Читать онлайн книгу «Пропавший» автора Микаэль Катц Крефельд, книга из серии «Ворон»

* * *

Посвящается моей прекрасной жене и лучшему другу Лис, единственной и все в себе воплотившей

Под моросящим дождем безмолвно высилось на фоне ночного неба здание тюрьмы, похожее на подкову. За матовым стеклом ближайшей к воротам сторожевой вышки скользили силуэты часовых. Внизу возле проходной у ворот стояли четыре солдата 14-го отдела с карабинами через плечо. Ночь была спокойная, сегодня не ожидалось поступления новой партии арестантов. Солдаты курили и переговаривались, ладонью прикрывая от дождя зажженные сигареты, которые при каждой затяжке освещали их лица.

На втором этаже блока «Б» полковник Хауссер, взглянув на красную лампочку под потолком, остановился перед дверью, ведущей в коридор, где располагались камеры для допросов. Хауссеру было около тридцати пяти, но, глядя на изборожденное морщинами лицо, можно было дать ему значительно больше. Он пришел в гражданском, пальто на нем было насквозь мокрым от дождя. Хауссер нетерпеливо переступал с ноги на ногу, ломая пальцы в черных перчатках. Все передвижение по тюрьме регулировалось световыми сигналами, чтобы исключить возможность каких-либо контактов между заключенными по дороге из камеры в кабинет следователя. Система изолированного содержания была четко продумана, и хотя Хауссер одобрял этот порядок, он все равно чувствовал раздражение, когда ему приходилось простаивать, пережидая красный сигнал. Как только заключенный прошел, свет в ту же секунду сменился на зеленый. Почти двухметровый великан Хауссер завернул за угол, где начинался узкий длинный коридор, вдоль которого по обе стороны тянулись обитые звуконепроницаемым материалом герметичные двери камер для допросов.

Несмотря на поздний час, почти все сто двадцать помещений, расположенные на трех этажах, были заняты. Один из пунктов установленного в тюрьме Хоэншёнхаузен режима гласил: никогда не давать заключенным спокойно спать ночью.

Хауссер отпер дверь последнего кабинета в конце коридора и включил лампочку на потолке. Обстановка здесь была спартанская, в кабинете, точно так же как и в остальных ста девятнадцати, не было ничего, кроме письменного стола, двух стульев и канцелярского шкафа. Проработав на этом месте шесть лет, Хауссер ни разу не проводил здесь допросов. Кабинет служил лишь прикрытием тех особых методов, которыми он пользовался. Обогнув стол, занимавший большую часть комнаты, Хауссер подошел к канцелярскому шкафу в углу и отпер его маленьким блестящим ключиком. Достав с верхней полки связку ключей, он сунул их в карман.

Через несколько минут он уже снова был во дворе. Подняв воротник, он под моросящим дождем направился к зданию, в котором прежде располагалась тюремная администрация, теперь оно было переделано под складские помещения. У лестницы, ведущей в подвал, стоял на часах молодой солдат. Завидев Хауссера, он вытянулся перед ним и отдал честь. Хауссер спустился по крутым ступенькам в подвал. Из темноты навстречу ему вышло двое его подчиненных. Он им кивнул, и втроем они двинулись вглубь подвала по коридору, вдоль которого тянулся ряд камер. С тех пор как тюрьму расширили, пристроив к ней новые флигели, подвальные помещения использовались под склады, за исключением последней камеры. Она принадлежала отделению «Зет», которое возглавлял Хауссер. Об этом помещении и о том, что в нем находится, было известно лишь очень немногим. Даже глава службы безопасности товарищ Мильке[2] и сам товарищ Хонеккер[3] ничего не знали о его существовании. Временами им сообщали добытые в нем сведения, но и то лишь изредка.

Хауссер достал из кармана связку ключей и отпер замок. Тяжелая дверь, скрипнув, нехотя подалась.

В камере горела электрическая лампочка, заливавшая все желтоватым светом. Когда-то в этом тесном пространстве помещалось до двадцати заключенных, но сейчас посередине стоял только большой металлический ящик. Он был сделан из четырех стальных корабельных дверей. Дверные коробки были прочно сварены в одно целое, после чего с двух сторон усилены двумя железными пластинами. Корабельные двери Хауссер в свое время реквизировал на военно-морской верфи в Ростоке, а сварочные работы были тайно произведены здесь же, в подвале, под его наблюдением. В верхнюю дверь, служившую крышкой ящика, был вделан корабельный иллюминатор, и в скудно освещенном пространстве камеры могло показаться, что он уставил на Хауссера немигающий глаз. Из правой стенки ящика выходил шланг, протянутый к водопроводному крану у ближней стены. Через неплотное соединение между краном и шлангом на полу натекла лужа. Переступив через нее, Хауссер приблизился к ящику. Склонившись над заржавленной плитой, с которой местами облезла черная краска, он протер перчаткой иллюминатор, а затем постучал кулаком по стеклу. В ящике кто-то завозился, расплескав по стеклу воду. Хауссер постучал еще раз, и тут в темном окне показалось белесое и одутловатое лицо. Человек в ящике глядел на Хауссера воспаленными обезумевшими глазами.

– Спокойно спит только тот, у кого чиста совесть, – негромко произнес Хауссер.

Могенс отвернул кухонный кран и смыл с тарелки недоеденную овсянку. Щеткой для мытья посуды он заталкивал непослушные комочки в сливное отверстие стальной мойки, пока они не размягчились и не исчезли в трубе. Часы показывали без десяти семь. За стеной слышно было, как в соседней квартире переругиваются соседи и хнычет ребенок. Могенс вытер руки посудным полотенцем, проверил, в порядке ли одежда и не забрызгал ли он белую рубашку, которая была на нем. Затем подошел к холодильнику, собрал в мусорный мешок все, что в нем хранилось, вышел на лестницу и выбросил мешок в мусоропровод. Вернувшись в квартиру, он зашел в ванную и сложил зубную щетку вместе с начатым тюбиком зубной пасты в сумку для туалетных принадлежностей, в которую еще с вечера собрал все самое необходимое. Он осмотрел себя в зеркале. Убрал со лба растрепавшуюся челку, снял очки с толстыми линзами и протер усталые глаза. Могенсу было сорок два года, но ему казалось, что большая часть жизни осталась позади. На обрюзглом лице отчетливо видны были следы нездорового образа жизни: пристрастие к фастфуду и отсутствие должного моциона. В нем было по меньшей мере двадцать килограммов лишнего веса. Надетый сегодня просторный костюм, который он нарочно выбрал слишком большого размера, отнюдь не делал его стройнее. Но скоро с этим будет покончено. Отныне он собирается заботиться о здоровье и больше двигаться. Нынешний день все изменит. Отвернувшись от зеркала, он вошел в спальню, где на кровати стоял раскрытый чемодан с вещами. Он уложил туда сумку с туалетными принадлежностями и прозрачный пластиковый мешочек с белокурым париком и черными очками, купленными для маскировки, которая скоро ему потребуется. Через пять минут он уже выходил за порог, одетый в пальто, с мягким кожаным портфелем в одной руке и чемоданом в другой. Бросив на квартиру прощальный взгляд, он захлопнул дверь, уверенный, что, как бы ни кончился этот день, он больше никогда сюда не вернется.

Могенс шел по Овергаден-овен-Вандет[4], над которой еще не рассеялся туман, нависший над каналом со стоящими на причале катерами. Тарахтящий звук пластиковых колесиков его чемодана разбудил английского бульдога, спокойно спавшего на палубе одного из причаленных к набережной судов. Пес залаял и недовольно посмотрел на Могенса, тот поспешил перейти на другую сторону. Возле «Федьекеллера»[5] уже собралась кучка бездомных, один из которых улыбнулся ему беззубой улыбкой и, кивая на чемодан, громко крикнул вслед: «Bon voyage!»[6]

Немного спустя он уже волочил свой чемодан по пешеходному переходу площади Кристиансхавн-торв и, перейдя на другую сторону, встал на автобусной остановке перед кондитерской «Лагкагехусет», из которой вкусно пахло горячей сдобой. Мало кому известно, что когда-то на этом месте стояла тюрьма, подумал Могенс и тут же отогнал от себя эти мысли. Он нетерпеливо взглянул на часы. До прихода автобуса 9А оставалось еще две минуты. Вокруг Могенса сгустилась толпа ожидающих пассажиров, и он почувствовал легкий приступ клаустрофобии, на лбу выступила испарина. Он сделал над собой усилие, чтобы совладать с расшалившимися нервами. Могенс страдал гипертрофией потовых желез, и от малейшего волнения его прошибал пот, но сегодня ему необходимо быть воплощенным хладнокровием. Тут подъехал автобус и раскрыл двери. Подталкиваемый нетерпеливыми пассажирами Могенс поднялся в переполненный салон.

Протиснувшись вперед, он встал поближе к средней двери, возле которой иногда можно глотнуть свежего воздуха. Но по мере продвижения по маршруту, пролегавшему через центральную часть города, в автобус на каждой остановке садились все новые пассажиры, и Могенса постепенно оттеснили от двери в сторону задней площадки, где воздух был такой тяжелый, что вообще невозможно было дышать. Он чувствовал на себе пристальные взгляды пассажиров, привлеченные его большим чемоданом. Ему казалось, что все уже догадались о его планах. Еще немного, и кто-нибудь начнет звать полицию. На него снова накатил панический страх, его так и подмывало броситься к выходу, продраться сквозь толпу и выскочить на улицу. Но он совладал с собой, закрыл глаза и постарался выровнять дыхание.

Доехав наконец до Главного вокзала, он с облегчением вышел из автобуса и, влившись в поток пассажиров, поднялся по широким ступеням в вестибюль. Тошнота, вызванная дорожной тряской, понемногу улеглась, выброс адреналина наполнил его бодростью. Пройдя через широкий вестибюль, Могенс устремился в сторону Ревентловсгаде, где находились камеры хранения. Миновав помещение охраны, в котором, как ему было известно, сейчас еще никого нет, он вошел в зал. Бледный неоновый свет, лившийся с потолка, освещал бесконечные ряды алюминиевых ячеек, придавая залу сходство с моргом. Могенс шел, уставя глаза в пол, старательно избегая смотреть на размещенные под потолком камеры наблюдения. Возможно, в полиции и сумеют установить его личность по видеозаписи, но к тому времени он будет уже далеко. Отыскав пустую ячейку, он поставил в нее чемодан и заплатил шестьдесят крон за двадцать четыре часа хранения. Если все пройдет успешно, то он вернется за чемоданом в течение ближайших пяти часов. То есть, конечно, если…

Пользуясь прежним проездным билетом, он сел в автобус и устроился на одном из передних сидений. Автобус номер 9А ехал сейчас полупустой. Зато машин на улице прибавилось, и на обратный путь ушло чуть больше времени, чем на поездку к вокзалу. Он снова взглянул на часы. Было без пяти восемь. Через шесть минут он снова окажется на площади Кристиансхавн-торв, и времени у него остается даже с запасом, чтобы пешком дойти до Бробергсгаде, до которой оттуда приблизительно восемьсот метров. В 7:59 он отметится на работе точно так же, как делал это на протяжении без малого двадцати лет. Никто из коллег не заподозрит ничего неладного. Все будет выглядеть совершенно нормально. При мысли об этом он улыбнулся… И тут на самой середине моста Книппельсбро автобус вдруг остановился. Могенс вскинул голову и увидел сквозь лобовое стекло, как впереди, загораживая автобусу дорогу, опускается красно-белая перекладина шлагбаума. Сигнальный звонок на мосту ударил ему по нервам, и он увидел, как разводное крыло со всей проезжей частью начало подниматься, как аппарель, словно для того, чтобы все взмыли по ней прямиком к обложенному тучами небу.

Как же так! Этого не может быть! Ошеломленный, он все еще не верил своим глазам. Он составил подробнейший план и не учел такую возможность! Он панически схватился проверять часы. Было уже без четверти восемь. Глядя в окно, он наблюдал, как через акваторию порта со скоростью улитки подплывает к мосту трехмачтовая шхуна. В душе он проклинал старую посудину, желая ей провалиться в тартарары, проклинал ее экипаж, который, собравшись у борта, махал прилипшим к парапету моста прохожим и велосипедистам, которые сгрудились там, чтобы полюбоваться редкостным зрелищем красивого парусника.

В восемь часов четыре минуты Могенс выскочил из автобуса на остановке «Кристиансхавн-торв». С портфелем под мышкой он перебежал на другую сторону и со всех ног пустился по Дроннингенсгаде. Он уже не помнил, когда ему приходилось так бегать, а судя по неуклюжим движениям, тело тоже давно забыло, как это делается. Добежав наконец до Бробергсгаде, он вынужден был остановиться и перевести дыхание. Торопливо приведя в порядок одежду и вытерев вспотевший лоб, он направился к открытым воротам здания, в котором располагалась фирма «Лауритценс Энтерпрайз». Рабочие фирмы давно уже разъехались по стройкам, и маленький дворик был пуст, там не было ни одного автомобиля. Проходя мимо мастерской, Могенс увидел, что там осталось двое или трое кузнецов. Не задерживаясь, он кинулся по лестнице в бухгалтерию, которая находилась на втором этаже. Отворив дверь, он взял с полки, где стояли часы, перфокарту со своей фамилией. Фирма, где он работал, была старинная, с давними традициями и устарелым оборудованием. Механизм глухо звякнул «дзинь», часы отметили время – восемь часов девятнадцать минут. Никогда еще не бывало, чтобы Могенс так опаздывал на работу.

