Читать онлайн книгу «Приключение на миллион» автора Питер Мейл

* * *

В один прекрасный день Питер Мейл решил круто изменить свою жизнь и предпочел лондонской суете деревенскую жизнь французской провинции. Чудесным следствием этого решения стала череда бестселлеров, распахивающих перед читателем двери в солнечный пейзаж Южной Франции. Первая книга Мейла, «Год в Провансе», мгновенно стала международным бестселлером и после экранизации принесла автору признание Французской Республики, которая произвела его в кавалеры ордена Почетного легиона.

Приятное и очень легкое чтение, погружающее в мир довольно криминальных личностей и весьма соблазнительных удовольствий. Publishers Weekly

Погони на суше и на море, шантаж, драки и любовные приключения – все это на фоне волшебных пейзажей Южной Франции и Лазурного Берега… Amazon

От автора

Я хочу поблагодарить Элизабет О’Хара-Бойс и Ричарда Ла Планта за ценные сведения о трюфелях и об основах карате. Если в тексте вы все же заметите неточности, вините в этом только меня.

* * *

Этот роман является художественным вымыслом. Все персонажи и их имена суть плод воображения автора и не имеют отношения к реальной жизни, за исключением лорда Клеба.

«Что-нибудь обязательно подвернется», – убеждал себя Беннетт. В хорошие дни, когда на небе сияло солнце, а в почтовом ящике не обнаруживалось новых счетов, он и сам верил в то, что нищенское состояние его кошелька не более чем досадная клякса на ярком пейзаже жизни, зловредный плевок судьбы, всего-навсего временное недоразумение. Однако, даже глядя на мир сквозь розовые очки, Беннетт не мог не замечать печальные, но очевидные факты: что в кармане у него – дыра, что выписанные чеки он, скорее всего, не сможет обналичить и что его финансовые перспективы находятся в крайне неопределенном или, еще хуже, в неудовлетворительном состоянии. Последнее сообщил менеджер его банка, угрюмо смакуя каждое слово (что вообще свойственно банковским работникам, преподносящим клиенту плохие новости).

* * *

Однако Беннетт страдал чувством оптимизма в запущенной стадии и не желал уезжать из Франции. Вооружившись скудным запасом знаний о продаже недвижимости и движимый жизненной необходимостью добыть себе пропитание хотя бы в виде комиссионных, он примкнул к бродячей стае agents immobiliers.[1] Конечно, в запасе у Беннетта имелся хоть и любительский, но приличный вкус и довольно острое чутье на перспективные объекты продажи, да и многие из его собратьев по ремеслу были обучены ничуть не лучше, чем он сам. И вот так же, как и они, он колесил по долинам Прованса, проводя дни за высматриванием руин «с характером», сараев «с потенциалом», «многообещающих» свинарников, загонов для скота «с огоньком», заброшенных голубятен и любых других вертикально стоящих зданий, которые, используя фантазию и деньги, можно было бы превратить в соблазнительный объект продажи.

Это было непросто. Иногда Беннетту казалось, что количество агентов по недвижимости на один квадратный метр каменистой земли Прованса сильно превышало количество их клиентов. Рынок падал, и главным виновником тому был французский франк. Стоимость франка поднялась слишком высоко, особенно для американцев, англичан, голландцев и шведов. В Швейцарии деньги водились, но их обладатели, с присущей им осторожностью, не спешили их тратить, ожидая неизбежного падения французской валюты. Так что агентам приходилось довольствоваться немногими перепадавшими на их долю клиентами: либо набитой марками немчурой, либо парижанами, искавшими, куда бы вложить наличность, доставшуюся им из бабушкиного сундука. Но и этих клиентов катастрофически не хватало.

И вдруг предыдущим летом благодаря нескольким брошенным вскользь словечкам, шутке, по мнению самого Беннетта, не самой лучшей пробы он получил небольшую, но весьма перспективную работу, и при этом его репутация знающего агента по недвижимости в глазах местных английских богачей значительно окрепла.

Вот как это произошло. Его пригласили на очередную вечеринку, устраиваемую членами местной эмигрантской диаспоры по случаю ежегодного приезда в Прованс за очередной порцией солнца и чеснока. Поскольку Беннетт был не только постоянным жителем этих мест, но и обладал такими общественно полезными качествами, как приятная внешность и статус говорящего по-английски холостяка, – иными словами, был идеальным «свободным мужчиной», – он не испытывал нехватки в приглашениях подобного рода. А Беннетт, в свою очередь, без жалоб сносил пустую болтовню гостей в обмен на набитый желудок.

Скука – профессиональное заболевание агента, лучшим лечением от которого служит оживляющая тусклую жизнь шутка, поэтому в тот лунный августовский вечер Беннетт не раздумывая вступил в разговор. Камни террасы были все еще теплыми от солнца, и с нее открывался прекрасный вид на долину и на средневековые крыши Боннье. Беннетт, одуревший от бесконечных рассуждений о британской политике и возможной карьере младших отпрысков королевской семьи и к тому же будучи слегка навеселе, внезапно переменил тему, рассказав гостям о новом кошмаре, который подстерегает состоятельных владельцев сельских домов. В принципе он не преследовал никаких глобальных целей, просто решил, что для них полезно будет обсудить что-нибудь новенькое по возвращении домой. Вот и предложил им, помимо обычных тем, связанных со взломами, прорванными трубами, портящими бассейны вандалами и нечистыми на руку местными жителями, нечто новое и экзотическое.

Однако предостережение Беннетта, которое он с затаенным лукавством преподнес изумленной аудитории между двумя сэндвичами с копченым лососем, неожиданно попало прямо в цель: проблемы с канализацией мучили всех. Он рассказал, что слышал о новом и крайне зловредном виде навозного жука, которого недавно заметили в регионе. Этот жук откладывает личинки в бачке унитаза, разводит там потомство, а потом учиняет полный беспредел в системе канализации. Конечно, проговорил Беннетт презрительно, власти пытаются замять эти слухи. Сами понимаете, навозные жуки и туристы – не самое удачное сочетание. Однако жуки уже устроили свои гнезда в сливных бачках и теперь просто выжидают, пока все туристы не вернутся в города, чтобы всласть налетаться в пустых трубах водопроводов.

Аудитория Беннетта, две сестры из Оксфорда, сопровождаемые такими же румяными и круглолицыми, как они сами, мужьями, выслушала его, приоткрыв рот от нескрываемого ужаса. Он же, к своему удивлению, понял, что сестры восприняли его всерьез.

– Как все это чрезвычайно неприятно, – сказала одна из сестер с легко узнаваемым акцентом престижной частной лондонской школы. – Что же делать? Наш дом зимой пустует месяцами.

– Ну, даже и не знаю, – протянул Беннетт. – Есть, впрочем, надежное средство: надо просто спускать воду по крайней мере дважды в неделю. Утопить в воде маленьких засранцев, да простят меня дамы. Это же жуки, а не амфибии, они не живут под водой. Кто-нибудь хочет последнюю креветку? Тогда я возьму, не пропадать же ей.

Он улыбнулся, слегка поклонился и направился через террасу к одной симпатичной девушке, которую, если судить по тоскливому выражению ее лица, надо было срочно спасать от известного своим занудством дизайнера интерьеров. Когда он подошел поближе, до него долетело знакомое унылое бормотание о вечном очаровании жатого ситца при украшении стен. С молодым рвением Беннетт поспешил на помощь несчастной даме.

Он и не подозревал, что в это самое время сестры из Оксфорда так активно распространяли слухи о нашествии полчищ навозных жуков на местные туалеты, что к концу вечера предполагаемый размах этого нашествия приобрел статус эпидемии, угрожавшей всем пустым домам от Сен-Реми до Ая. Объединенные общей угрозой, полдюжины взволнованных домовладельцев образовали коалицию и подстерегли Беннетта на выходе из дома.

– Это дело с жуками, – с расстановкой произнес делегат от группы, бывший член кабинета, отдыхающий между выборами, – нам кажется, оно может обернуться для нас весьма неприятным образом.

Головы с румяными от солнца серьезными лицами склонились в знак согласия.

– Вот мы тут и подумали, – продолжил делегат, – не будете ли вы так любезны приглядеть за нашими домами? Быть нашим местным резидентом, так сказать. – Он понизил голос, как это обычно делают англичане, когда им необходимо обсудить вопрос вульгарного свойства. – Само собой разумеется, мы компенсируем все причиненные вам неудобства. Подведем, так сказать, соответствующую финансовую базу.

Беннетт взглянул на эту группу богачей, у которых, безусловно, полно таких же богатых друзей, и инстинктивно принял решение.

– Ну конечно! – воскликнул он. – Я с радостью помогу вам. Но только с одним условием – никаких разговоров о деньгах!

Он замахал руками в ответ на их изъявления благодарности. Оказанные услуги имеют тенденцию перерастать в рекомендации, а рекомендации – в сделки, по крайней мере об этом ему говорили другие агенты. Большинство их уже выполняло разного рода поручения во время отсутствия клиентов, от покупки продуктов для заполнения холодильника до увольнения запойного садовника. Однако никто из них, с гордостью подумал Беннетт, не удостоился такого полного доверия клиентов, не получил такой почетной должности, как он: отныне он был официальным сливателем унитазов, стражем сливных бачков, inspecteur sanitaire.[2] В последующие зимние месяцы он забавлял себя тем, что честно выполнял придуманный им сливной ритуал.

* * *

Он спустился на первый этаж, прошел сквозь гостиную, обставленную зачехленной, похожей на привидения мебелью, включил сигнализацию и вышел из дома. Стоя на разровненной граблями дорожке, он глубоко вдохнул свежий ароматный воздух и поднял голову. Вокруг уже явно чувствовалось приближение весны: утренний туман таял в долине, а на ярко-голубом фоне небес покачивались ветки цветущего миндаля. Скажите, ну как можно уехать из этого рая? Где еще можно жить? Ему припомнились слова одного из друзей, сказанные во время вечеринки по поводу его отъезда во Францию: «Замечательная страна, старик. Но люди… сплошное дерьмо. Не хочу каркать, конечно, но ты еще вернешься». А ему как раз понравились французы, и он так и не возвратился.

Однако… сколько еще времени он сможет продержаться? Все те контакты и сделки, на которые он рассчитывал, безвозмездно помогая клиентам, так и не материализовались. О, конечно, они были ему ужасно благодарны. Они посылали рождественские открытки, фотографии своих детей верхом на пони, пудинги в жестяных банках и бутылки хорошего портвейна. Но пока – никаких новых клиентов. Скоро уж Пасха. В недалеком будущем серые чехлы снимут с причудливо изогнутой мебели, домовладельцы вернутся в свои резиденции и сами начнут исполнять ту обязанность, которую всю зиму истово делал за них Беннетт. Ну что ж, может быть, что-нибудь и подвернется, пусть не сейчас, так хоть летом.

* * *

Никаких срочных дел у Беннетта не было, он сел в машину и направился к своему крохотному домику в Сен-Мартин-ле-Вью, по дороге размышляя о возможных перспективах. Заняться, что ли, опять телерекламой? Но ведь он уже когда-то отдал ей десять лет жизни, и в Лондоне, и в Париже, и она его совсем не привлекала. Он тогда сбежал как раз вовремя – сейчас этот рынок захвачен небритыми молодыми людьми с серьгой в ухе, выраженной манией величия и пучком немытых волос на затылке – главным отличительным знаком артистического темперамента. А у него уже не хватит терпения прогибаться перед ними. Беннетт стал слишком привередлив, конечно, ему ведь посчастливилось работать с истинно талантливыми режиссерами, большинство из которых уже давно переехало в Голливуд. Теперь здесь господствует новое племя, наглое и невоспитанное, оно маскирует спецэффектами отсутствие идей и живет в надежде получить заказ на съемки видеоклипа для третьесортной рок-группы. Да, похоже, назад дороги нет.

Может быть, скопить немного денег и отправиться на поиски мерзавца, укравшего его яхту? Но ведь Карибское море – это огромная территория, и сейчас и его яхта, и Эдди Бринфорд-Смит вполне могут называться совершенно по-другому. Он припомнил вечер в «Синем баре» в Каннах – тогда они, изрядно хлебнув шампанского, окрестили свою яхту «Плавучий фунт», смеялись, дурачились и строили грандиозные планы будущей счастливой жизни. Беннетт дал денег – все, что заработал на телерекламе, – а Эдди должен был отвечать за обслуживание яхты. На следующий день, набрав команду из длинноногих, мускулистых девиц, Эдди отплыл в сторону Барбадоса, и с тех пор Беннетт ничего о нем не слышал. На письма Эдди не отвечал, а когда Беннетт обратился в яхт-клуб Барбадоса, ему сказали, что ни яхты с таким названием, ни ее шкипера они и в глаза не видели. Эдди Бринфорд-Смит исчез с лица земли. В минуты депрессии Беннетту хотелось, чтобы этот негодяй вместе с яхтой отправился к праотцам где-нибудь посреди Бермудского треугольника.

Беннетт вынужден был признать, что на этом перечень его деловых перспектив заканчивался. Хорошенькая альтернатива – или возвращаться к деградирующей карьере рекламщика, или ввязываться в дорогостоящую авантюру по поискам незнамо чего. И правда, пора серьезно задуматься о будущем. Он решил посвятить этому остаток дня, посидеть дома, поломать голову над возможными вариантами и свернул на узкую, круто поднимающуюся вверх дорогу, ведущую в деревню.

Деревушка Сен-Мартин не могла похвастать репутацией шикарного курорта. За это надо было благодарить ее мэра, старого коммуниста, который в силу своей партийной принадлежности недолюбливал все связанное с правительством, средним классом или прогрессом. Поэтому Сен-Мартин была последней деревней в Любероне, где замостили улицы и провели водопровод. Конечно, многие ретивые иностранцы пытались испросить разрешения на ремонт обваливающихся фасадов и восстановление старинных домов – некоторым из них было по триста-четыреста лет, но все эти попытки тотчас же пресекались самым жестким образом. Мэр был неумолим. За одно это Беннетт готов был голосовать за него снова и снова. Ему нравилось жить в живописном городке-анахронизме, в прямом смысле не тронутом рукой дизайнера по интерьерам, в доме, который не знал ни «вечного очарования» жатого ситца, ни обтянутых шелком стен, ни стоящего на постаменте унитаза. Зимы в Сен-Мартине были холодными и тихими, а летом аромат цветущей лаванды и тмина перемежался с легким, но настойчивым запахом сточной канавы. Туристы приезжали и уезжали, но никогда не задерживались. Собственно говоря, задержаться было совершенно негде.

Дом Беннетта стоял на узкой, ведущей вверх аллее в самом конце главной улицы. Основное достоинство дома заключалось в том, что он достался Беннетту практически даром. Вообще-то, строение принадлежало местному доктору, тоже холостяку, с которым Беннетт познакомился на одной из вечеринок. Доктор в полной мере разделял интерес Беннетта к молодым женщинам и старым винам, что легло в основу их быстро начавшейся дружбы. В результате, когда доктору предложили трехгодичный контракт на Маврикии, он оставил дом Беннетту. Единственное условие, которое поставил доктор, уезжая, – не увольнять домработницу Жоржет, рослую даму неопределенного возраста.

* * *

Беннетт открыл покрытую шрамами дубовую входную дверь и поморщился от грохота музыки, доносившейся с кухни. «Радио Монте-Карло» орало и стонало вовсю – поп-музыка, застрявшая в семидесятых, рвалась на свободу. Попытки Беннетта приобщить Жоржет к восторгам от музыки Моцарта и Брамса были отвергнуты с презрением. Жоржет нравился ритм, он помогал ей во время работы. Беннетт прошел в гостиную.

