Коллектив авторов

Рюмка водки на столе: 40°-ые истории. Сборник

© Авторы, 2013

© А. Кудрявцев, составление, 2013

© Е. Осипов, рисунки,2013

© ООО «Издательство АСТ», 2014

Владимир Лорченков

И мертвые восстанут

Он был примерно на две головы выше меня. Я смотрел на него, задрав голову. Но это не имело значения, потому что он все равно стоял, а я сидел на скамье в парке. И если бы даже он был ниже меня, мне все равно пришлось бы задирать голову. На нем был теплый – чересчур теплый для конца мая в Кишиневе – костюм, белая рубаха, и у него был портфель. Ясно. Какой-нибудь проповедник сраный. Я хотел было послать его подальше, но у меня не было сил. Я просто сидел и моргал, глядя на него и чувствуя, как в моих глазах собираются слезы. Так всегда на другой день, если перепьешь. Я попробовал приподнять бутылку с пивом – два литра, – но у меня ничего не получилось. Он заботливо помог мне придержать пузырек и нацедил в пластмассовый стаканчик пивка. Я жестом поблагодарил и выпил.

– Вообще-то, – сказал я потом, отдуваясь, – пива я не пью.

– Тем более украинского, потому что украинское пиво это не пиво, а спиртосодержащий напиток с ароматизатором «пиво», – сказал я.

– Но похмеляюсь им с удовольствием, – признался я.

Он принял это за приглашение побеседовать. Все так же стоя надо мной, он спросил:

– Веришь ли ты в Иисуса, брат?

– Ясен хрен, – сказал я, потому что ждал чего-то подобного.

– Только не называй меня брат, – сказал я.

– У меня уже есть брат, и это не говно, типа вас, бездельников-сектантов, а настоящий мужик, нормальный, слышишь, черт тебя побери, – сказал я.

– Вот видишь! – сказал он и улыбнулся. – Бог есть, и Он дал тебе брата!

– Но брат сейчас ДАЛЕКО, – сказал я.

– Как же так получилось, что единственный человек, который меня понимает, находится ужасно далеко, а? – спросил я.

– Кстати, – спросил я, – что ты здесь делаешь? Ладно я работу прогуливаю, но ты-то, ты…

– Я проповедую, – улыбнулся он.

– Открой обзор, – сказал я.

Он присел, и я увидел, наконец, небо. Оно было синим, и огромный платан надо мной – ему лет семьдесят, подумал я, не меньше, – перебирал листвой, как карманник серебряной монетой между пальцами. И таких деревьев в парке было много. Парк был знаком до сантиметра. Я начинал здесь маленьким мальчиком, бегая кроссы в спортивной школе, и закончу от удара во время какого-нибудь особенно страшного похмелья, подумал я. Ох уж эта блядская Долина Роз. Центровое место всей моей жизни, подумал я. И хлебнул еще пива. Проповедник смотрел на меня с интересом.

– Иисус любит тебя, – сказал он.

– Если так, то почему мне так плохо? – спросил я.

– Ты с перепою, – сменил он тон с пафосного на слегка озабоченный.

– Так какого хрена мне плохо, а? – спросил я.

– Все твердят Иисус, Иисус, Христос да Христос, а чтобы взять да и что-то сделать, слабо, а? – спросил я.

– Где он, этот Иисус ваш, когда Он и ПРАВДА нужен, – сказал я.

– Тебе тяжело? – спросил он участливо.

– А что, не видно? – спросил я.

– Иисус дал тебе пива! – сказал он радостно.

– Думаешь, выкрутился? – спросил я, а он радостно покивал.

– Не считается, – сказал я злорадно.

– Если на то пошло, Иисус ПРОДАЛ мне пиво, – сказал я.

– Ты требуешь чуда, – скорее спросил, чем сказал он.

– Я требую чуда, – сказал я, с сожалением глядя, как бутылка-то пустеет.

Всегда так. Четыре литра взять стыдно, а двух явно не хватает. Никогда.

– Дьявол искушал Иисуса явить чудо, – сказал осуждающе этот богослов сраный.

– Дьявол всего лишь просил его прыгнуть разок со скалы, – сказал я.

– И ты не Иисус, а я не дьявол, – сказал я.

– Давай поговорим о том, как точно сбылось предсказание в Ветхом Завете о Навуходоно… – начал он.

– Давай не поговорим об этом, – прервал я.

– Чего ты хочешь? – спросил он.

– Чуда, – сказал я.

В это время на аллее появилась тележка, а за ней и жирная тетка, которая стала переворачивать тележку, как столик. Я уж думал, она не придет. У нее всегда можно купить пива. Проповедник глядел на меня вопросительно. Я покачал головой. Конечно, это вовсе не чудо никакое. Тетка могла прийти в парк торговать соком, водой, пивом и воздушной кукурузой, а могла и не прийти. На меня пахнуло молодым потом, и я – насколько мог быстро – повернулся. Мимо бежали кросс двенадцатиклассницы. К сожалению, я был чересчур не в форме, чтобы подставить ногу одной из них, а потом утащить жертву в кусты. Да и проповедник был не очень подходящей компанией для такого времяпровождения. Я допил пиво, бросил бутылку в урну – попал, к своему удивлению, – и, пробуя силы, приподнялся. Потом встал и пошел к продавщице пива.

– И все же Господь обязательно явит тебе чудо, – сказал вслед мне этот чудак.

– Непременно, – сказал я.

– Вот увидишь, – крикнул он.

– Обязательно, – сказал я.

– Прямо сейчас! – взвизгнул он.

– Ну конечно же, – бросил я.

– В сей же момент! – заорал он.

– Всенепременно, – сказал я.

После чего обернулся, чтобы послать его наконец-то как следует, но на скамейке никого не было. Если бы я был студенткой филфака и прочитал сто пятьдесят семь раз «Мастера и Маргариту» – а это для них обязанность, вроде как для пограничника уметь бегать с собакой, – то непременно бы вздрогнул. Но это было далеко не первое похмелье в моей жизни. Я знал, что в такие моменты чего только ни случается. И никакие дьяволы советского розлива тут ни при чем. Алкоголь играет, сказал я себе. И пошел за добавкой, еще поиграть. Но буквально в двух-трех метрах от столика, хотя все вроде как и продолжало выглядеть обычным, – что-то в атмосфере изменилось. Воздух как будто щелкнул и, судя по тому, как люди в парке продолжали заниматься своими делами, – изменилось лишь для меня. Так что я не стал заострять на этом внимание и купил себе еще пива. Но я уже знал.

Что-то случится.

* * *

И случилось все гораздо быстрее, чем я ожидал.

И никакой подготовки в виде серного дождя, молний, грома или еще какой-то этой феерической херни из Ветхого Завета не было. В воздухе просто потемнело, и начался дождь. Ну я и спрятался от него под деревом. А там стояла какая-то девушка. Я шел уже на пятый литр, так что можно было и познакомиться. От украинского пива выражаешься всегда выспренно, глупо и провинциально, прям как ведущие светских новостей на ихнем украинском телевидении, так что я начал так:

– Милая незнакомка…

– Милый знакомец, – сказала она и повернулась.

К счастью, я был уже достаточно пьян. Поэтому не испугался, когда на меня посмотрела Ниночка Приходько. Толстенькая девчонка – кстати, украинка – из параллельного класса, которая была в меня влюблена всю школу. И с которой я трахался, когда поступил в институт и понял, что трахаться нужно со всеми, кто в тебя влюблен, а не строить из себя чистюлю сраного.

Все бы ничего, только Ниночка уже лет десять как была мертва.

Отучилась на бухгалтера, устроилась по профессии и спустя полгода бросилась под поезд из-за какой-то растраты. Помню, все мы дико переживали. Ну все парни в ее дворе. Ниночка ведь, как и положено всякой Ужасно романтичной в шестнадцать лет девушке, в двадцать пять стала не менее Ужасно доступной. Все это я вспомнил, глядя на нее.

– Сам ты прошма! – сказала Ниночка и улыбнулась.

Но улыбнулась как-то невесело. Ей явно было нехорошо. Алкоголь, подумал я. Какая-то сумасшедшая. Очень похожи.

– Рад, мудак? – спросила она.

– Чему? – спросил я.

– Тому, что мне из земли вылезти пришлось ради того, чтобы какой-то мудак уверовал, – сказала она.

– Нина?!!!!!.. – сказал я.

– Нет, бля, Вася, – сказала она.

И обвела рукой горизонт. Вокруг нас стояло человек двадцать, не меньше, которые, как я точно знал – поскольку не раз напивался до полусмерти на их похоронах, – сыграли в ящик. Но они были. И они стояли. И все говорили мне:

– Привет, привет!

Я отбежал от дерева и бросился из парка.

К сожалению, в городе ситуация была не лучше.

Еще при выходе из парка мне улыбнулся другой мой покойный одноклассник, Федя по прозвищу Вертолетчик. Мы прозвали его так за пристрастие к выбрасыванию с девятого этажа кошек с пропеллером, который он забивал в несчастных скотин гвоздем.

У фонтана стоял мой приятель Раду, который в 92 году сбежал из дому, чтобы подносить патроны воинам-освободителям, поехавшим завоевывать Тирасполь.

До фронта он не доехал, потому что попал под «КамАЗ».

У дороги я замедлил шаг. Там, взявшись за руки, стояла мертвая парочка, о которой даже в «Экспресс-газете» писали.