Обернувшись, Могенс увидел перед собой Карстена Хольта – начальника отдела продаж. Карстен был мужчина лет тридцати пяти, загорелый и довольно коротконогий, как будто ноги у него отстали в росте от туловища. У Карстена был автомобиль – старый «камаро», и Карстен любил о нем поговорить. За это он получил прозвище Карстен Камаро, или сокращенно К. К. Карстен не возражал.

– Что это ты так вспотел, коллега? Уж не заболел ли?

Могенс торопливо отер лоб и положил на место перфокарту.

– Да ничуть! – сказал он в ответ. – О чем ты, К. К.?

Могенс помотал головой и, чувствуя спиною взгляд, которым проводил его Карстен, поспешно удалился в свой кабинет.

В кабинете Могенс увидел пачками брошенные на стол бумаги. На самом деле счетоводческой работой должны были заниматься девицы из бухгалтерии, а не он. Его работа была более ответственной – следить за тем, чтобы все сходилось без сучка и задоринки или, по крайней мере, выглядело бы так в глазах налоговой службы. Работа у него была, можно сказать, творческая. Могенс плюхнулся в потертое кресло, которое заскрипело под его тяжестью.

Подумать только! Все планы, которые он так тщательно составлял, рухнули из-за разведенного моста! Кажется, Карстен Камаро как-то подозрительно на него посматривал. Или ему это только померещилось? Могенс задумался, вспомнив, какой злобный взгляд бросил на него бульдог с палубы причаленной яхты. Это было дурное предзнаменование, посланное из преисподней. Но как бы то ни было, а надо продолжать начатое. Если он не осуществит задуманный план, то никогда отсюда не вырвется.

Хауссер повернул круглую ручку корабельной двери, открывая крышку. Заржавевшие петли отозвались громким скрежетом. Взявшись за ручку обеими руками, он поднял крышку, отвалил ее, и она со стуком упала, повиснув рядом со стенкой ящика. Из ящика пахнуло острым запахом мочи. Бледное, толстое существо, сидевшее по горло в нечистой воде, так и вскинулось ему навстречу. Но цепь, пристегнутая к ошейнику и кожаным манжетам, надежно удерживала его на дне. Хауссер окинул взглядом плотную фигуру заключенного. Перед ним был тридцатилетний мужчина. Его кожа стала прозрачной. Размякнув от многодневного вымачивания, она, казалось, вот-вот начнет слезать клочьями. Черные волосы, покрывавшие спину и ноги, прилипли к телу.

– Выпустите меня, – пролепетал он посинелыми губами.

– Номер сто шестьдесят… Отпустите меня! Вы же меня отпустите?

– С превеликим удовольствием, – ответил Хауссер. – Неужели ты думаешь, мне приятно проводить время в этом подвале?

Хауссер извлек из кармана связку ключей. Мужчина как загипнотизированный проследил за ними глазами, затем, насколько это позволяла прикованная к днищу манжета, протянул руку к Хауссеру.

– Три месяца ты на допросах врал и врал следователям. Раз за разом они ловили тебя на лжи. Они угощали тебя сигаретами, поили кофе, были с тобой любезны, и тем не менее – а может быть, как раз поэтому – ты предпочитал врать. Потому они и передали тебя мне.

– Но я ни в чем не виновен. Я даже не знаю, в чем меня обвиняют. Они мне ничего не объяснили.

– Ты сам лучше всех знаешь, в чем виноват. Мы не обязаны это тебе объяснять. Но вместо раскаяния и признания ты решил лгать. Посмотри на себя и подумай, чего ты этим добился.

Мужчина в воде попытался переменить позу, но тесное пространство и цепи не позволили этого сделать.

– То есть ты хочешь сказать, что я лгу? – Хауссер перевел взгляд со связки ключей на человека в ящике.

– Нет! Нет! Я же не знаю, что они вам сказали. Но я честно отвечал на вопросы. Я рассказал все. Честное слово! Мне нечего скрывать. Прошу вас! Я больше не могу!

Он зарыдал, и его почти женские груди задергались в такт рыданиям.

Лео прекратил всхлипывать, пораженный тем, что впервые со времени ареста кто-то вместо номера назвал его по имени.

– Ведь только ты сам виноват, что все сложилось так, как сейчас. Если бы ты сразу рассказал правду, то не довел бы себя до такого положения. Ты был бы уже дома со своей женой Гердой, со своими мальчиками Клаусом, Йоганом и маленьким Штефаном. Тогда мы знали бы, что можем доверять тебе и что ты готов нам помочь – помочь в борьбе с предателями дела пролетариата и фашистскими шпионами. Со всеми, кто представляет угрозу для партии и отечества. Вот видишь, как все просто. И только ты довел дело до таких сложностей.

Лео стал кусать губы и понурился, уставясь на вонючую воду.

– Единственная причина, почему я еще с тобой разговариваю и не ухожу, оставив тебя тонуть в собственных испражнениях, заключается в том, что мне ты еще не лгал. Я готов простить тебе всю ложь, которую ты наговорил моим коллегам. Простить понапрасну потраченное на тебя время. Простить обманутое доверие. Поэтому сейчас, Лео, советую тебе хорошенько подумать. Тщательно взвесить свои слова. – Тут Хауссер нахмурил брови, мрачно сдвинув их над переносицей. – Я просто не выношу лжи. Я ее ненавижу. Слыша ложь, я каждый раз ощущаю себя замаранным.

Хауссер нагнулся, опершись руками на край ящика. Качающаяся в его руке связка ключей звякала, касаясь стенки, отчего Лео каждый раз украдкой бросал на нее взгляд. Хауссер понизил голос:

– Ты понял, Лео? Вот как на меня действует ложь. Ты понимаешь мое отвращение.

Лео закивал так усердно, что цепь на нем загремела.

– Что вы хотите знать? – промолвил он, запинаясь.

– Сколько они тебе платят? Все те, кому ты помогаешь бежать через границу?

– Смотри, а не то это будут последние сказанные тобою слова! Если будешь лгать, я закрою ящик и утоплю тебя в твоей собственной моче.

– Тысячу долларов! – закричал Лео. – Иногда и больше. Тут решают затраты.

– А где твои люди роют сейчас следующий тоннель?

Лео шумно перевел дыхание, но помедлил с ответом.

Хауссер взялся рукой за крышку, словно собираясь ее захлопнуть.

– Руппинерштрассе, дом восемь. Там авторемонтная мастерская.

Хауссер кивнул, задумчиво глядя в пространство:

– По-моему, я ее знаю. Они ведь, кажется, обслуживают автомобильный парк министерства внутренних дел? Верно?

– Когда мы начинали, это показалось нам хорошим прикрытием. Нам помогали многие высокопоставленные партийные деятели. Все сейчас хотят смыться.

– Не знаю. Но это самый длинный тоннель из всех, какие мы проектировали. Сто сорок шесть метров. – В его интонации проскользнула гордость. – Доделать оставалось уже не так много – метров сорок, когда вы меня забрали. Если ребята не бросили это дело и продолжали трудиться, то сейчас, я думаю, они заканчивают.

– И сколько этих предателей ты рассчитывал провести через границу?

– Около пятисот человек, а может быть, и побольше того. В наше время это же все равно что открыть филиал «Интерфлуга». Простите, но такова реальность.

– Можешь не извиняться. Я всегда, несмотря ни на что, уважаю человека, который серьезно относится к своей работе. Даже если он занимается человеческой контрабандой. Контрабандист, переводящий через границу людей, а в твоем случае еще и педофил.

– Да-да, Лео. Нам все известно. У службы везде есть уши. Они повсюду – в спальнях и на задних дворах, в темных парках, на пустых спортивных площадках при школах. Во всех местах, где ты развлекался с юными пионерами – ребятишками, которых ты приманивал западными сластями.

Хауссер спрятал в карман связку ключей и взялся за крышку ящика.

– Что вы делаете? – закричал Лео. – Я же сказал правду!

– Сейчас мы это проверим, а пока побудь там, где сидишь.

Хауссер захлопнул крышку. Когда он стал заворачивать ручку, громкий скрип петель заглушил доносившиеся из ящика отчаянные рыдания Лео.

* * *

Спустя три часа, когда наступил рассвет и дождь прекратился, Хауссер снова вернулся в тюрьму. В камеру он вошел, зевая после бессонной ночи. Видно было, что его одолела усталость. С подразделением полицейских 7-го отдела, который занимался оперативной работой, он прочесал местность в районе авторемонтной мастерской. Очень скоро выяснилось, что, несмотря на внезапное исчезновение Лео, его люди продолжали копать тоннель, работа шла полным ходом. В течение ночи в здание авторемонтной мастерской то и дело входили и выходили какие-то люди, а на рассвете с его территории выехал большой грузовик, кузов был накрыт брезентом, но Хауссер уверенно предположил, что на нем вывозят землю из подкопа. Поэтому больше не было причин и дальше томить Лео в неведении. Присев на крышку ящика, Хауссер заглянул в иллюминатор. Поймав умоляющий взгляд Лео, Хауссер обратился к нему громким голосом:

– Ты действительно сказал правду, Лео. Наверное, для тебя, прожившего всю жизнь во лжи, было счастьем облегчить наконец душу. Я обещал, что не утоплю тебя, и собирался сдержать слово. Если бы не Мюллер, – продолжил Хауссер, кивнув на стриженного под ноль человека, стоявшего возле водопроводного крана. – Мюллер не любит, чтобы кто-то выходил из этого ящика живым.

В ту же секунду Мюллер отвернул кран, и по шлангу в ящик толстой струей потекла вода. Ощутив приток холодной воды, Лео принялся орать и вырываться, но цепь крепко держала его на дне.

Хауссер приложил палец к губам и покачал головой:

– Ничего не поделаешь, иначе нельзя. Этот ящик наш секрет. Самая большая тайна в стране.

Хауссер наблюдал в иллюминатор, как вода, постепенно прибывая, наконец накрыла Лео с головой. Он чувствовал, как Лео спиной бьется о крышку, которая вздрагивала от каждого толчка. Однако это была неравная борьба. Лео бился о стальную крышку, пока его силы не иссякли, и в камере наступила гробовая тишина. Когда ящик наполнился до краев, сбоку сквозь неплотный шов стала сочиться вода, и Мюллер завернул кран. Склонив голову к плечу, Хауссер следил, как последние пузыри воздуха, выходя из полуоткрытого рта Лео, поднимаются к иллюминатору. Пузырьки в желтоватой воде напомнили Хауссеру свеженалитую кружку пльзеньского пива, и ему страшно захотелось пить. Хорошая выдалась ночка! С одним предателем покончено, и есть еще другие, которые скоро займут его место.

Часы показывали девять минут первого, Могенс в своем кабинете нетерпеливо барабанил пальцами по столу. Сквозь открытую дверь ему видны были часы в приемной с римскими цифрами на циферблате, он следил, как на них движутся стрелки. Когда длинная стрелка в режиме замедленной съемки переползла на цифру два, Могенс поднялся с кресла. Он взял со стола лежавшую перед ним прозрачную пластиковую папку и, достав из стаканчика с шариковыми ручками средней величины скрепку, положил ее в нагрудный карман. Пути к отступлению были отрезаны. Задуманному ограблению фирмы «Лауритценс Энтерпрайз» был дан старт. Мечту об этом он лелеял годами и потратил бесконечно много времени на то, чтобы во всех деталях до мелочей разработать план предстоящих действий. Наконец-то настанет отмщение за годы безропотно проглатываемых унижений, когда он, как собака своему господину, служил хозяину фирмы Акселю Пондусу Лауритцену. Теперь он уже не идиот, балбес и тупица, не умеющий сложить два и два! Воплощенная решимость, устремленная на выполнение задуманного плана, – вот что он сейчас собой представляет.