Вся мебель в гостиной – темного дерева, простая и тяжелая – была отодвинута к стенам. Жоржет стояла на четвереньках посреди комнаты, задрав кверху покачивающийся в такт музыке обширный зад, и яростно надраивала и без того чистейший пол смесью воды и льняного масла. Для нее дом представлял собой не столько объект для работы, сколько желанную игрушку, маленький бриллиант, который надо было постоянно чистить, скрести, вощить и полировать. Пыль в доме не допускалась, неряшливость приравнивалась к преступлению. Беннетт часто думал, что, если бы он достаточно долго постоял посреди комнаты не шевелясь, его бы тут же вычистили, сложили и аккуратно убрали в комод.

Он глубоко вдохнул и заорал, пытаясь перекричать радио:

Жоржет с кряхтением поднялась с колен, повернулась к Беннетту, уперла руки в крутые бока и критически осмотрела его с головы до ног. Ее черные с проблесками седины волосы выбивались из-под ярко-желтой бейсбольной кепки, которую она всегда надевала при исполнении «тяжелой» работы. Оценить возраст Жоржет было довольно сложно – казалось, она навсегда застряла в том загадочном периоде между сорока и шестьюдесятью годами, который галантные французы называют «неопределенным возрастом дам». Под стать мебели в гостиной, Жоржет была крепкой, низкорослой и тяжеловесной, выносливой и долгосрочной в употреблении. В настоящий момент ее загорелое лицо, покрытое сетью мелких морщинок от постоянного пребывания на солнце, выражало крайнее неудовольствие.

– Вы опять пили коньяк в постели, – сказала она басом. – Я нашла бокал на полу возле кровати. En plus,[4] зачем бросать исподнее и грязные рубашки в биде? У меня что, без этого мало забот? – Она махнула в его сторону тряпкой. – Ну ладно, не стойте тут на мокром полу. Я приготовила вам кофе и tartine.[5] Отправляйтесь на кухню!

Под ее пристальным взглядом Беннетт на цыпочках проследовал в микроскопического размера кухню, сверкающую чистотой. Застеленный накрахмаленной скатертью стол был накрыт к завтраку. На белоснежной салфетке стояли кофейная чашка, вазочка с лавандовым медом и лежал свежий багет, разрезанный пополам и густо намазанный бледным нормандским маслом. Беннетт включил кофеварку, убавил звук радио до выносимого и с наслаждением вгрызся в хрустящую корочку. Утолив первый голод, он приоткрыл кухонную дверь и позвал:

Бейсбольная кепка оторвалась от созерцания блестящего пола.

– Вы еще долго будете тут убирать? Я бы хотел сегодня поработать дома.

Последовало неодобрительное ворчание. Жоржет села на пол и взглянула на Беннетта снизу вверх:

– Impossible![6] Вы что, считаете, что дом сам себя вычистит? Его надо подготовить к весне. Жозефин придет сегодня, поможет мне вытрясти матрасы. Еще я пригласила Жан-Люка, он помоет окна на втором этаже со своей лестницы. Да, и не забудьте про ковры – их надо хорошенько выбить.

Она выжала тряпку с таким видом, будто сворачивала голову цыпленку.

– Вы нам будете мешать. Что это вам в голову взбрело? Пойдите в кафе, там и работайте. – Нахмурившись, Жоржет поглядела под ноги Беннетту и всплеснула руками. – А ну-ка идите сыпать крошки там, там! Прочь отсюда!

Беннетт с виноватым видом вытер рот и вернулся на кухню. Он знал, что для Жоржет с ее чувством порядка и чистоты он ежедневно представлял собой пресловутую «красную тряпку», однако она питала к нему слабость – это было ясно из ее поступков. Жоржет могла отчитать его как провинившегося школьника, но она предоставляла ему поистине королевское обслуживание – и готовила, и стирала, и чинила одежду, и суетилась вокруг, когда он заболел гриппом, а однажды он даже услышал, как в разговоре с подругой она назвала его «мой маленький английский milor».[7] Однако высказывание комплиментов явно не входило в список ее обязанностей, равно как и почтительное отношение к хозяину дома. Напротив, когда Беннетт спустя полчаса выходил из дома, Жоржет закричала вслед, чтобы он и не думал возвращаться домой до вечера, а когда вернется, чтобы не забыл как следует вытереть у порога ноги.

Мадам Жу поманила его из открытой двери соседней épicerie.[9] Он повиновался ее указующему персту и приблизился, опасаясь самого худшего. Мадам Жу изначально не хотела давать ему кредит, она вообще никому ничего не продавала в кредит и лишь после нескольких горячих перепалок с Жоржет решилась на неслыханное нарушение собственных принципов, а вот теперь он задолжал ей за несколько недель. Да, покупки в кредит, на которые любой уважающий себя обитатель французской глубинки и так глядит с вящим подозрением, похоже, подошли для него к концу. Это прямо в воздухе витало.

Он взял крепкую руку мадам Жу в свои и почтительно склонился над ней, вдыхая ароматы рокфора и копченой колбасы, которые накрепко въелись в кожу.

– Мадам, – произнес он тоном заправского придворного, – как всегда, ваша красота добавила прелести этому утру.

Краем глаза он заметил, что на ее лице начала растекаться самодовольная улыбка, и это придало ему уверенности повернуть разговор на возможность продления кредита:

– Я в отчаянии, мадам. У меня кончились чеки. Вы не представляете себе, как плохо работают нынче банки. Я сам…

Мадам Жу слегка отступила и игриво ткнула его пальцем в грудь.

– Не будем о мелочах, мой мальчик, – сказала она. – Я доверяю тебе, как собственному сыну. Écoute,[10] моя маленькая Соланж приезжает на выходные из Авиньона. Ты должен прийти к нам на ужин – ничего торжественного, соберемся en famille.[11]

Улыбка слегка сползла с лица Беннетта. Мадам Жу уже несколько месяцев упорно пыталась свести его со своей «маленькой Соланж» и вызвать в нем искру любви. Не то чтобы Беннетту совсем не нравилась девушка – вообще-то, она была очень даже мила. Прошлым летом во время праздника урожая, когда они танцевали пасодобль под сенью деревьев, Беннетту даже показалось, что он немного увлечен ею, однако мысль, что этот союз может привести к тому, что ему придется стать продолжателем семейной династии бакалейщиков Жу, была мгновенно отрезвляющей.

– Мадам, – сказал он. – Ничто не могло бы сделать меня счастливее. Если бы не моя тетушка…

– Тетушка из Ментона, та, что с варикозными венами. Я должен быть у ее одра в эти выходные. Доктор говорит, возможно, придется оперировать.

Мадам Жу была известной любительницей рассказов об операциях, особенно радовали ее какие-нибудь особые, неизвестные науке и непредвиденные осложнения. Она слегка надула губы и озабоченно кивнула. Беннетт потрепал ее по плечу и поспешил удалиться, боясь, что она надумает пригласить эту фиктивную тетушку в гости в Сен-Мартин после ее выздоровления. Что ж, за все надо платить – теперь ему придется отсидеться где-нибудь в выходные, а потом вдохновенно и убедительно, в мельчайших подробностях изложить весь ход перенесенной тетушкой операции. Неспешной походкой он продолжил свой путь по центральной улице, размышляя об особенностях деревенской жизни, и вдруг почувствовал, насколько она ему по душе.

Он подошел к зданию почты и протиснулся в узкую дверь. Глава Сен-Мартина – мэр, одним словом, – отменил в деревне службу доставки, так как считал эту услугу элитарной и совершенно излишней, поэтому жители Сен-Мартина должны были сами забирать почту у деверя мэра, месье Папи́на. Последний страдал болезненным любопытством и не мог пропустить мимо себя ни один конверт – поговаривали, что все приходящие письма он вскрывал над паром в надежде узнать хоть какие-нибудь подробности личной жизни сограждан. Месье Папин приветствовал Беннетта легким цоканьем языка, напоминающим кудахтанье, и покачал головой:

– Увы, ни одного любовного письма сегодня вам не пришло, месье. Да-с, никаких billets-doux.[12] Только два счета. – Он положил на заляпанный чернилами прилавок два обшарпанных конверта и подтолкнул их Беннетту. – Ах да, и ваша газета.

Беннетт засунул счета в карман, кивнул Папину, забрал свою «Интернэшнл геральд трибьюн» и отправился в кафе «Крийон», в самый центр общественной жизни Сен-Мартина. Здесь собирались местные любители игры в шары, boules, здесь же каждый день начиная с двенадцати часов можно было пообедать за пятьдесят франков. Зал кафе был длинным и темным, по одной стене от края и до края простирался необозримый оцинкованный прилавок бара, весь в царапинах от долгого использования, столы и стулья были расставлены на кафельном полу без какого-либо намека на систематичность, а в углу стоял игровой автомат. Правда, этот автомат потерпел поражение в поединке с игроком-энтузиастом еще пару лет назад и с тех пор не работал.

Но кафе, безусловно, имело некую особую атмосферу, которую создавали его владельцы, Анн-Мари и Леон, молодая чета, променявшая офисную жизнь в Лионе на то, что Анн-Мари шутливо называла «карьерой доброжелательности и гостеприимства». В деревне к ним относились настороженно и с изрядной долей скепсиса, местным жителям они казались чуть ли не иностранцами, а их веселость и неуемный оптимизм и вовсе вызывали серьезные подозрения. Однако Анн-Мари была уверена, что не пройдет и двадцати лет, и их наконец примут как родных. Беннетт, еще один иностранец, не познавший жизнь настолько, чтобы перестать улыбаться, всегда радовался их шуткам. Хозяева кафе представляли собой приятное разнообразие по сравнению с селянами, изо дня в день мрачно игравшими в карты в глубине зала, видимо в ожидании конца света.

Леон оторвался от газеты «Ле Провансаль», которую внимательно изучал за своей стойкой.

– Bonjour, chef. Du champagne?[13] – Он потряс руку Беннетта и поднял брови. – Biere? Pastaga?[14] – По мнению Леона, хороший клиент начинал принимать алкоголь сразу после завтрака, поэтому он разочарованно принял заказ Беннетта на чашку кофе. Вдруг его лицо прояснилось. – Может быть, немножечко плеснуть вам в кофе? Я бы рекомендовал Calva[15] – совершенно изумительная, домашнего приготовления.

– Может быть, после обеда. Что Анни готовит нам сегодня?

Розовое лунообразное лицо Леона расплылось в улыбке, и он поцеловал кончики толстых пальцев:

– О, настоящий шедевр – чечевичная похлебка с беконом и лионскими колбасками. По-моему, слишком жирно за пятьдесят франков. – Он пожал плечами. – Ну что тут поделаешь? Все они хотят не просто обед, а настоящий банкет, но за те же деньги.

– Bien sûr.[16] А потом мы все помрем. – Он ухмыльнулся и налил себе пива, а Беннетт захватил чашку кофе и отнес ее к окну, чтобы при свете дня почитать газету.

Газета «Геральд трибьюн» была одним из немногих излишеств, которые Беннетт мог себе позволить. Ему нравился ее небольшой формат, сбалансированное, выверенное редакторами содержание и достаточно сдержанное отношение к скандальным новостям. Последнее помогло газете избежать печальной судьбы ее британских сестер, которые давно превратились в кричащие таблоиды, занимающиеся лишь обсасыванием пустых сплетен. Он перестал читать британские газеты, когда вдруг понял, что не знает даже имен людей, чьи жизненные перипетии, выходки и проступки обсуждались на их страницах.

Прихлебывая кофе, он начал просматривать заголовки международных новостей, помещенные на первой странице. Так-так, в России неспокойно. Европейский парламент опять передрался. А что в Штатах? Ну конечно, тоже грызутся между собой в Сенате. Умер известный голливудский актер. Да, не самый веселый сегодня денек, подумал Беннетт и обратил взгляд через окно на деревенскую площадь, где миниатюрные французские флаги, установленные над военным мемориалом, весело трепетали на ветру. Солнце уже поднялось высоко, небо приобрело ярко-синий цвет, а серо-зеленые горы вдалеке, наоборот, как будто подернулись дымкой. Боже, как была противна Беннетту даже мысль о том, что он может отсюда уехать, променять это место на зубодробительно-скучную офисную работенку в каком-нибудь заледеневшем северном городе.

Но проблема требовала решения: как же ему здесь остаться? В задумчивости Беннетт начал покрывать словами заднюю сторону конверта. Так, что у нас в запасе? Прекрасное здоровье, разговорный французский, которым он овладел за годы жизни в Париже, отсутствие семьи, небольшой гардероб не новых, но вполне респектабельных костюмов, не забыть часы «Картье», пока еще не заложенные, ах да, еще подержанный «пежо» и примерно двадцать тысяч франков наличными, остатки комиссии, полученной за последнюю продажу дома. А что у нас в минусе? Неоплаченные счета, зарплата Жоржет за последний месяц и полное отсутствие коммерчески перспективных идей. Да, при условии жесткой экономии пару месяцев он, конечно, еще продержится. Но Беннетт никогда не страдал избытком экономичности, да и десять лет телевизионного бизнеса, когда все его расходы возмещала компания, привили ему массу дурных привычек.

Стоп. Не надо расстраиваться. Он что-нибудь придумает. Ведь раньше у него это получалось! Беннетт отодвинул от себя конверт, встал и подошел к стойке бара.

– Леон? Я бы хотел бокал шампанского. Только хорошего, понятно? Не того, что вы подавали на Новый год, – тот уксус пить было невозможно.

Он положил стофранковую купюру на мятый цинк стойки.

Дружелюбное выражение лица Леона ничуть не изменилось.

– Да, при цене десять франков за бокал его действительно можно было назвать ужасным. – Леон поднял вверх указательный палец. – Подождите, сейчас принесу вам настоящее сокровище. – Он вышел за дверь, находящуюся позади стойки, и вскоре вернулся, картинно прижимая к груди бутылку. Ее он гордо продемонстрировал Беннетту. – Voilà. «Перье-Жуэ» тысяча девятьсот восемьдесят восьмого года. – Он поставил бутылку на стойку и содрал серебряную фольгу с горлышка. – Вы что-то празднуете?

Беннетт, пытаясь поймать то привычное ощущение радостной надежды на лучшее, которое ему всегда придавало шампанское, смотрел, как Леон с видом знатока выкручивает пробку. Наконец она с тихим вздохом вышла из горлышка.

– Похоже, у меня скоро родится прекрасная идея, – ответил Беннетт.

Леон кивнул и наполнил высокий узкий бокал. Беннетт прислушался к деликатному шепоту игристого вина и наклонил голову, чтобы вдохнуть его восхитительный аромат. Пожилые крестьяне в глубине зала прервали игру в карты, повернулись, чтобы посмотреть на это новое проявление иностранной экстравагантности, сурово покачали головами и вернулись к кувшинам розового вина, которое они потягивали все утро.

Беннетт глотнул шампанского и, с наслаждением почувствовав на языке бег прохладных пузырьков, обратился к разделу «работа для иностранцев / работа за границей». Здесь в основном размещалась реклама офшорных зон и новых возможностей бизнеса, однако попадались и объявления более частного характера. На четной странице международное брачное агентство предлагало – «только для людей с высоким чувством ответственности» – знакомства с элитой делового мира, владельцами мегасчетов в банках и альфа-чутких сердец. На другой стороне, видимо на случай, если отношения все-таки не сложатся, давался телефон юридической конторы, осуществляющей быстрые разводы всего за четыреста девяносто пять долларов США. Пока Беннетт просматривал целую выставку машин, продающихся без НДС, квартир класса grand luxe в Париже, эскортных агентств с огромным персоналом девочек любого калибра от Мейфейр до Висбадена, в голове у него действительно появилось нечто похожее на идею.