Жили они в нашем же дворе. Сашка и Маринка Соловьевы. Прославились они в узких кругах желтой прессы тем, что – уже после бракосочетания – поняли, насколько каждый из них ошибался в своих гендерных пристрастиях. Проще говоря, каждый из них оказался гомосексуалистом. Но они любили друг друга. Тогда Сашка за двенадцать лет службы в каком-то учреждении скопил денег на смену пола и тайком от Маринки сделал операцию. Ну чтобы быть с ней лесбиянкой, пусть и несчастной. В глубине души-то он был «голубой». А Маринка сделала ровно то же самое, чтобы быть пусть и несчастным «голубым», но рядом со счастливым Сашкой. Встретившись после операций, они здорово удивились, но дело было сделано. Пришлось им, обменявшись паспортами – Сашка стал Маринкой, а Маринка Сашкой, – жить и дальше, как гетересоксуальная пара. Чтобы хоть как-то обозначить случившиеся с ними изменения, они сменили фамилию на Петуховых. Увы, это ничего не меняло. Но мучились так они, к счастью, недолго. Обоих убил врач, делавший им операцию. Доктор влюбился в Маринку, когда та была еще женщиной, и уже тогда ревновал ее к Сашке. А уж когда Маринка стала мужчиной и Сашкой, чтобы жить с Сашкой, который стал женщиной и Маринкой, чтобы жить с Маринкой, которая…

Доктор понял, что ему проще прирезать их обоих, а не разбираться, кого из них и к кому ему теперь следует ревновать. Жуткая история.

Я бросился от них к ларьку, чтобы купить пива. Но оттуда мне улыбался покойный Хо Ши Мин.

Ну и, наконец, главное чудо.

Мое похмелье исчезло.

* * *

Я даже не удивился, когда на мою попытку вызвать с мобильного «скорую» ко мне подлетела четверка огненных лошадей, управлял которыми – стоя в роскошной колеснице – мой недавний собеседник.

Правда, кроме рук у него были еще и крылья, да и вместо костюма на нем теперь была простыня.

– Туника, а не простыня, дикарь, – сказал он и подмигнул. – Садись, подвезу.

Я повиновался, и мы поехали в парк. Там присели. Он щелкнул пальцами, и у меня в руке оказался бочонок пива на пять литров, причем пива хорошего. Ладно. Я нацедил стаканчик. Пока пивко есть, можно и на конец света полюбоваться. Я не сомневался, что Апокалипсис наступил. Иначе на кой вытаскивать мертвяков из могил?

– Ну и как, сын мой, ты уверовал? – спросил он.

– Да как-то так… Ну в целом… В общем… – замялся я.

– Блядь! – взревел он. – По улицам ходят, между прочим, мертвые!

– У тебя нет похмелья! Мертвяки разгуливают, как живые, – крикнул он трубным гласом.

– И тебе, блядь ты такая, этого МАЛО?! – разозлился он.

– Нет-нет! – испуганно сказал я.

– Не то чтобы мало, – сказал я, – просто, ну как бы…

– Просто, ну как бы ЧТО? – ждал он.

– Ну нельзя ли еще какое-нибудь доказательство? – спросил я в надежде потянуть время, чтобы выжрать все пять литров пивка.

– Говори, что ЕЩЕ? – спросил он устало.

– Ты, наверное, будешь сердиться, – сказал я.

– Да ГОВОРИ уже, ломака блядь несчастный, – сказал он и утер пот со лба.

– Клеопатра… – сказал я.

– Что Клеопатра? – спросил он.

– Ну нельзя ли мне… – сказал я, – ну Клеопатру…

– Что? – не понимал он.

– Ну Клеопатру же! – сказал я под его недоумевающим взглядом.

– Что, блядь, Клеопатру? – спросил он.

– Трахнуть, – пробормотал я.

– ЧТО? – сказал он.

– Ну нельзя ли мне трахнуть Клеопатру? – спросил я.

– Тогда я точно уверую! – пообещал я.

Вместо ответа он выпустил воздух со свистом – пару платанов сломались, как спички, – и пару минут глядел на меня как-то брезгливо и даже с презрением.

– Значит, БЛЯДЬ, тебе еще и Клеопатру подавай, – сказал он, – наглый ты козел, Фома ты наш неверующий…

– Владимир, – робко поправил я, – Вла-ди-мир.

– Вла-ди-мир хо-че-т вы-тра-ха-ть Кле-о-пат-ру, значит, – издевательски сказал он.

– Если можно, – робко сказал я, – ну понемножечку, исключительно в качестве подтверждающего экспери…

– Ладно, – сказал он.

– Поражаюсь я своему терпению, – поднял он голову к небесам.

– А ведь Иисус куда терпеливее! – сказал он, подняв палец.

– Верю, верю! – сказал я.

– Верней, вот-вот поверю, – поправился я.

Он досадливо махнул крылом, и все куда-то исчезло. Я очутился в сыром холодном помещении, буквально пропитанном сладкими ароматами. Прям восточный базар, подумал я. Откуда-то из-под тяжелой ткани, которыми здесь было укутано если не все, то почти все, появилась чрезвычайно смуглая женщина с выдающимися зубами, неправильной формы головой и костлявыми ключицами.

– Что за хрень? – спросил я.

– А-анара барата ме! – сказала она.

– А? – спросил я.

– Бе-бад-езаку-ра! – сказала она.

– Клео, ты? – спросил я.

– Агурда! – сказала она и присела.

Дальше все пошло как по маслу. Я расстегнулся, и она, как это стыдливо именуется в их летописях, сыграла на моей флейте. У меня еще в голове шумело, когда все исчезло, – я только в панике глянул вниз, убедиться, что Клео не прихватила зубами одну мою драгоценность в спешке, – и я очутился перед Гавриилом. Это ведь был архангел Гавриил, я сразу понял.

– Ну как? – спросил он.

– Ну ничего так, – сказал я.

– НИЧЕГО ТАК? – спросил он.

– Ему, жалкому пьянчужке, делает минет Царица Царей, самая легендарная женщина мира, источник вдохновения, наслаж…

– Брось, – сказал я, – она ж не пылесос, а ты не агент, сам понимаешь, все это реклама.

– Ну, в общем, да, – согласился он, – а ты чего ожидал?

– Ну не знаю, – сказал я задумчиво, – может, чего-то этакого…

– Чего этакого? – спросил он, чуя неладное.

– Ну там, – пробубнил, опустив голову я, – Жанну д’Арк или там…

* * *

Бедняга и правда оказался очень терпеливым.

Я оприходовал Жанну д’Арк. Потешился с той девчонкой, которая позировала для Венеры Милосской. Побывал с царицей Савской, поласкал Зенобию, отдохнул с половиной натурщиц Рембрандта, Ван Гога, и, эксперимента ради, Кустодиева. Кустодиевские, кстати, мне не понравились, потому что все понимали по-русски. Неприятно было услышать:

– Девчонки, опять какой-то озабоченный от Гавриила прилетел трахаться…

Поэтому я переключился на иностранок. Императрицу Екатерину тоже навестил, конечно, она ведь была немка. Гаврюша перебросил меня к ней, еще только когда девчонка заезжала на территорию этой ужасной заснеженной России. Прямо в карету, укутанную мехами. Я скрасил ей путь до столицы. Потом отогрелся с Моной Лизой. Ну и так далее. Я только и делал, что прыгал из одной знаменитой постели в другую.

В общем, карусель получилась недурной. Под конец я едва на ногах стоял. И когда очутился на скамейке в парке с Гавриилом в виде проповедника, даже был ему благодарен. Хватит уже.

– Ну как? – спросил он, глядя в дешевенькую Библию.

– Супер, – сказал я, отдуваясь, и добавил для него: – ВЕРУЮ.

Хлебнул еще пивка, а потом сказал:

– Ну я пойду?

– Ага, – сказал он.

– Ну давай, – сказал я и пошел.

Ноги двигались, но почему-то я стоял на месте.

– Что за фокусы? – спросил я.

– А? – спросил он, отложил книжку и пояснил: – Так тебе ТУДА.

«Туда» оказалось лазом под люком на аллее. Я заглянул. Никаких огней, ничего такого. Я увидел дорожку, которая шла сужаясь, и конец ее терялся за приятным, в общем-то, горизонтом.

– Почему туда? – спросил я.

– Живу-то я там, – показал я рукой в сторону дома.

– Да ты же умер, – сказал он осторожно.

– Ясно, – сказал я, – предполагал я, что тут дело нечисто…

– Все чисто, – сказал он грустно.

– Ты испил свою чашу и выбрал свою меру, – пояснил он, – умер от удара.

– Еще часа три назад, – уточнил он.

– Какие же вы с Ним… обманщики, – сказал я.

– Наебщики, хотел ты сказать? – спросил он.

– Ага, – сказал я, ведь и правда хотел, но перетрухал, зачем нарываться, я ведь теперь в их власти, подумал я…

– Дурачок, – сказал он ласково, – ты и живой был в нашей власти…

– Это несправедливо, – сказал я.

– Чувак, – спросил он, – неужели ты думал, что живой мужик может и Клеопатру трахнуть, и Жанну д’Арк, и царицу Савскую?

– Ну да, – сказал я.

– Они же давно уже УМЕРЛИ, а мертвого трахнуть может только мертвый, – сказал он.

– В глобальном смысле, конечно, – добавил он.

Но мне уже было неинтересно. Туда так туда. Я приподнял люк, спустился и ступил на свою последнюю дорогу. Я подумал, что сказать миру напоследок. Гавриил терпеливо ждал. Я покряхтел и полез. Ничего не придумывалось.