Могенс вышел из кабинета и направился в коридор через большую комнату с шестью рабочими столами, за которыми сейчас, как тому и следовало быть, никто не сидел. Три девушки из тех, что занимали эти столы, каждую среду ходили завтракать в кафе «Овен Вандет», и до их возвращения оставалось не менее двадцати пяти минут. Четвертая отпросилась сегодня по болезни, а последние две – Карен и Эллен Тюрегод, его персональная секретарша, всегда завтракали в столовой на третьем этаже. Эллен, самая пунктуальная из всех, неизменно возвращается ровно в половине первого, поэтому сейчас нельзя было терять ни минуты. Могенс вышел на лестничную площадку и спустился на первый этаж, где находилась мастерская. В открытую дверь он увидел мастера, поляка Стефаняка, тот работал на токарном станке, стоя спиной к двери. Вдруг со двора донесся шум – это в грузовой лифт, имевший вход со стороны двора, втаскивали контейнер. Обе двери лифта были раскрыты снаружи и изнутри, так что сквозь них было видно, что делается во дворе. Шофер выгрузил с тележки контейнер с канцелярскими принадлежностями и закрыл за собой наружную дверь. Канцелярские принадлежности фирма получала регулярно каждые шесть недель, отвозить их в лифте на третий этаж было обязанностью курьера Руне. Однако Могенс знал, что Руне, как всегда, сначала закончит свой завтрак, прежде чем удосужится спуститься вниз и закрыть лифт. Теперь Могенсу оставалось только выждать, когда слабый мочевой пузырь Стефаняка, не переносящий сквозняков, в очередной раз погонит своего обладателя в туалет, куда тот бегал несколько раз в час. По тому, как Стефаняк топтался, переминаясь с ноги на ногу, было видно, что долго ждать этого момента не придется. И после нескольких минут ожидания Стефаняк действительно отошел от токарного станка, и Могенс мог незамеченным пройти через мастерскую к лифту. Тихонько закрыв дверь, он нажал на кнопку. Старенький грузовой лифт со скрипом дотащился до третьего этажа, и Могенс оказался в нише, выходящей в длинный узкий коридор. Из столовой тянуло запахами съестного, через открытую дверь до Могенса долетали голоса коллег и обрывки разговоров. Вытянув шею, Могенс осторожно заглянул в секретарскую, где сидела Паулина в наушниках и что-то говорила в микрофон. Второй секретарши, Лизетты, в приемной не было видно. Разрабатывая свой план, Могенс отчасти основывал его на ее отсутствии. Он знал, что как раз в это время она должна отлучиться по особому делу в другое помещение.

Могенс продолжил свой путь по коридору и очутился напротив чертежной, где не было никого, кроме лаборанта Лассе. Тот, как всегда, ничего не видел вокруг, с головой уйдя в компьютерную игру «Контрстрайк», и, конечно, не заметил, как мимо широкого окна крадучись прошмыгнул Могенс, направляясь в конец коридора к последнему кабинету на этом этаже. Остановился он перед дверью красного дерева с латунной табличкой, из надписи на которой явствовало, что за нею расположен кабинет директора Акселя Пондуса Лауритцена. Могенс приложился ухом к двери и прислушался, прежде чем взяться за ручку. Осторожно нажав на нее, он понял, что дверь заперта на ключ. Могенс вынул пластиковую папку и, нагнувшись, осторожно подсунул ее под дверь так, чтобы половина оставалась снаружи. Затем он выпрямился и достал из кармана канцелярскую скрепку. Распрямив скрепку, он осторожно засунул полученную проволочку в замочную скважину. Повернув ее несколько раз в замке, он услышал, как за дверью что-то негромко шлепнулось на пол. Могенс снова нагнулся и осторожно извлек из-под двери папку вместе с упавшим ключом. Он отпер дверь и вошел.

В кабинете Пондуса Лауритцена стоял легкий сигарный дух. Могенс бывал тут столько раз, что и сосчитать невозможно. Как правило, его вызывали для того, чтобы устроить разнос. Однако совсем другое дело очутиться вот так, одному, в этом сумрачном кабинете с огромным письменным столом и честерфилдовскими креслами, с портретной галереей нескольких поколений Лауритценов, которые все смотрят один другого мрачнее и сердитее. Бесшумно ступая по толстому ковру, Могенс подошел к сейфу, который стоял возле письменного стола. Напротив была приоткрытая дверь комнаты заседаний. Из кабинета Могенс увидел стоящего у торцового конца длинного стола для совещаний Пондуса Лауритцена. Могенс задержал дыхание и с бешено заколотившимся сердцем смотрел на хозяина. Пондус Лауритцен стоял спиной к нему в спущенных, свалившихся на пол брюках и голубой рубашке, которая едва прикрывала его бледную задницу. По обе стороны у него из-под мышек торчали две стройные ножки. Ноготки на пальчиках, лежавших на краю стола, были покрыты розовым лаком, но определить, кто же их обладательница, было невозможно. Однако Могенсу и без того было известно про эротическую связь шефа с Лизеттой и про то, что встречались они регулярно по средам во время перерыва на завтрак. Эта связь длилась уже полгода, и, согласно проведенным Могенсом тщательным замерам времени, продолжительность их соитий составляла от восьми до девяти минут. Уповая на то, что Лауритцен, несмотря на свой шестидесятишестилетний возраст, и на этот раз не сойдет с дистанции раньше времени, Могенс поспешил набрать нужный номер на диске кодового замка. 19 влево, 47 вправо, 12 влево, 05 вправо. Запомнить код было совсем не сложно, так как он совпадал с датой рождения Пондуса Лауритцена. В замке что-то тихонько щелкнуло, и дверца сейфа плавно открылась. Могенс нервно обернулся на конференц-зал и увидел, что Пондус Лауритцен начал спурт. Действовать надо быстро! На верхней полке сейфа лежали скоросшиватели с годовыми отчетами – как фиктивными для налоговой службы, так и настоящими, включающими статьи неподотчетных доходов. Рядом с папками лежала стопка ценных бумаг и три коробочки с ювелирными изделиями. На других полках лежали запечатанные стопки денежных купюр тысячекроновыми и пятисоткроновыми бумажками. Вид такого богатства потряс Могенса до глубины души. Тут оказалось больше, чем он рассчитывал. Прикинув, он подумал, что здесь наберется, пожалуй, целый миллион. Расстегнув пиджак, он начал распихивать пачки под заранее надпоротую подкладку. Для этого он и припас пиджак слишком большого для себя размера.

Выронив от неожиданности пачку тысячекроновых купюр, Могенс оглянулся.

– Да! Да! Да! – со стоном восклицал Пондус Лауритцен. По-видимому, это был его боевой клич, издаваемый в решающий момент битвы.

Видя, что подкладка пиджака уже набита до отказа, Могенс начал запихивать деньги в носки, используя их вместо кошельков. Вынув из сейфа последнюю пачку, он выпрямился и оглядел себя сверху донизу. Вид был точно у набитого соломой пугала. В первый момент он пожалел о своей алчности и одновременно ощутил приятную щекотку от трущихся об икры ног денежных купюр.

– Да-а-а-а! – выдохнул Пондус Лауритцен последний истомленный вопль.

На короткий миг он застыл, выпрямившись, и постоял, пошатываясь с раскрасневшимися щеками и вспотевшим лицом, глядя на обнаженные груди Лизетты.

Затем он нагнулся, натянул брюки и надел на плечи подтяжки. Не дожидаясь ответа Лизетты, он повернулся и пошел в кабинет. Войдя, он быстро обвел взглядом обстановку, словно почувствовав что-то неладное, но в темном кабинете никого не было.

В грузовом лифте Могенс спускался на первый этаж. Он стоял, опершись на контейнер с канцелярскими принадлежностями, чувствуя, что его прошибает пот. Причиной были не только нервы, но и прибавившийся в костюме утеплительный слой. Выходя из кабинета Пондуса Лауритцена, он не забыл вернуть ключ в замочную скважину. Однако запереть дверь снаружи было невозможно, и он оставил ее просто закрытой. Могенс надеялся, что, обнаружив незапертую дверь, Пондус Лауритцен припишет это собственной забывчивости, но знал, что на это нельзя полагаться с уверенностью. С таким же успехом Лауритцен мог что-то заподозрить и тотчас же проверить содержимое сейфа.

Открыв дверь лифта, Могенс вышел в мастерскую. Стефаняк стоял к нему спиной и был, по-видимому, так занят своей работой, что не поинтересовался, кто там выходит из лифта. Могенс поспешил к лестнице, чтобы подняться в свой кабинет. Больше всего ему сейчас хотелось поскорее уйти, но сперва нужно было зайти в кабинет, чтобы забрать портфель, в котором лежали билеты и паспорт. С пачками денег в штанинах ему трудно было передвигать ноги. Он чувствовал, что походка у него стала, как у Чарли Чаплина, и все видят, что он набит деньгами. Ему повезло, что никто еще не вернулся после перерыва. Мигом схватив со стола портфель, он снова вышел на лестницу и направился к двери, навстречу свободе.

– Могенс! – окликнул его вдруг кто-то с верхней площадки. – Погоди бежать!

Сверху спускался Карстен Камаро. Бросив на Могенса недружелюбный взгляд, он спросил:

Могенс почувствовал, как на лбу у него выступила испарина.

– Я… Ну, ты же сам знаешь. Сегодня среда… Пошел относить заполненные купоны тотализатора.

Могенс похлопал по своему портфелю, и тут из одного рукава у него высунулся краешек тысячекроновой купюры. Должно быть, на подкладке там разошелся шов. Еще немного, и на глазах у К. К. из Могенса посыплются деньги!

– Понятно, – ухмыльнулся Карстен. – Но только если заодно захватишь мои.

– Надеюсь, ты не собираешься разом поставить все свое состояние? – сказал Карстен, доставая из кармана несколько купонов.

Могенс взял у Карстена купоны и расстегнул портфель. Когда он прятал купоны, из рукава в портфель соскользнуло две или три купюры. Но это произошло вне поля зрения Карстена.

Могенс застегнул портфель и уже шагнул со ступеньки, как вдруг Карстен схватил его за локоть:

– По-моему, нормально, К. К., – сказал Могенс, осторожно отнимая у него руку. – Как говорится, кто не рискует…

И вот Могенс уже идет по Овергаден-овен-Вандет. По каналу проплывал экскурсионный катер, гид давал пояснения на трех языках. Могенс ощутил пронизывающий ветер, дувший со стороны портовой акватории. Ветер охладил его жар, и это было приятно. До сих пор все шло удачно, по плану, теперь оставалось выполнить только еще один пункт, и тогда можно смываться.

В 22:30 копенгагенский экспресс прибыл в Берлин на Главный вокзал и остановился у перрона номер два. Поезд пришел с двухчасовым опозданием, и едва только он остановился, как пассажиры нетерпеливо высыпали из вагонов и ринулись к эскалаторам. Вслед за другими из последнего вагона на перрон вышел Могенс. На нем была розовая рубашка поло с коротким рукавом, а на голове белокурый парик, глаза скрывались за стеклами темных очков. Лицо и руки у него были покрыты неровно наложенным слоем крема, имитирующего загар.

Могенс двинулся вперед по перрону, поглядывая на многоярусные этажи вокзального здания. Впереди возле эскалатора стояли полицейские, они разглядывали приезжающих, беседуя между собой. Могенсу было неизвестно, объявили ли его уже в розыск, а свою маскировку он считал самым слабым пунктом плана. Обдумывая побег, он как-то сразу решил переодеться туристом. На эту мысль его навели толпы пестро одетых туристов, которые наводняли летом улицы Кристиансхавна. Но здесь, на Главном вокзале Берлина, он очень выделялся своим видом на фоне безликой серой массы остальных пассажиров, и Могенс пожалел о своем выборе. Однако полицейские даже не оглянулись, когда он ступил на эскалатор, и, хотя его так и подмывало обернуться на них, он удержался. Могенс поднялся на третий этаж к аркадам торговых киосков, нашел среди них тот, где продавались телефонные карты, и купил пять штук. Поменяв сим-карту в своем телефоне, он направился к стоянке такси у выхода из вокзала.

– Зон…тагсштрассе, пятнадцать, – сказал он водителю и на всякий случай показал адрес, заранее записанный в блокнот айфона.

Они поехали по ночному темному городу. Несмотря на поздний час, движение было довольно оживленным. При мысли о том, что он в Берлине, Могенс почувствовал прилив душевного подъема, хотя в машине его и начало укачивать. Ему давно хотелось побывать в этом городе, который завораживал его своей потрясающей историей. Берлин был для него притягателен не только памятью о Второй мировой войне, но и последующим временем холодной войны, когда его, как и всю страну, разделила Берлинская стена.

Могенс вынул айфон и проверил свою почту на Yahoo. В почтовом ящике не появилось новых сообщений. Он пролистал свои контакты и, остановившись на сообщении «Все удалось. Я уже здесь. Когда встретимся?», еще раз повторил его по-английски и по-немецки, ощущая себя гидом, старающимся объясниться с туристической группой.

Через пятнадцать минут такси высадило его в районе Фридрихсхайн на Зонтагсштрассе у подъезда дома пятнадцать. Из многочисленных баров по обе стороны улицы неслись голоса посетителей, расположившихся за выносными столиками на тротуарах. Разудалое настроение этой улицы удивило его. Он ожидал попасть в более тихий квартал. В тот же момент до его ушей донеслась датская речь. Обернувшись, он увидел проходившую мимо него компанию пожилых туристов. Могенс пригнул голову и поспешно подошел к двери с домофоном. Он нажал кнопку, рядом с которой была обозначена фамилия Шмидт. В следующую секунду дверь подъезда открылась, и, подхватив чемодан, он направился к лестнице, чтобы подняться на второй этаж.

– Тяжелый чемодан, – сказал человек, встретивший его на пороге. Он был в шортах и майке без рукавов, демонстрировавшей густую поросль, которой, в отличие от лысой головы, было покрыто его тело.

В знак приветствия Могенс молча кивнул. Его так одолела одышка, что он не мог выговорить ни слова.

