разницей в шестнадцать дней в 1459 году, подумали друг о друге при первой встрече. Максимилиан был знаком с другими банкирами и, наверное, увидел в Фуггере очередного кредитора. Якоб же наверняка спрашивал себя, насколько рискованным заемщиком может быть Максимилиан.

Возможно, они вспоминали о событиях шестилетней давности, когда Максимилиан и его отец проезжали через Аугсбург, двигаясь в Трир на встречу с Карлом Смелым. Тот визит закончился катастрофически. Фридрих отказался поверить Карлу и, всего за несколько дней до свадьбы, вместе с Максимилианом пересек Мозель и вернулся в Германию. Но в итоге все сошлось: Максимилиан женился на герцогине Бургундской после смерти Карла. К его огорчению, положение Бургундии к тому времени изменилось. Франция присоединила Дижон и прочие районы самой Бургундии, изрядно сократив приданое жены Максимилиана – до Фландрии, Нидерландов и «клина» в Западной Франции, области Франш-Конте. Да и эти земли едва подчинялись супругу герцогини. Когда он попытался повысить налоги в Генте, разъяренные налогоплательщики бросили Максимилиана в тюрьму, некоторых его слуг обезглавили у него на глазах, а других растянули на дыбе. Максимилиана выпустили, только когда он согласился принять условия, которые существенно ограничивали возможность тратить налоговые поступления из Фландрии. Даже Вена норовила выскользнуть из рук Габсбургов. Венгерский король Матьяш Корвин[17] взял город в 1485 году после длительной осады. Султан Турции поздравил Корвина с этой победой и прислал ему в дар два десятка верблюдов, а Фридрих, отец Максимилиана, бежал в Зальцбург и смирился с потерей. «Счастлив тот, – изрек он, – кто способен забыть о том, чего не возвратить».

Справедливости ради укажем, что Максимилиан владел множеством титулов. Он оставался герцогом, а пока он был в Нидерландах, коллегия выборщиков, которым было все равно, кто считается императором, пока их самих не трогают, избрала его королем Германии и посулила императорскую корону после смерти Фридриха. Но что скрывалось за титулом короля Германии? И тем более за титулом императора? На пороге своего тридцатилетия Максимилиан был близок по возрасту к Генриху VII Английскому и Карлу VIII Французскому. Генрих и Карл были полновластными государями, каким стремился стать и Максимилиан. Они располагали войсками, налоговыми поступлениями, дворцами и, самое главное, правом принимать решения. Максимилиан не обладал ничем из перечисленного, являлся фактически марионеткой семи человек, не заинтересованных в дележе власти. О роли нового Барбароссы не приходилось даже мечтать.

В пользу Максимилиана говорили разве что выдающиеся личные качества, выгодно отличавшие его равно от беззаботных искателей удовольствий, наподобие эрцгерцога Зигмунда, и от рохлей, наподобие Фридриха Габсбурга. Привлекательный, атлетичный, он заслужил у поклонников прозвище последнего рыцаря. Он никогда не чувствовал себя счастливее, чем в броне на рыцарских турнирах или на поле брани. Еще он был чрезвычайно трудолюбив. После дня в седле, когда его капитаны попивали пиво у костров, Максимилиан в своем шатре работал с государственными документами. Конечно, у него хватало и недостатков. Он был капризен, легко отвлекался и имел склонность к непродуманным поступкам. Но это был человек умный, решительный, мужественный, желавший сделать все возможное для величия своей семьи. Фридрих верил, что Габсбургов ждет грандиозное будущее, и потому велел нанести на дворцовую посуду девиз «AEIOU». Как стало известно после его смерти, это означало «Alles Erdreisch ist Цsterreich Untertan» – «Вся Земля принадлежит Австрии»[18]. Фридрих был убежден, что величие не минует Габсбургов. Максимилиан верил в AEIOU не меньше отца и пытался реализовать этот девиз на практике.

Фуггер правильно понял, что Максимилиан, с его врожденным тирольским благородством, при надобности облапошит скудоумного Зигмунда. Максимилиан добился этого уловкой, какую вполне мог бы предложить сам Фуггер, учитывая изобретательность последнего. Максимилиан одолжил Зигмунду денег, но при условии заклада его владений. Если Зигмунд не погасит долг в течение трех лет, эти территории должны перейти к Максимилиану. Разумеется, Зигмунд не выполнил соглашение. Он мог бы справиться, если бы Фуггер предоставил ему новый кредит. Но Фуггер предпочел видеть в своих клиентах амбициозного Максимилиана. Можно сказать, что Фуггер повел себя непорядочно. Однако он знал, что у Зигмунда нет никаких шансов в противостоянии с молодым и талантливым Максимилианом. Поддержать Зигмунда означало проявить бессмысленную преданность.

После заседания государственного совета, на котором вельможи обвинили Зигмунда в измене вследствие его давних заигрываний с баварцами, эрцгерцог, потрясенный до глубины души, подписал отречение в пользу Максимилиана. Тот не отличался мстительностью. Он позволил Зигмунду провести последние годы жизни в счастье и неге, подарил ему замок с челядью и наделил всевозможными охотничьими и рыболовными привилегиями. Фуггер также не остался в стороне. Легенда гласит, что на смертном одре Зигмунд попросил принести мешок серебряных монет, тех самых, с его изображением. Он хотел снова ощутить прохладу металла под своими пальцами. Фуггер доставил этот мешок лично.

Глава 2

Партнеры

Гора Добрач возвышается на 5700 футов (2160 метров) над уровнем моря; этот увенчанный снежной шапкой великан высится среди высокогорных лугов Юго-Восточной Австрии, обозначая пересечение границ Австрии, Италии и Словении. Деревня Арнольдштайн находится у подножия горы. В двенадцатом столетии монахи, ищущие уединения, построили здесь монастырь. Беды не обошли деревню стороной. В 1348 году, в год «Черной смерти», мощное землетрясение спровоцировало оползень, который похоронил под собой дома крестьян. Дальше – больше. В 1478 году турецкие авантюристы напали на монастырь, убили монахов и всех, кого встретили. В 1494 году турки вернулись и захватили в соседней провинции 10000 человек, которых угнали в рабство. Затем, год спустя, тишину в окрестностях Добрача нарушил визг пил, стук топоров и гул от падения на землю древесных стволов. В Арнольдштайн приехал Якоб Фуггер, который решил построить здесь крупнейшую в Европе мануфактуру.

Коммерческий потенциал региона существовал всегда. Старая римская дорога пересекала реку Драва и вела в соседний Филлах. Торговцы осваивали эту территорию в Средние века, однако землетрясение и набеги турок вынудили их обратить внимание на другие области. Фуггеру нравилась идея быть ближе к своим итальянским клиентам. Используя доходы от тирольского предприятия, он приобрел земли неподалеку от монастыря. Это приобретение стало первым шагом «восточной экспансии» Фуггеров, шагом, который отразил готовность Якоба к решительным действиям, бросающим вызов общепринятому мнению. Это был замечательный ход, который для сторонних наблюдателей выглядел столь же безумным, как и гигантский кредит эрцгерцогу Зигмунду. Сам факт того, что Фуггер совершил эту покупку, в очередной раз подчеркнул поразительную независимость его мышления.

В своих записях он именовал мануфактуру «общевенгерским торговым предприятием», и можно признать, что Арнольдштайн оказался его наиболее выгодным вложением. Понадобилось немало политической изворотливости, чтобы затея окупилась, но именно она принесла Якобу удачу. Даже на смертном одре десятилетия спустя он продолжал заниматься «общевенгерской» торговлей.

История началась, когда Максимилиан, едва получив Тироль, попросил у Фуггера денег на возвращение Вены. Фуггер согласился и подготовил кредитный договор с условиями, аналогичными условиям договора с эрцгерцогом Зигмундом. Он обязывался ссудить Максимилиану средства для отвоевания Вены и вдобавок выделял королю Германии ежемесячное пособие на личные нужды. Даже в ту пору Вена была жемчужиной Европы. Университет обеспечивал городу оживленную культурную жизнь. Собор Святого Стефана, начатый в «увесистом» романском стиле и завершенный в воздушной готике, подарил Вене уникальный центр. «Он стоит больше, чем можно собрать со всего королевства», – признавал боснийский посланник. Корвин перенес двор в Вену сразу после того, как захватил город. Венгрия была богатой, но скучная Буда не могла соперничать с австрийской столицей. Корвин умер спустя несколько лет, и студенты Вены восстали против венгров и призвали Максимилиана их освободить. Подойдя к Вене во главе большого, собранного на средства Фуггера войска, Максимилиан убедил городские власти сдаться. Затем он двинулся в Венгрию в поисках сражений. Венгрия не дерзнула воевать одновременно с турками и с императором; она подписала мирный договор, который открыл доступ в Венгрию немецким купцам. Венграм требовались деньги. Венгерские купцы страдали от участившихся турецких набегов. В итоге они различными способами выводили свои средства из страны. Правительство надеялось, что иностранные инвесторы, наоборот, будут вкладывать деньги в местную экономику. Первым таким инвестором стал Фуггер.