– Да пошли вы, бля, все, – сказал я.

* * *

Идти было приятно. Трава под ногами пружинила. Интересно, подумал я, Бог – Он как Санта-Клаус или как Джигарханян? Сбоку кто-то задышал. Я не поворачивал голову из принципа.

– Чувак, – сказал архангел. – Слушай…

– Слушаю, – сказал я.

– Нам жутко неудобно, – сказал он.

– А почему так рано-то? – спросил я.

– Мне же еще и сорока нет, – сказал я.

– Вернее, не было, – поправился я, – так за какие такие грехи?!

Он только посмотрел скептически. И я заткнулся.

– Дело не в грехах, которых у тебя немерено, – сказал он.

– Если бы мы каждого мудака брали за жопу за его грехи, вас бы пришлось всех убивать с семи лет, – сказал он.

– Дело в ПРЕДНАЗНАЧЕНИИ, – сказал он.

– Ты свое предназначение исполнил, – сказал он.

– ДА?! – удивился я.

– Помнишь тот рассказ свой, ну про детей ленинградских, – спросил он, – ты его лет шесть назад написал?

– Смутно, – соврал я, потому что не помнил.

– Ну так это и было твое предназначение, – сказал он.

– А, – сказал я.

– Еще раз прости, – сказал он, – и ОН тоже просил передать, что извиняется.

– Я разочарован, – сказал я.

– Все разочаровываются, – сказал он грустно.

– Да ладно, – сказал я.

– Я вас прощаю, – простил их я.

– Правда? – обрадовался он. – Ну тогда спасибо!

– Прощаемся без обид, – сказал он.

– Прощаемся без обид, – сказал я.

Он пропал, а дорога все длилась. Я прикинул на глаз, получалось, идти несколько дней. Это только то, что видно. А может, у них здесь все так устроено, чтобы идти надо было всегда? В таком случае надо искать выпить и попутчика.

Хорошо бы это была женщина, подумал я.

Дочь Менделеева

31 января отмечают день рождения русской водки. Именно в этот день в 1865 г. Дмитрий Иванович Менделеев защитил свою знаменитую докторскую диссертацию «О соединении спирта с водою».

Существует миф, согласно которому водку в Россию завезли. Более того, в конце 1970-х гг. Польша обратилась в Международный арбитраж с требованием применять слово «водка» исключительно к польскому крепкому алкоголю и вообще запретить русским использовать это слово для обозначения своего товара на международном рынке. Арбитраж Польшу не поддержал, а водка, несмотря на претензии немцев, поляков, финнов и прочих, появилась именно в России.

Вообще, на Руси крепкие напитки употребляли уже в XI–XII вв., и содержание спирта в них могло доходить до 56 градусов. Впрочем, действительно, в 1386 г. генуэзские послы привезли в Москву aqua vitae – «живую воду» и представили ее великому князю Дмитрию Донскому. Но это был винный спирт высокой концентрации, впервые полученный в 1334 г. алхимиком из Прованса Арнольдом Вилльневом. Основа же водки – злак, и именно резкое повышение в XV в. урожайности зерновых, убыль медоварения, а также падение Византии, откуда экспортировалось виноградное вино, изменило вкусы русских. Около 1430 г., согласно преданию, монах Исидор из Чудова монастыря, находившегося на территории Московского Кремля, создал рецепт первой русской водки.

Кстати, название «водка» появилось гораздо позже самого напитка. Долгое время водку называли «вином», прибавляя к этому термину различные эпитеты:

«вареное вино» и «перевар» – одно из первых названий, связанных с производством водки;

«хлебное вино» – общее название водки во второй половине XVII в.;

«оржаное винцо», «житное вино» – обозначение водки до середины XIX в.;

«зелено-вино», «хмельное вино», «зелье пагубное» – фольклорные, разговорные термины;

«горькое вино» – водка с горьковатыми травами, позже – синоним несчастной жизни.

«горящее, жженое вино», «горячее вино» – украинская «горилка»;

«корчма» – водка незаконного производства, самогон.

Юрий Мамлеев

Висельник

Николай Савельич Ублюдов, впечатлительный толстозадый мужчина с бегающе-замученным взглядом, решил повеситься. К этому решению он пришел после того, как жена отказала ему в четвертинке. Матерясь, расшвыривая тарелки и кастрюльки, он полез на стол, чтобы приделать петлю. Кончать в полном смысле этого слова он не хотел: цель была лишь припугнуть жену.

Закрепив веревку к своему воротнику, повернувшись лицом к двери и чуть запрятав ножки за самовар, он сделал видимость самоубийства, как бы повиснув над столом. Глазки свои Николай Савельич умиленно прикрыл, ручки сложил на животике и принялся мечтать. От жалости к себе он даже немножко помочился в штаны. Часто нервно вздрагивая и открывая глазки: а вдруг он на самом деле повесился?

Летний зной гудел в комнате, было очень жарко, и Николай Савельич иной раз приподнимал рубашку, дабы отереть пот с жирных боков. Ждать нужно было неопределенно: жена могла прийти из магазина вот-вот, могла и застрять часика на два-три. Николай Савельич, мысленно фыркая, иногда доставал из кармана брюк бутылку пивка, чтобы промочить горло. Под конец он немножко даже вздремнул.

Во время сна он особенно много обливался потом, и ему казалось, что это стекают с головы его мысли. И еще ему казалось, что у него, толстого и здорового мужчины, очень слабое и женственное сердце.

Очнулся Николай Савельич от того, что ему взгрустнулось. Как раз в эту минуту, еле успел Николай Савельич замереть, в комнату всунулась физиономия соседа – Севрюгина.

Севрюгин был существом с очень грустным выражением челюсти и тупым взглядом. Первое, что пришло ему в голову, когда он увидел повешенного Ублюдова, – надо красть. Он одним движением юркнул в комнату, прикрыл дверь и полез в шкаф. Вид же «мертвого» Ублюдова его не удивил. «Мало ли чего в жизни бывает», – подумал он.

Простыню и два пододеяльника Севрюгин запихал себе в штаны. «Не всякий знает, что у меня тощий зад», – уверенно промычал он про себя. Работал Севрюгин деловито, уверенно, как рубят дрова; раскидывал скатерти, рубашки, пробираясь своими огромными железными ручищами к чему-нибудь маленькому, ценному. Изредка он матерился, но матерился здраво, обрывисто, без лишних слов.

Николай Савельич струхнул. «Лучше смолчу, а то прибьет, – подумал он. – Ишь какая он горилла, и небось по ножу в кармане». Все происходящее показалось ему кошмаром.

«Хотел повеситься, а вон-те куда зашло, – опасливо размышлял он, осторожно переминаясь с ноги на ногу. – Только бы по заду ножом не тяпнул и убирался бы поскорей, придурошный… Как хорошо все-таки, что я не повесился, – умилился Николай Савельич. – Ишь сердце екает… Хорошо… Сейчас бы четвертинку».

В это время Севрюгин, набив себя барахлом, подошел к Ублюдову. «Небось уже гниет», – тупо подумал он, оскалив зубы. Ублюдов притих и боялся задрожать. Обычно грязно-тупые глаза Севрюгина искрились тяжелым веселием. Он осматривал Николая Савельича. «Ишь, пивко!» – вдруг гаркнул Севрюгин. И, не зная сомнений, схватил высовывающуюся из кармана Ублюдова бутылку.

Но тут Николай Савельич не выдержал. Инстинктивно он лягнул ногой врага… Что тут поднялось! От страха, что он съездил по Севрюгину, Ублюдов дико завизжал и рванулся, чтоб спрятаться. Оборвалась ненадежная веревка. Севрюгин же ахнул и поднял руки вверх.

– Помилуй, Николай Савельич, не казни! – заорал он.

Ублюдов между тем упал на пол, желая улизнуть, полез сам не зная куда. «Только бы тело мое жирное не унес, – вертелось у него в голове. – А с простынями, черт с ними».

На гвалт сбежались соседи. От страха и от желания исчезнуть Севрюгин совсем обомлел.

– Швыряются! – кричал он, размахивая большими руками. – Пужают… Симулянт!.. По морде бьет… Вешается.

Ублюдов же, неуклюже застрявший где-то под стулом, хрипло кричал:

– Не матерись… Людоед… Хайло… Ножи-то куда запрятал?!

Очень маленькая, задумчивая старушонка вдруг понеслась бегом из комнаты. Через минуту она вернулась с чайником и, уютно усевшись на кроватке, подпершись, стала пить чай вприкуску.

Особенно поразила всех нависшая с потолка веревка с оборванной рубахой. Какой-то физик высказал предположение, что это, дескать, массовая галлюцинация. Ему чуть не набили морду. Воспользовавшись криком, Севрюгин распихивал по комоду простыни. Обомлевший Ублюдов попросил у старушки чайку. Между тем вернулась жена Ублюдова.

– Засудят твово мужика, засудят, – орала на нее толстая соседка. – Ишь шуму наделал!

– К психиватру ево, к психиватру, – галдели вокруг.

– Пошли вон. Я сам себе психиатр! – гаркнул Ублюдов. Ему стало страшно жаль себя, и он чуть не расплакался. Его утешило только то, что огромный живот его был такой же довольный, как и прежде.

Ублюдова присудили – условно – к одному году исправительно-трудовых работ за нарушение общественного порядка и хулиганство. Но только жене он открыл свою душу.