– Но вам не сюда – выше, – сказал мужчина, вынимая из кармана ключ.

– Закинете мне завтра утречком, – ответил немец, кивнув на почтовую щель в двери. – На вашего брата-скандинава можно положиться, – добавил он, вручая Могенсу ключ.

Войдя в темную прихожую, Могенс опустил чемодан на пол, зашел в комнату и включил свет. Двухкомнатная квартирка напоминала его собственную на Лангеброгаде. Из мебели в ней было лишь самое необходимое. Без прикрас и без всяких там штучек-дрючек. Он нашел ее на одной из страниц Интернета, на которых размещаются частные объявления о квартирах, сдающихся на время отпуска. В большинстве случаев хозяева сдавали квартиры, не сообщая об этом в налоговую инспекцию, плату брали наличными, не спрашивая у постояльцев ни паспорта, ни удостоверения личности. Эту квартиру Могенс выбрал потому, что ее соглашались сдать на длительное время. Он написал хозяину, что живет в Осло, приедет, чтобы повидаться с друзьями, и еще не знает, на какой срок задержится в Берлине. Хозяин согласился при условии, что Могенс заплатит за две недели вперед. И хотя Могенс сам не знал, сколько ему придется здесь прожить, эта квартира, принимая во внимание сложившиеся обстоятельства, показалась ему самым надежным укрытием.

Наутро Могенс был на балкончике и разглядывал улицу. Ночью он почти не спал. Густые деревья скрывали от его глаз кафетерии внизу, но голоса посетителей доносились наверх. С безоблачного неба светило солнце, и было уже довольно жарко. Даже слишком жарко. В который уже раз он достал из кармана айфон и проверил, нет ли новых сообщений. Однако их все еще не было. Тогда он переключился на информацию и стал просматривать газетные новости. Ни на одном портале, ни в «Политикен», ни в «Берлингске тиденде», ни в «Экстра бладет» не упоминалось о происшествии. Возможно, оно было слишком мелким, а возможно, полиция, ведя расследование, нарочно не хотела поднимать шум. Могенс вздрогнул при мысли, что в этот самый момент, они, может быть, проводят обыск в его квартире. Может быть, они опрашивают соседей или сослуживцев. Наверняка они свяжутся и с его родственниками. Это не потребует много времени: у него не осталось никого, кроме младшей сестры, да и с той они уже год как не виделись. Интересно, что подумает Луиза, когда к ней вдруг явится полиция и начнет про него расспрашивать! Думать об этом не хотелось, потому что это сразу испортило ему настроение.

И тут вдруг заработал телефон, и на экране возникло сообщение от Schumann48: «Glad that you are finally here»[7].

На какую-то долю секунды он забыл про чувство раскаяния, которое поднялось в душе при мысли о сестре. Все равно это уже не имеет значения! Ведь сейчас для него начинается новая жизнь. Он открыл почту и прочитал содержание послания.

В лучах заходящего солнца электричка линии S7 Потсдамского направления неторопливо совершала извилистый маршрут по району Шарлоттенбург. Могенс в переднем вагоне глядел в окно, высматривая название следующей станции. Несмотря на четкие инструкции, присланные по электронной почте, он боялся сойти не на той остановке. Когда поезд въехал на станцию Шарлоттенбург, он, посмотрев на план, с облегчением убедился, что до станции Берлин-Грюневаль, где ему следовало выйти, осталось еще две остановки. Он был доволен, что место условленной встречи находится за городской чертой, потому что рад был как можно дальше оказаться от Фридрихсхайна, где окопались датчане, хотя название места, в котором была назначена встреча, – Тойфельсберг[8] – несколько его смущало.

Парик Могенс не стал надевать, оставив его в съемной квартире, и удовольствовался тем, что спрятался за солнцезащитными очками. В Сети до сих пор не было никаких газетных материалов по поводу совершенной им кражи, даже районная газета «Кристиансхавнер» не удосужилась упомянуть о таком происшествии. Это заставило Могенса усомниться в том, что его преступление когда-либо станет достоянием гласности. Это казалось очком в его пользу при устройстве дальнейшей жизни. Несмотря на крупный размер похищенной суммы, он понимал, что такие деньги не обеспечат его навечно, однако это был хороший стартовый капитал, и у него уже имелись планы, как построить чудесную, восхитительную жизнь. Достаточно избегать контактов с официальной властью – как датской, так и немецкой, и можно жить спокойно, ничего не опасаясь.

Двенадцать минут спустя он сошел с электрички на станции Берлин-Грюневальд и направился к вокзальчику с небольшой колокольней, а оттуда дальше, в сторону леса, за которым прятался Тойфельсберг.

«Фестиваль-чертопляс», – гласила надпись на ярком плакате с изображением огненного трезубца. Плакат был выставлен на подступах к обширному лесному массиву перед небольшим кафе, которое одновременно служило пунктом велопроката. Плакат оповещал публику о том, какие артисты и музыканты примут участие в трехдневном фестивале танцев и музыки, который проводился на территории заброшенной радарной станции на вершине Тойфельсберга. Перспектива оказаться среди музыкального столпотворения Могенсу не понравилась, но он покорно побрел вдоль опушки, следуя указательным стрелкам, укрепленным на деревьях на расстоянии нескольких сот метров одна от другой.

Через полчаса непрерывной ходьбы стрелки вывели его к озеру Тойфельсзее[9], раскинувшемуся у подножия горы. На темной поверхности виднелась кучка купальщиков. Их бледные тела и лица выглядывали из темной воды, как белые кувшинки. Вокруг озера расстилался сочный, зеленый луг. Могенс удивился нежданному зрелищу разлегшихся на траве обнаженных человеческих тел, загоравших в последних лучах заходящего солнца. В дальнем конце луга, у опушки, паслось семейство кабанов. Матерая свиноматка и четверо поросят безмятежно рылись в рыхлой земле. Могенс невольно загляделся на полногрудых обнаженных женщин с черным треугольником внизу живота. Проходя мимо, он чуть не споткнулся на обнимающуюся в траве пару лесбиянок. Кроме нескольких не слишком впечатляющих походов к проституткам, его собственная сексуальная жизнь была небогата приключениями. Зато фантазировал он предостаточно.

Миновав нудистов, Могенс ощутил, что дорога снова пошла в гору, начался крутой подъем к радарной станции на Тойфельсберге. Вскоре послышались звуки музыки, а по мере приближения к вершине ему все чаще попадались на вьющейся серпантином дорожке люди, как и он, державшие путь к вершине. Большинство было гораздо моложе его, лица их были украшены пирсингом, а тела покрыты многоцветными татуировками.

Дойдя до решетчатой калитки, загораживающей бывшую территорию воинской части, он вынужден был выложить могучему сторожу тридцать евро, и тот трезубцем поставил ему на запястье печать. Знай Могенс заранее, что тут проходит фестиваль и что за вход придется заплатить столько денег, он никогда не согласился бы здесь встречаться. Но сожалеть было поздно, так что он побрел дальше и, миновав старый бункер, стал взбираться к громадному зданию с тремя большими радарными установками на крыше. Перед зданием располагалась фестивальная площадка с большой эстрадой и бесчисленными киосками, в которых продавалась всякая всячина, начиная от сосисок и кончая майками и кальянами. Над всем пространством площади витали запахи травки, чадящего гриля и мочи.

Могенс остановился у подножия главной лестницы, где они должны были встретиться. От грохота рок-музыки, гомона толпы он невольно оробел. На площадке перед эстрадой люди плясали как ошалелые, и Могенс подумал, что даже Христиания[10] должна показаться невинным местечком по сравнению с этим свистоплясом. На него стали косо поглядывать. Ему показалось, что подозрительные взгляды сопровождались словами не то «штази»[11], не то «наци». Может быть, они принимают его за переодетого полицейского? Он достал телефон и увидел, что мобильная связь здесь не работает. Он быстренько просмотрел сообщения, чтобы проверить, не напутал ли он чего-нибудь. Но указания были очень ясными. Он огляделся вокруг. За то время, что он здесь стоял, подошло еще больше народу. Он заметил, что солнце почти зашло и быстро темнеет. Перспектива тут остаться после наступления темноты радовала так же мало, как и возвращение через густой лес. Музыканты на эстраде сделали паузу, и публика захлопала и засвистела. Могенс потихоньку начал выбираться подальше от площадки. Ему надо было в туалет, и он стал искать указатель, но устроители фестиваля, по-видимому, забыли про такую деталь. Удаляясь от сцены, он обогнул здание. За ним, на открытом пространстве, так и гулял ветер. Драные полотнища радаров хлопали, словно паруса корабля-призрака. В метровых отверстиях, ведущих в подземелье замурованных шахт, зловеще завывал ветер. В этот миг Чертова гора показала Могенсу свою истинную физиономию, и он поспешил поскорее найти кустик, чтобы справить за ним нужду. За этим неотложным занятием его вдруг ослепила быстрая вспышка света. Должно быть, это мигнул мощный фонарь. Могенс посмотрел в сторону ближайшей шахты. Из нее снова мигнул фонарь. Он подумал, что кто-то над ним подшучивает, и поторопился привести себя в порядок. Выйдя из-за куста, он услышал, как из шахты кто-то его позвал. Зов, похожий на протяжный мелодический шепот, смешивался с шумом ветра. Могенс медленно двинулся к шахте. Зов повторился.

– Кто там? – спросил он, чувствуя всю глупость своего положения.

Чуть помедлив, Могенс пошел на зов к шахте, и там его поглотила тьма.

Над горой в небе играли последние отблески солнца, и старая крепость грозно высилась черной твердыней. Три радарные башни, устремленные к облакам, в сумеречном свете сделались похожи на дьявольский трезубец, нацеленный в небо.

Уровень воды в Кристиансхавнском канале поднялся на полтора метра выше нормы, отчего мосты висели так низко, словно их пригнули и поставили на колени. По причине высокого уровня воды проход судов был приостановлен, и только байдарочники едва-едва проходили под низкими сводами. Два зимних шторма нагнали воду в акваторию порта, а последовавшие затем дожди переполнили городской резервуар и только ухудшили обстановку в прилегающих каналах.

На корме «Бьянки» Томас и Эдуардо завтракали яичницей с ветчиной. Томас удобно расположился с чашкой кофе, вытянув ноги на поручни яхты. Утро было красивое, хотя и промозглое, дыхание вырывалось изо рта с паром, пар поднимался от чашек и от горячей яичницы.

– Глобальное потепление, – сказал Эдуардо, кивая на водную гладь. – И конца ему не видать.

– Хотя бы уши отдохнут от гидов, пока мосты закрывают экскурсиям вход в гавань.

– Больно дорого, amigo, обходится эта временная передышка!

Пожав плечами, Томас взял со своей тарелки кусок ветчины и вытянул руку над головой Мёффе. Тот не заставил себя долго ждать, а сразу выхватил зубами подачку из хозяйской руки и со смачным чавканьем захлопнул челюсти.

– Ты что, Ворон![12] Кормить собаку деликатесной ветчиной! Ты знаешь, сколько я за нее заплатил?

– Не знаю, но, должно быть, она стоит недешево, раз он не воротит морду.

Пес довольно чавкнул, и Томас погладил его по голове.

Вскоре Томас поднялся из-за стола, застегнул молнию на кожаной куртке до горла и натянул на голову капюшон свитера.

– Через десять минут у меня назначена встреча.

– Ты нашел работу? – ироническим тоном поинтересовался Эдуардо.

– Надо сходить на квартиру. Маклер приведет покупателя.

– Восьмого за три месяца. Они за ней выстраиваются в очередь.

– Слушай, Ворон, пора поставить на прошлом крест и двигаться дальше. Почему ты не предоставишь маклеру самому оформить сделку?

– Я так и делаю. Я только ему помогаю, и он ничего не имеет против…

Томас взял со стола чашку и выплеснул опивки за борт.

Томас повернулся лицом к набережной. Он никак не мог привыкнуть к поднявшемуся уровню воды, при котором край набережной оказывался у него на уровне глаз.

Эдуардо повернулся вместе со стулом и увидел стоящий на другой стороне улицы серый «Фиат-500» с бордовой крышей:

За рулем сидела стройная, элегантно одетая женщина лет тридцати пяти. Заметив, что на нее смотрят, она завела мотор.

– Не имею представления, – пожал плечами Томас. – На днях как-то она тоже тут стояла.

Женщина нажала на газ, и Эдуардо с Томасом проводили глазами машину, пока она не свернула с Овергаден-неден-Вандет.

– А у тебя по-прежнему срабатывает инстинкт полицейской ищейки.

– Некоторые вещи не забываются. Пошли, Мёффе, – позвал Томас собаку, хлопнув себя по ляжке.

Запыхтев как паровоз, собака поднялась с пола и нехотя поплелась на зов.

Под возмущенные крики Эдуардо Томас, подхватив на руки Мёффе, выскочил на набережную. Он был почти уверен, что Эдуардо тотчас отправится на свой кеч, причаленный перед «Бьянкой», оставив ему гору немытой посуды.