Зачем ждать, пока судьба соизволит повернуться к нему благосклонным ликом? Он возьмет инициативу в свои руки и сам попытает счастья. Он поместит объявление о себе, вот что.

После получаса вдохновенных усилий, чему весьма способствовал второй бокал шампанского, Беннетт положил ручку на стол, откинулся на спинку стула и взял исписанный листок бумаги, чтобы оценить плод своих трудов:

тридцати лет, представительной внешности, свободно владеющий французским, ищет интересную и необычную работу, предпочтительно в районе Авиньона. Рассмотрю любые варианты, кроме брака.

После обеда он позвонит в редакцию «Геральд трибьюн» и разместит свое объявление. Сезон вот-вот начнется. На такое объявление кто-нибудь да клюнет – наверное, будет много откликов. Сердце Беннетта забилось от предвкушения неминуемого приключения, и сразу же прорезался здоровый аппетит. Он отодвинул от себя исписанные листки и перенес свое внимание на кулинарные шедевры Анн-Мари.

– Нет, это лето они точно не переживут, – сказала Жоржет, критически рассматривая на просвет последние белые хлопковые брюки Беннетта. – Похоже, они полностью исчерпали свой ресурс. Все. Fini.[17]

– Мне они кажутся вполне прочными, Жоржет. Ну чуть-чуть поношены, и что с того? Я вообще люблю старую одежду.

– Non. Они свое отжили. Я слишком часто терла их о стиральную доску. Вино, суп, соус – каждый раз, когда вы едите, случается катастрофа. Что, у англичан пользоваться салфетками вообще не принято?

Она тряхнула головой и решительно бросила не угодившие ей брюки в кучу рубашек и трусов, которые ранее не смогли удовлетворить ее привередливый портновский вкус. Позже она отнесет этих несчастных в церковную миссию, где их раздадут бедным.

– Жоржет, как вы не понимаете, невозможно есть écrevisses[18] в этой одежде и хоть немного не запачкаться. К сожалению, даже во Франции пока не разрешается обедать в голом виде.

– Quelle horreur![19] Представьте, что стало бы с Папином. Или с мадам Жу.

– Совершенно не обязательно переходить на личности, Жоржет.

Беннетт вздохнул. Он и правда совершенно не умел есть аккуратно. Правда и то, что после каждой еды эти белые брюки приходилось стирать; а иногда они не доживали в чистом виде даже до десерта. Но в его нынешнем положении обновлять гардероб было совершенно немыслимо. Он решил сделать последнюю попытку спасти брюки. Они, ко всему прочему, были ему дороги еще и потому, что их подарила одна девушка из Сен-Тропе, о которой у него остались самые приятные воспоминания. Еще одно лето они протянут.

Жоржет наклонилась к нему и несколько раз ткнула в грудь железным пальцем:

– Non, non et non. Вы что, собираетесь в лохмотьях ходить перед всей деревней? Выставить меня на посмешище решили? А?

Беннетту стало не по себе. Однажды ему уже пришлось столкнуться с неудовольствием Жоржет, когда, несмотря на ее настойчивые просьбы, он отказался выбросить старинный, но еще довольно прочный твидовый пиджак. Тогда он был наказан недельным молчанием, да к тому же она так накрахмалила его исподнее, что у него потом… уфф, ему совсем не хотелось снова сердить эту дамочку.

– Ну хорошо, Жоржет. Я прикажу своему шоферу отвезти меня в Париж на следующей неделе и куплю себе новый летний гардероб. От Шарве.

– Несомненно, – в тон ему ответила она. – А я пока выиграю «Тур де Франс».

Жоржет подобрала с пола одежду и с широкой улыбкой триумфатора вернулась на кухню.

Беннетт взглянул на часы – ух ты, уже одиннадцать! Почта уже должна прийти, и, наверное, будут ответы. Прошло больше двух недель с того момента, как он разместил в газете свое объявление. Сам он провел бо́льшую часть этого времени впустую – занимался клиентом из Цюриха, который в последний момент решил, что для того, чтобы реализовать давнюю мечту о загородной жизни, совершенно не обязательно покупать дом в Провансе, а вполне можно обойтись квартиркой в Женеве. Беннетт услышал, как Жоржет на кухне довела радио до привычного ей рабочего состояния, то есть включила на полную громкость, и тихонько вышел из дому. В состоянии нетерпеливого ожидания он направился к почте в надежде на мешок ответов, сулящих ему радужное будущее.

Месье Папин прищурился из-за окошка выдачи корреспонденции, кивнул и положил на прилавок газету и большой коричневый конверт, тяжелый и пухлый на вид. Газету он придвинул к Беннетту, а конверт взвесил на ладони.

– Вам важный пакет, – сказал он. – Из Парижа.

– С вас семь франков пятьдесят сантимов, на конверте не хватает марок. Но, если вам угодно, я могу отослать его назад.

В деревне было всем известно, что таким образом Папин зарабатывает себе маленькие pourboire:[22] немного прибавит здесь, возьмет сверху там, правда только в том случае, если знает, что это сойдет ему с рук. Три франка да два франка – глядишь, и наберется на несколько бутылок хорошего вина на Рождество. Беннетт вручил ему семь с половиной франков и попросил квитанцию. Папин нахмурился и пообещал на днях выписать ему парочку. Мужчины вежливо, но холодно раскланялись, и Беннетт вышел на воздух. Редко случалось, чтобы люди были ему настолько несимпатичны – здесь Папин побил все рекорды.

В кафе было тихо, только слегка потрескивал холодильник да из глубины зала доносились резкие хлопки карт об стол. Старики за столом дружно повернули головы в сторону Беннетта. Он вежливо кивнул. Головы отвернулись, хлопки возобновились. Беннетт заказал бокал розового домашнего вина и уселся за столик у окна. Он ощупал конверт. Какой толстый! Выглядит многообещающе. Прежде чем высыпать на стол содержимое, Беннетт поднял молчаливый тост за здоровье святого – хранителя всех обнищавших англичан.

В конверте оказалось довольно много разнообразной корреспонденции: первым выпало приглашение инвестировать миллион франков в «Пицца-Симпа» – активно развивающуюся цепь пиццерий на Лазурном Берегу. Пожав плечами, Беннетт отложил его в сторону. За ним последовало письмо, написанное лиловыми чернилами, от мужчины из Нейи, который предлагал стать его компаньоном в поисках совместных телесных утех. Далее шло письмо от эскортного агентства в Каннах – джентльменам хорошего происхождения и отменного воспитания предлагалось существенное вознаграждение за оказание приятных услуг по выбору заказчика, необходимым условием была фотография в обнаженном виде. Беннетт подумал, что неплохо было бы отдать это письмо Папину.

А, вот работа, которую он, по крайней мере, может выполнять одетым. Лицу королевской крови из Саудовской Аравии требуется на лето шофер-переводчик – вилла на Кап-Ферра, три «мерседеса» на выбор, бесплатное проживание, выделяются средства на покупку униформы, однако необходимы рекомендации. Да, это неплохой вариант, подумал Беннетт, только надо решить вопрос с рекомендациями. У кого их можно взять? У Жоржет? У Леона? У его клиентов по унитазному ритуалу? У него есть несколько листков писчей бумаги с гербом палаты лордов – остались от графа, который снимал в Провансе дом прошлым летом. Конечно, он может и сам написать себе рекомендации. И письмо от принца легло на стол по другую сторону бокала с вином, как первая реальная возможность заработка.

Больше ничего путного Беннетту долго не попадалось, хотя он пытался подойти к вопросу поиска работы без всякого пристрастия. Но его как-то не прельщала перспектива стать Свидетелем Иеговы, гидом по городам Прованса, учителем английского языка в средней школе (частичная занятость) или зазывалой на плавучий бордель в Антибах, впрочем, последнее предложение он отверг, потому что все связанное с лодками до сих пор вызывало у него неприятные воспоминания. В конце концов остался один конверт – его Беннетт приберег напоследок.

Конверт был сурового синего цвета, столь любимого английской знатью, и Беннетту немедленно вспомнился элитный канцелярский магазин на Бонд-стрит, где собирались сливки делового британского мира, чтобы обсудить такие недоступные простолюдинам, но жизненно важные вопросы, как слепое тиснение или искусственно состаренные края писчей бумаги. Он осторожно вскрыл конверт и увидел, что внутри тот был выложен папиросной бумагой еще более темного синего оттенка, идеально совпадающего по цветовой гамме с выглядывавшим строгим тисненым заголовком. Беннетт вытащил небольшой листок и поднес его к свету.

Я пишу в ответ на Ваше объявление. Мне кажется, мы можем достигнуть договоренности в определенной области, интересующей нас обоих. Если хотите обсудить детали, соизвольте позвонить по телефону 90–90–00–77.

Джулиан По

Голос на другом конце провода явно принадлежал французу и был сдержанным и безличным голосом слуги. Беннетт попросил позвать месье По.

– Беннетт. Нет, не так. Подождите минутку. Скажите, что это восемьдесят четвертый ящик из «Геральд трибьюн».

Линия прервалась на переключение, и Беннетт пощелкал пальцами, показывая Леону, что хочет еще вина. На душе у него вдруг стало легко – каким-то шестым чувством он понял, что этот разговор к чему-то да приведет. Может быть, все дело в темно-синем конверте и бумаге с водными знаками? Обычно такая бумага производит неизгладимое впечатление на человека, который только что потерял свою последнюю пару белых брюк. В трубке опять щелкнуло.

– Как таинственно! Мне называть вас восемьдесят четвертый ящик или у вас есть имя? – Голос соответствовал качеству бумаги, такой же гладкий, глубокий и уверенный в себе. Голос барина. С неистребимой английской привычкой классифицировать людей по акцентам Беннетт поместил По куда-то на самый верх социальной лестницы. Может быть, он даже выпускник Итона, как тот маленький подонок Бринфорд-Смит.

– Что ж, мистер Беннетт, нам надо встретиться. Как я понимаю, вы живете недалеко от Боннью?

– Вообще-то в Сен-Мартине. Это около получаса езды.

– Прекрасно. Приезжайте ко мне сегодня вечером, часиков в шесть. Если у нас не возникнет чувства немедленного отвращения друг к другу, то можем вместе поужинать.

Беннетт записал, как проехать к дому По, с аппетитом пообедал и еще раз прошелся мысленным взглядом по их короткому разговору. На первый взгляд месье По показался ему приятным человеком, достаточно расслабленным и, судя по размеру его поместья, владеющим чуть ли не всей горой, возвышающейся над Боннью. Беннетт поломал голову над тем, что же за работу ему собираются предложить, а потом сосредоточился на выборе подходящего для встречи наряда.

* * *

Беннетт стоял перед зеркалом посреди своей спальни, пытаясь оценить со стороны, как он выглядит в глазах перспективного клиента. Рост метр восемьдесят пять, стройный, можно сказать худой, какими часто бывают забывающие вовремя пообедать холостяки. Лицо удлиненное, кожа обтягивает высокие скулы, около глаз веселые морщинки, рот хорошо очерчен, губы решительно сжаты. Темно-каштановые прямые волосы чуть длиннее, чем надо, но сияют здоровым блеском, спасибо марсельскому мылу, к которому приучила его Жоржет.

Ниже шеи он был просто безупречен. Бледно-розовая рубашка, темно-синий мягкий шелковый галстук, блейзер и серые фланелевые брюки, которые он сшил у Хейворда, когда деньги еще текли рекой. Костюм был дополнен ботинками кордовской дубленой кожи с Сент-Джеймс-стрит. Беннетт всегда стремился покупать только первоклассную одежду классического покроя и никогда не бежал вслед за модой, поэтому время не имело власти над его гардеробом. Хороший, дорогой «прикид» – всегда плюс в деловом общении, особенно когда дела идут не так уж гладко. Может быть, миллионеры и могут себе позволить одеваться как дворники, но у Беннетта не было такой привилегии. Он и не страдал от этого – по правде говоря, ему самому нравилось чувствовать себя хорошо одетым, облаченным в дорогие ткани, качество которых со временем только улучшалось.

Он взял с полки белоснежный шелковый носовой платок и начал запихивать его в нагрудный карман, как вдруг почувствовал там посторонний предмет. Улыбаясь, он вытащил небольшой мешочек с сухой лавандой. Последнее время у Жоржет появилась привычка «приправлять» его одежду местными пряностями, и он постоянно находил там и сям то пучок тмина, то веточку розмарина, а то и маленькие кусочки душистого мыла, разложенные между носками. Лавандовое саше – это что-то новенькое. Спасибо Жоржет хотя бы за то, что не выбрала лук или чеснок ароматом месяца! Беннетт изящно загнул уголок торчащего из кармашка платка, вышел из дому и отправился в имение Де-Рошер.

* * *

После Боннью дорога Д36 изгибается и уходит на юг, переходя в районе Люберона в Д943, а потом ведет на равнину, в пышные и зеленые долины Лурмарина. Однако около Сен-Мартина она представляет собой что-то вроде узкой тропы, прорубленной в цельной скале, идеальное место для налетчиков XX века. В последнее время в деревенских кафе ходили упорные слухи о грабежах, случающихся на этом участке дороги, и схема ограбления всегда была практически одинакова. Ничего не подозревающий автомобилист видит на дороге сломанную машину, преграждающую ему путь, и одинокую беспомощную фигуру с гаечным ключом в руке. Добрый человек останавливается и предлагает свою помощь, и тут-то гаечный ключ идет в дело, правда не совсем по назначению. Приятели «беспомощной фигуры» прыгают вниз с окрестных гор, потрясая пистолетами. В итоге горе-джентльмен оказывается один на дороге в десяти милях от ближайшего цивилизованного пункта, избитый и без денег, а его машину отгоняют на ближайший пункт перекупки в Марселе.

Но приятным весенним вечером такие страхи Беннетту и в голову не приходили. Солнце еще освещало розовым светом верхушки гор, виды с дороги были просто потрясающими, и Беннетт пришел в еще более приподнятое расположение духа. Он притормозил и проехал сквозь чугунные ворота усадьбы с тяжелой медной табличкой с именем владельца. Посыпанная черным гравием дорожка была хорошо укатанной, гладкой, ухоженной и вела вверх, повторяя контуры ближайших холмов. По телефону По извинился за расстояние до дома, которое составляло примерно десять миль, однако сказал, что стоит проделать этот путь.

И не соврал! У Беннетта дух захватило от вида, который открылся перед ним после последнего поворота. Он остановил машину, вылез на дорогу и застыл, пораженный красотой места.

Казалось, что верхушку горы срезали, образовав огромное, абсолютно ровное плато, и на нем располагалось невиданного размера поместье. Широкая, обсаженная платанами аллея двумя идеально прямыми линиями вела к массивной арке, сооруженной в высокой каменной стене. За стеной Беннетту были видны черепичные крыши особняка, отсвечивающие на вечернем солнце мягким терракотовым цветом. Над ними, видимо над внутренним двориком, возвышалась голубятня. Вдали за домами и до самого восточного горизонта простирались долины Великого Люберона. На севере белела снежная шапка горы Мон-Ванту, на юге – низменности, ведущие в сторону Марселя и Средиземного моря. Но нигде не было видно ни столба, ни линии электропередачи, ни другого уродливого признака цивилизации. Это был самый идеальный из всех объектов недвижимости, который Беннетт видел в своей жизни.

Он медленно проехал вдоль аллеи из платановых деревьев, мысленно прикидывая, что человек, живущий здесь, будет делать, если в дождливый вечер у него кончится молоко или сигареты? До ближайшей деревни пятнадцать миль, не меньше. Но, с другой стороны, у таких людей, как По, продукты не кончаются. Об этом заботятся слуги.