– Врешь ты все, обормот, – ответила она ему. – Так я и поверила, что ты из-за четвертинки… Цельных десять лет пил… И вдруг… На девок небось заглядываться стал, дубина… Оттого и в петлю.

Кровь Нельсона

Ром на кораблях до сих пор называют кровью Нельсона.

Когда адмирал Горацио Нельсон погиб в Трафальгарском сражении, его тело отправили в Англию, чтобы устроить официальные похороны. Для сохранности труп героя поместили в корабельный чан с ромом, а выдача этого напитка команде была официально прекращена.

Однако по прибытии корабля в порт оказалось, что чан с погибшим адмиралом был «сухой, как лист». Матросы так скучали по рому, что тайком от начальства через соломинки выпили его.

Теперь неофициально корабельный ром называют кровью Нельсона. А что, звучит!

Владимир Гуга

Бабушка

Е. А. Ш. и всем бабушкам на свете

Начались поминки. Родные и близкие покойной уселись за большим столом и c охотой взялись за водку, закусывая ее бутербродами с икрой, кутьей, вареными яйцами и жареной курицей.

Маришка несколько минут просидела смирно и даже поковыряла вилкой густую кашу с изюмом. Но потом ей стало скучно, и она принялась болтать ногами, сильно не достающими до пола. Наверху ей натирал шею воротничок траурного платьица, а внизу резали трусики.

– Веди себя как положено, – сделал замечание папа, – а то я тебя накажу.

– А как положено? – тут же нашлась Маришка. Ее личико игриво засветилось.

Папа кашлянул в кулак.

– Будто сама не знаешь, как положено.

– Пап, – не унималась девочка, – а куда уехала баба Женя и почему все говорят, что она усопла?

– Не задавай глупых вопросов, – мрачно ответил папа и поправил тяжелые очки, – если сейчас не понимаешь, значит, поймешь, когда вырастешь.

Маришка от тоски захотела покривляться в большом бабушкином зеркале, но оно оказалось занавешено черной тканью.

«Подумаешь, – Маришка недовольно надула губки, – тоже мне несчастье! Уехала! Баба Женя уже несколько раз уезжала – то на дачу, то в санаторий, то в больницу. И все время возвращалась. Что же все такие грустные?»

Маришка воткнула вилку в кутью и нажала на конец ручки прибора. Ошметок поминальной мешанины взлетел, пронесся по параболе над столом и плюхнулся прямо в тарелку какого-то мрачного старичка с мохнатыми бровями.

– Марианна! – раздался бас отца. – Сейчас в угол поставлю.

Маришка знала, что, когда папа называет ее «Марианной», значит, он сердит, значит, его терпение лопнуло и в этот момент папу лучше не раздражать.

Старичок, которому Маришка угодила кутьей в тарелку, вдруг взял нож и два раза ударил его лезвием о краешек своей рюмки.

– Прошу внимания, – проскрипел он, – дорогие мои, усопла наша любимая Евгения Петровна, мать, жена, сестра, теща, свекровь, тетя, подруга. Прекраснейший, добрейший человек. Человек с большой буквы. Это невосполнимая утрата.

Старичок промокнул глаза платком и продолжил:

– Кто заменит этого замечательного человека? Как жить без него? Я не знаю…

Пока дедушка говорил, двое мужчин – брат папы и какой-то неизвестный дядька, наполняли рюмки водой из прозрачных бутылок. В стоящую перед Марианной рюмку тоже плеснули.

– Давайте помянем нашу дорогую Евгению Петровну, – призвал старичок и поднял свою рюмку.

Все сидящие за столом последовали его примеру. Марианна тоже.

Кто-то поднял рюмку с суровым и торжественным лицом, кто-то всхлипывая. Маришка тоже, чувствуя всю серьезность момента, сжала губки и выпрямила спину.

– Смотрите! – взвизгнул Борька, двоюродный брат-первоклассник.

Но было слишком сложно. Оттопыря мизинчик, как красивая женщина с черным платочком на шее, сидящая неподалеку, Маришка залпом махнула содержимое рюмки. Папины глаза стали больше его очков. А дочурка оцепенела, разинула ротик не в силах ни вздохнуть, ни охнуть.

Папа вскочил из-за стола и зачем-то схватил Маришку на руки.

– Господи! – завопила другая бабушка. – Срочно – промывание! Погубим ребенка!

– Да ладно, успокойтесь, – прогремел приехавший из Сибири брат Евгении Петровны, огромный дубовый дед, – ничего с ней не случится. Ничего. Это – наша кровь. От рюмки еще никто не умирал.

– Вы с ума сошли, – пискнула Агнесса Карловна, бледная девушка с длинной и тонкой шеей, украшенной черной брошью, – скорее вызывайте «скорую помощь»! – И, застенчиво потупившись, добавила: – Извините за тавтологию…

Началась суета. Родственники, облаченные в траур, разделились на два лагеря. Первый, сибирский, предлагал уложить пьяную девочку в соседней комнате и дать ей проспаться. Второй, московский, требовал срочного вмешательства медицины или хотя бы домашнего промывания желудка.

Пока они спорили, Маришке стало хорошо… Стены и потолок комнаты поплыли, голоса слились в единый монотонный гул.

В итоге Маришку решили все-таки уложить в соседней комнате под присмотром папы, косвенного виновника этого чрезвычайного происшествия.

Очутившись на большой кровати, Маришка взялась пьяно дебоширить: ругалась, кусалась, пыталась выскочить из-под одеяла. Она орала, что бабушка Женя скоро вернется и напрасно все так грустят.

Чтобы отвлечь внимание дебоширки, папа включил телевизор. Маришка рассеянно уставилась на экран.

Показывали старт ракеты на космодроме Байконур.

– Видишь, – объяснял папа убаюкивающим голосом, – это – ракета, такая высокая-превысокая башня. Сейчас будет взрыв, и башня унесется в космос. В верхушке ракеты сидят космонавты, а внизу – сопла. Такие большие трубы, из которых бьет огонь и толкает ракету вверх.

Маришка смотрела на ракету слипающимися глазами и улыбалась. Ну конечно, бабушка Женя – у сопла. Она стояла у сопла и махала ей, Маришке, рукой. К бабушке не спеша подходили другие старички и старушки, поднимались по железным подпоркам и занимали места в ракете.

– Когда все соберутся, – сказала баба Женя, – ракета взлетит, и мы отправимся на Солнце.

– Там же горячо, бабуль, – предупредила Мариша и окончательно закрыла глаза.

– Ничего, – ответила бабушка, – на Солнце я превращусь в луч и буду светить. А ты расти большой и здоровой!

Бабушка помахала рукой и поставила ногу на ступеньку железной лестницы. 16 августа 2011 г. Электричка «Малоярославец – Москва», отправление 20.16

Водки слонам!

Вполне возможно, свойства алкоголя люди открыли благодаря животным – заметив, как те веселились после десерта из перебродивших фруктов. Некоторые из братьев меньших (но отнюдь не маленьких по размеру) уже не довольствуются плодами природы и переходят на продукты человеческой цивилизации.

Так, индийские солдаты жаловались на слонов-алкоголиков, совершавших мародерские набеги на их аванпосты исключительно с целью поживиться зимними запасами крепкого алкоголя. Ограда с электрическим током и даже огневая стена сдержать толстокожих пьянчуг не могли.

Владимир Гуга

Радикальный метод

Вы когда-нибудь бывали на приеме у психиатра? Нет? А я бывал. Правда, это случилось по велению школьных властей, а не по необходимости. Первый раз в жизни я попал к психиатру в двенадцать лет от роду, обходя врачей поликлиники в рамках школьной диспансеризации. По ошибке я попал в кабинет психиатра вместо кабинета невропатолога. Просто перепутал двери. И вот…

Люди, это покажется стёбом, но врач-психиатр, высушенная до мозга костей, абсолютно бесполая старуха-вобла заорала на меня, трясясь всеми конечностями:

– ТЫ КУДА ПРИШЕЛ?!!!!! В ТВОЕМ НАПРАВЛЕНИИ НАПИСАНО: НЕВРОПАТОЛОГ!!!!!!! ВОН ОТСЮДА!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!

Я вылетел как ошпаренный. А у этой бабушки в уголках рта пузырилась пенка. Она вся тряслась.

Вот так закончился мой первый и последний визит к психиатру.

Однако пришло время, и мне понадобился нарколог, эволюционная разновидность психиатра. Я категорически не хотел идти к нему. Но рекомендатели, люди серьезные и проверенные, утверждали, что он – специалист высочайшего уровня, следовательно – мастер на все руки. Меня предупредили, на всякий случай, что доктор сей применяет радикальные методы, типа шоковой терапии, посему нужно быть готовым ко всяким потрясениям и стрессам, но зато, дескать, положительный результат – гарантирован.

Цену специалист заломил заоблачную. Но что делать? Коли ты решил завязать с пагубным пристрастием, будь готов чем-то пожертвовать.

Друзья записали меня на прием вне очереди. По блату, так сказать.

Специалист, между прочим кандидат наук и профессор, оказался моложавым, спортивного телосложения человеком средних лет, подтянутостью и хватким взглядом напоминающий Путина. Он сидел в просторном светлом кабинете, утопая в монументальном кожаном кресле за широким столом из натуральной, видимо, древесины. На стенах красовались всякие важные дипломы и сертификаты. Мы перебросились парой дежурных фраз и сразу приступили к делу:

– Итак, – спросил доктор Станислав Львович, – мне вкратце обрисовали ваши проблемы. Теперь хочу услышать вас.