Он как раз искал новые возможности для инвестиций. Серебряные копи приносили больше прибыли, чем позволял инвестировать Тироль, а Максимилиану Якоб уже одолжил столько, сколько считал разумным и допустимым. Проще всего казалось и дальше вкладывать деньги в текстильную промышленность. Эта бурно развивавшаяся отрасль вполне могла освоить фуггеровский капитал. Зато в ней царила жестокая конкуренция. Мало что изменилось с тех пор, как Ганс Фуггер покинул свою деревню. Жители Аугсбурга и остальное население Южной Германии делали и продавали ткани. Другим очевидным вложением виделась земля. Но тут доходность была еще ниже, чем в случае с текстилем. Фуггер же хотел таких прибылей, как от «серебряной сделки» в Шваце.

То обстоятельство, что он избегал легкого выбора, говорит о его амбициях. Фуггер присматривался к «дикому» востоку, где его интерес привлекла медь. Медный пояс тянулся вдоль Карпат, от Словакии до Румынии. А Венгрия монопольно контролировала добычу. Подобно спросу на серебро, спрос на медь оставался стабильно высоким. Медь – исключительно полезный металл. Низкая температура плавления облегчает ее ковку, если сравнивать с железом, а при смешивании с оловом получается надежная бронза, идеально подходящая для пушек и мушкетов – оружия, которое радикально изменило баланс сил в эпоху Ренессанса. Сторонники Hausmachtpolitik дорого заплатили за свою приверженность.

Венгерские шахты принадлежали частным владельцам. Фуггер хотел скупить их и обрабатывать медь за границей, в Арнольдштайне. Владение шахтами сулило больше доходов, чем ростовщичество, однако требовался значительный объем первоначальных вложений. Следовало очистить территорию, прокопать шахты и установить под землей крепеж. В Арнольдштайне необходимо было возвести плавильную печь для очистки руды и мануфактуру по производству пушек. Также требовалось проложить дороги, которые свяжут шахты с плавильней. Это огромные расходы – и достаточно рискованные, с учетом набегов турок. А длительная окупаемость этих инвестиций делала их еще более рискованными. Минуют годы, прежде чем удастся получить прибыль, даже если все пройдет гладко. Если же обстоятельства окажутся против Фуггера, он может потерять все. Якоб сознавал опасности. «Ни одно предприятие не разваливается быстрее горнодобычи, – говорил он. – Чаще всего десяток погибает, прежде чем один разбогатеет». Не стоило забывать и о политических рисках. Мирный договор Максимилиана обещал защиту, но никакой договор не являлся стопроцентной гарантией. Такая защита способна обернуться враждой в мгновение ока.

Чтобы обезопасить себя, Фуггер принял одно из важнейших решений в своей жизни. Он согласился взять в партнеры Иоганнеса Турзо. Репутация немцев как нации непревзойденных механиков и инженеров создавалась именно такими людьми. До встречи с Фуггером Турзо уже прославился среди немецких горняков как человек, восстановивший затопленную шахту в Саксонии. Его метод был обманчиво прост. Работники наполняли мешки водой, а колесо, приводимое в движение водным потоком, наматывало веревку и вытягивало эти мешки на поверхность. Там мешки опорожняли и скидывали обратно в шахту. Сложность состояла в том, чтобы заставить систему функционировать бесперебойно.

Турзо обладал и иными талантами. Он отлично разбирался в металлургии и был экспертом по «ожижению» – новому технологическому процессу отделения меди от серебра. Еще важнее для Фуггера была родословная Турзо. Он был австрийцем и говорил по-немецки, но его предки происходили из Венгрии, а значит, он понимал нравы и обычаи местных жителей. Кроме того, он был гражданином Кракова, что делало его кандидатуру терпимой для венгерского короля Владислава (Уласло). Последний, занявший престол после смерти Корвина, принадлежал к династии Ягеллонов, которая правила в Польше. Права на горнодобычу распределял сам король, и происхождение Турзо, в сочетании с опытом, превращало его в идеального «фронтмена», лицо нового предприятия.

Турзо уже участвовал в нескольких проектах в Венгрии, восстанавливая затопленные шахты. Впрочем, нанять его полноценно у владельцев шахт не хватало средств. Да, у них имелись права на разработку едва ли не богатейших рудников Европы, но не было возможности ввести эти рудники в эксплуатацию. С тем же успехом можно было приобретать права на добычу руды с океанского дна. Словом, это была задача как раз для Фуггера, поскольку ее можно было решить при помощи денег. Фуггер отправился в Вену летом 1495 года, чтобы подписать контракт с Турзо. Условия контракта характеризуют значимость фигуры Турзо. Фуггер брал на себя все начальные расходы, однако соглашался поделиться с Турзо половиной прибыли. Ему требовались опыт, знания и контакты инженера. Сделка порадовала обе стороны. Спустя три года Фуггер и Турзо закрепили ее, породнившись: племянница Фуггера вышла замуж за сына Турзо, Георга. Это первый из двух браков между Фуггерами и Турзо. Второй состоялся через шестнадцать лет. Семейная хроника Фуггеров не подразумевала романтики. Браки, говорится в ней, заключались «ради процветания рода Фуггеров».

Располагая деньгами Фуггеров, Турзо арендовал все медные рудники, до которых мог добраться. Это не составило труда, ведь они с Фуггером единственные в Венгрии обладали капиталом и технологиями восстановления. Пока Турзо объезжал рудники, Фуггер налаживал работу мануфактуры в Арнольдштайне. Он строил одновременно мануфактуру и крепость. Памятуя о набегах турок и учиненном ими разорении монастыря, Якоб возвел высокие зубчатые стены в ущелье. Его люди наблюдали за рекой и дорогами с дозорных башен, высматривая врагов, и могли при необходимости обстреливать неприятеля. За стенами рабочие устанавливали печи, чаны и формы для выплавки меди и литья пушек. Сооружение выглядело уродливо, но было вполне функциональным. Местные жители называли его Фуггерау – «владение Фуггера».

Фугеррау подчинял себе деревню. Монахи, которые прибыли сюда в поисках уединения, внезапно очутились в фабричном поселке. Лесорубы валили деревья на мили вокруг, чтобы обеспечить древесиной печи, и оставляли горные склоны голыми и выщербленными. Чтобы подвести воду к мануфактуре, Фуггер велел прокопать новые русла для близлежащих рек, а в старые сбрасывал отходы производства. Монахи жаловались на шум и грязь. Фуггер, вполне в современном духе, заткнул им рты скромным ежегодным «подношением» в размере десяти флоринов, задушив «искры вольнодумства».

Здесь стоит упомянуть о том, что разнообразные интересы и занятия Фуггера способствовали его встречам со многими знаменитыми представителями той эпохи. Даже в Арнольдштайне, на задворках цивилизованной Европы, Фуггер не избежал, похоже, такой встречи. Помимо производства, там было организовано нечто вроде исследовательского центра. Фуггер приглашал алхимиков, дабы те разрабатывали новые методы в металлургии, и нанимал преподавателей для обучения горных инженеров. Одним из преподавателей был швейцарский врач Вильям фон Гогенхайм, чей сын Филипп посещал латинскую школу в Филлахе, а позже изучал химию в Фуггерау. Под именем Парацельса Филипп впоследствии стал отцом современной медицины. Он высмеивал модные тогда древнегреческие представления о медицине, со всеми их рассуждениями о гуморах и желчи, и призывал к наблюдениям и научному анализу. Он придумал слово «цинк» и, основываясь на опыте пяти лет, проведенных рядом с горняками, написал трактат «О горной болезни и других шахтерских заболеваниях», первую книгу по охране труда. Неизвестно, встречался ли Фуггер с Парацельсом. Но если встреча произошла, он, весьма вероятно, утратил интерес к новому знакомому, едва понял, что Парацельса гораздо больше заботят болезни, а не смешивание химических веществ ради получения золота.

Парацельс во многом ошибался. Он верил в астрологию и ведьм и называл свою книгу «Нимфы, гномы и вулканы» практическим пособием. Но относительно горнодобычи он был прав. Это суровое занятие, в особенности в те времена. Используя только кирки и молоты, шахтеры Фуггера дробили стены в узких туннелях с низкими потолками в 500 футах от поверхности. Крепеж часто обрушивался. Шахты часто затапливала вода. Даже при самых благоприятных обстоятельствах работа была поистине каторжной. Вентиляцию обеспечивали несколько отверстий, пробитых в толще скал, да тот свежий воздух, что проникал внутрь через горловину шахты. Вода капала с потолка и сочилась по стенам. В Шваце температура держалась на 54 градусах[19]. Влажность составляла 99 процентов. Лампы на зловонном животном жире чадили, и горняки давились дымом. В результате, как отмечал Парацельс, среди них не были редкостью легочные болезни и язвы желудка. Высокая плата заставляла забывать об опасностях этого занятия. Шахтер зарабатывал втрое больше крестьянина, а если был сметлив и работал упорно, его повышали. Крестьянин Ганс Лютер начинал трудиться в угольных ямах Саксонии, дорос до десятника, а впоследствии стал владельцем рудника. Он заработал достаточно денег, чтобы отправить сына в университет, и радовался тому, что его сын изучает право. Потом молния едва не поразила молодого Мартина в чистом поле, и в благодарность Богу за свое спасение он поклялся принять монашеский обет.