Немного вспотев от волнения, Беннетт проехал сквозь арку и припарковался рядом с зеленым «рендж-ровером» и длинным черным «ситроеном», которые стояли в углу просторного двора. Дорожка к дому вела мимо внушительных размеров фонтана, которому скорее пристало стоять на центральной площади небольшого городка, чем во внутреннем дворе частной резиденции. Три огромные каменные горгульи с шумом изрыгали воду в круглый бассейн. Беннетт в некоторой растерянности пытался найти что-нибудь хоть издали напоминающее звонок, когда высокие резные двери перед ним неслышно распахнулись. Мужчина в черном сюртуке, похожий на японца, но намного выше, чем среднестатистический представитель этой национальности, наклонил голову:

* * *

Они прошли по длинному коридору. Гулкость полированного камня смягчали иранские ковры теплых оттенков, устилавшие пол. Беннетт украдкой провел пальцем по блестящей столешнице антикварного дубового комода. Ни пылинки. Жоржет бы одобрила, подумал он, а затем про себя присвистнул: комната, в которую они вошли, была настолько велика, что Жоржет хватило бы работы до самой пенсии.

Низкий потолок, характерный для классических загородных домов Прованса, был полностью снят, так что комната занимала сейчас как минимум несколько этажей. Маленькие фермерские окошки были заменены на высокие, широкие цельные стекла, врезанные в каменные стены. Казалось, что окружающий пейзаж был частью комнаты. За кустами лаванды и группами оливковых деревьев виднелась изгородь для выгула лошадей, за ней изящная гнедая кобыла томно глядела на закат. Казалось, эта пасторальная сцена была специально подготовлена фотографом для рекламного цикла «назад к природе». Беннетт невольно вздохнул и оглянулся вокруг, оценивая интерьер комнаты. Он не разочаровался.

Живое пламя шипело и брызгало искрами в высеченном из мрамора камине высотой в человеческий рост. На кремового цвета стенах висели десятки картин и старинных черно-белых фотографий разного формата в причудливых рамах. Сислей соседствовал здесь с Хокни, а Хоппер с Лартигом. Мебель была довольно громоздкая, с мягкими сиденьями, обитыми искусно состаренным шелком, который обычно приводит в восторг дизайнеров по интерьерам. Это была удобная в использовании и стильная комната, а у задней стены спиной к Беннетту, держа около уха мобильный телефон, стоял хозяин этого великолепия, сам Джулиан По.

Беннетт повернулся так стремительно, что чуть не сшиб бокал шампанского с подноса, но японский слуга вовремя отклонился назад с изяществом боксера, парирующего удар. Он кивнул Беннетту:

– Благодарю вас, лучше я постою. Разомну ноги, так сказать.

Японец опять склонил голову и неслышно удалился, а Беннетт подошел к камину, чтобы поближе взглянуть на картины. Одну или две из них, он был уверен, он видел в музеях Парижа. Может быть, По одолжил их на время? А может быть, это подделки? Выглядят они вполне натурально, но сейчас от картин всего можно ожидать. Беннетт размышлял о том, насколько уместно будет задать деликатный вопрос о подлинности картин хозяину, когда услышал шаги у себя за спиной. Обернувшись, он уткнулся взглядом в улыбающееся лицо и протянутую для пожатия руку.

Первым впечатлением, сложившимся у Беннетта, было то, что хозяин будто сошел со страниц глянцевого журнала, посвященного самым успешным людям современности. Джулиан По в прямом смысле слова сверкал с ног до головы – от идеально подстриженных седеющих волос до носков темно-коричневых туфель, излучающих то глубокое, навеки впитавшееся в кожу сияние, которое достигается только годами упорной полировки. Черный кашемировый кардиган был небрежно наброшен на плечи; рубашка из тяжелого шелка цвета топленых сливок и бежевые габардиновые брюки дополняли ансамбль. Про себя Беннетт порадовался, что тщательно продумал собственный костюм, и дал себе мысленное обещание отправиться к портному, как только у него опять появятся деньги.

– Я вижу, Симо уже дал вам бокал. Интересно, а для меня у него еще осталось шампанское? – По оглянулся на японца, который уже скользил к нему по паркетному полу. – А, прекрасно! – Он взял бокал и отдал телефон Симо. – За ваше здоровье, мистер Беннетт.

Беннетт приподнял свой бокал, наблюдая, как По делает первый, нерешительный глоток. Он гадал, сколько По лет. На вид не больше пятидесяти, хотя и для этого возраста он прекрасно сохранился: на загорелом лице ни морщинки, тело мускулистое, подтянутое, живот плоский.

– Ах, так гораздо лучше. – По улыбнулся Беннетту. – Если я начинаю пить до обеда, то к вечеру засыпаю, а если нет, так к шести вечера я уже места себе не нахожу. Как вы доехали, без приключений?

– Должен сказать, я в полном восторге от вашей усадьбы. Я прилично знаю Люберон, но никогда ничего подобного здесь не встречал.

– А здесь ничего подобного и нет. Я пять лет потратил, чтобы разыскать это место, а потом еще столько же, чтобы придать ему нужную форму. – Он повернулся к окну. – Давайте-ка выйдем на воздух, погреемся на солнышке, пока оно не зашло.

Он вынул из кармана маленькую пластинку, размером с кредитную карту, и направил в сторону окна. Стеклянная панель медленно отъехала в сторону. Мужчины прошли на террасу и спустились к загону.

– По дороге сюда, – сказал Беннетт, – я думал, а как вы решаете сугубо практические вопросы – ну, электричество или свежие батоны… Вы ведь находитесь довольно далеко от ближайшего супермаркета, верно?

– О, справляемся кое-как, – сказал По. – В сарае установлены два генератора, у меня с десяток слуг, и раз в неделю мы затовариваемся в Ницце. Это сорок пять минут отсюда. Вот, посмотрите туда, на ту кипарисовую рощу. Вон там, видите?

Беннетт проследил взглядом за указующей рукой и увидел вертолет, притаившийся за завесой деревьев, как огромный темно-зеленый кузнечик. Он уже начал было вежливый разговор о вертолетах, но приближающийся топот копыт заставил их обоих повернуть головы. Из-за деревьев по ту сторону загона показались две лошади, грациозно несущие своих седоков. Всадники быстрым галопом поднялись вверх по холму. Беннетт услышал девичий смех, затем резкий окрик, и через минуту лошади были уже рядом с ними.

Девушка легко и изящно соскользнула с седла. Ее спутник, коренастый мужчина с лицом цыгана, притронулся к козырьку кепи, взял обеих лошадей под уздцы и повел их к конюшням, расположенным рядом с загоном.

Улыбка По расползлась до ушей, и Беннетт его мысленно поддержал. Девушка была ростом под метр девяносто, вьющиеся каштановые волосы рассыпались по плечам, полные, нежные губы улыбались, а легкий румянец подчеркивал идеально вылепленные высокие скулы. Обтягивающие кожаные бриджи ясно показывали, что проблем с весом у нее нет, а когда она побежала им навстречу, Беннетт с восторгом отметил, что девушка к тому же еще и не признает бюстгальтеры. Он был уверен, что где-то видел ее лицо, но совершенно не мог вспомнить где.

– Salut, chéri.[24] – Она подставила По обе щеки для поцелуя и обратила на Беннетта взгляд зеленовато-кошачьих глаз под приподнятыми бровями.

– Шу-Шу, это мистер Беннетт. Он живет в Сен-Мартине.

Шу-Шу протянула затянутую в перчатку руку. Хотя Беннетт и предпочел бы скулы, он склонился над ее рукой, гадая, кто она такая. Дочь По или еще одно безупречное дополнение к усадьбе?

По обнял девушку за талию, и его рука задержалась на ее бедре. Это скорее собственнический, а не отцовский жест, подумал Беннетт и с сожалением отказался от своей теории отцов и дочерей.

– Становится прохладно, – сказал По. – Пойдемте в дом, поболтаем.

Шу-Шу, извинившись, поднялась наверх принять ванну и переодеться, а мужчины устроились около камина. Вездесущий Симо снова наполнил их бокалы и растворился в воздухе. Беннетт с иронией заметил, что оба они невольно приняли позу под названием «богатый хозяин – бедный проситель»: По расслабленно откинулся на спинку кресла, а Беннетт всем телом наклонился вперед.

– Меня заинтриговала одна фраза в вашем объявлении, – сказал По. – Помните? Рассматриваю все предложения, кроме женитьбы. А вы не выглядите как человек, покрытый шрамами матримониальных отношений. – Он склонил голову набок и еще раз изучающим взглядом окинул Беннетта. – Или они уже зажили?

– Нет, я никогда и не пытался. Мне было вполне достаточно опыта моих родителей.

Смущенно улыбаясь, подбадриваемый сочувствующими кивками По, Беннетт углубился в историю отношений своей семьи. Его мать была итальянкой с неплохим, но слабым сопрано и амбициями примадонны; отец же был одним из тех эксцентриков, которыми так богата английская земля – полуписатель, полуизобретатель, неудачник, рожденный не в свое время. Его никогда не было дома: то он путешествовал на велосипеде по Гималаям, то изучал флору в Андах, то жил с кочевниками в Гиндукуше. Его привлекали удаленные от цивилизации, пустынные места, и он очень редко возвращался в Лондон. Но во время одного такого кратковременного визита он познакомился с матерью Беннетта, у которой была тогда небольшая роль в оперном театре «Ковент-Гарден». Страсть, которую они приняли за любовь, привела их к алтарю. В результате появился маленький Беннетт, однако домашняя жизнь не привлекала ни одного из его непутевых родителей. Младенца отдали на воспитание дальнему родственнику из Дорсета, а затем отправили в школу-интернат. Отец в очередной раз исчез, прижимая к груди рюкзак и разговорник банту, а мать сбежала в Милан с молодым тенором, чьи мускулистые ноги не на шутку тронули ее сердце. Беннетт вырос в компании таких же, как и он, брошенных детей, сирот при живых родителях.

Тут Беннетт остановился, чтобы передохнуть и глотнуть шампанского. По сочувственно кивнул.

– Да, – сказал он. – Могу себе представить, что у вас сложилось предубеждение против радостей семейной жизни. А теперь вы видитесь со своими родителями?

Беннетт усмехнулся и отрицательно покачал головой. Встреть он сейчас свою мать на улице, он не узнал бы ее. Отца он видел последний раз, когда ему исполнилось восемнадцать лет. Отец тогда вызвал его пообедать в свой лондонский клуб, чтобы обсудить будущее сына. Он прекрасно помнил эту встречу – еда была совершенно безвкусной, а вино подали изумительное, помнил лицо отца, изможденное, изрезанное морщинами, его безумные глаза, привыкшие созерцать далекие пейзажи и высматривать воду в пустынях и поэтому неспособные сосредоточиться на лице собеседника. За кофе отец высказал Беннетту свои пожелания на будущее: «Мне, собственно, безразлично, чем ты будешь заниматься, сын. Только не становись балетным танцором!» Этот перл мудрости сопровождался чеком на тысячу фунтов и бокалом портвейна. Больше Беннетт не встречал своего отца, правда, однажды получил из Кашмира поздравительную открытку с совершеннолетием. Ему тогда исполнилось двадцать четыре года.

– Простите меня, – сказал он. – Не хочу задеть ваши чувства, но согласитесь, это довольно забавный эпизод. – Он посмотрел на часы. – Надеюсь, вы не откажетесь поужинать с нами. Я бы с удовольствием послушал еще, а у нас как раз сегодня на ужин остатки зимнего меню. Кстати, один из наиболее приятных аспектов семейной жизни. Да вы и сами убедитесь в этом.

Беннетт с радостью согласился. Похоже, первый экзамен сдан, а сам он чувствовал растущее расположение к По, как это часто случается по отношению к людям, которые умеют слушать. Он допил шампанское и попытался представить себе, во что оденется к ужину Шу-Шу. Может быть, наденет маленькое платье décolleté? Да, похоже, жизнь налаживалась.

– Если хотите помыть перед ужином руки, прошу сюда, прямо и направо, в холле.

К этому времени Беннетт мог работать экспертом по части любой сантехники, поэтому воспользовался возможностью посетить туалет, не преследуя задач профессионального характера. Ванная комната напоминала скорее миниатюрную фотогалерею, обустроенную унитазом и биде. Стены были покрыты памятными фотографиями из жизни хозяина – По на лыжах, на яхте, с ружьем над убитыми животными разных мастей и размеров, видимо в Африке, а вот он же рядом с исполинской рыбой, подвешенной за хвост. На снимках присутствовали спутники По – мужчины, все как один загорелые, улыбающиеся в том вечном свете солнца, который освещает жизнь богатых и привилегированных. Интересно, чем он расплачивается за все это? – подумал Беннетт и, вытерев руки о полотенце с монограммой, вернулся в гостиную.

По опять беседовал по телефону, и Беннетт решил было получше рассмотреть картины, но тут в комнату вошла Шу-Шу, шурша платьем и двигаясь с грацией модели. Платье было прилично коротким, ноги – длинными, каблуки – высокими. Беннетт инстинктивно поправил галстук.

– Джулиан всегда занят, когда мне требуется его помощь. Может быть, вы поможете? – Она протянула Беннетту тяжелую золотую цепь. – Ее так трудно застегнуть. – Девушка повернулась к нему спиной и грациозным движением убрала волосы с шеи наверх. Беннетт встал на цыпочки и вдохнул аромат ее духов, тяжелый, сладкий и дорогой, поднимающийся от теплой кожи. Руки его слегка задрожали.

– Извините, – сказал он. – У меня не так много опыта по надеванию цепочек и колье. Вот если вам понадобится помощь с галстуками, милости прошу. В них я дока. Ну все, готово. – Он отступил назад, завеса волос опустилась на место, а его пульс вернулся к норме.

– Спасибо, – поблагодарила Шу-Шу. – Как вы ловко управились. Джулиан обычно копается гораздо дольше.

И я его прекрасно понимаю! – подумал Беннетт.

– Скажите мне, – произнес он вслух. – Я знаю, что раньше мы не встречались, но совершенно уверен, что мне знакомо ваше лицо. Может быть, вы работаете моделью?

– Пожалуйста, о Джулиане только хорошее! – По закончил разговор и с легкой улыбкой наблюдал за ними. – Мистер Беннетт, простите мои бесконечные телефонные звонки. Эти люди с Уолл-стрит не имеют никакого представления о европейском времени. Мне часто кажется, что они специально ждут, пока я не сяду обедать. Ну что, все готовы? Я просто умираю от голода.

Шу-Шу пошла вперед, покачивая бедрами. Беннетт шел позади, тщетно пытаясь отвести глаза от ее соблазнительных округлостей и впечатляющих длинных ног. Наблюдать за хорошенькими женщинами – одна из немногих привилегий мужчины, подумал он. Шу-Шу пришлось наклонить голову, чтобы пройти сквозь низкую дверь в следующую комнату меньшего размера со сводчатым потолком, освещенную свечами. Симо провел их к своим местам за столом и кивнул молоденькой служанке, стоящей в углу. По расправил свою салфетку и засунул ее за воротник рубашки, и Беннетт, вспомнив уничижительные замечания Жоржет об англичанах и салфетках, последовал его примеру.

– Надо сказать, мистер Беннетт, вам повезло. У нас сегодня последние трюфели этого сезона. Трюфели – моя слабость. Но я уверен, что вы знаете о них все.

– Немного. Их стоимость чуть выше того бюджета, который я сейчас могу себе позволить потратить на еду.

– Да, ужасно. В этом сезоне они стоили четыре тысячи франков за килограмм. Моим американским друзьям сложно такое представить – четыреста долларов за фунт. И это еще по «дружеской» цене, которую мне выставляет этот жулик из Карпентра. В Париже цена, конечно, удваивается. Вообще, весь трюфельный бизнес буквально кишит проходимцами. Удивительно. А, спасибо, Симо. – По поднял бокал, оценил цвет вина на свет, поднес к носу и глубоко вдохнул. Беннетт подумал, что По, наверное, из тех людей, которые и дома могут отослать назад в погреб вино, если оно не оправдает их ожиданий.