Выйдя на Дроннингенсгаде, Томас не спеша направился к своему дому и перед подъездом достал из кармана ключи. От карточки возле домофона, на которой были написаны их с Евой имена, еще оставался крошечный кусочек бумаги. Если у нового хозяина будут достаточно острые ногти, он легко его сковырнет.

Он взял Мёффе на поводок, зная заранее, что его всю дорогу по лестнице придется тащить волоком. Когда они подходили к площадке третьего этажа, открылась дверь нижней соседки. Толстые стекла увеличивали глаза Кетти, придавая ей в сочетании с голубыми волосами сходство с каким-то насекомым. Томас вежливо поздоровался.

– Наверное, это мой маклер привел покупателей.

– Опять покупатели? Они там наверху такой топот подняли, что у меня того и гляди свалится с потолка люстра.

Кетти поморгала и закрыла дверь. Томас поднялся на четвертый этаж, дверь в его квартиру была приоткрыта. Подойдя к двери, он набрал в грудь воздуха и переступил порог. В прихожей на полу громоздилась целая куча рекламных буклетов. Он уже давно переадресовал свою почту на «Бьянку», где ее, как правило, бросали ему на корму, но поток рекламных буклетов был, по-видимому, так же необорим, как волны цунами.

С кухни послышалась какая-та возня, и в следующий миг из нее высунулась голова маклера. При виде Томаса профессиональная улыбка на его лице померкла.

– То… Томас Раунсхольт, – сказал он, так и не докончив приветствия.

Томас кивнул и, переступив через кучу буклетов, вошел в прихожую. Маклер по имени Кьель-не-помню-как-там-его, поправил свой серебристый галстук, спускавшийся на живот в виде змеи, свесившейся головой вниз. Понизив голос, он сказал:

– Мне казалось, мы же договорились, что я сам буду показывать квартиру.

– Да-да, конечно. Я просто решил заглянуть и посмотреть, как идут дела.

– До этого момента все шло отлично, – сказал маклер, бросая неодобрительный взгляд на Мёффе. – Его присутствие вряд ли нам поможет.

Кьель сделал знак рукой, чтобы Томас говорил потише.

– Конечно, он по-своему очень… мил. Но ведь с квартирами примерно то же, что с автомобилями: наличие домашних животных сказывается на продажной стоимости не лучшим образом.

– Вот как? Неужели? – спросил Томас и шагнул в сторону кухни.

Кьель преградил ему дорогу и придержал, приложив ладонь к его груди:

– Послушайте, Томас! Вы бы уж как-то решили для себя, готовы ли вы продать эту квартиру. Я могу вас понять: иногда трудно расстаться с любимым жильем, однако…

– А между тем опять повторяется знакомая ситуация. Ведь у нас уже было так: нашелся покупатель, готовый заплатить за квартиру запрошенную цену, а вы взяли и отказали ему.

– Правильного покупателя, это я понял. Но только вопрос, существует ли такой для вас?

– Я понимаю, о чем вы, Кьель, и даже очень желаю продать квартиру.

В эту минуту из кухни вышел белокурый молодой человек в темно-синем костюме:

– Так вот, тут столько всего еще нужно сделать, – начал он деланым тоном. – Я имею в виду затраты на ремонт. При всем уважении к вам, я должен сказать, что считаю эту цену неоправданно завышенной.

Томас окинул молодого человека пристальным взглядом. С виду это был адвокат, либо ревизор, либо банковский служащий, а возможно, и маклер по продаже недвижимости, только, судя по костюму, более удачливый, чем Кьель. В общем, денег много, а воспитания ни на грош.

– Слушайте, никто же к вам не пристает с ножом к горлу, – сказал Томас.

Их взгляды встретились, и в прихожей повеяло холодом.

Кьель снова нацепил на лицо профессиональную улыбку.

– Ну что вы! Мы, слава богу, в свободной стране, – вмешался он с нервным смешком. – Может быть, лучше посмотрим остальные комнаты? Вон там превосходная спальня и небольшая комната, которая годится под детскую.

С этими словами он увлек за собой молодого человека вглубь квартиры.

Томас проводил их глазами. Он ничего не имел против человеческого разнообразия, но что-то уж больно много развелось по соседству деловых костюмов при галстуке. Если и дальше дело пойдет таким темпом, то скоро потребуется пылесос, чтобы очистить Северную Зеландию от этих яппи. Мысленно он уже решил про себя, что, когда Кьель закончит экскурсию по квартире, он пошлет его обратно в контору искать в своей картотеке нового клиента.

Томас повернулся к двери, ведущей в гостиную, вошел в комнату, да так и замер от неожиданности, увидев там молодую женщину, стоявшую спиной к нему и глядевшую в окно, и маленького мальчика, который нетерпеливо дергал ее за руку. При виде Томаса и Мёффе мальчик испуганно прижался к ногам матери. Женщина обернулась и улыбнулась Томасу, по ее животу ясно было видно, что она ждет второго ребенка.

– Не хотите ли присесть? – предложил он, указывая рукой на светлый диван.

– Нет, спасибо, мне так удобно. Я думала, что только мы одни пришли посмотреть квартиру. А вы тоже интересуетесь ею как покупатель?

– Напротив. Я хочу ее сбыть. Прожил здесь чуть ли не целую жизнь. Хотя и не слишком долгую, – добавил он с улыбкой.

Она кивнула и еще раз обвела взглядом комнату:

– Если привести в порядок. Сам знаю, не все тут как надо, но зато какой район! – Томас улыбнулся и развел руками. – Я не хочу нахваливать свой товар. Но мы всегда с удовольствием любовались видом на вал.

Мальчик, набравшись храбрости, потянулся рукой к Мёффе.

– Он не кусается, разве что обслюнявит, – улыбнулся Томас мальчику. – Его зовут Мёффе.

Женщина отпустила сына, дав ему погладить собачку. Мёффе с наслаждением принял нежданные знаки внимания.

– Так почему же вы решили избавиться от этой квартиры?

Такая непосредственность застала Томаса врасплох. Он пожал плечами:

– Извините, что я спросила, – сказала она, покраснев.

– Не надо извиняться. Нам хорошо тут жилось. Это замечательный квартал. Точно оазис в центре города.

В этот момент, будто по заказу, заиграл карильон на церкви Спасителя.

Женщина снова повернулась к окну и окинула взглядом вал с голыми деревьями и наполненный водой ров за ними:

– Мне кажется, отсюда хорошо любоваться сменой времен года, можно погулять на валу.

Она вдруг напомнила ему Еву, как та стояла на этом месте, такая нежная и стройная, освещенная льющимся в окно солнцем. Ему вдруг захотелось подойти, обнять ее за талию, прижать к себе и приникнуть к ее душистым волосам.

В эту минуту к ним присоединились Кьель и молодой человек. По выражению лица последнего нельзя было сказать, чтобы экскурсия по квартире повлияла на него в положительную сторону.

– Мне понравилась эта квартира, Хенрик. Лучше не бывает.

– Но дорогая! Не кажется ли тебе, что нам бы…

Она приподняла головку и, поглядев на него свысока, сказала:

– All right, раз лучше не бывает, – ответил он, кусая губы. – Но ведь все-таки, если…

– Хорошая новость. Не так ли, Томас? – нервно заулыбался Кьель.

Тот посмотрел на молодого человека, который по-прежнему не вызывал у него симпатий, и перспектива уступить ему свою квартиру тоже не радовала.

– Возможно, – холодно отозвался Томас и, обращаясь к женщине с мальчиком, закончил: – Я уверен, что вам будет здесь хорошо. Желаю удачи с будущей покупкой.

Через десять минут Томас остался в квартире один в обществе Мёффе, еще не вполне осознав, что она продана. Можно было не сомневаться, что Кьель в срочном порядке оформит сделку, не только ради заслуженного заработка, но в неменьшей степени ради того, чтобы избавиться от необходимости встречаться с таким хозяином, как Томас Раунсхольт. Он обвел глазами светлую комнату с покрытыми толстым слоем пыли скудными остатками мебели. Дыхание вырывалось у него изо рта туманным облачком. Он чувствовал себя здесь точно в мавзолее – мавзолее, в котором похоронена Ева. Он был совершенно уверен, что для молодой супружеской пары эта квартира станет уютным гнездышком, – это ему сказали улыбающиеся глаза молодой женщины. Невидящий взгляд Томаса устремился на дубовые половицы перед диваном. Когда-то тут стоял стеклянный столик, пока не рухнул под тяжестью тела Евы. Здесь он обнаружил ее убитой, с головой, проломленной забравшимся в квартиру домушником. Темное пятно, оставшееся от ее крови, снова проступило перед глазами. Сколько он ни тер половицы, эта картина так и не изгладилась из памяти, хотя после смерти Евы прошло уже два с лишним года.

– Идем, Мёффе! – сказал он, потянув пса за поводок, и пошел к выходу.

Полковник Хауссер опустил боковое стекло «Лады», просунул в щель свое удостоверение. Дежурный принял у него документ и стал проверять, поглядывая на Хауссера, тот ждал, устремив неподвижный взгляд в лобовое стекло. Дежурный вернул ему удостоверение, и тяжелая перекладина поднялась, пропуская машину во двор. Хауссер въехал на территорию, на которой стояли массивные мрачные здания, принадлежащие министерству госбезопасности. Двадцать два корпуса вмещали большую часть агентов службы безопасности, насчитывавшей двадцать различных отделов, каждый из которых отвечал за определенную область задач. Хауссер остановил машину у дома под номером семь, в котором располагался его подотдел. Выйдя из машины, он направился к входной двери, где тоже стоял дежурный, который снова проверил его служебное удостоверение.

Всякий раз во время редких посещений отдела его мутило от запаха, исходившего от горчичного цвета линолеума, которым были покрыты полы. В последний раз он приходил сюда пять с лишним месяцев тому назад. Хауссер поднялся на второй этаж, где размещалось отделение «Зет». Это было совершенно секретное отделение при 8-м отделе, который занимался слежкой и прослушиванием. О существовании «Зет» знал только очень узкий круг посвященных, все остальные служащие госбезопасности полагали, что эти кабинеты принадлежат 3-му отделу, который занимался обеспечением материальной части. В действительности же Хауссер и остальные служащие отделения занимались внутренней безопасностью и политическими делами, в которых были замешаны представители самой службы безопасности или члены СЕПГ. За девять лет, что Хауссер служил в отделении «Зет», он участвовал в расследовании более ста подобных дел. Больше половины из них завершались для виновников смертельным исходом.

– Погано выглядишь, Хауссер, – сказал Вальтер Штраус вечно сиплым, одышливым голосом астматика. Шеф посмотрел на него заплывшими глазками, едва заметными на круглом, как блин, лице. Вальтер Штраус, сидящий за письменным столом в еле сходящемся на его теле генеральском мундире и жирными пальцами выбирающий из вазочки последнюю горошину коньячного драже, был похож на гигантского младенца. – Садись! – сказал он, кивая на стоящий напротив себя стул.

Хауссер тотчас же понял, что вызван не для дружеской беседы. Иначе шеф предложил бы ему водки и усадил бы на диван.

Хауссер расстегнул пальто, приставил портфель к ножке стула и сел.

– Где ты там прятался? Тебя невозможно было отыскать.

– Спасибо. Это я и так знаю. Ратальцик недоволен процентом смертности в Хоэншёнхаузене.

– Если бы его следователи более эффективно вели допросы, мы могли бы избежать такого рода эпизодов. Лео Данцига они допрашивали три месяца, и какой результат? Только тот, что его люди за это время дорылись до Шарлоттенбурга, – возразил он иронически.

– Они там нервничают. Ратальцик не хочет привлекать внимание.

– Внимание? Он начальник тайной тюрьмы, о существовании которой не знает общественность. По-моему, ему не о чем беспокоиться.

– В нынешние времена нам непозволительно совершать ошибки и давать малейший повод для подозрений.

Штраус распустил форменный галстук. Несмотря на жару в кабинете, он и не думал отворять окно, которое находилось у него за спиной.

– Лео скончался от воспаления легких, – сказал Хауссер.

Наклонившись, он поднял с пола портфель и вынул свидетельство о смерти Данцига.

– Подписано тюремным врачом в Померании, – сказал он, выкладывая документ перед Штраусом. – Родственникам Лео вручена копия с сообщением, что похороны уже состоялись.

– Еще одно воспаление легких? – Штраус забарабанил пальцами по столу. – У тебя там прямо эпидемия какая-то. А что его люди? Вы их арестовали?

– Дело оказалось не из простых. Наше наблюдение показало, что среди людей, собирающихся бежать через границу, есть несколько видных работников министерства внутренних дел и несколько здешних членов СЕПГ.

Штраус был так поражен, что у него чуть не отвисла челюсть. С совершенно растерянным видом он снова потянулся к вазочке за следующей конфетой:

– Черт! – повторил Штраус снова. – Даже не знаешь, что тут хуже: еще один тоннель в центре Берлина или то, что партийцы готовят побег. Да у нас всех полетят головы, если это выплывет наружу! Это же масло в огонь оппозиции! Ты это понимаешь, Хауссер? Ты хоть понимаешь, что с тысяча девятьсот сорок третьего года это первый случай, когда у нас в стране опять объявилась какая-то паршивая оппозиция? – Выдвинув ящик письменного стола, он вытащил из него новый пакетик коньячного драже и лихорадочно разорвал целлофановую упаковку. – Притом что творится вокруг: в Польше, в Венгрии, в Советском Союзе, вся эта гласность и перестройка, – мы тут и без того сидим как на пороховой бочке. – Засунув в рот несколько горошин драже, он высыпал остальное содержимое в вазочку. – Весь мир на это смотрит, а отвечать за все нам – службе безопасности. Ты отдаешь себе в этом отчет?