Я рассказал все как есть.

– Понятно, – заключил кандидат, выслушав мою исповедь, – значит, вы – алкоголик.

От неожиданности я вздрогнул.

– Но почему же? Так, знаете ли, выпиваю время от времени… Не сказал бы…

– Стоп! Стоп! Стоп! Стоп! – Станислав Львович выставил вперед свои белоснежные стерильные ладони. На запястье правой руки блеснул золотой браслет. – Так не пойдет, Владимир! Я не спрашиваю, а утверждаю: вы – алкоголик. И точка.

Доктор встал, склонился над своим имперским столом и, направив в меня палец, как красноармеец с плаката «А ты записался в добровольцы?», грозно повторил:

– Вы – алкоголик! Иначе бы вы не пришли ко мне. Да. Это надо принять как данность. Хотите вы или нет, но вы попали в ловушку, и, к сожалению, выбраться из нее невозможно. Алкоголизм – неизлечим.

С каждым сказанным словом Станислав Львович распалялся все сильнее и сильнее и к финалу речи уже фактически кричал, напоминая пастора Свидетелей Иеговы.

– Вы – алкоголик, – грянул заключительным аккордом кандидат, – согласны?

– Да… – пролепетал я, – я ал…ал…алкоголик… Хотя…

– Опять?! – взвился профессор. – Никаких «хотя»! Говорите громко: «Я – алкоголик!»

– Я – алкоголик…

– Уверенней, пожалуйста.

– Я – алкоголик, – произнес я во весь голос, сам не веря своим словам.

– Отлично, – похвалил профессор, – а теперь внятно, громко и, самое главное, осознанно: «Я – алкоголик, и болезнь моя неизлечима».

Я четко, словно солдат на плацу, отчеканил эту фразу.

– Ну вот и ладушки…

Профессор с шумом выдохнул: «Уф-ф-ф-ф» и плюхнулся в свое кресло. На лице его обозначилось чувство глубокого удовлетворения, будто он только что доказал теорему Пуанкаре.

– Считайте, полдела сделано, – сообщил он довольно, – даже больше половины. Остался, собственно, пустячок. Самое главное, признаться себе в своем неизлечимом недуге. Теперь рассказывайте, как вы пьете, с кем, при каких обстоятельствах.

– Да… как сказать, – снова замямлил я, – знаете ли, люблю выпить один. Побродить, почитать, подумать, кино посмотреть, стихи пописать… Ну… под этим делом… Подшофе, так сказать.

– Понятно! – тут же ухватился профессор. – Вы – алкоголик-мечтатель. Визионер! Это – самый тяжелый

случай. Алкоголик-мечтатель никогда не напивается и внешне не пьянеет. Лишь запах спиртного может выдать его состояние. Представитель этой злокачественной разновидности алкоголизма всегда контролирует себя. Его никогда не тошнит. Кстати, он может, как говорится, «взять на грудь» невероятное количество алкогольной отравы. При этом он никогда не дерется и не делает всякие глупости. Но пьет постоянно. Потихонечку творит свое зло, как клептоман или тайный эротоман. Онанист, проще выражаясь. Так?

– Ну… в общем…

Доктор радостно хлопнул в ладоши, словно подвел итог в каком-то важном исследовании.

– Скажем, так: вы – душевный онанист…

– Духовный, – поправил я.

– То есть?

– Ну, если вы ведете речь о хорошем человеке, занимающемся мастурбацией, значит, вы должны говорить: «душевный онанист», а если вы подразумеваете субъекта, предающегося духовной мастурбации, то есть меня, значит, вы должны говорить: «духовный онанист».

Нарколог на секунду застыл.

– Не надо умничать, – попросил он, – не надо казаться умнее, чем вы есть на самом деле. Это вам не к лицу. Вы зачем сюда пришли?

Я ответил глубоким вздохом и опустил голову.

– Ладно, дело ясное, – продолжил сеанс доктор, – не повезло вам. Лучше бы вы были буяном или напивались до беспамятства, как все нормальные алкоголики. А грезы подшофе – это, знаете ли, некое гурманство, от которого избавиться невероятно тяжело, но можно. Давно это у вас?

– Лет пять где-то… – пожал я плечами.

– А если хорошенько подумать? – вцепился профессор, уколов меня своим путинским взглядом.

– Ну… десять… вроде…

– О’кей!

Станислав Львович выскочил из-за стола и начал задумчиво прохаживаться по кабинету, потирая пальцем подбородок.

– Я сейчас вам скажу одну страшную вещь! – наконец произнес он. – Настолько страшную, что она может вас психологически нокаутировать и даже серьезно ранить. Но если вы примете ее – можно считать, что победа у вас в кармане. Готовы?

Я кивнул, оцепенев от ужаса.

– Ваша беда, – медленно, как гипнотизер, произнес профессор, – что вы слишком много мечтаете. А спиртные напитки – это топливо для ваших фантазий. Не будет грез – не будет потребности пить. А теперь внимание!

Глаза Станислава Львовича сузились в две узкие щелочки, губы стали бесцветными.

– Запомните раз и навсегда! Мечтать не о чем! Подойдите к окну и внимательно посмотрите на окружающий мир. Что вы видите?

За стеклом расстилался обычный муторный, как тяжелое похмелье, московский пейзажик: серые дороги с гудящими нервными машинами, черные пустые глазницы окон, мертвые рекламные плакаты, ужасающие своей красочностью, люди-зомби, шныряющие по закоулочкам.

– Видите, – сказал Станислав Львович с каким-то легким злорадством, – так будет всегда. И даже не надейтесь на перемены. Мир не изменится. И вы не изменитесь. Вам уже тридцать восемь лет. Большая часть жизненного пути пройдена. Максимум того, что вы могли сказать миру, вы уже сказали; что могли сделать – сделали. Теперь вам остается лишь существовать по инерции. Что? Жестоко звучит?

– Да как-то… – промычал я, промокнув лоб салфеткой.

– Ничего-ничего! – Станислав Львович похлопал меня по спине. – Клин клином вышибают. Итак, все кончено! Понимаете, все! Не питайте иллюзий! Вам некуда больше идти. Еще некоторое время вы будете мечтать, читать, писать чего-то, но все это быстро иссякнет. Скоро, скоро вы перестанете читать, а будете смотреть сериалы и уплетать пельмени из пакетика. И пить водочку, надеясь непонятно на что. А надеяться-то не на что! Вот если вы окончательно поймете, что ждать нечего, тогда и потребность в алкоголе пропадет. Просто осознайте это…

– Подождите-подождите! – вспылил я. – Чего-то тут не сходится! Когда не знаешь ради чего жить, начинаешь пить как лошадь! Это даже детям известно! Да и потом, мечтать можно не только о себе, но и разных там… мирах, всяких реальностях…

– Еще скажите о Боге, – съязвил Станислав Львович. – Бросьте! Что толку мечтать о том, что не доказано, или о том, о чем понятия никто не имеет. И никаких реальностей, кроме нашей объективной, не су-ществу-ет! Если вы четко осознаете, что мечты – иллюзия, ваша зависимость от водки прекратится.

Глаза доктора резанули меня холодным, остро отточенным металлом.

«Ну вот теперь и жить можно», – подумал я, покидая кабинет Станислава Львовича.

Я пришел к профессору одним человеком, а ушел от него другим: полностью здоровым, без цели и мечтаний. Пить водку теперь не хотелось, потому как я не чувствовал в этом смысла. Спасибо доктору – он справился со своей задачей.

Помню, я брел по бессмысленной улице, вдоль бессмысленного парка, в котором на бессмысленных лавочках пили бессмысленное пиво бессмысленные студенты. Короче, все было отлично.

«А дай-ка я проверю результат, – сказал я себе, на сто процентов уверенный в эффективности радикальной терапии, – так просто, ради интереса».

Недолго раздумывая, я заскочил в продуктовый магазин, купил пузырь вермута и расположился на лавочке, неподалеку от студентов.

«Так чисто, ради интереса… – повторил я, отвинчивая пробку, – чисто для эксперимента. Все равно уже ничего не изменится».

Действительно ничего не изменилось. Разве что улыбнулось солнышко и проплывающие по небу облака стали похожи на овец, да листья на деревьях как-то позеленели, а голосящие рядом студенты вдруг похорошели, превратившись из визгливых недорослей в нормальных симпатичных ребят. Пробегающие мимо прохожие стали очень интересными людьми. Мне захотелось взять лист бумаги, ручку и создать что-нибудь этакое…

Эпилог

Я очнулся в полупустой электричке, летящей неизвестно откуда и куда. За окном в темноте мелькали фонари. Передо мной стояла толстая контролерша и свирепо поигрывала желваками. Так сильно я еще не напивался никогда…

Александр Третий

Старожилы говорят, что в лихие перестроечные времена среди населения был популярен коктейль «Александр Третий». Готовился он так.

Одеколон «Саша» – 1 флакон. Одеколон «Тройной» – 1 флакон. Размешать до однородного цвета, охладить. Пить крупными глотками.

Андрей Мигачев

Вольные каменщики

Полицейскому начальнику в городе Марсель

Объяснительная

1

Мы, то есть я – Вася Кушилка, мой двоюродный брат Василий Кушилка, Сережа – не знаю фамилии, Коля, Иван один и Федор, про которого я знаю, что он из Ялты, встретились в Марселе на набережной.