– Ну-с, мистер Беннетт? На каком месте мы остановились? Помнится, вам не очень понравилась идея стать балетным танцором или это она вашему отцу не понравилась? Надеюсь, вы смогли пережить это разочарование. И что же случилось дальше?

А дальше была череда случайных работ, переезды из страны в страну. Он без особого удовольствия преподавал английский в небольшой частной школе в Коннектикуте, затем попробовал свои силы в рекламном агентстве в Нью-Йорке, потом перебрался в Лондон и там начал работать в компании по производству рекламных и телероликов. Эта работа пришлась ему по душе, и он так хорошо проявил себя, что его послали в Париж возглавить французское отделение. Во Франции он наладил работу местного отделения компании, приобрел в нем акции, в общем, процветал.

– Пока достаточно. Оставим вас процветать в Париже, а нам надо немедленно разделаться вот с ними. Нельзя дать им остыть.

Девушка-служанка поставила перед ними большие белые тарелки. На каждой, нелепо контрастируя с элегантностью белого фарфора, лежала свернутая калачиком фольга размером немного меньше теннисного мяча.

– Презентация не столь элегантна, как в ресторане, – сказал По, – зато гораздо более практична. Внутри находится единственный трюфель и кусочек паштета из гусиной печенки. Когда трюфель разогревают, паштет начинает таять и обволакивает его своим жиром. – Он развернул фольгу и склонил голову, одобрительно вдыхая аромат. – М-м-м-м. Убедитесь сами.

Беннетт последовал его примеру и втянул сложный запах приготовленного трюфеля, маленьким облачком поднявшийся над развернутой упаковкой. Черная, комковатая масса трюфеля блестела от жира, уродливая, восхитительная, невообразимо дорогая. Беннетт прикинул – его трюфель потянет на четверть фунта, а то и больше: вот так, сто долларов, и то по сходной цене.

– Прекрасно, не правда ли? – пробормотал По. – А теперь посыпьте его вот этим. – Он указал на небольшую серебряную вазочку, стоящую перед Беннеттом. – Это fleur de sel,[26] мне ее привозят из Геранда. Ее собирают каждое лето. Лучшая соль во всей Франции, уж поверьте.

Беннетт щедро посыпал свой трюфель грубой серо-белой солью, отрезал кусочек и с наслаждением впился в него зубами. Раньше ему приходилось пробовать трюфели, но он никогда не видел такие большие, сочные и хорошо приготовленные экземпляры. Вкус был изумительный, и он заметил, что Шу-Шу атаковала свой трюфель с таким видом, будто ее неделю не кормили, и даже собрала остатки паштета хлебной корочкой.

Беннетт и По разделались с едой одновременно, и оба сделали по глотку вина.

По вытер рот салфеткой и откинулся на спинку стула.

Да, какое-то время процветал. Но после того как первый капитал был заработан и будущее более или менее определено, Беннетт начал страдать профессиональным заболеванием бизнесмена. Он стал беспокойным и раздражительным, его начала бесить необходимость постоянно облизывать клиентов, он не мог заставить себя поддакивать их недалекому мнению о роликах и о том, каким образом должен протекать его творческий процесс, тошнило от бесконечных обедов с нужными людьми и перспективными клиентами, от неизбежных заискиваний перед моделями и режиссерами. Ему казалось, что он превратился в профессиональную высокооплачиваемую няньку в психбольнице. И вот в один апрельский день он понял: ему не пережить еще одно такое лето в Париже. И уволился. Продал свои акции, продал квартиру и отправился на юг. Там, в баре на пристани в Антибах, он и повстречал Эдварда Бринфорд-Смита, не самого лучшего из выпускников Итона.

– Я и сам там учился, думаю, немного раньше, чем ваш друг. Хотя сейчас развелось столько двойных фамилий, и не запомнишь их все. Впрочем, продолжайте, прошу вас.

Бринфорд-Смит любил называть себя человеком, живущим на пособие. Он действительно жил на деньги, которые ему время от времени приходили из семейного траста, но не брезговал и сомнительными сделками с недвижимостью, и работой наемного капитана яхт. Он был невысокого роста, брызжущий энергией, с привлекательным лицом и с виду очень открытый, прямо рубаха-парень, вот качества, которые сразу же бросались в глаза. Его талант выискивать недотеп с деньгами и способность врать без запинки с ясными глазами был не столь очевиден, и Беннетт тут же попался на удочку. Однажды вечером за стаканом рома Бринфорд-Смит описал Беннетту план, который должен был обеспечить им безбедное существование на всю оставшуюся жизнь. Лето они могли бы проводить на Лазурном Берегу, а зиму – на Карибских островах. Все, чего им не хватало, – это яхты.

Беннетту идея понравилась – он вообще любил море во всех его проявлениях: плавать, наблюдать, слушать шум прибоя. Но он ненавидел яхты. Там он чувствовал себя в западне. Ему не нравилось, что они такие маленькие, что тут невозможно уединиться, что с них нельзя сойти на ближайшей остановке. Однако больше всего его пугала трансформация личности шкипера – буквально за считаные часы, как только земля исчезала за горизонтом, любой из них из тихого, нормального парня превращался в разнузданного, брызгающего слюной параноика, этакого современного капитана Флинта. Но Бринфорд-Смит развеял его сомнения: «Десять месяцев в году яхту можно сдавать, старик, доход абсолютно гарантирован». Беннетт признал, что идея в коммерческом смысле безупречна. И вот он выложил практически все свои денежки за яхту и договорился с Эдди, что встретится с ним позже на Барбадосе, куда прилетит на самолете. А потом Эдди Бринфорд-Смит исчез.

* * *

Лоб По пошел морщинами то ли из сочувствия к Беннетту, то ли из-за неодобрения его доверчивости при ведении денежных дел.

– А что, вы даже не заключили с ним никакого соглашения?

– Что вы, был составлен контракт длиной в целый том, да только что с этого толку? Контракты составляются для людей, уважающих закон. Их сложно использовать, если твой партнер сбегает со всеми деньгами, а ты даже не знаешь, где его искать.

Шу-Шу внимательно слушала, теребя золотую цепь, которая обнимала ее лебединую шейку.

– Может быть, вам стоит туда поехать? Не думаю, что так легко спрятать большую яхту.

– К сожалению, в Карибском море можно спрятать не только яхту, но даже небольшую флотилию. Кроме того, буду с вами откровенен – я на мели.

– На мели? – не поняла Шу-Шу. – Как это – на мели?

– Fauché, моя дорогая, – сказал По. – Без денег. Ну что же, мистер Беннетт, посмотрим, чем вам можно помочь. По крайней мере, голодным отсюда вы не уйдете.

Подали следующее блюдо – густое темное рагу из говядины, приготовленное с вином, беконом, луком, морковью, травами и оливками, дымящееся и ароматное.

– Это любимое зимнее блюдо моей поварихи, – сказал По. – Четырехдневное daube.[27] Мясо стояло под маринадом все выходные. Правда, эта негодница крадет мое лучшее вино и пускает его на маринад – не знаю, что с ней и делать! Впрочем, попробуйте. Мясо ужасно вкусное.

Беннетт попробовал нежное, пряное мясо и подумал, что некоторые англичане почему-то употребляют для выражения похвалы слова, совсем для этого не предназначенные, – ужасно хорошенькая, например, или ужасно умный. Он спросил об этом По. Тот, прежде чем ответить, сделал в задумчивости глоток вина.

– Да, интересный вопрос. Лондонский кокни так никогда не скажет, а йоркширский фермер и подавно. Наверное, Бернард Шоу мог бы на это ответить, а я – увы! Возможно, англичане среднего класса боятся показаться слишком увлеченными чем-то и потому смешными? Может быть, в этом дело? – Он улыбнулся. – Но мясо действительно ужасно вкусное, вы не находите?

Беннетт в полной мере наслаждался вечером. По был очень приятным собеседником и, казалось, тоже чувствовал к Беннетту искреннее расположение. Правда, кроме того, что он сам учился в Итоне, По ничего не раскрыл из своей прошлой жизни и ничего не рассказал о сфере своей деятельности. Беннетт был уже готов перевести разговор на перспективы собственного будущего, когда Симо неслышно появился в дверях, подошел к стулу По и что-то прошептал ему на ухо. По нахмурился, затем кивнул и поднялся из-за стола:

Беннетт остался в столовой в обществе Шу-Шу. Она только что расправилась с порцией daube, способной насытить и дровосека после дня непрерывной работы, и теперь осматривала стол голодными глазами. Он уже раньше встречал таких девушек во Франции – изящных красавиц с тонкой талией и с аппетитом целой стаи саранчи. Наверное, это галльские гены виноваты. Он решил продолжить начатый ранее разговор:

– Вы говорили, что работали в модельном бизнесе.

– О да, я была лицом «Этуаля». Знаете? Это такая большая компания по производству косметики. Они покупают твое лицо на три года, на эксклюзивной основе, конечно. Платят тебе une grosse fortune,[28] так что потом можно купить себе лошадиную ферму и больше не работать. – Она улыбнулась. – Только у меня вышло не так.

Шу-Шу вынула сигарету из серебряной коробочки и зажгла ее до того, как Беннетт успел проявить галантность и поднести ей свечу. Она выдохнула дым в сторону сводчатого потолка.

– Я встретила Джулиана, когда моему контракту исполнилось шесть месяцев. Ему не понравилось, что я работаю.

– А то, что он встретился с директорами «Этуаль». Et puis voilà.[29]

Беннетт прикинул, что состояние По, должно быть, еще на несколько миллионов больше, чем он думал. Из собственного опыта он знал, что топ-модели с эксклюзивными контрактами зарабатывают в год кругленькие суммы с семью нулями.

Девушка-служанка убрала со стола, и к тому времени, как По вернулся в столовую, Беннетт уже покончил со свежим козьим сыром и грушами и с увлечением слушал рассказы Шу-Шу о ее бывших коллегах по модельному бизнесу. Выходило, что большинство из них находились в наркотической зависимости: некоторые от героина, а оставшиеся от своих парикмахеров и дерматологов.

По несколько секунд постоял, прислушиваясь к их разговору, затем посмотрел на часы:

– Дорогая, мне ужасно не хочется прерывать твой увлекательный рассказ о грешниках мира сего, но нам с мистером Беннеттом надо поговорить. – Он улыбнулся ей и провел кончиками пальцев по ее щеке. – Увидимся позже, договорились? – Он повернулся к Беннетту: – Пойдемте, нам будет удобнее в гостиной.

– Передайте привет вашему дерматологу. Как его зовут? Случайно, не месье По?[30]

– Спокойной ночи, мистер Беннетт. Надеюсь, мы еще увидимся.

По слегка поморщился от каламбура Беннетта и повел своего гостя по коридору обратно. В гостиной он помедлил у стоящего рядом с диваном столика:

– Кофе? Коньяк? Угощайтесь и, будьте любезны, сделайте мне то же, что и себе.

Пока Беннетт наливал кофе и разбирал пузатые бутыли коньяка, спрашивая себя, а есть ли на свете какое-нибудь дело, которое этот хозяин делает своими руками, По пересек комнату и вернулся, держа в руках большую коробку сигар.

– Курить будете? – спросил он. – Рекомендую. Это «Коиба» – любимые сигары Кастро до того, как он бросил эту вредную привычку.

– С удовольствием, – ответил Беннетт. – А что, их можно купить здесь?

– Не имею ни малейшего представления. К счастью, он присылает их мне с Кубы. Время от времени мы с ним сотрудничаем. Куба меняется на глазах. Что за интересное место! – Он отрезал кончики у двух сигар и протянул одну из них Беннетту.

Они уселись в кресла, стоящие у камина. Дымок сигар поднимался вверх, голубые колечки светились на фоне пламени камина, и Беннетта охватила приятная нега, особенно когда первый глоток коньяка скользнул в горло, растекаясь теплом в желудке.

– Последний вопрос, – произнес По. – Если мы действительно собираемся работать вместе, думаю, можно обойтись без формальностей. Я же не могу все время звать вас мистер Беннетт. Как ваше имя?

– А его у меня нет, – смущенно улыбнулся Беннетт и выпустил еще одно колечко дыма. – Вообще-то, конечно, есть, но я его не употребляю. Дурацкая идея моей матери. В школе все смеялись, так что я перестал на него отзываться.

– Боже праведный, все понятно. Лучше я буду называть вас Беннетт. – По поставил свою рюмку на стол. – Хорошо. Ну-с, перейдем к делу. Я собираюсь нанять вас на работу, которая, строго говоря, не является таковой в привычном смысле этого слова, но из того, что я услышал о вашем прошлом, не думаю, что это вас серьезно обеспокоит. Не волнуйтесь – она не совсем нелегальна. По крайней мере, долгий тюремный срок вам не грозит.

– Существует любопытная статистика, – сказал По, – которая имеет непосредственное отношение к моему предложению. Представьте себе: около сорока процентов французов работают на государственной службе. Вы, конечно, понимаете, особенно если сами работали в Париже, что сие означает для честных трудяг вроде меня и вас.

Беннетт кивнул. Он прекрасно помнил лавины запутанных формуляров и многостраничных отчетов – он называл их «бумажным поносом», – угрюмый саботаж самоуверенных бюрократов и часы, убитые в душных, пыльных офисах за отбиванием налоговых атак на доходы его компании.

– Да, – произнес он. – Это, кстати, было одной из причин моего ухода. Мне казалось, что вскоре я окажусь погребенным под грудой отчетов и циркуляров.

– Совершенно с вами согласен. А теперь представьте себе: все эти миллионы и миллионы лентяев, способных только перебирать бумаги, тоже хотят получить свои денежки в конце каждого месяца. А еще медицинскую страховку, и немалую, и пять недель отпуска в год, и пенсии с индексацией. – По в задумчивости стряхнул пепел с сигары. – Прелестная система, согласен, но только если вы находитесь на том конце, куда капают деньги, так? Увы, для остальных она совершенно неприемлема. Вы в курсе, какие налоговые ставки придумали французы для тех несчастных, что осмелились заработать себе на жизнь и не прогорели? Шестьдесят, семьдесят процентов. Иногда больше. – Он помолчал, потягивая коньяк.

– Ну да, это правда, – согласился Беннетт. – Но все же уходят от налогов.

– Да, справедливое замечание. И с вашей помощью я хочу примкнуть к их рядам. Еще рюмочку? – Он вопросительно взглянул на Беннетта. Молодой человек вскочил, принес графин и разлил по рюмкам бледно-золотую жидкость, глядя на причудливые узоры, которые коньяк создавал на стеклянных стенках. Мысль о том, что ему предлагают сменить жалкое существование надзирателя унитазов на роль помощника такого человека, как По, принесла ему странное удовлетворение, и в эту минуту Беннетт решил принять предложение хозяина, в чем бы оно ни заключалось.

– Уже несколько лет у меня есть небольшая собственность в Монако, там власти занимают более умную позицию по отношению к богатым людям и их налогам. Но все-таки существуют две основные загвоздки. Во-первых, в Монако я чувствую себя примерно так же, как вы на самой маленькой яхте, – мне тесно, мне не хватает простора, там слишком много людей. А во-вторых, несмотря на все это бюрократическое сумасшествие, мне нравится жить во Франции. Так утомительно и неудобно сокращать время жизни во Франции до шести месяцев в году.

Знания Беннетта о подоходном налоге для богатых были довольно поверхностными.