Когда Швац принадлежал Зигмунду, там практиковали «примиренческий» подход к трудовым отношениям. В 1485 году, когда Фуггер выдал эрцгерцогу первый кредит, горняки двинулись на Инсбрук, требуя лучших условий труда. Ужаснувшийся Зигмунд согласился на радикальные уступки: пять недель оплачиваемого отпуска и восьмичасовой рабочий день. Эти уступки, продиктованные паникой, стали известны по всей Европе, столетие спустя добрались до американских рудников и постепенно сделались отраслевым стандартом. Но Максимилиан оказался менее сговорчивым. Рудник Госсенсанс близ перевала Бреннер был среди тех, что снабжали Фуггера сырьем. Горняки перекрыли шахту в 1493 году, требуя лучшего обращения. Вместо переговоров Максимилиан направил солдат, велел арестовать зачинщиков и разогнать толпу с деревенской площади. В Фуггерау и в Венгрии Фуггер принуждал своих работников к труду столь же сурово, как Максимилиан, а на одном руднике как-то казнили «подстрекателя». Судя по некоторым документам, Фуггер порой демонстрировал заботу – так, он обратился к церкви с просьбой даровать шахтерам позволение не соблюдать пост. Но эта забота диктовалась циничными соображениями: ведь только сильные люди способны отработать в шахте полную смену. Горняки часто обвиняли Фуггера в прижимистости. Грубое обращение с рабочими нередко вспоминалось ему позднее.

Информация – основной товар современного торговца. Первый, кто обзаведется важными сведениями, имеет преимущество и может заработать миллионы. Ради честной игры сегодня официально установлено, что все биржевые игроки получают информацию одновременно. Но это не мешает трейдерам искать всевозможные лазейки. Ведь малейший гандикап – минуты, секунды или даже доли секунд – может обернуться колоссальной прибылью.

Точно так же все было в эпоху Фуггера, разве что информация расходилась не мгновенно, а законы, регулирующие ее распространение, отсутствовали. Конкуренты ценили преимущества приоритета не меньше Фуггера. Но Фуггер настолько жаждал вовремя получать сведения о состоянии рынка, что создал систему «раннего оповещения». Фактически он создал первую в мире информационную службу. Сеть курьеров снабжала «аналитический центр» в Аугсбурге рыночной информацией, политическими новостями и свежими сплетнями – всем, что могло обеспечить первенство. Почтовая связь между Аугсбургом и Венецией действовала с четырнадцатого столетия. Аналогичные каналы связывали Аугсбург с Инсбруком и другими имперскими городами. Но почта, куда нанимали городских «мальчиков», была, с точки зрения Фуггера, слишком громоздкой и медлительной. Он желал иметь собственную службу. В последующие годы он узнавал о смертях и результатах важных сражений быстрее Максимилиана, коллегии выборщиков и своих конкурентов. Историки окрестили сводки этого «аналитического центра» «бюллетенями Фуггера». При наследниках Якоба эти «бюллетени» стали более подробными. Содержание по-прежнему составляли донесения «полевых агентов», но в целом «бюллетени» все больше и больше походили на привычные нам газеты. Фуггер со своими «бюллетенями» опередил венецианскую «Notizie Scritte», первую в мире газету, на полвека, благодаря чему попал в историю журналистики. Счета за курьерскую доставку были поистине головокружительными, но он с радостью их оплачивал.

Первый документально зафиксированный факт использования информационной службы относится к событиям сразу после того, как Максимилиан вернул себе Вену. Устранив эту помеху, император был готов к новой войне и обратился мыслями к Бургундии, своему наследию от Карла Смелого. Французы присвоили герцогство после кончины Марии Бургундской, и император хотел возвратить утраченное. Армии у него не было, и он нуждался в наемниках и средствах на войну. Максимилиан попросил у Фуггера очередной кредит и предложил в залог то, что сам считал бесценным, – поручительство Генриха VII, короля Англии. Генрих ненавидел французов ничуть не меньше, чем Максимилиан, и эти двое договорились воскресить договор о сотрудничестве 1479 года: тогда двадцатилетний Максимилиан, финансируемый Генрихом, бился, что шло вразрез с традициями, бок о бок с пехотой, а не верхом на коне, и разгромил французов в битве при Гингейте[20]. На сей раз Генрих предложил императору 200000 флоринов. Они с Максимилианом полагали, что этой суммы более чем достаточно, чтобы взять Дижон. Максимилиан рвался в бой и попросил у Фуггера аванс, обещая все возместить, когда поступят деньги Генриха. Фуггер знал все о битве при Гингейте и о взаимоотношениях двух государей. Он также понимал, что Генрих располагает немалыми средствами налогоплательщиков и обращается с ними не хуже любого европейского монарха. Но еще он знал, что не следует доверять обещаниям, пока не подписан контракт.

Фуггер медлил с ответом, ожидая информации. Его шпионы в Англии должны были сообщить, когда – и если – корабли с золотом покинут английские порты. Довольно быстро пришла весть, что кораблей не будет. И Фуггер отказал в кредите.

Максимилиан был в ярости. Он отказывался верить, что Генрих его обманул, и предполагал, что английские деньги вот-вот поступят. С тем незначительным объемом средств, какой был у него на руках, он двинулся малыми силами в Бургундию. Французы превосходили Максимилиана численностью, но у него было больше пушек, и он победил неприятеля при Дурноне. Дижон уже был в пределах досягаемости, когда стало известно, что Фуггер был прав. Генрих обманул. Позже Максимилиан узнал, что французы заплатили Генриху за нейтралитет. Фуггер сыграл свою роль в заключении перемирия. Чтобы не допустить краха Максимилиана от чрезмерного рвения, Фуггер подкупил французов, и те подписали договор, позволявший императору сохранить завоеванное. Максимилиан на время вынужденно отказался от планов вернуть Бургундию. Разочарованный, но получивший ценный опыт, он обратил свое внимание на то, что виделось наиважнейшим, – на сбор средств.

Летом 1495 года Максимилиан отправился в рейнский город Вормс для участия в одной из грандиознейших церемоний эпохи – в избрании императора. После рыцарского турнира, который он выиграл, шестивековые ритуалы наконец завершились. Он занял свое место на троне, а выборщики встали с обеих сторон. Максимилиан выделялся бы среди собравшихся при любых обстоятельствах благодаря высокому росту – шесть футов – и волнистым локонам, ниспадавшим на широкие плечи. Ради церемонии он надел плащ, застежка которого, отделанная драгоценными камнями, была размером с обеденную тарелку. На коленях императора лежал меч. Один выборщик, коленопреклоненный, преподнес ему державу, другой вручил скипетр, а третий – корону. Сорок князей и семьдесят графов поклялись в верности. Все обращались к нему «Кайзер» («Цезарь» по-немецки). Он обещал править справедливо. Его восхваляли. Много лет назад, когда он стал герцогом Фландрии, некий очевидец едва сдерживал эмоции: «Не ведаю, что заслуживает наибольшего восхищения – красота его юности, храбрость его зрелости или величие его грядущего». В Вормсе Максимилиан произвел на собравшихся схожее впечатление. «Даже Александру Великому не доводилось слышать столько похвал», – заметил современник. Для тридцатишестилетнего австрийца, который всего несколько лет назад сидел в фламандской тюрьме, все происходящее, должно быть, выглядело сном наяву.

После окончания церемонии Максимилиан в качестве императора председательствовал на своем первом имперском сейме. Эти собрания, известные в Германии как «рейхстаг», проходили в разных городах империи и напоминали заседания Конгресса или парламентские сессии, только проводились реже, а их участники получали больше удовольствия от времяпрепровождения. Сеймам предшествовали рыцарские турниры, а сановники-хозяева устраивали в том или ином городе балы и пиры. Выборщики сделали Максимилиана императором после смерти Фридриха. Они предполагали, что Максимилиан будет слаб, как и его отец, который едва ли потревожил их за все пятьдесят три года своего правления. Но церемония настолько подействовала на нового императора, что тот возомнил себя всемогущим. В своем первом выступлении на сейме он заявил, что незачем попусту тратить время, и фактически приказал выборщикам собрать достаточно золота для войны с Францией. Французский король Карл VIII как раз находился в Италии и захватывал территории, которые Максимилиан считал по праву принадлежащими империи. Сильнее всего императором руководило стремление добраться до Рима. По имперским правилам только папская коронация могла подтвердить его избрание. Он опасался, что Карл намерен войти в Рим и присвоить себе императорскую корону. Совсем недавно Карл появился на пиру в мантии, с державой и скипетром в руках. Народ называл Карла императором, а астрологи предрекали ему пышную коронацию, которая якобы в воле звезд.

Максимилиан рвался к короне, поскольку верил, что та наделена магическими свойствами, подобна чудесному мечу короля Артура. Если папа римский его коронует, он получит над всей Европой власть, какой некогда обладал Карл Великий. Император разделял свойственное той эпохе убеждение в значимости символов. Благодаря короне люди признают легитимность его избрания. Без короны же они будут считать избрание фикцией. Затаенной мечтой Максимилиана был новый крестовый поход, он грезил истреблением турок и спасением христианского мира. Такова, он не сомневался, его судьба. Но сначала следовало получить корону. На самом деле, конечно, ему нечего было опасаться французов. Выборщики никогда не приняли бы французского короля, особенно после того, как уже избрали человека, видевшегося им слабым и почти нищим. Тем не менее, Максимилиан желал корону – более страстно, чем желал Бургундию, Венгрию или что-либо еще. Одержимость короной нельзя недооценивать. Она определяла его правление и порождала для Фуггера одну возможность за другой. Не будь этой одержимости, Якоб Фуггер мог бы остаться, подобно своим братьям, «королем деревни».