Мы с братом сидели, пили пиво, а они шли-матерились, и поэтому мы их узнали.

Мы пили пиво, потому что остались без работы. А приехали сюда за этим. Мы в Чехии до этого работали на стройке, а нас оттуда депортировали.

Мы сидели вечером, пили с друзьями в вагончике и стучали по столу кулаками, потому что спорили. А бабушка из соседнего дома позвонила в полицию, сказала, что тут мафия, кого-то бьют и стреляют. Нас арестовали и с братом – выслали, потому что у нас визы были просрочены.

Попав домой – под Ужгород, мы неделю побыли дома, а потом поехали в Марсель, потому что наш знакомый Алексей – фамилию не знаю, которого мы встретили в аэропорту, сказал, что найдет тут нам работу. Но когда мы в Марсель приехали, мы не смогли его найти, потому что он адрес нам написал, а мы его еще в аэропорту потеряли. А, ходя по улицам, найти его не смогли, хотя думали, что найдем. Но оказалось, что Марсель – это большой город.

Коля, Иван и Федор из Ялты – тоже строители. А Сережа – музыкант. На улицах выступает.

С Колей, Иваном, Федором и Сергеем мы познакомились, гуляли по городу, в основном около моря, смотрели исторические места и вечером пошли искать ресторан. Но все было закрыто.

Там, где стоят яхты, в самом конце стоял старинный корабль с парусом. Как в старинных книгах про пиратов. Мы подумали, что это ресторан, и пошли туда.

Но там все было закрыто.

Поскольку мы были пьяные, а на улице было тепло, и мы думали что это ресторан, мы решили подождать до утра и лечь спать там. А утром, когда проснулись, выяснилось, что Федор из Ялты, когда кричал «отдать концы», и музыкант Сергей что-то делал, как бы. Он случайно отцепил две веревки, которыми ресторан был привязан.

А утром, когда мы проснулись, выяснилось, что нас отнесло в море, и тогда мы поняли, что это не ресторан, а корабль.

2

Сначала мы подумали, что это шутка или передача со съемками скрытой камерой, и очень разозлились. Но, осмотрев корабль, мы не нашли камер. Федор спал, и у него на руке мы увидели татуировку якоря. Тогда мы его разбудили и объяснили ситуацию, надеясь на то, что он, судя по татуировке, – моряк.

Федор сначала предложил бросить все и немедленно добраться вплавь до берега, пока нас не поймали. Потом сказал, что действительно моряк – служил в военно-морском флоте стюардом на ракетном крейсере.

Но выяснилось, что Коля и мой брат Василий не умеют плавать и до берега точно не доплывут. Я тоже сомневался, что доплыву, но Федор нашел шлюпку. Мы уже собирались спускать ее на воду – Федор знал, как это делается, но Иван сказал, что не может бросить корабль, который несет неизвестно куда, потому что он плотник, и корабль может разбить о скалы, а ему жалко работы тех людей, которые его строили, и такой красоты.

А корабль действительно несло на торчащие из воды камни. Иван сказал, что ему корабль очень жалко, а тюрьмы он не боится, потому что в тюрьме он уже сидел за убийство, а в этот раз он ничего плохого не делает, а пытается спасти людской труд, и что тюрьмы во Франции хуже, чем в Норвегии, где он однажды сидел по подозрению в том, что, по его словам, не совершал, точнее, не так все было, как они решили, но все-таки тюрьма во Франции не такая плохая. А ему его совесть рабочего человека важней, поэтому он сказал, что останется и будет бороться за живучесть, как это назвал Федор.

3

Тогда мы решили посмотреть, нет ли чего полезного – например радиостанции внутри корабля, и открыли аккуратно внутренние двери. Пришлось сломать держатели, но мы решили, что сможем это починить. Внутри оказался незначительный запас еды и много алкогольных напитков.

Федор резко крутанул штурвал, сказав, что знает, как это делается, и что часто смотрел на то, как управляют военным кораблем. Мы упали, но он сказал, что рулевое работает.

Как опускается якорь – он разобраться не смог, потому что, по его словам, у них на корабле якорь опускался кнопкой. На корабле, на котором мы находились, никакой кнопки не было, и поэтому мы стали опускать якорь вручную. Это нам удалось.

Мой брат и Сергей-музыкант нашли вроде бы радиостанцию, но из нас никто не смог разобраться, как она работает. Она вроде бы работала, но мы не знали что говорить и поэтому просто говорили, что мы строители, что оказались в море. В общем, всю нашу историю. Я думаю, что, если кто-то слышал, они смогут подтвердить. Если, конечно, нас было слышно по радиоволнам, но этого я не могу сказать.

Несколько раз мы попытались махать проплывающим мимо катерам и яхтам, но в ответ нам тоже махали, а близко никто не подошел. Да и если бы подошли – мы не знали что сказать, потому что язык не знали.

4

Мы решили, что, если будем стоять на якоре – нас в конце концов кто-нибудь заберет, потому что корабль должны были искать.

Мы починили дверь и стали ждать.

Да, мы использовали некоторые запасы воды и алкоголя, но мы были голодны и подумали, что наших денег хватит, чтобы отдать их за продукты хозяевам.

5

Вечером выяснилось, что Сергей – действительно музыкант и что чемодан, который он все время таскал с собой, наполнен стаканами, на которых он играет. Стаканы были такие же, как в баре корабля. Стеклянные, выпуклые. Мы чуть-чуть выпили, а Сергей тоже и при этом играл.

Моему брату, который в детстве хотел стать музыкантом и даже учился в музыкальном народном училище, это очень понравилось, и Сергей показывал потом ему, как играть на стаканах. К нам никто не подходил, кроме двух девушек на водном велосипеде, которые просто подплыли послушать музыку, но разговаривать с нами отказались. Могу сказать, что у девушек на водном велосипеде была примета, по которой их можно, для подтверждения моих слов, найти. У них на палке была прицеплена черная футболка с черепом и костями, как у пиратов. Я увидел это, когда светил на них найденным фонарем, когда пошел по нужде сесть на длинную палку, которая выступала из корабля.

Потом мы подумали, что все корабли ночью освещаются, и нам тоже надо зажечь огоньки, но, как включить электричество, мы не поняли и поэтому повесили этот фонарик на какие-то веревки.

6

На следующее утро мы подумали, что, раз к нам никто не подходит, мы можем попробовать сами поплыть обратно. Федор согласился управлять кораблем, с условием, что все будут его слушаться и полезут наверх спускать парус. Один парус уже стоял – треугольный на носу. По словам Федора, нас поэтому и отнесло, что парус парусил. Но этот парус не годился, чтобы двигаться, а, по словам Федора, служил только для всяких поворотов. Мы полезли наверх и почти сразу смогли опустить парус. Но потом надо было поднять якорь, а мы не могли понять, как это делается, потому что никаких электроприводных приборов на якоре не стояло.

Мы стали вытаскивать его вручную все вчетвером, потому что Сергей сказал, что он не может калечить свои руки, а Федор потому что был как бы капитаном, и нам это с большим трудом еле удалось. При этом мы поломали одну штуку в этом устройстве, которую тоже надо было понять, как починить. И мы сильно расстроились. А Федор сказал, что обязательно нужно еще научиться убирать парус, потому что, по его словами, иначе мы врежемся в пристань.

Это заняло больше времени, и, поскольку мы действительно устали, нам пришлось обратно кинуть якорь, тем более что уже опять темнело, а ночью мы не знали как управлять тем более и боялись врезаться. Поэтому мы все-таки кинули якорь. И подумали, что есть нам все равно надо. И еще нам нужна аптечка, потому что мы сбили руки от канатов. Мы устали и не хотели слушать Сергея, как он играет на стаканах, потому что обиделись на него, но он сказал, что ему нужна публика, поэтому играл в радиостанцию, она вроде бы работала. Я думаю, что, если это кто-то слышал, это тоже могут подтвердить. Он хорошо все-таки играл, и мы договорились, что, раз он не может тянуть канаты, тогда он будет готовить. Все с этим согласились, и Федор стал ему говорить, как это правильно делать на корабле, и показывать. Поэтому мы опять выпили, но мы старались не пить и не пили всякие вина, потому что знали, что они бывают дорогие, а пили только русскую водку. Которая понятно сколько стоит, и мы можем ее, если чего, прислать из дома. Вино и то чуть-чуть пил только Иван, который, по его словам, привык выпивать стакан вина в Норвегии в тюрьме. Но он выпивал действительно только один стакан, а дальше все равно, как все, пил водку.

7

Утром выяснилось, что, оказывается, есть передаточный механизм, который включался той ручкой, которую мы сломали, поднимая якорь. И якорь может вытаскивать один человек. Но нужно было починить ручку, и ее Иван починил, мы ему помогали.

Федор заставил нас научиться ставить и убирать парус быстрее, и мы поплыли вперед, к берегу, но выяснилось, что это не берег, а остров, и мы не поняли, куда нам вообще надо плыть. Кроме того, мы все время боялись попасть на камни, и поэтому мне пришлось все время сидеть на носу, смотреть на воду, отчего у меня закружилась голова, и я упал. Меня вытащили из воды. Но на это потребовалось время, и мы не знали, куда нам плыть. Поэтому пришлось опять заночевать на корабле.