– Проведете во Франции больше шести месяцев хотя бы на день – и вас тут же объявят резидентом для налоговых целей и набросятся на вас со всех сторон. – По глубоко затянулся сигарой и выпустил колечко дыма. Беннетт с удивлением увидел, что оно было идеально ровным. – И это как раз и подводит нас к нашему маленькому и абсолютно невинному розыгрышу. Как вы знаете, официальной границы между Монако и Францией не существует – ни таможни, ни паспортного контроля, ни иммиграционных стоек. Конечно, властям довольно сложно определить, сколько времени человек проводит по ту или по эту сторону границы.

– И они не желают верить вам на слово, верно?

По поднялся, повернулся спиной к камину и оглядел Беннетта сверху вниз, медленно покачивая головой:

– Нет, мой мальчик, все не так. Видите ли, не они должны доказывать, где я нахожусь, это я должен им это доказать. Я должен представить неоспоримые доказательства того, что каждый год более полугода обитаю в Монако. А будучи французами, они всегда пользуются своим правом брать мои слова под сомнение. Понимаете мою проблему?

– Конечно, понимаю, – подтвердил Беннетт. – Но как же вы докажете, что вы там находитесь? Попросите аудиенции у князя Ренье? Или будете каждый день отмечаться в полицейском участке?

– К счастью, до этого дело пока не дошло. Но мне придется представить достаточно убедительные доказательства – счета из ресторанов, квитанции из прачечной, химчистки, от уборщиков, из винных магазинов и так далее. Ну и конечно, солидный счет за телефонные переговоры. Вы же знаете, что французские власти просто обожают телефонные счета. Другими словами, надо установить мое постоянное бумажное присутствие в Монако.

– Я так понимаю, что суть предложения до вас дошла.

– На бумаге. И только в течение следующих шести месяцев, а дальше поглядим. Я буду платить вам наличными, поэтому проблем с налогообложением у вас не возникнет. Конечно же, вы будете жить в моей квартире в Монако. Будете ездить на моей машине, подписываться моим именем, расплачиваться с местными торговцами от моего лица, регулярно посещать два или три ближайших ресторана. Я дам вам образец моей подписи. Вам будет легче ее подделать, если повернете документ вверх ногами. Пара часов тренировки, и вы станете подписываться лучше меня. – По ухмыльнулся и широко развел руки в стороны. – Ну, что вы думаете? Не слишком тяжелое испытание для вас?

Беннетт прикончил остатки коньяка и подавил желание налить себе еще. Он с трудом сдерживал нарастающее волнение от мысли, что ему будут платить за то, чтобы он жил как миллионер. Ну конечно, это мошенничество, однако он с радостью согласится быть его участником.

По сам налил еще коньяка в рюмку Беннетта, проигнорировав его слабые попытки возразить.

– Ну что, как, на ваш взгляд, достойная схема? Вопросы? Возражения? Предложения?

– Должен признать, пара вопросов у меня возникла. Например, вы ведь только что познакомились со мной, а уже предлагаете стать вашим соучастником в утаивании налогов.

– А вас это беспокоит? Вы же сами сказали – все утаивают. Наш маленький план касается только нас двоих – вас и меня. Что, французская экономика разорится? Стариков-пенсионеров выбросят из домов престарелых? Больницы закроются? Может быть, вся нация придет в упадок? Произойдет девальвация франка? Может быть, президент нашей республики откажется от четырех перемен блюд на обед в ресторане «Липе», а то он повадился ходить туда каждый день…

– Да нет… – задумчиво произнес Беннетт. – Если смотреть с этой стороны, то вроде бы все не так уж страшно.

– То есть если мы договоримся о том, чтобы не тревожить наше общественное самосознание, то нам особенно не о чем беспокоиться? Хотя, конечно, существует риск разоблачения.

– Риск минимальный, – заявил По. – Конечно, если кому-нибудь из нас не придет в голову самому раскрыть нашу тайну. – Он улыбнулся, брови поползли вверх. – Но, уверяю вас, это буду не я.

– Ну а если представить себе – только представить, заметьте, такую гипотетическую ситуацию, в которой я оказываюсь «нескромен». – Коньяк придал Беннетту смелости. – Ну, например, через шесть месяцев я… ну, в общем, надумаю вас кинуть. Начну шантажировать или что-нибудь в этом роде. Почему вы решили, что мне можно доверять?

По вздохнул с таким видом, как будто объяснял наивному ребенку общеизвестные истины.

– В бизнесе, друг мой, такого понятия, как «доверие», просто не существует. Я думал, ваш печальный опыт с господином Бринфорд-Смитом вас этому научил. – Он внимательно посмотрел на Беннетта, давая молодому человеку возможность уяснить, что эта сторона дела была им давно продумана. – Вы понимаете, что мы обсуждаем гипотетическую ситуацию, поэтому прошу не принимать мои слова как направленные лично против вас. Но если вы решите предпринять что-нибудь… ну, выходящее за рамки наших договоренностей, мне придется отказаться от вас. Я скажу, что никогда в жизни вас не видел, и притяну вас к ответу по суду за подделку документов, кражу и преступное самозванство. Мне, конечно, это будет весьма утомительно, но вам будет гораздо хуже. Мои адвокаты не очень дружелюбные люди, да и французские тюрьмы имеют плохую репутацию. По крайней мере, мне об этом рассказывали.

– Я вас найду. Не сам, конечно. Симо найдет, к примеру. А у него очень богатая фантазия, у нашего Симо.

Беннетту представилось, что беззвучный японец может с ним сделать, уж по крайней мере не бокал шампанского подать. Он взглянул на По. Его лицо сохраняло привычное, благожелательно-расслабленное выражение. По упомянул о возможной расправе с добродушным видом, но от этого равнодушного тона по спине Беннетта пробежал холодок. Почему-то он не сомневался в том, что По не моргнув глазом выполнит любую из своих угроз.

Внезапно По рассмеялся и похлопал Беннетта по спине:

– Давайте не будем портить такой приятный вечер. В любом случае мое предложение останется нашим маленьким секретом, взаимовыгодным союзом. Обдумайте его. Вы проведете лето в комфорте, с деньгами в кармане, а я останусь здесь. Мне здесь нравится. Единственным пострадавшим будет безликий налоговый агент, но мне кажется, мы и так слишком много переплатили ему в прошлом. – По докурил сигару и бросил окурок в камин. – И кто знает? Может быть, мне удастся найти вашу пропавшую яхту. Я знаком с несколькими влиятельными людьми на Карибах.

Беннетт представил себя в Монако – какое-то время он будет богат, ему не придется думать о хлебе насущном и он сможет спокойно обдумать перспективы своей будущей жизни. Да и какие у него альтернативы? Стать офисной крысой, да и то при условии, что он найдет себе работу. Или возить саудовского принца по Провансу? Или провести еще одно лето в нищете, пусть даже в распрекрасном Любероне? Черт побери! Разве это не тот шанс, которого он ждал, на который надеялся, когда размещал в газете объявление? Почему же не попробовать? Не пожить для разнообразия как богач?

– Молодец, мой мальчик! Я очень рад. – За этим последовал еще один удар по спине. – Оставьте свой адрес, утром я пришлю Симо, чтобы оговорить детали. – По зевнул, потянулся и посмотрел на часы: – О, как поздно, прошу меня простить, мне необходимо выспаться.

Они вышли в тихую прохладу ночи. Звезды пронизывали нависшую черноту неба, создавая на нем причудливый узор. Проехав сквозь арку, Беннетт глянул назад и увидел фигуру По на фоне одной из освещенных дверей, тот махал на прощание рукой. Массивные ворота закрылись за его машиной. Беннетт слегка поежился. Ему показалось, что этот вечер был тщательно продуман и скрупулезно выверен с начала и до самого конца. А может быть, так проходили все вечера в доме По?

* * *

Симо припарковал свой черный «ситроен» на деревенской площади. Его экзотическая внешность и строгий черный костюм произвели впечатление на группу женщин, болтающих около бакалейной лавочки. Они замолчали и с неприкрытым любопытством уставились на него. Когда он повернул на аллею, ведущую к дому Беннетта, они со значением покивали друг другу и вернулись к прерванному разговору. Вечером они расспросят Жоржет о том, что за дела у ее англичанина с этим странным посетителем. Симо не обратил на них внимания. Он привык, что на него вечно пялятся, – как и следовало ожидать, местные варвары также не имели ни малейшего представления о манерах.

Он постучал. Беннетт открыл дверь, и мужчины торжественно поклонились друг другу.

– Bonjour, bonjour. – Жоржет появилась из кухни. Глаза ее под желтой бейсболкой горели любопытным огнем. – Alors, un petit café?[31] – Она бегом вернулась на кухню и выключила радио, чтобы удобнее было подслушивать. Беннетт задумчиво почесал затылок, Симо стоял не шевелясь. Обсуждать дела при Жоржет, сделать ее, а потом и ее деревенских кумушек неофициальными участниками заговора было все равно что объявить о нем по национальному радио. В кафе тоже не пойдешь – там на них бы насело еще больше любопытных.

– Конечно. Я говорю на всех европейских языках.

– Тогда мы будем говорить по-английски. – Он кивнул в сторону кухни. – Она не понимает ни слова. Давайте присядем здесь.

– Наверное, вам следует кое-что записать, – сказал Симо. – И прежде чем мы начнем, прошу вас вернуть мне письмо нашего общего друга.

Беннетт отправился за письмом, а Жоржет, воспользовавшись моментом, принесла кофе. Она пыталась заговорить с Симо, но, фыркнув, снова ушла на кухню, когда он упорно продолжал отвечать на все ее вопросы по-английски.

– Вот, пожалуйста. – Беннетт протянул Симо конверт.

Симо проверил, на месте ли письмо, убрал конверт в карман, закурил сигарету и начал говорить тихим и монотонным голосом:

– Адрес: резиденция Гримальди, авеню Монте-Карло, это совсем рядом с Плас-дю-Казино. Два верхних этажа. Машина – темно-синий «мерседес», номерной знак 380 SL, зарегистрирован в Монако. На прошлой неделе прошел техобслуживание. Будет стоять в подземном гараже. Рядом с ним есть место для вашей машины. Кредиты открыты в трех ресторанах – «Купол», «Людовик XV» и «Рожер Верже». За еду не расплачивайтесь, только подписывайте счета. В конце месяца, когда получите все счета, позвоните мне и назовите сумму. Я пришлю вам чеки, а вы перешлете их на центральный почтамт в Монако. Той же системы будем придерживаться в отношении телефонных счетов и электричества, так же будем поступать и со штрафами за неправильную парковку. Пожалуйста, три или четыре раза в месяц нарушайте правила, хорошо? Вам все понятно?

– Пока все выглядит несложно. А скажите, кто-нибудь будет приходить убирать квартиру?

– Предыдущую femme de ménage[32] отослали назад на Филиппины. Вам надо будет нанять новую. – Он кивнул в сторону кухни. – Не ее. Платите наличными.

– Ах да. Я как раз хотел об этом спросить. Понимаете, сейчас у меня совсем нет денег, а мне надо оплатить счета, которые…

Симо поднял руку, и Беннетт в первый раз заметил, что косточки указательного и среднего пальцев у него гораздо крупнее и тверже остальных, а по внешнему краю ладони тянется гребень затвердевшей кожи, наподобие черепашьего панциря. Наверное, он может разбить кирпич с одного раза, подумал Беннетт. По крайней мере, сломать шею.

– Раз в месяц, пятнадцатого числа, вам будут приносить на квартиру двадцать тысяч франков. – Он вытащил из кармана коричневый конверт. – Здесь первый платеж. Тут же ключи от машины и от квартиры и образец подписи нашего друга. Я позвоню вам в Монако завтра в восемь вечера, чтобы удостовериться, что вы на месте и устроились. – Он посмотрел на часы. – Вопросы есть?

Беннетт какое-то время изучал свои записи, затем покачал головой:

Симо встал, и Беннетт проводил его до двери. На пороге японец обернулся и слегка поклонился:

– Желаю вам приятно провести время в Монако.

Беннетт неторопливо вернулся в гостиную, где его уже ждал инквизитор в бейсбольной кепке. Жоржет, все еще обиженная холодностью посетителя, убирала чашки с кофе со стола и с неодобрением поглядывала на раздавленную в пепельнице сигарету Симо.

– Итак, – сказала она, – это был японец. Не сомневаюсь, что у вас с ним какие-то дела.

– Вообще-то, Жоржет, я подумываю о том, чтобы купить машину. «Тойоту». Очень хорошие машины, эти «тойоты». Такие надежные.

– Но недешевые. – Жоржет склонила голову набок, ожидая дальнейшей информации.

– Совершенно верно. Поэтому я решил принять предложение о работе на следующие несколько месяцев. У меня будут сплошные разъезды. Начинаю прямо завтра. – Он увидел, что глаза Жоржет сузились. – Не беспокойтесь, я вам заплачу.

– А кто будет заботиться о вашей одежде? Кто будет ее чистить? Чинить? Кто будет стирать ваши рубашки, заботиться о вас как о собственном сыне? А?

– Не волнуйтесь об этом, прошу вас. Я буду жить в гостиницах.

– Эти дикари. Они же не отличат крахмала от сливового варенья. Я-то знаю, мне об этом рассказывали.

* * *

Вечером, пока Беннетт морально и физически готовился к отъезду, Жоржет зашла в кафе «Крийон» за ежедневной порцией ликера и сплетен. Как обычно, на высоком стуле у стойки бара сидел месье Папин. Он отдыхал после утомительного дня, целиком посвященного мелкому вымогательству и вскрытию конвертов над паром. По крайней мере три деревенские дамы уже сообщили ему о том, что у Беннетта был неизвестный посетитель – «японец в костюме, совершенно невероятно», – и он бочком подобрался к Жоржет, чтобы разведать обстановку.

– Et alors, ma belle,[33] – прошептал он ей тихонько на ухо, как будто назначая свидание под старой липой на заднем дворике кафе. – У тебя сегодня был жаркий день?

Жоржет не хотела признавать, что и сама не имеет представления о цели сегодняшнего визита, и к тому же она терпеть не могла Папина, поэтому несколько мгновений помедлила, прежде чем ответить с многозначительным видом:

– Не твое дело. В некоторые вещи лучше не совать свой нос.

Она глотнула ликера и с наслаждением ощутила, как мягко он проскользнул в горло.

– Японец приехал на очень дорогой машине. Une grosse Citroën.[34] А один костюм чего стоит! Наверняка он очень серьезный мужчина. Это друг месье Беннетта?

– Папин, я могу тебе сказать только одно: месье Беннетт завтра уезжает из города и вернется он нескоро. Ох как нескоро! Уезжает по делам. А больше я тебе ничего сказать не могу.

Папин кивнул и постучал пальцем по кончику носа.

– Наверное, он захочет, чтобы его письма пересылались по новому адресу.

– Да, – сказала Жоржет. – Мне. И если возможно, чтобы приходили нераспечатанными.

Она допила свою рюмку, со стуком поставила ее на стойку бара и вышла из кафе повеселевшая. Как она его уела! Вот противный маленький уродец, вечно сует нос в ее дела. Ну ладно, в этот раз не совсем в ее дела, надо признать, но это ничего не меняет.

Жоржет настояла на том, что сама будет паковать вещи Беннетта, и сейчас она стояла на коленях перед чемоданом, старательно заворачивая каждую туфлю в отдельный полиэтиленовый мешок. Рубашки были уже переложены папиросной бумагой, носки и галстуки наглажены и уложены рядами, а Жоржет все бормотала о зверском обращении с бельем и некомпетентности коммерческих прачечных и о вездесущей моли, которая подстерегает простофиль вроде Беннетта буквально в каждом гостиничном номере. Там же никто никогда не убирает! Беннетт искренне жалел, что не может взять ее с собой. Она никогда не выезжала за пределы Авиньона – пентхаус в Монако показался бы ей просто другим миром.