Автор «Федералиста» Джеймс Мэдисон искал фразу, чтобы описать способность законодательного органа контролировать политику посредством выделения средств либо отказа в их выделении. Он придумал выражение «власть кошелька». Выборщики пользовались этой властью совершенно беззастенчиво. Максимилиан получил первый намек на оппозицию, когда его не допустили на встречу коллегии. Когда двери наконец открылись, выборщики постарались утомить императора рассуждениями. Он мрачнел, капризничал и жаловался, что с ним обращаются как «с каким-то бургомистром». Разве удивительно, что Италия игнорировала императора? Он не представлял никакой угрозы для выборщиков. Франции тоже ничто не угрожало. Франция не собиралась нападать на Германию, понимая, что объединившаяся Германия способна ее раздавить хотя бы по причине огромного перевеса в численности.

Император получил немного денег, лишь согласившись на строгое ограничение своих полномочий. Мысль об отступлении была ненавистна, однако таким образом он хотя бы отчасти поправил расстроенные финансы. Чтобы заплатить, выборщики ввели новый налог – «общий пфенниг»[21]. Налог распространялся на всех граждан империи. Это первый федеральный налог в Германии, по образцу французского и английского. Он неприятно удивил Фуггера. Располагая налоговыми поступлениями, Максимилиан мог решить, что ему больше не нужны банкиры. Император и вправду уволил Фуггера и разорвал контракт на добычу серебра.

Фуггер был в ярости. Как же сделка? Как насчет благодарности? Разве он не поддержал Максимилиана в конфликте с Зигмундом? Разве его брат Ульрих не помог отцу Максимилиана Фридриху, когда тому потребовался новый гардероб? Неужели все это было зря? Фуггер также беспокоился за собственные дела. Его финансы были в плачевном состоянии, поскольку он занял денег на развитие Фуггерау и на строительство второй мануфактуры в Хоэнкирхене (Восточная Германия). Доходы от добычи серебра были необходимы, чтобы оставаться на плаву, иначе предприятие обанкротится. Не в последний раз он понимал выборщиков лучше, чем человека, которого они избрали. Информаторы Фуггера доносили – он сам об этом уже подозревал, – что германские правители склонны забывать о своих обещаниях. Максимилиан, возможно, ощущал угрозу со стороны короля Карла, вторгшегося в Италию, но выборщики, восседая в роскошных дворцах далеко от итальянской границы, оставались равнодушными. Да, «общий пфенниг» лишь отчасти обеспечил ожидаемый доход, и Максимилиан вновь принялся искать финансы. Он сделал единственное, что мог сделать, если хотел завоевать Италию и короноваться в Риме. Он позвал Фуггера обратно, восстановил контракт на добычу серебра – и взял новый кредит.

С деньгами Фуггера и с обещаниями поддержки от Венеции и Милана Максимилиан направился через Альпы в Геную, а там нанял корабль до Пизы[22] на западном побережье Италии. Генуэзский филиал фирмы Фуггера оплатил проезд. Максимилиан направлялся во Флоренцию, где харизматичный священник Савонарола возглавил городской совет после смерти Лоренцо Медичи. Савонарола сулил, что Господь придет покарать богачей. На это Максимилиану было наплевать. Его волновало только то, что Савонарола поддерживает французов. Чтобы добраться до Рима и обеспечить бесперебойное снабжение, небольшому войску императора следовало захватить Флоренцию. Максимилиан встал лагерем у города, потому что Милан и Венеция не смогли прислать обещанное подкрепление. Хуже того, сын Максимилиана Филипп, правивший Фландрией как эрцгерцог и поклявшийся отвлечь Карла во Франции, поддался на искус французских советников и ничего не предпринимал. Испытывая отвращение к происходящему, Максимилиан покинул Италию и вернулся в Тироль. С депрессией он боролся с помощью любимого развлечения – охоты на коз – в горах над Инсбруком.

Разочарования преследовали и ожесточали Максимилиана. Генрих VII, немецкие выборщики, герцог Миланский, дожи Венеции, собственный сын – все они его подвели. Может быть, он прозрел, охотясь на коз, но так или иначе ему стало ясно, что полагаться он может только на Швац и на серебро. Пока у него есть Швац, банкиры наподобие Фуггера будут к его услугам. Сойдя со скал, приободрившийся Максимилиан созвал своих банкиров в Фюссен в предгорьях Альп, чтобы снова попросить денег.

Фуггер ходил в церковь по воскресеньям, чтил семейные ценности и любил своего короля и свою страну. Но не стоит обольщаться: он был радикалом. Он отказывался верить в то, что благородное происхождение делает человека лучше всех прочих. Для него главным в человеке были интеллект, талант и умение работать. Сегодня такие взгляды общеприняты. Но тогда это было настоящее вольнодумство. Европа опиралась на кастовую систему, не менее жесткую, чем в Индии. Общество делилось на три сословия – дворян, священников и свободных простолюдинов. Каждое сословие имело собственную иерархию. Среди простолюдинов выше остальных стояли патриции[23], за ними шли богатые купцы, наподобие Фуггеров, затем ремесленники, крестьяне и нищие. Все носили характерную одежду, все пользовались различными привилегиями и имели различные обязанности. Социальный лифт почти отсутствовал.

Фуггер не соглашался с этим. Пусть общество в целом придерживалось средневековой концепции каждого человека на своем месте, он разделял убежденность своего деда в том, что человек – творец собственной удачи. Альбрехт Дюрер и великие художники эпохи Возрождения в Италии мыслили схожим образом. То же самое верно в отношении гуманистов, писателей и философов, которые порвали с традицией и восхваляли человека, а не Бога. В 1486 году, когда Фуггеру было двадцать семь лет, Пико делла Мирандола выступил с речью о достоинстве человека. Эта речь стала манифестом гуманизма, а сам Мирандола очутился в тюрьме как еретик. В своей речи он утверждал, что человек занимает особое место среди Божьих созданий, ибо обладает свободой воли, и что свободная воля позволяет индивидам избирать собственный путь в жизни. Фуггер не был философом и вряд ли когда-либо слышал о Мирандоле. Но он был человеком своего времени, а времена меняются. Следуя велению собственной воли, он выказывал сочувствие, возможно невольное, еретическим взглядам.

Отношение Фуггера к миру помогло ему правильно оценить свои отношения с императором, увидеть их истинную суть. Это не были отношения хозяина и слуги, господина и раба. Это были отношения кредитора и должника. В подобного рода отношениях именно он, будучи кредитором, обладал полнотой власти. Титулы Максимилиана мало что значили для Фуггера. Да, Максимилиан был королем. Выборщики вручили ему державу и скипетр, а крестьяне трепетали в его присутствии. Благородные дамы прятали его сапоги и шпоры, чтобы удержать подольше при себе. Но Фуггер знал, что до тех пор, пока у него есть деньги, он, Якоб Фуггер, нужен Максимилиану, и императору придется соглашаться на его условия.

Другие банкиры откликнулись на просьбу Максимилиана о встрече, но Фуггер предпочел уклониться. Это был осознанный поступок. Он позволил прочим десять дней вести переговоры с Максимилианом, а сам оставался дома. К нему явился портной императора – Максимилиан прислал портного! – и попросил объяснений; Фуггер сказал, что бросил банкирское ремесло. Продолжая негодовать на решение Максимилиана уволить его после введения «общего пфеннига», Фуггер хотел со всем покончить. Он написал Максимилиану – мол, положение кредитора «не сулит ничего, кроме неприятностей, суеты и неблагодарности».

Несложно понять его мотивы. Он не желал полагаться на милость капризных заемщиков вроде Максимилиана, которые стоят выше закона и с легкостью раздают пустые обещания. Собственный двоюродный брат Якоба допустил такую ошибку с Максимилианом, и Фуггер, возможно, опирался на его пример. Лукас Фуггер, сын дяди Якоба и патриарх «оленьих» Фуггеров, был наиболее уважаемым коммерсантом Аугсбурга. Он вел торговые операции во Франкфурте, Нюрнберге, Венеции, Милане, Брюгге и Антверпене. Когда дела не звали его в дорогу, он исполнял обязанности члена городского совета в Аугсбурге, а также судьи и мастера гильдии. Больше всего Лукас ценил заключение сделок и соперничество с теми, кто стоял выше. В 1489 году он выделил из собственных средств кредит Максимилиану, который выступал как герцог Фландрии. Максимилиан пообещал возвратить заем за счет налоговых поступлений с фламандского города Левен. Однако жители Левена жаждали платить налоги ничуть не сильнее жителей Гента, пятью годами ранее упекших Максимилиана в тюрьму и заставивших смотреть, как убивают его спутников. Кредит был невелик, но отказ в возмещении изрядно подкосил дела Лукаса. Фуггер с братьями могли бы его спасти, но просто наблюдали сложа руки, как Лукас и его семья теряют все. В порыве ярости сын Лукаса напал на отца с ножом. Лукас, которому некогда все завидовали как счастливчику, укрылся в хижине, давным-давно принадлежавшей его деду, в родовом селе Грабен. Фуггер позднее приобрел этот дом за несколько флоринов.

Но не страх удерживал Фуггера от поездки в Фюссен. Он уклонился от встречи по тактическим соображениям. Как показали первые сделки с Зигмундом, Якоб Фуггер был искусным переговорщиком. Он знал, что Максимилиан возжелает вернуть его, особенно столкнувшись с противодействием. Другие банкиры могли предоставить императору лишь часть средств, какими располагал Фуггер, и Максимилиану понадобится его помощь, как бы ни суетились прочие. Рассуждая подобным образом, он, возможно, ожидал, что император рано или поздно смирит гордыню. Впрочем, на сей раз Якоб просчитался. Убедившись, что Максимилиан в их распоряжении, остальные банкиры начали интриговать против Фуггера, которого называли не иначе как выскочкой. В итоге император вовсе не торопился пресмыкаться перед Фуггером. Вместо этого он стал слушать тех, кто пытался очернить Якоба.