8

Ночью кому-то из нас пришла в голову мысль, что все корабли, проходящие мимо, идут либо туда, либо сюда. И можно плыть в одном направлении с ними туда, а если это будет море, то вернуться обратно. Так на следующий день мы и сделали, и нам повезло. Мы попали быстро в знакомое место – там, где мы оказались в первый день. И стало ясно, что надо плыть в другом направлении. Но опять темнело, и мы стали на якорь. А вечером около корабля собралось уже несколько водных велосипедов, и они слушали, как Сергей играл на стаканах, и хлопали. Я думаю, что можно найти место, откуда были эти водные веселопедисты. Они подтвердят, что все так и было.

Поскольку они хлопали, мы угостили их алкоголем, но они почему-то все равно отказались подниматься наверх. Еще они догадались, что мы русские, хотя мы не все русские были почему-то. Сергей считал, что они поэтому не поднимаются к нам, что мы – русские и что мы все короткостриженые. Мой брат Василий тренировался играть на стаканах, и у него получалось.

9

Утром была плохая погода, и мы побоялись идти по морю. То есть погода была хорошая, но волны большие. Федор пытался нас заставить залезть наверх, опускать парус, но нам было страшно. Честно говоря, мы залезли, потому что страшно нам было не сильно и уже как-то привыкли, но наверху мы решили, что Федор командует слишком, а на самом деле он наверняка не такой хороший рулевой, как ему кажется, и наверняка посадит корабль на камни, чего мы все не хотели, потому что он красивый. Поэтому мы слезли назад и сказали, что будем стоять, но ветер к вечеру подул еще сильней, и нам пришлось ставить парус ночью, при очень больших волнах, чтобы зайти в бухту, чтобы спрятаться от шторма. Это было гораздо хуже, чем

если бы сделали это днем, как и говорил Федор. Поскольку он нас об этом предупреждал, мы решили, что все-таки он больше остальных понимает, и решили слушать, что он говорит. Я думаю, что нам очень повезло, что мы ночью зашли в какую-то бухту. Там опять были велосипедисты и люди, которые плавают на маленьких досках с парусами. У них там были палатки, и Сергей с моим братом опять играли на стаканах. Но на этот раз мы договорились, что никого звать не будем, потому что на берегу было много людей, и мы боялись, что, если мы их позовем – они допьют все хозяйские запасы и доедят все.

10

Утром ветер не стих, но мы пошли в том направлении, в которое хотели, потому что увидели, что некоторые из этих, что плавают на досках, не боятся, и мой брат и Федор сказали, что они перед нами выставляются, что мы, мол, не можем так. Мы пошли.

И к вечеру дошли до того самого пирса, от которого отчалили, несмотря на то что всех, кроме меня и Федора, тошнило, а Иван был зеленого цвета.

…Финал

Мы причалили к берегу. На пристани какой-то пожилой старичок принял у нас швартовы – по словам Федора, так назывались эти веревки, которые он называл концами. Мы спокойно причалили и сошли на берег, накинув колодку на дверь во внутренние помещения.

Нам никто ничего не сказал.

С Колей, Иваном и Федором мы больше не виделись. А мой брат – Василий Кушилка решил тоже стать музыкантом и выступать с Сергеем по разным городам. Я остался один и продолжил поиски Алексея. Найти его не смог. Через два дня вечером я пришел на ту же пристань, потому что мне понравились корабли, и они красивые.

На пристани старичок – который помогал нам причаливать, стоял с неизвестными мне мужчинами и что-то обсуждал. Я подошел и поздоровался с ним, хотел предложить ему выпить пива. Я купил специально, чтобы его угостить.

Мужчины оказались полицейскими и задержали меня.

Вот. Так я оказался в участке.

Василий Кушилка.

И еще я хочу дописать, что мне очень неприятно, что так получилось – потому что в камере мой сосед, который учит меня французскому языку, нарисовал мне, что по телевизору видел, перед тем как его арестовали за мошенничество с автомобильными страховками, что по телевизору сообщали, что угнали корабль. И что корабль искали в море, думая, что угонщики должны были уйти дальше. Думаю, что нас не нашли, потому что мы были рядом с берегом, а не далеко и не собирались никуда ни в коем случае от берега уходить.

Я хочу сказать, что мне неприятно, что хозяева корабля переживали, и что я могу за это им чего-нибудь построить. Я хороший каменщик, сантехник, и обо мне можно узнать в местах, где я работал, и даже в Чехии, откуда нас с братом выслали, но не потому, что мы плохие рабочие. А потому, что бабушка-соседка подумала, что мы из русской мафии и короткостриженые, и потому, что у нас визы были просроченные.

Дайкири для папы

Каждое утро работники бара «Ла-Флоридита» в Гаване ставят перед скульптурой папы Хема (Эрнеста Хемингуэя) свежеприготовленный коктейль дайкири в память об авторе «Старика и моря», в свое время любившем посещать это место.

Напиток получил свое название по городку на юго-востоке Кубы. Его придумал в 1905 г. американский горный инженер Кокс Дженнингс, занимавшийся здесь разработкой железных месторождений.

Коктейль стал известен в Америке после того как адмирал Лусиус Джонсон представил рецепт в Клубе Военно-морского флота в Вашингтоне. Всплеск популярности дайкири пришелся на 1920-е гг. А в дефицитные военные 1940-е, когда благодаря торговым соглашениям с Кубой все напитки на основе рома были легкодоступны, коктейль прочно утвердился в американской культуре. Помимо Хемингуэя, дайкири предпочитал Джон Кеннеди. Американцы вообще так полюбили этот напиток, что 19 июля празднуют Национальный день дайкири.

Первоначально в состав дайкири входили: ром – 9 частей; сахар – 1 часть; сок лайма – 4 части; лед.

Глеб Сташков

Есть на свете город Луга…

Лет десять назад черт занес меня в город Лугу. Черт, говорят, имеет много обличий. Ко мне он явился в виде глухого безденежья и предложения подработать в Луге на какой-то избирательной кампании.

Жители Луги – народ гордый. Лишенный материального благополучия, но не лишенный самоиронии. Они уважают Пушкина. И даже в ресторанные меню непременно впечатывают бессмертные строки великого поэта:

Есть на свете город Луга

Петербургского округа.

Хуже не было б сего

Городишка на примете,

Если б не было на свете

Новоржева моего.

Мысль о мифическом Новоржеве, где, по слухам, еще хуже, чем у них, грела душу жителям Луги, что приобретало особую актуальность зимой, поскольку топить в это время года у них как-то не принято.

Я вечерами согревал душу и тело в ресторане «Русь». Единственное приличное заведение во всем городе, если не считать того, что каждый день мне там норовили набить физиономию. Причем ноутбуком, который я гордо выставлял на обеденный столик. К счастью, ноутбук, равно как и ресторан, принадлежали конторе, на которую я работал. Так что обходилось.

В тот вечер я перебрал. Собственно, в самом ресторане «Русь» я выпил обычную дозу – двести виски. Просто перед этим, днем, я пил водку на местной радиостанции, а утром – джин-тоник с расклейщиками плакатов «Голосуй за нас – и в Луге станет теплее».

Ночью я вышел из ресторана «Русь» и стал ловить машину. Я тогда еще не знал, что машины в Луге не останавливаются. Там вызывают такси. Дешево и аристократично.

Впрочем, машина все-таки остановилась. Правда, ментовский «козелок».

– Попался! – радостно воскликнули менты, старшина и сержант.

– Что значит попался? – говорю. – Я сам вас остановил.

Хорошо, что в тот вечер я выпивал. В трезвом виде я совершенно не способен к борьбе. В пьяном виде тем более не способен, но бывают, к счастью, промежуточные состояния, когда так и подмывает бороться и искать, найти и не сдаваться, как говорили два капитана Вениамина Каверина.

Если пить коньяк, то подобное состояние наступает аккурат после третьей рюмки. После первой хочется только бороться, после второй – искать третью, а уж после третьей и найти хочется, и о том, чтобы сдаваться, даже мысли нет. Правда, после четвертой ничего искать уже не хочется, после седьмой исчезает желание бороться, после девятой пропадает не только желание бороться, но и возможность, а после двенадцатой можно плюнуть на все и смело идти сдаваться.

Но в этот вот промежуток между третьей и четвертой я весь – огонь и пламень. Павка Корчагин и Спайдермен. Жанна д’Арк и Жиль де Рэ. Фредерик и Ирен Жолио-Кюри на пороге открытия искусственной радиоактивности. У меня внутри все горит, но пока еще не полыхает. Я амбразуру могу грудью закрыть. И на таран могу пойти. А уж послать кого-нибудь к чертовой матери – так это запросто. Ко мне лучше совсем не приближаться в этот промежуток между третьей и четвертой.

Водка, конечно, совсем другое дело. Водка вам не коньяк. Пьющий водку к борьбе и исканиям не склонен. На таран он, может, и пойдет, но чтобы чего-нибудь искать – это увольте. Он скорее пошлет всех к чертовой матери и даже третьей рюмки ждать не будет. Он вас сразу пошлет. Еще до того, как бутылку открыл.

Пьющие водку не борцы и не искатели, поскольку водка вселяет в мозг тяжесть, а на душу вешает пудовые гири. «На том стою и не могу иначе» – вот что крикнет вам пьющий водку вслед за виттенбергским монахом Мартином Лютером. И хрен вы его с места сдвинете, будь вы хоть папа римский. Ибо коньяк есть полет души, а водка – душевная основательность. Водочный алкоголик тяжелодум, но мысли его, как глыбы. С ветреным любителем коньяка водочного алкоголика даже сравнивать глупо. Это все равно, что Моцарта и Сальери сравнивать, Пушкина и Баратынского, Марину Цветаеву и Черубину де Габриак.