– Нет, правда. Но я буду писать. Уверен, время от времени я смогу возвращаться сюда.

Жоржет шмыгнула носом, пригладила верхний слой папиросной бумаги, закрывающий три аккуратно сложенных свитера, и со вздохом удовлетворения захлопнула потертую крышку чемодана:

Беннетт проверил карманы пиджака, два тяжелых свертка купюр придавали уверенности. Так, ключи на месте. Паспорт тоже, на всякий случай. Ну все, он готов.

– А если кто-нибудь о вас спросит? Что им сказать?

– Скажите, что я уехал в путешествие. – Он поднял чемодан. – Я пришлю вам открытку. Много открыток.

Жоржет поняла, что больше он ей ничего не скажет, еще раз шмыгнула носом и неловко потрепала его по руке:

– Бедный мальчик, не забывайте каждый день менять носки.

* * *

Беннетт вел свой маленький автомобиль по шоссе со скоростью семьдесят пять миль в час, то и дело переходя в правый ряд, чтобы пропустить то «БМВ», то «мерседес», которые пролетали мимо, презрительно обдавая его выхлопными газами. Сезон еще только начался, но машин с немецкими и швейцарскими номерами на дороге было уже полно, а их водителям после долгой зимы не терпелось побыстрее добраться до жаркого южного солнца. Неделя-другая, и они помчатся назад в свои офисы в Мюнхене или клиники в Женеве демонстрировать свеженький загар коллегам и будут мечтать о втором отпуске в конце лета. Постепенно Беннетт проникался мыслью об уникальности своего положения. Дурные предчувствия, которые он было начал испытывать, развеялись как дым при мысли о полностью оплаченных целых шести месяцах тепла и солнца. Как это По назвал их план? Невинный розыгрыш. Пострадает только безликий налоговый агент. Хе-хе, убедительный аргумент, действительно, это не большее преступление, чем те сложнейшие финансовые схемы, что ежедневно разрабатываются в крупных компаниях со священной целью увеличения дивидендов и удовлетворения интересов акционеров.

Мимо пронеслись дорожные указатели на Канны и Антибы. Беннетт посмотрел на часы – слишком поздно останавливаться на обед. К тому же ему хотелось увидеть свою летнюю резиденцию, вдохнуть кондиционированный, разреженный воздух квартиры, оглядеть город, который Бринфорд-Смит с завистливой иронией называл городом «Миллионер-Сюр-Мер», и начать новую жизнь по законам По. Не доезжая Ниццы, он свернул с шоссе и поехал по дороге, петляющей вдоль побережья, мимо Вильфранша, Болью и Эза. Пейзажи, мелькающие за окном, вызвали у него легкую ностальгию – каждый напоминал счастливые деньки, а в особенности ночки, которые он провел в местных отелях в компании старлеток и моделек, празднуя окончание очередного проекта. В то время поездка на Ривьеру была логическим завершением удачных съемок. Ну и покутили же они тогда! В отчетах для бухгалтерии они указывали: «Поиск новых съемочных площадок», пока главный бухгалтер компании не положил конец этому безобразию. Беннетт усмехнулся: да, пожалуй, объяснять покупку револьвера «Магнум‘73» как «средства для снятия напряжения рабочей группы» – это было немного слишком…

Беннетт пересек границу Монако, и ему сразу же стало неудобно за свою маленькую, не очень новую и весьма запыленную машину. Пожав плечами, он повернул в сторону порта, а затем остановился, чтобы сориентироваться.

Монако – совсем маленькая страна. Все княжество можно было бы разместить на территории нью-йоркского Центрального парка, поэтому последние десятилетия страна росла и развивалась вверх. В итоге практически все двадцать тысяч местных жителей нынче обитают в небоскребах. Исключение составляет только глава государства – князь, представитель одной из старейших правящих династий мира. Он живет во дворце, окруженном неким подобием сада. Кроме дворца, в его распоряжении находится придворный оркестр, дворцовая охрана и целая батарея средневековых пушек, готовых в любой момент прогнать назад захватчика, посмевшего встать из-за карточного стола или оторваться от своего игорного автомата. Полиции в стране много, полицейские щеголяют в наглаженной униформе. Преступность – это что-то, о чем горожане читают в газетах в разделе «Новости из-за границы». В общем, Монако – идеальное место для человека, желающего остаться наедине со своими деньгами и в полной мере насладиться ими.

Беннетт медленно проехал вдоль залива, свернул на холм, который вел к казино, и вскоре подъехал к парковке у подножия резиденции Гримбальди. Он открыл замок на шлагбауме своим ключом, осторожно объехал высунувшуюся из-за других машин морду белого «роллс-ройса» и припарковался рядом с «мерседесом» По. Пока все было так, как рассказывал Симо. Беннетт вылез из машины, потянулся и огляделся по сторонам – да, эта парковка легко сошла бы за выставку современных машин класса А. По сравнению со стоящими рядом начищенными и отполированными красавицами «пежо» показался Беннетту еще меньше и еще грязнее. Интересно, а не штрафуют ли здесь за немытую машину, подумал он.

Лифт был сверху донизу обит коврами и обвешан зеркалами. С гидравлическим вздохом он понес Беннетта наверх, в пентхаус, как будто возражал против его потрепанного чемодана. Беннетт пересек небольшой холл и отпер дверь, на которой не было ничего, кроме круглого дверного глазка.

Похоже, По выбирал себе собственность, руководствуясь видом из окна. По крайней мере, открывавшаяся из квартиры панорама поражала воображение. Сквозь стеклянную стену гостиной, за террасой, уставленной горшками с геранью и олеандрами, Беннетт видел Средиземное море, блестящее и переливающееся в свете вечернего солнца. Комната была отделана в современном стиле – стекло, натуральная кожа и фурнитура из нержавеющей стали, – совершенно безликая, за исключением нескольких книг, стопки компакт-дисков около стереосистемы и коллекции подписанных и обрамленных в рамки плакатов тридцатых годов, рекламирующих зимние развлечения Канн и Монте-Карло. В дальнем углу находилась винтовая лестница, которая вела на нижний уровень. Беннетт не замедлил по ней спуститься. Он тотчас же обнаружил, что весь нижний этаж представляет собой спальню с огромной кроватью и пристроенной рядом гардеробной и ванной комнатой с туалетом – исключительно эгоистическое, но очень комфортабельное расположение. Забавно, но эта огромная квартира совершенно не предполагала наличия гостей – если только они не собирались разделить постель с ее хозяином. Беннетт поставил чемодан, открыл скользящую вбок дверь и вышел на вторую террасу, которая была немного меньше первой и смотрела на восток. Вот идеальное место для встречи рассвета. Воздух был теплым, ласковым, градусов на десять выше, чем дома, а далеко внизу миниатюрные лодки, подгоняемые легким бризом, скользили по зеленоватым волнам залива. Беннетт особенно отчетливо осознал, как ему повезло. Да, лето в таком месте не будет обременительным.

Ладно, распакуемся позже. Сначала дело. Начнем с «мерседеса» – его срочно нужно объездить, да, еще найти неположенные для парковки места и набрать штрафов. Он спустился на лифте и несколько минут провел в машине По, прилаживая под себя сиденье и зеркала, вдыхая запах новой кожи, поглаживая сверкающую приборную доску. Дверца машины захлопнулась с тихим мелодичным хлопком, напоминающим звук закрывающегося банковского сейфа, и Беннетт вставил ключ в замок зажигания. Машина сыто заурчала. «Да, дружок, – сказал себе Беннетт, – это другой мир, здесь не место малышу „пежо“, и манера езды должна быть другая». Видимо, вместе с машиной он получил право первому трогаться с места у светофора, по крайней мере, Беннетт почувствовал непривычное уважение к себе со стороны других водителей. А может быть, дорожные разборки и грубость, подобно преступности, нищете и подоходному налогу, не допускаются в эту страну и не имеют права нарушать привычный, размеренный ритм, которому следуют жители княжества Монако?

По дороге Беннетт несколько раз останавливался, чтобы купить вина, хлеба, кофе, молока и подарок себе любимому – пару солнечных очков от Армани, – но так и не смог получить талон за неправильную парковку, хотя специально стремился к этому. Что, на владельцев «мерседеса» правила парковки не распространяются? Он решил хорошенько испытать терпение полиции и оставил машину прямо у ступеней казино, а сам пошел в «Кафе де Пари», купив по дороге новое издание «ресторанной библии» Монако. Он выбрал столик на террасе и заказал пиво. Официант, принявший заказ, улыбнулся ему весьма натурально. В конце сезона, к августу, официанты утратят способность улыбаться – вместо этого их уставшие губы будут демонстрировать лишь подобие тоскливого оскала.

Со своего места Беннетту была видна вся площадь. Налево от него возвышалась громадина казино, построенная в стиле рококо; когда-то неудачливые игроки прозвали ее «адским собором». Направо виднелись тенистые сады, разбитые при казино, – белоснежные мраморные статуи начищены, газоны выбриты, деревья политы, а между ними, как тени, бродили полчища садовников, готовых уничтожить любой сорняк, который будет настолько глуп, что полезет на свет в этом священном месте. Напротив стоял «Отель де Пари», здесь впервые в мире приготовили crêpe Suzette,[35] сюда же первым делом направлялись вновь прибывшие туристы, желающие инвестировать свои честно заработанные деньги в рулетку и покер. Вот к парадной лестнице подъехал черный лимузин, из которого вышел чрезвычайно пожилой господин, держа на согнутом локте чрезвычайно белокурую девицу. Господин нахмурился и неодобрительно оглядел залитую солнцем площадь, затем повернулся к дверям. И тут же целый лес услужливых рук буквально поднял его и почтительно понес внутрь, в прохладу и полумрак игральных залов.

Принесли пиво, а вместе с ним и счет, из которого Беннетт узнал, что пиво в этом заведении стоит тридцать франков, ровно в три раза больше, чем в кафе Леона в Сен-Мартине. «Ну а мне-то что, в конце концов? – сказал себе Беннетт. – Сегодня я уже не плачу. Сегодня я только подписываю». И он раскрыл свою «ресторанную библию». Ему необходимо было вдохновение. Внимательно изучив все три ресторана, которые назвал ему Симо, он решил начать с самого верха и отведать стряпни знаменитого Алена Дюкасса, шеф-повара ресторана «Людовик XV». Французский справочник по ресторанам относил его к десятке лучших – ему был присвоен рейтинг девятнадцать из двадцати возможных баллов. Совершенно очевидно, что он также был самым дорогим из всех ресторанов, в которых Беннетт ужинал последние несколько лет. Теперь он был даже рад, что не перекусил по дороге.

При мысли об ужине Беннетт вспомнил о своей домашней работе – надо было хорошенько натренировать руку, чтобы изящно и точно повторять все взлеты и выверты причудливой росписи По. Он дал официанту на чай, получил в ответ усталый кивок и направился к своему «мерседесу». Там его наконец-то ждал штрафной талон, заткнутый за левый дворник. Со вздохом облегчения Беннетт сунул его в карман и поехал в свой новый дом (точнее, завернул за ближайший угол) с приятным чувством исполненного долга.

Вечернее солнце еще освещало террасу, и теплые отсветы играли на стенах гостиной. Беннетт порылся в музыкальном наследии По – фу, сплошная опера. Он мельком подумал, а не послушать ли для разнообразия оперу, вдруг он расслышит в коллективном звучании хора голос мамочки, передернул плечами и поставил сборник арий в исполнении Френи. Пусть прекрасная музыка сопровождает его творческий процесс. Интересно, а подделка подписи с согласия ее владельца – это преступление или как? Ладно, это вопрос чисто эмпирический, он тут ни при чем. Он живет здесь, в квартире По, и поэтому будет вести себя как По и подписываться как По. Беннетт устроился поудобнее на диване за кофейным столиком, разложил на стеклянной поверхности блокнот и вытащил образец подписи. Поначалу ему пришлось повернуть ее вверх ногами, как По и советовал. Этот процесс почему-то вызвал у него болезненные воспоминания о школьных годах: в наказание за разговоры на уроке его заставляли написать сто раз фразы типа: «я не буду болтать на уроках» или «болтун остается невеждой». Все же насколько проще переписывать всего четыре буквы, пусть хоть и сто раз. Через час его вариант подписи «Дж. По» был вполне похож на оригинал – достаточно для того, чтобы провести скучающего официанта.

Взгляд Беннетта упал на одну из книг, лежащих на столе, – квадратный томик небольшого формата, на обложке – фотография грязной натруженной руки, держащей бесформенный черный комок. Название, написанное белым шрифтом по черному фону, гласило: «Трюфель: загадка черного бриллианта». Он полистал книгу. Она была полна иллюстраций – фотографий роющих землю собак, грязных рук, сжимающих трюфели, или чистых рук, сжимающих пачки банкнот, десятков морщинистых, обветренных лиц. В начале главы под названием «Трюфельные мошенничества» Беннетт обнаружил несколько листков бумаги, исписанных летящим почерком По, – какие-то цифры и комментарии. Как забавно, подумал Беннетт и решил почитать заметки По за ужином.

Его собственные знания о самых дорогих в мире грибах, хоть их и нельзя было назвать энциклопедическими, все же выходили за рамки сведений простого обывателя, который пробует трюфели раз в жизни, и то во время неукротимого приступа экстравагантности. Но Беннетт долго жил во Франции, а там невозможно пробыть хоть сколько-нибудь длительное время, не почувствовав всей важности, нет, скорее священной силы, которой обладают эти удивительные природные феномены с их острым, пикантным вкусом. Да, французы преклоняются перед трюфелями, бесформенные черные комки считаются бриллиантами в короне La France gastronomique.[36] Колебания цен на трюфели становятся предметом обсуждения в газетах. Об их качестве, которое год от года меняется в зависимости от погодных условий, ведутся жаркие споры в барах и ресторанах по всей стране. Гурманы-патриоты от Лилля до Каркассона сходятся во мнении, что качество французских трюфелей многократно превышает вкусовые свойства белых итальянских – и горе тому, кто осмелится с ними спорить. Если в англосаксонских странах чистоту превозносят настолько, что порой путают ее с благочестием, то французы не такие. Они, по крайней мере, честны в том, что главное для них – желудок, и плевать им на мыло и кувшин с водой, поэтому, наверное, трюфели и стали иконой именно здесь. Кстати говоря, в некоторых деревнях до сих пор проводят «трюфельные службы» в честь окончания особенно удачного сезона. Другими словами, трюфели для французов – священный объект, а к этому добавляется трепет при мысли об их совершенно неприличной дороговизне. Если, конечно, вам надо самому платить за них, усмехаясь про себя, подумал Беннетт.

Как-то в январе, когда было ужасно холодно, он провел целый день на склоне горы Мон-Ванту в компании дяди Жоржет по имени Бертран, который зимой занимался braconnage,[37] или нелегальным добыванием трюфелей. Вся деревня знала об этом, но все молчали, поскольку дядя, не скупясь, раздавал сельчанам некондиционные грибы и очистки. Он никогда не занимался торговлей, нет, ему было достаточно самого процесса поиска, невероятной радости от находки очередного гриба, чувства невиданной свободы, что они достаются ему бесплатно, ну и конечно, он обожал их готовить и поглощал во всех видах. Дядя Бертран работал вместе со своей таксой – низкорослой, кривоногой и крепкой сучкой. Перед мысленным взором Беннетта сразу же предстала картина: грузный пожилой мужчина стоит на четвереньках и осторожно ковыряет землю тонкой палочкой, а рядом с ним в нервном ожидании застыла собака и наблюдает за его работой. В тот день они наковыряли немало трюфелей, а потом у себя дома Бертран приготовил ему лучший омлет, который Беннетт когда-либо пробовал. Даже сейчас при мысли об этом омлете рука Беннетта сама потянулась к телефону.