Соперники Фуггера носили имена словно из волшебной сказки – Херварт, Баумгартнер и братья Госсемброт. Последние пользовались наибольшим влиянием. Зигмунд Госсемброт был бургомистром Аугсбурга, а его брат Георг являлся казначеем при Максимилиане. Они происходили из древнего рода и ненавидели Фуггеров, посмевших вторгнуться на их территорию. Еще они жаждали получить контракт на добычу серебра и потому уговаривали Максимилиана конфисковать Фуггерау – это могло бы обанкротить Якоба. Максимилиан в конце концов послушался и вновь повелел разорвать все отношения короны с Фуггером.

У немцев есть поговорка: чтобы добиться успеха, нужен витамин В. Под последним подразумеваются Beziehungen, то есть связи. У Фуггера витамина В было в избытке, и он воспользовался своими запасами, чтобы сохранить активы. Несмотря на молодость – ему было всего тридцать, – он уже располагал рядом могущественных покровителей, которых успешно кредитовал. Первым и самым важным был епископ Бамберга, который, собственно, и продал Якобу тот участок земли, где построили Фуггерау. Епископ по-прежнему контролировал эту часть Австрии. Фуггер поведал ему о попытках Максимилиана присвоить рудники и захватить Фуггерау. Затем Якоб отправился в Саксонию, чтобы сообщить тамошнему герцогу, что, когда император завладеет Фуггерау, он, несомненно, двинется на Саксонию и попытается забрать другую плавильню, в Хоэнкирхене, то бишь во владениях герцога. Напуганные этими «покушениями» на их суверенитет, епископ и герцог Саксонский отправили послов в Инсбрук и потребовали от Максимилиана отступить. Епископ, более того, обратился к имперскому суду.

Решающий удар был нанесен, когда Фуггер попросил другого заимодавца императора, Мельхиора фон Мекау, отозвать кредит и финансово надавить на Максимилиана. Фон Мекау был епископом Бриксена, города к югу от Инсбрука, и владел собственными серебряными копями, а потому располагал некоторым излишком свободных средств и баловался ростовщичеством. Они с Фуггером часто обменивались услугами. Когда фон Мекау уведомил Максимилиана о необходимости вернуть заем, император выяснил, что Фуггер – единственный, кто готов поделиться с ним деньгами немедленно. В общем, вместо того чтобы избавиться от Фуггера, император лишь усугубил свою задолженность перед ним.

Возможно, тогда это не бросалось в глаза, но Фуггер постепенно делал себя незаменимым. Максимилиан злился на методы и требования Фуггера, но не мог отрицать, что Фуггер полезен. У императора было несколько банкиров, но только на Фуггера можно было полагаться в экстренных случаях. Эта незаменимость обеспечила Фуггеру успех и приумножение богатства: как мы увидим, она неоднократно оборачивалась особыми отношениями с власть предержащими. Фуггер знал, что император не выживет без него, и прилагал все усилия, чтобы так оставалось и впредь.

Само собой разумеется, что монополисты получают максимальные прибыли. Контролируя поставки, они заламывают любую цену, получают умопомрачительный доход, который вкладывают в иные предприятия, и зарабатывают еще больше денег. Вот почему Вандербильт хотел доминировать в сфере железнодорожных перевозок, а Рокфеллер – на рынке нефти. И вот почему Фуггер хотел доминировать на рынке металлов. Он никогда не стал бы богатейшим человеком на планете, случись ему делить этот рынок с другими. Он должен был быть монополистом.

Так произошло в Венгрии. Будучи одним из немногих регионов добычи меди в Восточной Европе, Венгрия превратила Фуггера фактически в единственного поставщика этого металла в Данциг и другие города на севере. Но совсем иначе обстояли дела в Венеции, где другие немцы – тоже заключившие контракты с Максимилианом – соперничали за каждую сделку.

Конкуренты были те же самые, что строили козни в Фюссене. Баумгартнер, Херварт и братья Госсемброт не терпели соперничества в той же мере, в какой не выносил его Фуггер. Чтобы положить конец противостоянию, они предложили Якобу создать картель и зафиксировать цены. Они объясняли, что это будет выгодно всем, поскольку клиенты не смогут приобретать товар ни у кого другого. Предложение поступило всего через несколько месяцев после попытки уничтожить Фуггера в Фюссене. Возможно, конкуренты считали, что Фуггер непомерно алчен – либо наделен нетипичной склонностью прощать. Насчет последнего они ошибались.

Фуггер воспринял предложение с изрядной долей скептицизма. Проблема заключалась не только в том, что другие банкиры были его недругами. Он, помимо прочего, старался избегать партнерств в принципе. В отличие от Медичи и других итальянских банковских домов, которые регулярно приглашали людей со стороны, распределяя риски и увеличивая капитал, Фуггер шел на партнерство, лишь когда к тому вынуждали обстоятельства. Он хотел всех денег, до каких мог дотянуться, и сама мысль о необходимости делиться прибылью и принимать решения совместно была ему отвратительна. Родные братья, конечно, олицетворяли особый случай. Якобу принадлежали двадцать девять процентов доли в фирме «Ульрих Фуггер и братья», и этого было вполне достаточно, пока Ульрих и Георг оставляли его в покое. Что касается партнерства с Турзо, Фуггеру требовался человек, знакомый с ситуацией в Венгрии. Но предложение о создании медного картеля он не мог принять – тут не было ни родственных связей, ни насущной потребности. Тем не менее Якоб согласился.

Сегодня подобное соглашение было бы незаконным; фиксация цен давным-давно запрещена ради защиты прав потребителей. Но в 1498 году такие законы еще не действовали, существовало лишь понимание, что честные предприниматели должны обращаться с клиентами справедливо и «по-христиански». Для подстраховки аугсбургские коммерсанты решили получить одобрение императора. Выяснилось, что этот картельный сговор не соответствует интересам Максимилиана. Единственная причина, по которой у Фуггера еще имелись конкуренты, состояла в том, что Максимилиан намеренно допустил к медному «пирогу» нескольких банкиров, таким образом гарантируя честность Фуггера. Любые попытки уменьшить конкуренцию – пусть Максимилиан продолжал продавать медь нескольким покупателям – сокращали императорскую свободу маневра. Впрочем, банкиры дали понять, что готовы ссудить еще больше денег, если император позволит им получать больше прибыли. Иными словами, они подкупили Максимилиана очередным кредитом. Он согласился одобрить создание картеля.

Тут история совершила неожиданный поворот. Оказалось, что картель имел врага внутри – в лице Якоба Фуггера. Да, Фуггер мог продавать свою медь по более высоким ценам благодаря участию в картеле. Но он хотел большего, нежели быстрая прибыль. Он увидел в картельном соглашении способ уничтожить своих соперников и покончить с их бизнесом. План был прост: вместо того, чтобы отправлять венгерскую медь в Данциг, он собирался доставить ее в Венецию, наводнить рынок, обрушить цены – и расправиться с теми, кто был слишком слаб, чтобы уцелеть. Разумеется, здесь таилась опасность для самого Фуггера, потому что другие могли пожаловаться императору, а тот мог вмешаться и даже покарать Якоба за нападение на аугсбургских коммерсантов. Пускай остальные, возможно, были менее полезны Максимилиану, чем Фуггер, но император нуждался во всех деньгах, какие только мог получить, поэтому чем больше вокруг было банкиров, тем лучше. Вдобавок не было никакой гарантии, что сам Фуггер уцелеет, когда цены начнут падать. Может быть, карманы других глубже, чем ему казалось. Может быть, он в конечном счете обанкротится, если не будет осторожен. Но он не сомневался в своем плане и был готов рискнуть. Не ведая страха, он расставил ловушку. Жестокой игре предстояло закончиться – так или иначе.

Едва первые обозы с товарами картеля двинулись из Австрии в Венецию, за ними покатили обозы из Венгрии. Как только медь оказалась в городе, Фуггер велел своему венецианскому агенту вывалить на рынок полный объем товара, независимо от цены. Продавай за столько, сколько дадут. Просто избавься от товара. Венеция мгновенно столкнулась с избыточным предложением. Там никогда не видели столько меди. Цены рухнули. Ошеломленные внезапным коллапсом рынка, прочие участники картеля придерживали свою медь на складах. Они не желали продавать на падающем рынке. При этом им приходилось платить за аренду, и так не могло продолжаться вечно. Фуггер же не останавливался, цены все падали, и весь картель терпел убытки.

Если Фуггер надеялся обанкротить прочих, это ему не удалось. Все участники картеля уцелели. Их вложения в общее предприятие были сравнительно невелики, что позволило справиться с ситуацией. Но прежнее влияние полностью было не восстановить – зато Фуггер укрепил свое положение на рынке. Он тоже быстро компенсировал потери. Когда другие отказались торговать в Венеции, он ограничил поставки меди, поднял цены и вернул рынок к привычному состоянию. Жертвы потребовали от Максимилиана наказать Фуггера. Они обвиняли Якоба в действиях, «неподобающих собрату-христианину». Эти слова могли бы озадачить Фуггера. Разве не его жертвы сами все затеяли, пытаясь очернить его в глазах императора и уничтожить? Как бы то ни было, обвинения приклеились к нему, как ярлык. До конца жизни недруги упрекали Фуггера в том, что он ведет себя не по-братски и не по-христиански.