– Вполне. – Хауссер тяжело вздохнул. – Но это не выплывет наружу.

– Это как так – не выплывет? Такое всегда выплывает.

– Неужели ты… Вы что же, казнили членов партии, а? – сказал он, проглотив очередную горошину.

Глядя на паникующего Штрауса, Хауссер едва сдерживал раздражение:

– В ночь с восемнадцатого на девятнадцатое первая группа перебежчиков попыталась уйти через тоннель на улице Руппинерштрассе. Всего там оказалось четырнадцать человек. Ровно через три минуты после того, как первые несколько человек скрылись в здании авторемонтной мастерской, прибыл отряд пограничной охраны из двадцатого отдела, занявший позиции перед зданием, в результате чего члены группы Лео Данцига вынуждены были присоединиться к перебежчикам, которые уже были в тоннеле.

– Да, пока они, по моим расчетам, не оказались приблизительно на середине тоннеля, длина которого составляла сто сорок метров. Тогда мы дали команду, и три грузовика пограничного патруля выехали на первую линию пограничного заграждения.

– Погребены под завалом. От сотрясения, вызванного многотонными грузовиками, тоннель обрушился.

В первый раз за все время разговора на лице Штрауса появилась улыбка.

– Рапорт о происшествии есть? – Он покосился на портфель Хауссера.

– Откуда может быть рапорт о деле, которого не было?

– Дальше? – Хауссер пожал плечами. – Найдется какое-нибудь новое дело. Сейчас у меня на примете несколько человек, за которыми мы ведем слежку.

– Может быть, еще не время открывать новое дело? Может быть, пока тебе лучше подождать?

– Чего ждать? – возразил Хауссер, отрицательно мотнув головой. – Предатели пролетариата не дремлют.

– Сейчас подули новые ветры. Не только за пределами нашей страны, но и в самой партии. Да-да, даже в ней, на самой верхушке.

Хауссер переменил позу и поправил складки на брюках.

– Я, скорее, имел в виду наших зарубежных друзей.

– Я даже не знал, что мы еще отправляем людей.

– А как же! В Центральную Америку, некоторые новые африканские государства, на Кубу, конечно. Много где находится спрос на наших специалистов.

– Спасибо, но я в этом не заинтересован. Моя работа – это подотдел «Зет».

Откинувшись в кресле, Штраус сложил руки на животе:

– Я сам был одно время на Кубе. За много лет до того, как образовалось отделение «Зет». Очень рекомендую эту страну. Потрясающий ром, сигары толщиной с мужскую руку, и потом, конечно же, женщины. Все очень дружелюбные. Ты когда-нибудь был с чернокожей?

– С чего это вдруг такое желание отослать меня за океан?

Штраус сделал вид, что не услышал вопроса, его взгляд принял мечтательное выражение.

– У этих женщин все не так, как у наших. Кожа у них грубее. Волос снизу черный и мохнатый и пахнет табаком. А клитор здоровенный, как сливовая косточка. Сногсшибательно. Просто сногсшибательно.

– Не знаю. Но весьма вероятно. Когда потребуются козлы отпущения, то вполне может случиться, что полетят головы.

– Ну да, мы герои, – произнес Штраус без всякой убежденности в голосе.

– Повторяю, это ошибка. – Хауссеру очень хотелось высказать свое мнение об отечественных политиках, но он удержался. Шумно вздохнув, он продолжил: – Если ты только не отправишь меня приказом, я остаюсь. Займусь новым делом. Найду что-то крупное.

– Отлично, – слегка улыбнулся Штраус. – Но будь осторожен.

Отдав честь Штраусу, он вышел из темного кабинетика. Хауссер не разнервничался. Он уже много лет привык жить с оглядкой. Всегда остерегался врагов, как сторонних, так и среди своих, в узком кругу сотрудников службы безопасности. Свою отчетность он свел до минимума и никогда не ставил подписи под такими документами, которые могли свидетельствовать против него. Чем меньше писанины, тем лучше. Маниакальная страсть службы безопасности сохранять все важное в архивах представлялась ему слабостью. Гораздо важнее действовать в тени. Это было их главное оружие. Он вернулся к своей машине и сел за руль. Ему казалась недопустимой самая мысль о том, чтобы закрыть отделение «Зет». Запуская мотор, он покачал головой: как только кому-то могла прийти в голову такая нелепость! С таким же успехом можно вообще закрыть всю целиком Штази, а этому уж никогда не бывать! Он нажал на газ и поехал мимо дома номер один, в котором располагалось высшее руководство. Чем раньше он найдет новое крупное дело, тем лучше!

Под моросящим дождем Томас шел вдоль канала по набережной. Мёффе старался не отставать, но из-за коротких лапок не поспевал и тащился сзади. Дойдя до «Морской выдры» они поспешили укрыться от непогоды. Дверь стояла открытая, и, несмотря на утренний час, зал был полон посетителей, которые под предлогом ненастья пришли сюда в поисках пристанища и получили возможность опрокинуть первую кружку пивка. Томас отбросил с головы капюшон свитера, направился к барной стойке, на ходу вытирая мокрое лицо. Словно иронический комментарий к дождливой погоде и потемкам, которые вечно царили в «Морской выдре», из старенького «Вурлитцера» в углу бодро лилась жизнерадостная песня Кима Ларсена «Susan Himmelblå»[13].

В дверях, ведущих в служебное помещение, черной тенью возник Йонсон. В огромной ручище он держал хрупкую кофейную чашечку.

– Ворон, – пробурчал он басом и вперевалку приблизился к стойке.

Томас уселся на высокий табурет и расстегнул на кожаной куртке молнию. Он вынул из кармана пачку купюр:

При виде толстой пачки Йонсон удивленно приподнял брови, но ничего не сказал. Он молча достал сигарету из лежавшей на стойке пачки «Сесиля». Пламя зажигалки на секунду осветило его лицо, мгновенно скрывшееся в клубах дыма.

– Полагаю, полицейские по-прежнему не платят тебе зарплату. Ты что? Банк ограбил?

– Продал квартиру. Правда, денег я еще не получил, зато банк сразу поднял мне кредит.

Йонсон откупорил бутылку и поставил ее перед Томасом:

– Не знаю. Но деньги, как бы то ни было, пришлись кстати.

– А чем это плохо? Я прекрасно прожил на ней всю зиму. А теперь вот еще и деньжат получил, чтобы привести ее в порядок.

– Если хочешь знать мое мнение, это как-то несерьезно.

– А я тебя и не спрашиваю. Между прочим, чтобы купить «Бьянку», я брал кредит под залог квартиры, а теперь, когда квартира продана, кредит надо возвращать.

Йонсон стряхнул пепел с сигареты в пепельницу:

– Так выходит, что ты променял свою замечательную квартиру с шикарным видом на старую посудину?

– Кому что нравится! – Йонсон покачал головой.

Томас допил бутылку и с размаху поставил на стойку:

– Я обещал маклеру вывезти оставшиеся вещи из квартиры и сегодня же сдать ему ключи.

– И ты думаешь, что все это поместится у тебя на борту?

– Оттуда почти все вынесено. Если подумать, то остались только… Ну да! Личные вещи Евы. Одежда там, знаешь, и все такое… А так квартира уже пустая.

Он развел руками и слез с высокого стула. Снизу, из-под табуретки, послышался усталый вздох Мёффе, ему, казалось, совсем не хотелось подниматься и куда-то идти.

– Эта была за счет заведения, – ответил Йонсон, убирая пустую бутылку. – А что до твоего счета, так ты пока вроде бы никуда не собираешься уезжать. Скажем так: здесь тебе тоже повысили кредит. Договорились?

Вооружившись рулоном черных мешков для мусора, Томас воротился в квартиру. При виде опустелых комнат он испытал чуть ли не облегчение, как будто оголенные помещения освободились от последних следов, еще напоминавших о совершенном здесь ужасном преступлении. Он продал всю обстановку за четыре с половиной тысячи крон Флютте Финну – торговцу подержанными вещами из Хаслева, с условием, чтобы тот забрал все, включая ненужное. Флютте Финн. Флютте Финн даже не торговался, так что Томас догадался, что его мебель представляет собой некоторую ценность и ее можно сбыть где-то подальше от Копенгагена. Он нарочно выбрал торговца из другого города, далекого от Кристиансхавна, чтобы не встретить потом вещи Евы в каком-нибудь комиссионном магазине. Единственное, о чем он попросил Флютте Финна, – это не трогать платяной шкаф, который стоял в спальне.

Томас распахнул дверцы и оглядел полки и отделение, где висели платья и верхняя одежда Евы. В первый миг у него мелькнуло сожаление, что он не расстался и с этим. Но с другой стороны, ему была невыносима мысль, что какая-то женщина будет носить ее вещи. Томасу бросилось в глаза висевшее между двумя жакетками голубое платье. Он достал его из шкафа. Держа платье на вытянутой руке, он провел по нему тыльной стороной ладони, поглаживая нежную ткань. Оно было на ней в их первую встречу. Когда она в первый раз проходила мимо «Бьянки». Ему показалось, что это было где-то в другой жизни. Он аккуратно сложил платье. Вот уже два года, как ее нет, а он словно застыл в том времени и не может из него выйти. Он оторвал от рулона мешок и осторожно положил на дно голубое платье. Затем начал вынимать сложенные на полках майки, блузки и белье. Заполнив первый мешок, он оторвал второй и продолжил разборку шкафа. Дальше дело пошло быстрее. Стащив с плечиков ворох пиджаков, курток и платьев, он распихал всё по мешкам. Тут надо было действовать быстро и не задумываясь, как делают, когда срывают с себя пластырь.

Наполнив три мешка, он выставил их в переднюю у входной двери и вернулся к последнему шкафу. Хотя проще всего было бы вынести мешки во двор и выкинуть их в мусорный контейнер, он в последнюю минуту передумал, решив отнести их в магазин секонд-хенда на Амалиеброгаде. Отдать вещи в церковную благотворительную организацию показалось ему самым правильным, это будет как раз в духе Евы. При жизни она помогала всем без разбору, заходя, как ему казалось, даже слишком далеко в своем милосердии. Он понимал, что ему будет нестерпимо больно, если он вдруг однажды увидит на ком-то Евино платье. Что ж, значит, это будет его жертва во имя доброго дела.

Когда он засовывал в мешок последнее пальто, из кармана к его ногам упал мобильный телефон. Томас подобрал мобильник. Это была «Нокия» устарелого образца с антенной. Он попробовал включить телефон, но аккумулятор давно разрядился. Томасу показалось, что раньше он не видел этого аппарата, и даже засомневался, принадлежал ли тот Еве. У нее в свое время был айфон одного из первых выпусков, и ему то и дело приходилось помогать Еве: она не очень разбиралась, как с ним обращаться. Невозможно и сосчитать, сколько раз она, нечаянно нажав на дисплей, неожиданно попадала на его номер или на чей-нибудь еще. Эта мысль заставила его улыбнуться, но тут же ему вспомнилось и то, что грабитель, который залез в квартиру и убил Еву, украл ее айфон вместе с часиками, кошельком и портативным компьютером. Ни один из этих предметов нигде не всплыл, несмотря на интенсивные поиски, в которых, кроме него, участвовала и полиция. Личность грабителя так и не была установлена. Они знали только, что он был членом одной из бандитских шаек, которые орудовали в то время в их районе, и что он давно уже сбежал за границу.

Томас сунул телефон в карман. Он не хотел больше вспоминать об этом проклятом деле. Он уже убедился на горьком опыте, что если не гнать от себя эти мысли, они снова ввергнут его в бездну мрака, и чувствовал, что устал уже напиваться до беспамятства, чтобы забыть пережитый ужас.

Подхватив мешок, он отнес его к остальным. Возможно, это был ее рабочий телефон или тот, которым она пользовалась до айфона, а потом забросила как ненужный. Он решил посмотреть, не найдется ли подходящее к нему зарядное устройство, и узнать, что это за телефон. Если он принадлежал адвокатской конторе, в которой она работала до последнего дня, Томас вернет его по принадлежности. И тогда он будет свободен.

В Польше парламент учредил комиссию для расследования вопроса о том, совершали ли органы госбезопасности политические убийства. В западных средствах массовой информации это, судя по всему, было воспринято как сенсационное событие, и Хауссер узнал эту новость в 5-м отделе, ведавшем мониторингом западных новостных программ и пропаганды. Поляки после своего так называемого процесса демократизации не теряют зря времени, подумал Хауссер. Однако его это известие не особенно встревожило, он давно считал поляков никудышным народишком, и ему казалось немыслимым, чтобы нечто подобное случилось в Германии. Здесь у нас – царство света. Разумеется, это справедливо для части страны. Но он понимал также, что когда новость дойдет до ушей Штрауса, тот перепугается до потери сознания и будет всячески препятствовать ему открыть новое дело. Поэтому он был вынужден начать новое расследование безотлагательно, не дожидаясь утра.