Если пить пиво, тогда, конечно, о душевной основательности можно сразу забыть. И не думать, что когда-нибудь крикнешь: «На том стою и не могу иначе». Крикнуть-то, может, и крикнешь, а ты попробуй постой на месте хотя бы час, если пива выпил хотя бы полтора литра. Сосущие пиво вертлявы и суетливы. Непостоянство души – вот что такое пиво.

Про сволочь, которая пробавляется ершами, и говорить в приличном обществе стыдно. Водочная основательность, смешанная в пропорции один к одному с пивным непостоянством, ничем, кроме рвотного эффекта, наградить человека не в состоянии. А вино я не люблю. Вино, как доказал поэт Александр Блок, хлещут только пьяницы с глазами кроликов.

В общем, я, как и любой человек, хлопнувший вискаря, был готов к борьбе. Глупо хлопнуть вискаря и не быть готовым к борьбе. А менты, видимо, выпили водки. По крайней мере, соображали они туго. Поначалу.

Услышав, что я их поймал, а не они меня, менты опешили и чуть ли не с робостью говорят:

– Но ты же пьян.

Они ожидали гневной отповеди. Дескать, ни в одном глазу, разве что кружку пива. После этого они бы знали, что делать.

– Естественно, – говорю, – пьян. Было бы странно, если бы в два часа ночи я вышел из ресторана «Русь» трезвым.

Их привычное представление о мире рушилось на глазах. Они спросили, причем заискивающим тоном:

– И что будем делать?

– Отвезите, – говорю, – меня домой.

Первым нашелся сержант:

– С тебя пузырь.

– А где мы его будем пить? – спросил старшина. Он спросил сержанта, но ответил я:

– Хата есть. Не проблема.

– Ладно, – говорит старшина, – только ехать придется сзади.

Я уселся назад, на зарешеченное место, предназначенное для в меру опасных преступников, и мы поехали в магазин.

Остановились. Меня вывели. Я запротестовал:

– Я не хочу в этот магазин. В вашем городе продают на редкость дерьмовый алкоголь.

– А куда же ты хочешь? – спросил старшина. Спросил с вызовом, поскольку почувствовал подвох.

– Поехали в «Элитные спиртные напитки».

– Хорошо, – сказал старшина и посмотрел на меня с уважением. Потом с меньшим уважением посмотрел на сержанта и велел ему поменяться со мной местами. Я переместился на переднее сиденье, сержант уселся на место для в меру опасных преступников, и мы поехали.

Плутали довольно долго. Я плохо ориентировался в пространстве, а менты не знали, где находятся «Элитные спиртные напитки». Видимо, они были честными и употребляли алкоголь эконом-класса.

После магазина мы искали мой дом. Луга делится на две части. По левую сторону от железной дороги, если смотреть из Питера, что-то вроде города. А по правую сторону, где стоял барак, в котором я жил, что-то вроде деревни, только хуже. Наверное, даже хуже, чем в Новоржеве.

Я возмущался:

– Как вы ментами работаете, если города ни хрена не знаете?

Менты вяло оправдывались. Не доводилось, мол, бывать в этих краях.

– Конечно, – говорю. – Город у вас огромный, весь не изучишь.

А вообще менты оказались душевными людьми. Всю ночь мы пили, болтали и слушали тюремный шансон. Через полчаса я научился отличать группу «Бутырка» от группы «Лесоповал».

Сначала нам мешала рация. Она бесконечно трендела. Вызывала моих собутыльников на места преступлений. Через час они ее вырубили.

– Мешает, – сказал старшина.

Я понимающе кивнул.

Видимо, с точки зрения жертв преступлений, мои менты выглядели не такими отличными ребятами, какими казались мне. Но в Лужском районе плохие дороги, так что менты все равно не успели бы помочь жертвам преступлений. К тому же, если менты не составили протокола – значит, и преступления не было. А без преступления – какие могут быть жертвы? Это они мне объяснили, я бы сам не додумался.

Под утро позвонил хозяин квартиры и сказал, что скоро зайдет.

– Не надо, – говорю, – я не один.

– Ты с бабой?

– Хуже, – говорю, – у меня менты.

– Сейчас я тебя выручу, – сказал хозяин и повесил трубку.

Ситуация выходила из-под контроля. Надо сказать, хозяин квартиры был человеком не вполне обычной судьбы. Он только что откинулся, просидев 12 лет за двойное убийство, которое совершил в том самом ресторане «Русь». Его ударили пивной кружкой по голове, а он, очнувшись, прирезал двоих обидчиков, которые продолжали спокойно пить пиво за соседним столиком. Хозяин квартиры сел при Советском Союзе, а вышел при Путине. Окружающий мир он воспринимал не вполне адекватно.

Встреча хозяина с ментами не входила в мои планы. По крайне мере место встречи можно и нужно было изменить. Я понял, что пора выметаться.

Старшина включил рацию и, сославшись на срочный вызов, уехал на «козелке». На прощанье попросил довести сержанта до дома. До его, сержантского, дома.

Мы вышли на улицу. Снег искрился под ярким декабрьским солнцем, а к дому целеустремленно двигался хозяин квартиры. Я оттащил сержанта за сарай. Хозяин скрылся за дверью, а мы потащились в каком-то неопределенном направлении. Я был горд, что спасаю сержанта от расправы, а хозяина от нового срока.

Мы шли по окраинам Луги. Я походил на героическую санитарку, а он – на раненого бойца. Для пущего сходства сержант ежеминутно просил, чтобы я его бросил. Я не бросил.

Единственным человеком, который в этой истории обошелся со мной грубо, оказалась жена сержанта. Она даже превысила полномочия, распустив руки. К счастью, не на меня, а на мужа-милиционера.

– Нельзя так обращаться с людьми, – сказал я. И зачем-то добавил:

– Тем более – при исполнении.

Она оглядела меня с ног до головы:

– Ты, я смотрю, тоже в форме.

– Что вы, – говорю, – я сегодня в штатском.

– Коллега, что ли?

Я задумался.

– Что-то типа того.

Потом я много раз встречал этих ментов. Правда, поодиночке. Сержант отводил взгляд и делал вид, что меня не замечает. А старшина не отводил взгляд и спрашивал, когда еще забухаем. Один раз и вовсе меня удивил.

– Бухнем, – говорит, – за мой счет? Мне премию дали.

Интересно – за что?

Пиво для викинга

Суровые ребята с северных островов в нечастые перерывы между грабежами и пирами готовили в морозы так называемое «зимнее пиво», которое было плотнее обычного, да и согревало гораздо лучше.

Способ приготовления зимнего пива основан на том, что вода замерзает быстрее алкоголя. В холодное время выставляли бочки с напитком на улицу и ждали, пока их содержимое начнет застывать. Затем вычерпывали лед, ставили на дубовые столы и предавались любимому занятию.

Наталья Рубанова

Вера Витюни

Госдума приняла во втором чтении законопроект об ограничении розничной продажи и потребления пива в общественных местах… Несмотря на отрицательный отзыв правительства, за ограничение продажи пива подали голоса 429 парламентариев. Против проголосовал только 1 человек – независимый депутат В. Похмелкин. Из газет

– Эй, ты чё делаешь?

– Раба из себя выдавливаю.

– Чё?

Дивлюсь я на небо

Та й думку гадаю…

– Раба, говорю, из себя выдавливаю. По капле, – сказал Витюня, выжимая в стакан последние капли спиртуоза. – Всё, решено, больше не пью.

– Ага, – рассмеялись в трубке и тут же ее бросили.

– Вера… – взвыл Витюня в потолок и прикрыл веки.

Витюня сидел на кухне, поглядывая на огромный рюкзак, набитый пустыми бутылками: четыре он уже отнес на помойку.

Чому я ни сокiл

Чому не лiтаю…

Витюня встал, прошелся. Голова закружилась, а спасительного пива так нигде и не оказалось. Полный слабой решимости завязать (Вера ушла месяц как), он стал набирать тёщин номер. От одного это слова – тёща – его выворачивало, однако брезгливость Витюня поборол.

Чому ж менi, Боже

Тиы крилець не дав?..

Никто не подходил: сработал определитель. Витюня посмотрелся в зеркало – и сморщился, и сплюнул: Вера терпеть не может, когда он не бреется. «Всё, решено, больше не пью», – громко сказал Витюня и для пущей важности стукнул кулаком по столу – большим кулаком по маленькому столу;

Я б землю покинув

I в небо злiтав! —

и выдернул «с мясом» радио.

Надо было что-то делать, но что? Он умылся, открыл форточку, лег на диван и случайно нащупал недопитую «Гжелку». «Ну, последний разок!» – крякнул Витюня, и приник к прохладному горлышку.

Когда его существование превратилась в кошмар? Когда он променял Веру на стеклянную емкость? Веру – умницу, красавицу (в скобках: умницу и красавицу) – на тару? «У, Змий чертов!» – покосился Витюня на водочную бутылку и опешил: оттуда показалась сначала зеленая голова, а затем и тулово, покрытое мерзкими чешуйками. На чешуйках поблескивали мелкие гнойнички. Глазки у Змия были маленькие и злобные – настолько маленькие и злобные, что Витюню чуть не стошнило.

– Step by step кругом, – сказал Змий, подползая к Витюне. – Dellirium tremens[1], будь здоров!

Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию книги.

Примечания