Максимилиан не стал предпринимать ничего против Фуггера, поскольку в Швейцарии как раз случился кризис, который приковал к себе внимание императора. Швейцария являлась частью империи, но стремилась освободиться, подобно Италии. Ободренная военными успехами своих наемников, она отказалась платить «общий пфенниг». Максимилиан на заем от медного картеля вторгся в Швейцарию и заставил ее покориться. К сожалению для него, затем швейцарские отряды разгромили войско императора при Дорнахе[24]. Формально Швейцария обрела независимость в 1648 году, но фактически она завоевала свободу именно при Дорнахе, в 1499 году. С тех пор Фуггер требовался Максимилиану сильнее прежнего. Поэтому, вместо наказания за обман партнеров по картелю, Максимилиан публично восхитился хитроумием Фуггера и попросил того стать деловым партнером короны. Фуггер, как уже говорилось, не любил партнерства – и вежливо отказался.

Глава 3

Три брата

Январским утром в разгар «битвы за медь» Фуггер побрился, надел свой лучший камзол, взял золотистый берет и отправился в церковь. Он по-прежнему жил в том доме, где родился, в доме, который делил с матерью вплоть до ее смерти в прошлом году во внушительном возрасте восьмидесяти семи лет. Его братья жили дальше по той же улице. Их семейства обитали в большом доме напротив церкви Святой Анны. Фуггер по-прежнему оставался холостым. Большинство мужчин в Германии эпохи Возрождения женились сразу после двадцати. Братья Якоба задержались: Ульрих вступил в брак в тридцать восемь лет, Георг в тридцать шесть. Якоб их превзошел: ему уже исполнилось тридцать девять. Теперь все должно было измениться. Войдя в церковь, он встал у алтаря в ожидании невесты.

Ренессанс оказался поворотным пунктом матримониальной истории человечества. Отныне пары начали заключать браки по любви. В сельской местности, разумеется, практиковали сговоры, потому что это позволяло увеличить семейные наделы. Но в городах фортуна вела себя переменчиво, и бракам требовалось более надежное подкрепление, чем свидетельство о венчании. Такое подкрепление сулила любовь. Наверное, можно сказать, что именно любовь привела Фуггера к Сибилле Артц, бойкой восемнадцатилетней блондинке. Картины той поры изображают ее то на балу, то катающейся по городу в санях. Впрочем, Фуггером вряд ли руководила любовь. Он был человеком старой школы – и увидел шанс получить через брак социальную и коммерческую выгоду.

Сибилла происходила из одной из самых могущественных семей города. Ее родители принадлежали к крупнейшим землевладельцам Аугсбурга. Дядя некоторое время служил бургомистром. Наиболее старинные семейства Аугсбурга смотрели на Фуггеров свысока, как на нуворишей, однако мать Сибиллы, устроившая этот брак, избавилась от снобизма ради денег Фуггера. Якоб же добивался статуса. Род Артцев обеспечивал ему власть и влияние, а сам союз олицетворял успех. Все это было просто замечательно для бизнеса. Что касается политического влияния, Артцы владели двумя местами в городском совете. То есть Фуггер мог действовать через них на правах сводного родича и вмешиваться в местные дела из-за кулис.

Молодой аугсбургский художник по имени Ганс Бургкмайр написал свадебный портрет. Свою мастерскую он открыл буквально накануне свадьбы. Учитывая, что в Аугсбурге проживал также Ганс Гольбейн Старший, лучший художник Германии до расцвета таланта Дюрера, выбор живописца кажется странным. Но картина Бургкмайра, яркая и подробная, безусловно, является работой мастера. Пара стоит рука под руку, а китчевая на вид надпись гласит: «В 1498 году, девятого января, мы воистину слились в одно целое». Ни жених, ни невеста не улыбаются. Фуггер, в берете, очевидно торопится покончить с условностями. Сибилла кажется растерянной. На голове у нее венок, символизирующий девственность. Талия платья завышена, это подчеркивает живот и намекает на плодородие.

Записей о празднестве не сохранилось. Однако сама дата свадьбы способна кое-что поведать. Среди высшего класса было принято заключать браки зимой, поскольку холода позволяли подавать к столу экзотические деликатесы, тех же устриц и омаров. Свадебные пиршества, на которые собирались сотни гостей, длились несколько дней. Князья и епископы поздравляли молодых в один день, а друзья и родственники – в другой. Если какой-либо сановник присылал вместо себя «заместителя», семья относилась к такому человеку так, словно это был сам вельможа, и сажала его на почетное место. Городской совет Аугсбурга ввел ограничение на количество гостей на свадьбе, пытаясь бороться с роскошью и демонстрируя стремление к поддержанию социального равенства. Но Фуггер, как обычно, игнорировал правила и безропотно платил штрафы. Для него свадьба, которую нельзя назвать грандиозной, была бы попросту постыдна. Вильгельм Рем, работник Фуггера, позже присутствовал на бракосочетании Урсулы, племянницы Фуггера. Его неприятно поразило, что Урсула не скрывает лицо под вуалью, как подобает женщине из третьего сословия, но выступает с непокрытой головой, будто благородная. Рем осудил «непомерную гордыню» семейства Фуггеров и в своем тексте долго брюзжал, что другие семьи последуют их примеру.

Фуггер и Сибилла переехали в дом матери новобрачной. Вполне возможно, они провели в этом доме свою первую ночь вместе. По закону им следовало «закрепить» брак, чтобы тот признали легитимным. Братья Фуггера и их друзья, возможно, дожидались на улице, подбадривая молодых громкими советами, как опять-таки было принято. Фуггер хотел детей – хотя бы ради того, чтобы обзавестись наследниками. Его братья уже имели многочисленное потомство, а у Турзо, партнера Якоба по венгерскому предприятию, сыновей было столько, что он посвятил церкви сразу троих. Каждый из них, благодаря влиянию отца и Фуггера, достиг епископского сана. Фуггер задумался о преемственности еще в начале карьеры; увы, брак с Сибиллой не принес ему наследников.

Тем не менее, бездетным его не назвать. Однажды он встретил женщину по имени Мехтхильда Бельц, которая стала его любовницей. Они прижили общего ребенка. Позднее Мехтхильда, возможно, по настоянию Фуггера, вышла замуж за врача и вместе с мужем воспитывала дочь Фуггеров, тоже Мехтхильду. Общество той поры не слишком порицало прелюбодеяние, и девочка, когда выросла, вышла замуж за Грегора Лампартера, ректора Тюбингенского университета, старейшего и наиболее престижного высшего учебного заведения Германии. Существуют определенные сомнения относительно отцовства Фуггеров, но ничем иначе не объяснить щедрую финансовую поддержку Лампартера со стороны Якоба. Когда Лампартер пять лет служил советником императора Максимилиана – эту должность обеспечил ему Якоб, – Фуггер платил приемному отцу своей дочери 8000 флоринов в год. Когда некий рыцарь похитил Лампартера, Фуггер внес за него выкуп. Герцог Вюртембергский также пытался задержать Лампартера и использовать его в качестве заложника в споре с Максимилианом. Лампартер ускользнул от герцога, но сам факт, что герцог планировал его захватить, свидетельствует о необычно тесных отношениях Лампартера с Фуггером. Императору было наплевать на Лампартера, но вот Фуггера он ценил.

Мы не знаем, имел ли Фуггер других любовниц, но известно, что любовник был у Сибиллы. Конрад Релингер, аугсбургский купец и друг семьи, часто бывал в доме Фуггеров. Когда Фуггеру требовался свидетель сделки, он обычно звал Релингера. Портрет Релингера и его девяти детей, кисти Бернхарда Штригеля, висит в Старой Пинакотеке в Мюнхене. Сибилла вышла замуж за Релингера через несколько недель после кончины Фуггера.

Наиболее известным – печально известным – современником Фуггера был Чезаре Борджа, кровожадный сын папы Александра VI. Пока Фуггер в Аугсбурге приумножал прибыли, Борджа в Риме убийствами прокладывал себе путь наверх. Он далеко не единственный прибегал к убийствам как способу «карьерного роста». Эта практика была широко распространена в эпоху Возрождения. Смерть Мирандолы, поборника гуманизма, произошла от яда. Распространенность данной практики побудила великого историка семейства Фуггеров, Готфрида фон Пельница, который посвятил изучению семейных архивов больше времени, чем кто-либо еще, задаться вопросом, а не прибегал ли сам Фуггер к услугам наемных убийц. В 1502 году умер Зигмунд Госсемброт, наиболее опасный соперник Фуггера. Он скончался всего через несколько месяцев после смерти своего брата и партнера Георга. Смерть настигла их, как раз когда они снова принялись убеждать Максимилиана уволить Фуггера. Они утверждали, что смогут обеспечить императора деньгами в тех же объемах, что и Фуггер, но на более выгодных для заемщика условиях. Прежде чем Максимилиан успел принять решение, оба Госсемброта оказались мертвы. У Фуггера, конечно, был мотив: Госсемброты не давали ему покоя. Но все доказательства фон Пельница опираются на факт отсутствия официальных документов о кончине братьев. Это ничего не доказывает. Даже оставляя в стороне то обстоятельство, что убийство было тяжким преступлением и подразумевало колоссальный риск для убийцы, Фуггер в подобные игры не играл. Ему не требовалось ради собственного успеха убивать людей наподобие Госсембротов. Он мог одолеть их силой своего интеллекта. После кончины Зигмунда Госсемброта Фуггер вовсе не радовался. Он предполагал, что дети Зигмунда продолжат отцовскую войну, и сказал: «Хотя Госсемброт мертв, он посеял завистливые семена».