Он заказал столик в «Людовике XV» и проверил, открыт ли там для него счет. «Bien sûr, monsieur Рое, bien sûr. À très bientôt»,[38] – произнес профессионально приветливый голос на том конце провода. Однако как мило люди разговаривают с богатыми, подумал Беннетт и пошел вниз принять душ. В гостиной его приветствовали звуки «Травиаты», лившиеся из стереосистемы. Благодаря встроенным колонкам опера была прекрасно слышна и в спальне, и в ванной комнате размером с олимпийский бассейн.

Спустя полчаса, облаченный в легкий светло-серый костюм, белую рубашку и небрежно повязанный галстук в черный горох, который, по его замыслу, должен был придать ему вид беззаботного процветания, Беннетт налил себе бокал вина и вышел на террасу. Уселся в кресло и стал разглядывать освещенные неоновыми фонарями пальмы и поблескивающую вдали черноту залива. В воздухе висело ощущение магического присутствия – неуловимого, эфемерного, но от этого не менее ощутимого. Подумать только, он – часть гламурного мира, ну кто бы мог себе такое представить? Через полчаса его ждет лучший в мире ужин. Единственное, чего ему не хватает, – это компании, с которой он мог бы разделить прелести жизни миллионера на содержании. Завтра надо будет позвонить и выяснить, остались ли еще свободные девчонки из числа его прошлых знакомых. Время бежит, многие из них променяли свободную жизнь на «набор счастливой женщины»: деревенский домик, пару сопливых ребятишек и «вольво» в гараже.

Он вошел внутрь, чтобы подлить себе вина, и застыл на месте при звуке телефонного звонка. Посмотрел на часы. Ровно восемь.

– Лучше и представить себе нельзя. Я даже умудрился заработать штраф за парковку.

– Нет, скорее всего, никто не позвонит. У вас есть наш номер телефона?

Беннетт с негодованием посмотрел на издающую короткие гудки трубку, но потом пожал плечами и рассмеялся. Да, наш месье Симо болтливостью не отличается, подумал он. А может быть, опаздывает на очередное занятие по карате?

* * *

На другом конце провода Симо положил трубку на блестящий черный пьедестал и повернулся к По:

– Он там. Говорит, что у него все в порядке и что никто не звонил.

По потянулся к вазочке с оливками, выбрал одну и задумчиво оглядел ее.

– Я и не думал, что он позвонит. Ты же знаешь, как он нервничает, когда ему надо хотя бы подойти к телефону. Так когда доставка?

– В субботу вечером. Я позвоню Беннетту чуть позже, предупрежу его, чтобы сидел дома.

– Хорошо. – По закинул оливку в рот. – Ах, Симо, мы так долго ждали, старина, правда?

– Слишком долго, месье Джулиан, – сказал он. – Но это того стоит.

* * *

В огромной зале ресторана с золочеными стенами и зеркалами до потолка Беннетт позволил проводить себя к столику и уговорить выпить до ужина бокал шампанского. Он уселся и начал размышлять о прелестях ужина в одиночестве. На ум ему пришла история, которую он когда-то слышал об одиноком богатом мужчине, принадлежавшем к сливкам лондонского общества, который был объектом вожделения всех без исключения обремененных дочерьми мамаш. Одна особенно ретивая вдова, рассердившись на его вечную занятость и не желая сдаваться без боя, пригласила его к себе на вечерний прием через три месяца. Вежливо, но без спешки он достал из кармана свой дневник, полистал его, нашел нужную дату и печально покачал головой. «Какая жалость, – сказал он. – Прошу меня извинить, мадам, но в этот день я ужинаю в одиночестве».

Беннетту очень понравилась эта история. Он и сам любил одиночество, может быть, унаследовал это качество от отца, а время от времени ему было просто необходимо уединиться за трапезой, есть и пить медленно, смакуя каждый глоток, не отвлекаясь на пустую болтовню. При этом разрешалось подслушивать чужие разговоры или просто наблюдать за соседями по столикам, если, конечно, они были этого достойны, а если нет – так читать.

Сегодняшняя публика вряд ли может кого-нибудь заинтересовать, подумал он, медленно оглядываясь по сторонам. Уж слишком они ровные, гладкие, практически все среднего возраста или кажутся таковыми, за исключением парочки гламурных «девочек с Ривьеры». Это особая категория девочек, у них тонкие, гибкие фигуры, перманентный загар и такая же перманентная улыбка, они с ног до головы обвешаны драгоценностями и всегда ходят в сопровождении престарелых «папочек». К июлю все бутики Монако будут заполнены ими, они будут свешиваться с бортов яхт, их птичьи голоса будут слышны в ресторанах и казино, в ночных клубах позвякивание их petit bijoux[39] от Картье и Булгари будет заглушать музыку. Драгоценности – лучшие друзья девушки! Беннетт поймал взгляд одной из них – прелестной азиатки с кожей оттенка бледного шафрана, затянутой в темно-зеленый шелк. В ее ушах сверкали изумруды, но во взгляде читалась смертельная скука. Беннетт недолго думая подмигнул. Девушка вздрогнула, ее глаза метнулись на полметра выше его головы и застыли там. Беннетт вернулся к изучению меню.

После короткого, но тщательного изучения меню, которое ни к чему не привело, но от которого аппетит Беннетта разыгрался не на шутку, он решил сдаться и прибегнуть к помощи профессионалов. В меню было указано слишком много блюд, и все они выглядели просто великолепно, поэтому сам он не мог ни на что решиться. Он только поднял взгляд на официанта, как тот уже спешил к его столику.

– Отдаю себя в ваши руки. Что вы мне порекомендуете? Что-нибудь легкое, пожалуйста.

Первая часть обсуждения заняла минут пять. Был вызван метрдотель, подошел старший официант, и вместе они наклонились над меню, тихими голосами рассуждая о вкусах, запахах и особенностях блюд, о достоинствах винных погребов и винтажей. Беннетт откинулся на спинку стула и чувствовал себя совершенно счастливым. Посмотрите, хотелось ему крикнуть, вот три профессионала, искушенных в каждом нюансе гастрономической науки, и они спорят о том, какое сочетание вкусов и текстур доставит мне наибольшее наслаждение. Он вспомнил, что в последний раз он «выходил в свет» в кафе к Леону – обед за пятьдесят франков и бумажные салфетки. Ах, как бы ему хотелось пригласить Анни и Леона в такой ресторан! Вот уж они бы тут развернулись… Да и кто бы не развернулся? Все-таки приятно быть богатым или хотя бы чувствовать себя таковым.

Наконец совещание закончилось, верхи ресторанного менеджмента удалились на кухню, и к Беннетту подплыл официант с бокалами и серебром, которые он с ловкостью фокусника разложил на столе. Он переставил вазу с живыми цветами на сантиметр влево, разгладил рукой воображаемую складочку на белоснежной скатерти и неслышно отступил назад. Беннетт вытащил записки По и начал читать.

Первая страница начиналась с неподписанной цитаты: «Человечество изобрело вакцины, антибиотики, компьютеры, человек полетел в космос и установил антенны на Луне, однако до сегодняшнего дня он так и не научился выращивать трюфели в искусственных условиях». Ниже была изображена простая диаграмма, иллюстрирующая количество собранных грибов во Франции за последние сто лет. Беннетт пригляделся: так, в 1905 году собрали почти тысячу тонн, а хуже всего пришлось в 1987-м, тогда урожай не превысил шестидесяти девяти тонн. Прогноз на 1995–1996 годы был совсем пессимистичным: ожидалось собрать всего двадцать тонн, хотя предполагаемый спрос оценивался в шестьдесят – восемьдесят тонн. Беннетт глотнул шампанского. Да уж, теперь понятно, почему модные деликатесные лавки в Париже заламывают такие цены – восемь тысяч франков за килограмм. Этот рынок напрямую зависит от поставщиков. Беннетт попытался подсчитать, сколько стоит тонна трюфелей, но тут за спиной его возник сомелье – специалист по винам. «„Шассань-Монтраше“ тысяча девятьсот девяносто два», – сказал он почтительным шепотком. Беннетт кивнул. Фольгу размотали, пробку вытащили с должным уважением, и до носа Беннетта донесся изысканный запах виноградного нектара. Он отложил в сторону листки бумаги и целиком сосредоточился на еде.

На первое подали спаржу – свежую, чуть припущенную, бледно-зеленую с лиловыми верхушками, залитую смесью бальзамического уксуса и оливкового масла, разложенную на тарелке с искусством художника. Беннетт съел все и подтер остатки соуса кусочком хлеба. Это блюдо напомнило ему первый французский батон, который он попробовал много лет назад. Нет ничего слаще вкуса ностальгии, решил он. Когда тарелка выглядела так, будто ее облизала дюжина кошек, он откинулся на спинку стула и снова взялся за заметки По.

Судя по всему, интерес По к трюфелям не был чисто гастрономическим, и любопытство Беннетта разыгралось не на шутку. Он был заинтригован. По что, пробовал выращивать трюфели? Почему он подчеркнул вот этот абзац? «В момент созревания спора прошлогоднего трюфеля переносится (насекомым, животным, дождем, ветром) в землю. Там она прорастает в эмбрион, чье вегетативное тело, или мицелий, состоит из нитеподобных волокон, называемых гифами. Гифы грибницы образуют симбиотическую систему с корнями деревьев, называемую микоризой, и высасывают из корней сок, который кормит паразитирующую культуру трюфелей». За этим следовали замечания о типах почвы, розе ветров, широте, видах деревьев, количестве выпадающих осадков, а также выкладки по «прорывам» в сборе трюфелей, замеченным в разных районах Франции на фоне общего обнищания страны этой культурой.

Однако в Монако недостатка в трюфелях не замечалось, как отметил Беннетт, приступив ко второй перемене – молодой мерлузе, три часа назад еще плававшей в Средиземном море, приготовленной на гриле, установленном над живым огнем из березовых дров, фаршированной измельченными трюфелями, сбрызнутой растопленным маслом и поданной со слегка обжаренным базиликом. Ему еще не доводилось пробовать такой букет изысканных вкусов, и он с сочувствием посмотрел на «ривьерскую девушку», которая в двух столиках от него уныло жевала что-то похожее на капустные листья. Он мельком подумал, не лижет ли она свои изумруды между переменами, чтобы хоть как-то взбодриться.

За вторым блюдом последовал неспешный ритуал очищения стола и подготовки к финалу – тарелки были убраны, хлебные крошки сметены в подобие серебряного гробика, скатерть разглажена. Перед Беннеттом положили приборы для десерта, а он в это время потягивал вино, искренне печалясь при мысли о том, что не сможет забрать с собой всю бутылку. Простые вина он мог пить стаканами, но когда случалось попробовать нечто из ряда вон выходящее, его норма потребления резко падала. Да, есть сермяжная правда в том, что, покупая продукты лучшего качества, достигаешь существенной экономии, подумал он. Можно начать экономить прямо сейчас – отдашь триста-четыреста франков за бутылку, зато пить ее будешь два дня. Он сделал последний глоток и отставил бокал в сторону. Официант, изогнувшись так, что казалось, он воздает жертву кулинарным богам, поставил перед ним десерт – лесная земляника, запеченная в песочном тесте с сыром и обильно посыпанная кедровыми орешками. Как же чувствуют себя те, кто может позволить себе такое существование изо дня в день и всю жизнь? Эх, заразное это дело, богатство, быстро к нему привыкаешь, посетовал Беннетт и решил не налегать на десерт.

За кофе он дочитал записки до конца. Последний раздел был посвящен расчетам, проделанным По в отношении средней рыночной цены за килограмм трюфелей, а именно – четыре тысячи франков. На полях По пометил: «Не менее пяти тонн в год» – и дважды подчеркнул эту фразу. Приняв за основу указанную цену, которая, кстати сказать, была средней по стране, Беннетт быстро подсчитал, что пять тонн трюфелей будут стоить двадцать миллионов франков, или четыре миллиона долларов. В год. Боже всемогущий! Он покупает или продает? В любом случае этот его так называемый ужин – лишь капля в море, поэтому Беннетт поставил под счетом подпись с залихватским росчерком и оставил внушительные чаевые. Новости распространяются быстро везде, а в ресторанах в особенности, и поэтому Беннетта проводила до дверей маленькая армия официантов во главе с метрдотелем. Все они выразили глубокое и искреннее желание увидеть его снова и как можно скорее.

Не волнуйтесь, увидите, подумал довольный Беннетт. Он прошел пешком через сады Казино и лег спать счастливый.

Кафель террасы был еще по-утреннему прохладным и приятно холодил босые ноги Беннетта. Он разложил на столике свой завтрак: кофе, солнечные очки, записная книжка и телефон. Небо было рекламно-голубым, одно лишь облачко белело высоко над горой, украшающей задний план живописной декорации – над пиком Голова Собаки. Подступающая жара уже чувствовалась в воздухе, и Беннетт скинул банный халат, чтобы подставить раннему солнцу свое еще зимнее тело. Он унаследовал золотистую кожу матери и за неделю загорал как шоколадка. Эта способность быстро приобретать бронзовый загар радовала его, и он пользовался ею каждый год, несмотря на многозначительные кивания головами, причмокивания языком и страшные истории о пересохшем эпидермисе и раннем старении, которыми пугали его врачи. Плевать на морщины, главное, что загар Беннетту шел, и он сам это прекрасно знал. Поэтому сейчас он передвинул стул так, чтобы солнце попадало на все части его пока еще бледного тела, уселся поудобнее и начал листать записную книжку в поисках необременительного женского общества.

Примечания

1

Агенты по продаже недвижимости (фр.). – Здесь и далее примеч. перев.

2

Санитарный инспектор (фр.).

3

Добрый день (фр.).

4

Кроме того (фр.).

5

Булочка (фр.).

6

Невозможно! (фр.)

7

Милорд (иск. фр.).

8

Молодой человек! (фр.)

9

Бакалейная лавка (фр.).

10

Слушай (фр.).

11

По-родственному (фр.).

12

Любовные записки (фр.).

13

Добрый день, шеф. Шампанского? (фр.)

14

Пиво? Пастис? (фр.)

15

Кальвадос (фр.).

16

Истинная правда (фр.).

17

Кончено (фр.).

18

Раки (фр.).

19

Какой ужас! (фр.)

20

Хорошо (фр.).

21

Вот как (фр.).

22

Чаевые (фр.).

23

Кто говорит? (фр.)

24

Здравствуй, дорогой (фр.).

25

Очень приятно (фр.).

26

Морская соль (фр.).

27

Тушеное мясо (фр.).

28

Огромное состояние (фр.).

29

Ну и вот (фр.).

30

Игра слов: фр. peau – произносится как «по» – означает также «кожа».

31

Хотите немного кофе? (фр.)

32

Домработница (фр.).

33

Ну что, красавица моя (фр.).

34

Большой «ситроен» (фр.).

35

Популярный французский десерт, блинчик с апельсиновым соусом.

36

Гастрономическая Франция (фр.).

37

Браконьерство (фр.).

38

«Конечно, месье По, конечно. До скорой встречи» (фр.).

39

Бижутерия (фр.).

«Приключение на миллион» » Питер Мейл » Детектив

Питер Мейл Приключение на миллион

* * *

От автора

* * *

1

* * *

* * *

* * *

* * *

2

* * *

* * *

* * *

3

* * *

4

* * *

* * *

5

* * *

* * *

* * *

6

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

Питер Мейл
Приключение на миллион

*** * ***

*** * ***

*** * ***

*** * ***

*** * ***

*** * ***

*** * ***

*** * ***

*** * ***

*** * ***

*** * ***

*** * ***

*** * ***

*** * ***