Было около полуночи, и, кроме гудения вентилятора, круглосуточно обеспечивавшего в помещении, где хранился архив, допустимый уровень влажности воздуха, в подвале не было слышно ни звука. Архивные шкафы тянулись длинными рядами, как блестящие косточки домино, километры полок хранили документацию на всех, за кем велась слежка. Хауссер расположился в одном из пустующих кабинетов архива, перед ним высилась стопка дел, которые ему принес Мюллер. В ней насчитывалось более пятидесяти дел, приблизительно отсортированных им самим и его сотрудниками. Хауссер устало потер виски. Среди населения так много предателей и так мало времени на то, чтобы их отлавливать! Поимка Лео Данцига была большой удачей, тем более что вместе с ним удалось остановить еще целую цепочку предателей, однако на это ушло несколько месяцев и было затрачено несколько тысяч человеко-часов. Самому Хауссеру пришлось работать под прикрытием, поселившись для непосредственной слежки рядом с домом, где проживал Лео, разыгрывать роль дружелюбного соседа и даже распивать с ним в садике пиво. Вся весна ушла на круглосуточное наблюдение, в результате которого Лео перекочевал в ящик. Чтобы благополучно завершить дело, убедившись, что Лео испустил дух, потребовались месяцы напряженной работы. Его кончина стала избавлением как для государства, так и для самого Хауссера.

Хауссер достал из портфеля полбутылки абсента. Любимый напиток декадентов был его единственным пороком – единственное, что он покупал в шикарных интербутиках, ломящихся от западных товаров, единственное, в чем дала трещину непробиваемая броня его социалистического мировоззрения. Но абсент был для него подспорьем. Налив зеленоватую жидкость в стакан, он положил на него серебряную абсентную ложечку и, аккуратно поместив на нее кусочек сахара, налил на него воду из стоявшего на столе кувшина. Слушая стук капель, он следил, как жидкость в стакане постепенно меняет цвет на молочно-белый. Когда вся подслащенная вода стекла в стакан, он жадно опорожнил его в несколько глотков и налил вторую порцию. Только после трех порций он принялся за просмотр бумаг. В голове стоял шум, вызванный не то алкоголем, не то туйоном, который содержится в абсенте. Капель, звучавшая в голове, напоминала звук дождя на Карл-Маркс-алле или ледяную воду в железном ящике. Ему требовалось впечатляющее дело, которое заткнет рот Штраусу и поднимет моральный дух службы безопасности, которое всем докажет, что существует справедливость и что предатели не избегнут возмездия, какие бы высокие посты они ни занимали.

Он начал вгрызаться в папки двух первых стопок. Содержание всех этих дел касалось мелких преступлений, и его раздражало, что Мюллер вообще положил их ему на стол. В некоторых из них действительно фигурировал ряд партийных чиновников, но это были дела, начатые по доносу завистливых сослуживцев, под влиянием внутренних дрязг и борьбы за власть между отдельными функционерами. Звон капель в голове усилился, и он массировал виски, безуспешно пытаясь от него избавиться. Хауссер догадывался, что эти информаторы понапрасну разбазаривают рабочие часы на бюрократические игры, снижая эффективность работы, на деле же наводят тень на плетень, скрывая истинных виновников, которых агентам потом приходится выявлять, тратя на это драгоценное время.

Он устало взглянул на третью стопку. Сверху лежала пожелтевшая папка, заключавшая в себе множество документов. Судя по объему накопившихся отчетов, это было давно тянувшееся дело, а подозреваемый уже долгое время находился в поле зрения службы безопасности. Среди прочих документов к делу прилагалась видеозапись. Хауссер снял резинку, которой была перетянута папка. На первой странице значилось «Мидас». Это была кодовая кличка, присвоенная подозреваемому. Хауссер быстро пролистал первые страницы. Подозреваемым оказался тридцативосьмилетний руководитель одного из отделов государственного банка, причем международного отдела. Он был женат, и у него была восьмилетняя дочь. Жена, бывшая фотомодель, работала в эксклюзивном интербутике на Унтер-ден-Линден. Хауссер прочел отчеты о первых наблюдениях, представленных несколько лет назад. В них прослеживалась связь Мидаса с незаконной черной торговлей чеками, которая осуществлялась через интербутики. В последующие годы в банке было произведено несколько внутренних расследований, и тогда Мидас попал под подозрение в проведении широкомасштабных манипуляций валютными курсами и в мошенничестве, связанном с драгоценными металлами. Кроме того, имелись дела, где речь шла об основанных западными корпорациями дочерних компаниях, которыми через подставных лиц управлял Мидас. Обвинения составляли длиннейший перечень, и Хауссер насторожился, почему Мидас давно не арестован, а, напротив, получал повышения, занимая в банке все более ответственные должности. Это могло значить только одно.

Хауссер налил себе еще один стакан абсента, на этот раз не разбавляя его водой. Просматривая видеозаписи, он хотел насладиться крепким алкоголем. Он вставил кассету в видеомагнитофон, и на экране появились первые нечеткие записи. Пригубливая стакан, Хауссер одну за другой просматривал кассеты. На них были зафиксированы встречи Мидаса с разными лицами. Они подтверждали догадку Хауссера: разветвленная сеть, созданная Мидасом, охватывала финансовый сектор, тяжелую промышленность и, разумеется, политическую систему на самом высоком уровне. Можно было предположить только две причины, почему Мидас до сих пор разгуливал на свободе. Во-первых, его услугами, очевидно, пользовались весьма влиятельные лица, во-вторых, вероятно, он находился под покровительством другой, не менее влиятельной группы, которой нужен был свой человек среди ее противников в партийной верхушке. Такой парадокс чрезвычайно осложнял задуманное Хауссером расследование, но в то же время делал его крайне заманчивым. Вот она – крупная рыба, которую он искал и которую мог использовать для начала большой чистки. Такое дело, пожалуй, могло послужить рычагом, который в корне изменит существующий баланс между партией и службой безопасности.

Он внимательно присмотрелся к смутным кадрам записи, сделанной скрытой камерой в роскошном отеле. На них Мидас забавлялся с двумя проститутками. Хауссер не мог не признать, что Мидас, несмотря на некоторую полноту, был в хорошей форме. Хауссер пригубил обжигающего абсента. Он перечитал краткую сопроводительную сводку. Настоящее имя Мидаса было Кристоф Шуман. Хауссер решил лично позаботиться о том, чтобы господин Шуман сменил свое имя на тюремный номер заключенного Хоэншёнхаузена: номер, который затем будет утоплен в ящике вместе со своим носителем.

– До скорой встречи, Шуман, – тихо произнес опьяневший Хауссер, поглядывая на мерцающий экран.

Захватив зажим разводными клещами, Томас попытался повернуть заржавевший винт, но клещи были слишком малы. В следующую секунду они выскользнули у него из рук и громко шлепнулись в грязь на дне моторного отсека.

– Что там у тебя? – спросил Эдуардо, который, присев на корточки, заглянул в открытый люк. – Ворон, с тобой все в порядке?

– Да, черт побери! – откликнулся Томас из тесной камеры.

Из отверстия люка снаружи торчали только ноги. Кое-как ворочаясь на кожухе громадного джон-дировского мотора, он заполз глубже внутрь, чтобы дотянуться до клещей. Пошарив рукой в ледяной жиже из просочившейся внутрь морской воды и натекшего дизельного топлива, он наконец кончиками пальцев нащупал инструмент. Затем продолжил привинчивать зажим к топливному шлангу, соединяющему один из топливных баков с отопительным устройством.

– Попробуй включить его, мерзавца! – крикнул он ожидавшему наверху Эдуардо.

Эдуардо поднялся с пола и подошел к пульту управления, на котором находился выключатель устройства «Вебасто», и включил отопление; оно негромко загудело. Через некоторое время он ощутил поток теплого воздуха от вентиляционного канала возле своей правой ноги.

Эдуардо помог Томасу выбраться из моторного отсека, и в четыре руки они закрыли тяжелую крышку люка. Томас взял тряпку и отер руки от грязи. В каюте становилось теплее.

– Там внутри дело выглядит неважно. Оба бака уже на износе и еле дышат.

– Разве это проблема! – сказал Эдуардо со снисходительной улыбкой. – Это легко решается.

– Я видел фильм на «Ютьюбе». Вытаскиваешь яхту на сушу, снаружи разрезаешь борт и через эту дыру достаешь оба бака, один за другим.

– Еще чего не хватало – резать «Бьянку»! Этому не бывать!

Томас ничего не ответил. Он смотрел на набережную. Через плечо Эдуардо он увидел женщину, которая переходила на палубу «Бьянки» и уже спустила одну ногу в черном сапожке. Протиснувшись мимо Эдуардо, он вышел из каюты. Томас сразу узнал гостью, которая, откинув от лица светлые волосы, встречала его нерешительной улыбкой. Это была та самая женщина, которая недавно наблюдала за ними из припаркованного на противоположной стороне улицы «Фиата-500».

– Луиза Слотсхольм Нильсен, – представилась незнакомка и, сняв длинную перчатку, протянула ему руку.

Прежде чем ответить на приветственное рукопожатие, Томас еще раз вытер тряпкой ладонь.

– Томас, – представился он в ответ. – Мы с вами знакомы?

– Об этом я и сам догадался. Ведь вам потребовалась неделя, прежде чем вы решились выбраться из автомобиля и ступить ко мне на борт.

В этот момент из каюты вышел Эдуардо и рассыпался в радостных приветствиях. Луиза отвечала немногословно. Заметно было, что она чувствует себя неловко.

– Не хотите ли присесть? – спросил Томас, указывая на один из пластиковых стульев, стоявших на палубе.

– Я даже не знаю, правильно ли я сделала, что пришла.

– Но раз уж вы пришли, то расскажите, по какому поводу.

– Я предпочла бы поговорить с вами с глазу на глаз.

– …заварить кофе, – поспешно вмешался Эдуардо, явно решив ничего не упускать. – Не очень крепкого, такого, как любят датчане.

Не дожидаясь, когда Томас что-нибудь возразит, он убежал в каюту, но дверь оставил распахнутой.

Томас снова предложил посетительнице присесть, и они сели друг против друга. Сюда же приплелся Мёффе и улегся у хозяина под стулом. Томас почесал пса, дожидаясь, когда Луиза соберется с духом.

– Я очень сочувствую вашему горю, мне правда думать об этом бо…

– Спасибо, Луиза, но я не хотел бы об этом говорить.

– Конечно же нет. Извините, пожалуйста! Я вовсе не об этом собиралась говорить. Я о другом деле.

– В газетах описывалось, как вы разыскали молоденькую проститутку, которую держали в рабстве. Благодаря вам она живая вернулась к матери.

– По-моему, вы действительно добились тогда выдающегося успеха. – Она опустила глаза. – Вы показали себя замечательным детективом, – сказала она смущенно. – Я искренне так считаю…

Томасу вдруг сделалось как-то неловко. Он уже пожалел, что пригласил ее присесть.

– Спасибо, Луиза. Но если дело только в этом, то я… Я как раз был занят ремонтом и только на минуточку оторвался.

Он показал свои перемазанные руки, собираясь встать и уйти.

– Шесть месяцев тому назад исчез мой брат, – выпалила она торопливо.

Томас снова сел, привалившись к спинке стула:

– Нет, не думаю, хотя он и жил неподалеку от вас. – Обернувшись, она указала на многоэтажный дом, выходивший на Апплебю-Пладс. – Брат жил очень замкнуто. Я подумала, что, может быть, вы мне поможете.

– Найдете брата. Вернете его живым. Как тогда эту Машу.

– Машу я нашел чисто случайно. И не намерен больше ввязываться ни во что подобное.

Луиза кивнула и стала натягивать снятую перчатку:

– Простите! Я очень наивно поступила, явившись к вам. Сейчас я и сама это вижу.

– Пожалуйста, не извиняйтесь. Просто я не могу вам помочь. А как насчет того, чтобы обратиться в полицию? Вы уже пробовали?

– Полиция и так этим занимается. Мой брат не только исчез. Он объявлен в розыск.

Луиза и Томас одновременно обернулись на Эдуардо, который вышел на палубу с двумя чашками дымящегося кофе в руках и протянул их Томасу и Луизе.

– Вы еще не расхотели кофе? – натянуто спросил Томас.

Вместо ответа Луиза приняла из рук Эдуардо предложенную чашку:

– Мой брат виновен в растрате. Мне до сих пор не верится, что он на такое способен, но так говорят в полиции.

– И сбежал с деньгами? – спросил пристроившийся возле поручней Эдуардо.

– Не пора ли тебе возвращаться к себе на яхту? – сквозь зубы буркнул Томас.

Пригубив чашку, Луиза перевела взгляд на Эдуардо. Казалось, она была рада его вопросу.

– Что-то в этом роде. Во всяком случае, так они утверждают. Впрочем, пропала не такая уж большая сумма. Всего что-то около сорока тысяч.