В том же году к Фуггеру прибыли трое коммерсантов из швейцарского Базеля. Они торговали драгоценностями и из своих источников узнали, что Фуггер интересуется этими товарами. Он часто покупал украшения для Сибиллы, в том числе приобрел во Франкфурте кольцо, достаточно крупное для того, чтобы все в Аугсбурге его обсуждали. «Она носила золотые украшения и драгоценные камни, достойные принцесс», – писал друг семьи.

Коммерсантов Фуггер принимал в своем кабинете. Расположенный в доме его братьев, этот кабинет находился в задней части, выходил окнами не на оживленную улицу, а на тихую аллею. Этот кабинет обрастал легендами по мере того, как увеличивалось влияние Фуггера. Посетители называли его Комнатой, где считают золото. Слуги проводили коммерсантов внутрь. Камней и украшений гости не привезли, только эскизы. Но этого было достаточно, поскольку продавцы торговали самыми лучшими драгоценностями Европы, и рисунки краской на пергаменте, развернутом перед Фуггером, производили ошеломительное впечатление. Один изображал «перышко», украшенную драгоценными камнями заколку для шляпки. С другого взирала Белая Роза, рубин в форме сердца, окруженный алмазами. На третьем буквально искрилась бриллиантами подвязка, некогда принадлежавшая Эдуарду III Английскому. Нетрудно представить, что «изюминку» швейцарцы приберегли напоследок; предъявив последний рисунок, они не стали ничего говорить, ибо изображение было красноречивее слов. На рисунке был изображен один из крупнейших алмазов в мире. Ювелир придал ему прямоугольную форму, поместил в золотую оправу и окружил тремя рубинами, что напоминали три луча солнца, исходящих из сердца камня. Швейцарцы именовали это украшение Тремя Братьями. Позднее оно попало в Англию, королева Елизавета носит его на «Горностаевом портрете»[25]. Вместе с пышным кружевным воротником, кринолином и рукавами в оборку Три Брата на этом портрете олицетворяют богатство и власть.

Прежде чем Фуггеру показали рисунки, всеми четырьмя предметами владел Карл Смелый, который взял драгоценности с собой в свой злополучный швейцарский поход двадцатью шестью годами ранее. Подобно Максимилиану с его верой в магию императорской короны, Карл верил в чародейную силу предметов – и в то, что Господь дарует великие вещи великим людям. Еще он был убежден в справедливости утверждения, что чем больше предметов соберет человек и чем они ценнее, тем такой человек окажется могущественнее. Вот почему он также взял в Швейцарию серебряное блюдо, золотые кувшины, украшения из слоновой кости, инкрустированные драгоценными камнями мечи, резные кресла, святые мощи, кровать с балдахином, золоченые страусиные яйца и свою коллекцию обуви, включая стильные башмаки с невероятно длинными мысками. Возможно, у турецкого султана сокровищ было больше, но в Европе точно никто не мог сравниться с Карлом. А если коллекции нет равных, значит, нет равных и ее владельцу, в том числе во власти и могуществе. Карл в итоге считал себя непобедимым. Ведь его силу составляли все эти предметы.

Швейцарцы удивили Карла близ Женевского озера, в битве при Мора[26], и ворвались в его стан прежде, чем он успел увезти имущество. Качество этих предметов, не говоря уже о самом их изобилии, поразило швейцарских полководцев. Они распорядились предавать смерти каждого, кто осмелится присвоить хоть одну вещь. Распоряжение запоздало. Наиболее ценные предметы, в частности мелочи вроде драгоценных камней, уже исчезли в карманах и заплечных мешках солдат. Некий свидетель описывал, как один солдат нашел самый крупный из бриллиантов под колесами телеги. Солдат уступил этот камень за флорин – столько получал наемник в месяц – швейцарскому епископу, а тот, в свою очередь, продал камень городу Базель.

Такие драгоценности пользовались большим спросом. Монархи приобретали их, чтобы похваляться своим богатством и властью. Коммерсанты же покупали их как форму сбережений, рассчитывая при необходимости продать – или забрать с собой, если вдруг придется бежать. В сундуках бриллианты, конечно, не приносили дохода, зато они не были подвержены инфляции. Кроме того, они отлично подходили в качестве подарков. Впрочем, швейцарцы обнаружили, что от бургундской добычи не так-то просто избавиться. Спустя десять лет после битвы при Мора они попытались продать одно из сокровищ, вероятнее всего, Трех Братьев, и лучшее предложение, которое им поступило, равнялось 4000 флоринов – малой толике реальной цены. Проблема заключалась в том, что все эти предметы были украдены. Во всяком случае, так считали Максимилиан и остальные Габсбурги, наследники герцогства Бургундского. Если какой-либо предмет появлялся на рынке, Габсбурги были вправе требовать его возвращения.

Карл Смелый был мертв уже восемнадцать лет к тому времени, когда швейцарцы обратились к Фуггеру, но все операции по-прежнему осуществлялись в тайне. Рисунки сподвигли Фуггера на действия. После переговоров, длившихся больше года, он купил полный комплект за 40000 флоринов, потратив изрядную часть своего капитала. И, подобно городским старшинам Базеля, поместил сокровища в хранилище, ни перед кем не похваставшись.

Фуггер вовсе не был идеалистом или фантазером. Ссужая средства Зигмунду или Максимилиану, он понимал, что кредит обеспечивает руда в землях этих владык. Когда он строил плавильную печь, стабильный спрос на медь гарантировал прибыль от инвестиций. Когда он покупал драгоценности, цена сделки компенсировалась рисками продажи.

Но даже хладнокровный, если верить портретам, Фуггер был подвержен страстям своей эпохи. Открытие Америки Колумбом, открытие Амазонки Америго Веспуччи и путешествия Васко да Гамы в Индию взволновали даже население сухопутного Аугсбурга. Охваченная «лихорадкой первооткрывателей», публика коллекционировала кокосы, перья попугаев и другие экзотические сувениры. Фуггер тоже подхватил эту лихорадку и в 1505 году оплатил португальскую экспедицию за пряностями в Индию. Португалия сражалась с Испанией за господство над морями. Португалия была глухоманью, затерянной на краю Западной Европы. Безнадежно бедная страна грезила великими свершениями. Испанцы сосредоточились на Америке, а португальцы усердно искали способы обогнуть Африку и открыть океанский маршрут в Индию. Они намеревались покончить с венецианской монополией на торговлю пряностями в Европе. После успешного возвращения да Гамы король Мануэль стал собирать средства на новое путешествие за перцем. Фуггер откликнулся на королевский призыв. Эти вложения вовлекли его в яростную торговую войну и принесли плоды, которых он не мог предвидеть.

Фуггер знал, что океанское путешествие, особенно в практически неизведанных водах за мысом Доброй Надежды, чревато множеством опасностей. Соглашаясь на участие в проекте, он трезво оценивал риски и перспективы. Он потеряет все свои инвестиции, если корабли погибнут на скалах. Но станет просто безмерно богат, если они возвратятся в Лиссабон, нагруженные перцем. Еще он опасался уступить соперникам, если откажется участвовать в финансировании проекта. Главным конкурентом был Антон Вельцер, еще один аугсбургский банкир. Его семья, как и семейство Фуггеров, сколотила начальный капитал на производстве тканей. Вместо интереса к горнодобыче, свойственного другим аугсбургским «жирным котам», Вельцеры со временем начали инвестировать в исследовательские экспедиции. Антон Вельцер узнал о планах короля Мануэля раньше Фуггера и открыл представительство в Лиссабоне. Он уже договорился с королем, когда Фуггер отправил своего человека в Португалию с наказом подписать договор о финансируемом немецкими купцами торговом плавании.

Переговоры растянулись на месяцы. Когда договор наконец был подписан, Вельцер обязался ссудить 20000 флоринов, а Фуггер – всего 4000 флоринов. Возможно, Фуггер попросту не желал рисковать большей суммой. Но предпринятые им усилия – так, он заменил своего агента в Португалии на нового, когда первый не добился успеха в переговорах с королем, – заставляют думать, что он был совсем не прочь увеличить ставку. Немцы наняли три корабля в Антверпене. Два аугсбургских писца взошли на борт, чтобы фиксировать все события плавания. Корабли двинулись в Лиссабон и там присоединились к португальскому военному флоту. Бургомистр Аугсбурга Конрад Пойтингер выразил общие чувства горожан, желая экспедиции удачи: «Мы, жители Аугсбурга, чрезвычайно горды тем, что станем первыми немцами, которые отправятся в Индию».

Португальцам требовались пушки, поскольку за перец предстояло сражаться. Арабы контролировали большую часть портов на морском пути в Индию. Они покупали перец в Индии и доставляли пряность на берега Красного моря, где ее грузили на верблюдов, караваны которых шли в Александрию и Дамаск, откуда через Средиземное море перец переправляли в Венецию. Арабы и их венецианские партнеры торговали подобным образом на протяжении сотен лет. Но если удастся обезопасить морской торговый путь, португальцы получат ряд преимуществ. Фуггер знал, что огромные португальские карраки с квадратными парусами имеют вместительные трюмы, способные принять столько перца, сколько не перевезти никакому каравану верблюдов. Проделав весь путь от Лиссабона и обратно по воде, португальцы тем самым избегали головокружительных пошлин, которыми турецкий султан обусловливал прохождение караванов по территории Османской империи. Не стоило забывать и о том, что Лиссабон ближе Венеции к Испании и к рынкам Северной Европы. Покупатели из Германии, Франции и Испании охотнее станут приобретать товар в Португалии, поскольку та способна предложить более низкие цены. Португальский автор Гвиду Детти восторгался планами превзойти надменных венецианцев: «Когда они лишатся своей торговли с Востоком, им придется снова ловить рыбу». Сама Венеция тоже страшилась катастрофы. Венецианский банкир Прулли писал: «Я предвижу в этом разорение Венеции».

Король Мануэль поручил командовать флотом амбициозному дворянину по имени Франсишку Алмейда. Король хотел, чтобы он договорился о безопасном плавании с городами на пути экспедиции – и захватил или даже уничтожил те порты, которые откажутся от сотрудничества. Мануэль посулил Алмейде грандиозную перспективу – пообещал назначить того вице-королем Индии, если все пройдет удачно. В качестве вице-короля Алмейда располагал бы всей полнотой власти, правил бы заморскими владениями Португалии как диктатор.

Алмейда и его флот покинули Лиссабон в марте. После легкого перехода вдоль западного побережья Африки корабли обогнули мыс Доброй Надежды – и угодили прямиком в бурю, которая ломала мачты и корежила рули. Путешественники выжили, но столкнулись с еще более серьезными неприятностями в Момбасе. Этот город располагался на острове в Индийском океане – который португальцы называли Варварским заливом, – точно напротив, если смотреть по карте, от индийских портов. Сегодня это второй по величине город Кении. Тогда же Момбаса была крупнейшим поселением Восточной Африки и принадлежала арабским купцам. Шейх, управлявший Момбасой, обитал во дворце внутри городских стен, с садами и фонтанами. Остальной город представлял собой лабиринт улочек, настолько узких, что на них едва могли разойтись два человека. Балконы нависали над улицами, будто потолок. Перец был не единственным источником дохода – местные также пополняли свои кошельки работорговлей. Шейх регулярно отправлял своих воинов в набег и на материк и продавал захваченных рабов на базарах Алеппо, Александрии и Каира. Алмейде следовало занять Момбасу, чтобы обезопасить маршрут. Все предприятие зависело от успеха этой затеи. Пока Момбаса не завоевана или хотя бы не нейтрализована, португальским кораблям угрожали нападения пиратов.

Флот Алмейды – королевский флаг реет над мачтами, борта щетинятся пушками – наверняка производил внушительное впечатление. Корабли вошли в бухту, бросили якоря и стали демонстративно готовиться к атаке. Но шейх отказывался вести переговоры. Он был вполне доволен своим бизнесом и не видел причин допускать к тому португальцев. Пушки Алмейды нисколько его не напугали. Несколько лет назад да Гама уже попытался захватить Момбасу, но шейх успешно отразил нападение и даже потопил один корабль неприятеля. Словом, он чувствовал себя в безопасности за крепостными стенами. Из португальской же пушки, поднятой из воды после стычки с да Гамой, арабы выстрелили по флоту Алмейды. Португальцы открыли ответный огонь. Над гаванью загремели залпы, перекрывая крики солдат. Памятуя о неудаче да Гамы, Алмейда доставил к Момбасе достаточно огневой мощи. В городе вспыхнули пожары. Алмейда высадил десант на берег; после столкновения с двумя слонами, которых шейх выпустил на врагов, стало понятно: оборона города изрядно ослаблена и можно приступать к наземной операции. Португальцы высадились следующим утром. Пока основные силы сражались на городских улицах, «диверсионный отряд» Алмейды без труда проник во дворец. Шейх, что называется, подоткнув мантию, бежал со своими воинами в джунгли. Рабы, женщины и дети остались защищать город. Португальцы убивали всех, кого встречали. Довольный результатом, Алмейда поднял красно-белый королевский флаг над дворцом. Бальтазар Шпренгер, один из аугсбургских писцов, возблагодарил Господа. «Произошедшее не могло осуществиться без милости Божией, – писал он. – Когда бы ни Господь, многие бы пали. Мы возобладали, и по всему городу отныне восславляют Вседержителя». Свергнутый шейх предупреждал правителя соседней области: «Великий вождь прибыл с такой силой и в таком гневе, что лишь немногим посчастливилось спастись. В моем городе столь омерзительно воняет мертвечиной, что я не могу вернуться». Португальцев погибло пятеро. Шейх потерял полторы тысячи человек. С тех пор Момбаса больше не угрожала португальским кораблям.

Примечания

1

Вид бухгалтерской отчетности, в которой отражаются одновременно дебет и кредит. – Здесь и далее примеч. ред.

2

В немецких народных сказках Румпельштицхен – демонический карлик, способный ткать золотую пряжу. См. сборник сказок братьев Гримм.

3

Перевод А. Бобовича. См.: Тацит К. О происхождении германцев и местоположении Германии // Сочинения в 2 т. Т. 1: Анналы. Малые произведения. М.: Наука, 1969.

4

Автор обыгрывает идентичность написания фамилии и бранного слова из англо-американского обсценного лексикона; самый «мягкий» перевод слова Fucker во втором случае – «мерзавец».

5

Имеется в виду Ф. Сансовино, сын знаменитого итальянского скульптора Я. Сансовино и автор ряда исторических хроник, в том числе «Истории Венеции, великолепного города, что не похож ни на какой другой» (1581).

6

Букв. «Немецкий склад».

7

Считается, что первоначально замок назывался Габихтсбург – «ястребиный замок». По другой версии, имя «Габсбург» связано со старонемецким словом «Габ», то есть «брод»: замок охранял речную переправу.

8

Императором Священной Римской империи, как правило, «автоматически» становился король Германии.

9

По победоносном завершении войны с королем Чехии Пржемыслом, владения которого охватывали в том числе Австрию, император Рудольф торжественно въехал в Вену и сделал этот город столицей владений Габсбургов.

10

Большинство источников приписывает эту фразу Вольтеру.

11

В Священной Римской империи курфюрсты – имперские князья, с тринадцатого столетия обладавшие правом избирать императора. Титул буквально переводится как «князь-выборщик». В исторической литературе также встречается обозначение «князь-электор».

12

Букв. «домашняя политика», политическая тактика расширения собственных владений, противопоставляется «универсалистской» политике наделения феодалами привилегий в ущерб императорской власти.

13

Считается, что для герцога Бургундии Филиппа руно олицетворяло богатство, принесенное торговлей фландрской шерстью. Впрочем, предания об учреждении ордена Золотого Руна толкуют этот символ и сам выбор герцога весьма широко.

14

Имеются в виду раскаленные пушечные ядра, которые перед выстрелом раскаляли в специальных печках до такой степени, что они начинали светиться.

15

В Средние века капитанами (лат. capitaneus, от caput – «глава») называли командиров городской / замковой стражи и начальников военных отрядов.

16

Имеются в виду монеты США достоинством 25 центов.

17

При этом правителе средневековое Венгерское королевство достигло пика своего могущества.

18

У этой аббревиатуры имелось множество толкований даже во времена самого Фридриха, поскольку тот не раскрыл смысла девиза. В частности, известны варианты «Austria est imperio optime unita» («Австрия есть империя, наилучшим образом объединенная») и «Austria est imperare orbi universo» («Судьба Австрии – править целым миром»). Всего известно более 300 интерпретаций аббревиатуры.

19

По шкале Фаренгейта; около 12,5 градуса по шкале Цельсия.

20

Иначе «битва при Гингате», разгром англичанами и войсками императора Максимилиана французской конницы под Теруаном; также известен как «битва шпор» – французы «убегали так, что только их шпоры и видели», писал хронист.

21

Единый всеобщий прямой налог для граждан империи старше 15 лет.

22

Имеется в виду городок Марина ди Пиза, пизанский порт в 14 км от города Пиза.

23

В средневековых германских городах представители зажиточных бюргерских родов.

24

В этой битве погиб военачальник императора Г. фон Фюрстенберг, а императорская армия обратилась в бегство.

25

Имеется в виду портрет кисти придворного живописца У. Сегара: королева изображена в парадных одеждах, к ней ластится белый горностай в золотом ошейнике.

26

Иначе «битва при Муртене», сражение 1476 года, в котором войска Швейцарской Конфедерации нанесли серьезное поражение армии Карла.

«Самый богатый человек из всех, кто когда-либо жил» » Грэг Стейнметц » серия «Страны, города и люди» » О бизнесе популярно

Грэг Стейнметц
Самый богатый человек из всех, кто когда-либо жил

Пролог

Глава 1
Государственный долг

Глава 2
Партнеры

Глава 3
Три брата

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

«Самый богатый человек из всех, кто когда-либо жил» » Грэг Стейнметц » серия «Страны, города и люди» » О бизнесе популярно

Грэг Стейнметц Самый богатый человек из всех, кто когда-либо жил

Пролог

Глава 1 Государственный долг

Глава 2 Партнеры

Глава 3 Три брата

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

Грэг Стейнметц
Самый богатый человек из всех, кто когда-либо жил

Глава 1
Государственный долг

Глава 2
Партнеры

Глава 3
Три брата