– Но если он отсутствует уже шесть месяцев, то деньги у него давно должны были кончиться.

– А что говорит об этом полиция? – как ни в чем не бывало продолжал расспрашивать Эдуардо.

– Я не встречалась с ними после того, как они приходили меня допрашивать, а с тех пор прошло уже несколько месяцев. Они задавали всевозможные неудобные вопросы, как будто подозревали меня в соучастии.

– Чего еще ждать от этих ублюдков! Верно я говорю, Ворон?

Томас молчал, надеясь в душе, что Эдуардо наконец заткнется, а эта женщина, Луиза, уберется восвояси с его яхты и на борту вновь воцарится тишина и спокойствие.

– Могу только сказать, что это было очень неприятно, – сказала Луиза. – Отчасти поэтому я и надеялась…

– Читая газеты, я поняла, что вы работаете в полиции.

– Работал. Эта глава моей жизни давно закрыта.

– Но я подумала, что у вас, наверное, по-прежнему сохранились там связи и вы могли бы разузнать, нет ли у них каких-то вестей о Могенсе, о моем брате?

– Сожалею, но у меня нет никакого желания заходить в участок. – Томас поднялся со стула. – По-моему, вы сами должны к ним обратиться. Я уверен, что кто-нибудь непременно пойдет вам навстречу.

Луиза кивнула и встала. Поблагодарив Эдуардо за кофе, она отдала ему недопитую чашку:

Улыбнувшись на прощание Томасу, она повернулась, чтобы идти.

Томас и Эдуардо проводили ее глазами, глядя, как она поднялась на набережную и направилась к своей машине.

– Ты что – сдурел, что ли? – Эдуардо сунул в руку Томасу чашку, которую вернула Луиза.

– Преаппетитнейшая сеньорита добровольно является на борт твоей ржавой посудины, чтобы просить тебя о помощи, а ты ведешь себя так неприветливо! Хоть бы немножко притворился, что почувствовал интерес к ее проблеме!

– С какой стати мне было это делать? – спросил Томас, пожимая плечами.

– Да чтобы завоевать ее расположение! Пригласить куда-нибудь! Comprende?[14] О чем ты думал!

Томас пошел в каюту и поставил чашки в мойку. На кухонном столе зазвонил мобильный телефон.

Эдуардо зашел в каюту и посмотрел на телефон:

– От этого, что ли? Вряд ли. Откуда ты его взял?

Томас помыл чашки. Возможно, Эдуардо прав. Он повел себя слишком холодно, но у него не было никакого желания копаться в прошлом – ни в своем, ни в чьем-то еще. Прошлое могло оказаться убийственным.

Первые лучи солнца озарили листву деревьев на Грейфенхагенерштрассе. Было еще только семь часов утра, а на улице уже становилось душно. Из открытых окон многоэтажного дома неслась музыка, жильцы проснулись и слушали радио. Трое мужчин, которые курили, сидя в фургончике «Баркас», вспотели от жары. Впереди рядом с Мюллером сидел Хауссер. Сквозь темные стекла солнцезащитных очков он следил за воротами дома номер девять. Они стояли тут вот уже три часа, но за все это время из парадного никто не выходил. Никто из спутников Хауссера не произносил ни слова. Все трое умели терпеливо ждать, когда проводили слежку.

Через полчаса улица начала оживать. Мимо торопливо засновали прохожие, отправляющиеся на работу, в конце улицы показался мусоровоз. Хауссер поглядывал на громоздкую машину, которая понемногу приближалась к дому девять и скоро должна была загородить ворота.

– Надо было припарковаться поближе, – сказал Мюллер. – Может, мне пойти и сказать им, чтобы проезжали?

– Незачем светиться, – сказал Хауссер, отрицательно покачав головой.

В эту минуту из ворот дома девять на улицу вышел Кристоф Шуман. На нем был полотняный костюм, в руках портфель. Он придержал дверь, пропуская вперед жену. Рядом с ним она выглядела худенькой и стройной как тростинка. Обернувшись, фрау Шуман позвала дочь, которая только что показалась из ворот. Девочка была в пионерской форме – белой блузке с темной юбкой и с ярко-красным галстуком на шее. Агент, сидевший за спиной Хауссера, наставил камеру с телеобъективом и начал фотографировать. Кристоф Шуман открыл дверь машины, жена и дочь сели на заднее сиденье. Перед тем как захлопнуть дверь, Шуман, словно почуяв слежку, быстро обвел взглядом улицу. Но тут подъехавший мусоровоз заслонил фургон, в котором сидел Хауссер. Сквозь клубы чадных выхлопов из-за мусоровоза выехала, удаляясь, машина цвета шампанского, в которую сели Шуманы.

– Фу ты ну ты! На «БМВ» раскатывает! – сказал Мюллер. – Интересно, сколько такая стоит?

– Пять-шесть годовых зарплат, не меньше, – ответил агент, сидевший сзади. – Импорт! Небось прямиком с Запада!

Хауссер открыл боковую дверь и вышел из машины. Следом за ним через дорогу к дому номер девять проследовали пять агентов, ожидавших на другой стороне улицы. Войдя в ворота, они направились к дворовому флигелю и в лифте поднялись на последний, шестой этаж, где находилась квартира Шуманов. Мюллер меньше чем за пятнадцать секунд отмычкой открыл замок, и вот уже они оказались в прихожей; там еще стоял сладковатый запах духов, которыми перед выходом надушилась фрау Шуман. Молча, несколькими взмахами руки, Хауссер быстро разослал агентов по квартире, и все пятеро приступили к обыску.

Хауссер вошел в гостиную, где из панорамных окон открывался вид на монастырский садик на соседнем участке. Семейство Шуман жило в красивом квартале, и мало кто мог похвастаться такой квартирой, как эта. В гостиной висели картины, стоял большой телевизор и музыкальный центр, на полочках под ним – солидная коллекция долгоиграющих пластинок. Тут имелся новенький с виду, шикарный диванный уголок с кожаной мебелью и – что было уже верхом шика – бамбуковый домашний бар с четырьмя высокими табуретами и выставленной за стеклом вереницей бутылок сплошь импортных марок. Даже у Лео Данцига, занимавшегося контрабандной перевозкой людей, жилище было обставлено не так богато и изысканно.

Из гостиной Хауссер перешел в личный кабинет Шумана. Кроме письменного стола, тут стояли честерфилдовские кресла и столик красного дерева с коробкой для сигар и графинчиком коньяка. Заднюю стену занимал книжный стеллаж от пола до потолка. Хауссер пробежался по заглавиям. На полках рядом с русскими и немецкими философами, такими как Ницше и Кант, стояли Бодлер, Шекспир и Хемингуэй. Одна полка была целиком заполнена детективами, а в углу, подальше от глаз, Хауссер обнаружил некоторых старых критиков системы. Среди прочих был здесь и Вернер Бройниг[15], которого Хауссер и сам почитывал с удовольствием. Несмотря на солидную библиотеку, Хауссер сомневался в том, что Шуман много читает. Библиотека, точно так же как и кубинские сигары в специальной коробке, как импортные коньяки и домашний бар в гостиной, нужна была ему для престижа.

Предоставив агентам проводить обыск в кабинете, Хауссер отправился в спальню. Обогнув двуспальную кровать, он подошел к платяному шкафу, занимавшему целую стену. Раскрыв дверцы, он осмотрел шикарный гардероб. Были тут драгоценные меха, вечерние платья, брючные костюмы, юбки и блузки. Все импортное, судя по качеству и фирменным лейблам. Простому рабочему пришлось бы потрудиться не один десяток лет, чтобы собрать этакий гардероб! Но Шуманы не были простой семьей. Хауссер выдвинул верхний ящик с бельем госпожи Шуман. И снова на него пахнуло ее сладкими духами. Не удержавшись, он взял и понюхал лежавшие сверху кружевные трусики. В их запахе было что-то вульгарное и одновременно изысканное. Фрау Шуман надушила трусики. Это подействовало на него так возбуждающе, что он чуть не сунул в карман те, что держал в руке, но вовремя одумался.

Закрыв дверцы платяного шкафа, он зашел в последнюю комнату. Это была комната дочери. На стенах висели плакаты с Надей Команечи и Карин Янц – олимпийскими чемпионками по гимнастике. На шкатулке стояла вставленная в рамку фотография самой девочки в гимнастическом трико, сделанная где-то на соревнованиях. Рядом с фотографией лежали две позолоченные пластиковые медали на цветных лентах.

– Комнату дочери нам тоже обыскивать? – спросил подошедший сзади Мюллер.

– Разумеется, – ответил Хауссер. – Но смотрите, чтобы поаккуратнее с ее вещами!

Хауссер ушел в кухню, агенты же тем временем фотографировали остальную квартиру. Открыв холодильник, он изучил набитые продуктами полки с разными сырами и мясными деликатесами. Хауссер достал оттуда коробку с концентрированным молоком и, отпив несколько глотков, поставил обратно. Он не любил молоко, но еще больше не любил Шумана с его гнилым буржуазным бытом.

– Мы закончили с квартирой, – сказал Мюллер, входя в кухню.

– И что обнаружили? Нашли какие-нибудь заметки? Бухгалтерские записи?

– Нет, ничего. Но похоже, что Шуман тратит больше, чем зарабатывает в государственном банке.

– Какое проницательное наблюдение! – иронически заметил Хауссер.

– Вместе с тем, что уже на него собрано, это подкрепит обвинение в коррупции и злоупотреблении служебным положением.

– Я хочу выявить всю его сеть, хочу найти счета, установить покровителей. Я хочу схватить его за руку на месте преступления. Провести полную чистку. Ясно?

– К сожалению, в квартире нет ничего, что вывело бы нас на его сообщников, да и против самого Шумана тут только косвенные улики.

– Поэтому мы продолжим работу. Свяжитесь с техническим отделом. Я хочу, чтобы во всех помещениях было установлено аудио- и видеонаблюдение, включая лестничную площадку.

Мюллер посмотрел на Хауссера здоровым левым глазом и почесал в затылке:

– Что скажет генерал Штраус? Ведь для операции такого масштаба вроде бы требуется его санкция?

Остальные агенты, собравшиеся в прихожей, выжидательно смотрели из-за его плеча на Хауссера.

– Если ты начнешь ставить под сомнение мои приказы, то в следующий раз я позабочусь о том, чтобы тебя отправили отпаривать письма в подвале пятого корпуса.

Обернувшись к окну, Хауссер выглянул из кухни на двор. Во дворе пожилой человек в синей форменной куртке подметал мостовую.

– Ага, управдом! Кажется, он живет на первом этаже?

– Вольфганг Фоллер. Вдовец. Шестьдесят восемь лет, бывший водитель автобуса. Член партии, вступил в возрасте двадцати трех лет.

– Напряги фантазию, Мюллер. Позаботься только, чтобы в результате он был доставлен в Хоэншёнхаузен.

Направляясь к двери, Хауссер на ходу бросил Мюллеру:

– Распорядись, чтобы техники оборудовали наблюдательный пункт в его квартире. Операцию организуем по тому же плану, как с Лео Данцигом. Круглосуточное тайное наблюдение под прикрытием.

Через несколько дней после проведенного службой безопасности обыска в доме девять по улице Грейфенхагенерштрассе Кристоф Шуман вошел в подъезд своего дома. Со двора доносилось равномерное шарканье: кто-то подметал мостовую. Рабочий день Кристофа закончился, и он возвращался из банка. Пиджак он нес под мышкой, и расплывшиеся на белой рубашке темные пятна со всей очевидностью демонстрировали, как ему было жарко. По пути к лифту он встретился с управдомом. Тот стоял к нему спиной, подметая площадку возле мусорных баков. Кристоф достал ключ и открыл дверь подъезда.

– Простите, пожалуйста, – послышался за спиной голос.

Кристоф обернулся и увидел перед собой незнакомого человека в синей управдомовской куртке.

Хауссер, улыбаясь, отер руку о синюю куртку, прежде чем протянуть ее Кристофу:

Кристоф взглянул на протянутую руку и нехотя пожал:

– А где же прежний управдом? Кёлер, кажется, или Фоллер, не могу вспомнить.

– Не имею понятия. Перевели, наверное, куда-нибудь еще.

– Впрочем, это не важно. Все равно его было никогда не поймать. – Кристоф толкнул дверь плечом, и под напором его мощного тела она распахнулась. – Надеюсь, вы лучший работник.

– У нас что-то неладно со сливом в ванне. Вы не могли бы на днях заглянуть и привести его в порядок? Квартира Шумана.

– …шестой этаж. Обязательно приду посмотреть, что там такое, – ответил Хауссер и усмехнулся вслед скрывшемуся в подъезде Кристофу. Затем он вернулся дометать последний участок двора, который еще оставалось убрать.

Десять минут спустя Хауссер уже входил в квартиру управдома. В запертом помещении было жарко как в печке, и Хауссер, скинув куртку и майку, бросил их на полу в прихожей. Из комнаты слышалось тихое гудение, и сквозь дверную щель в переднюю проникал зеленоватый свет. Хауссер зашел на кухню и достал из холодильника бутылку с абсентом и лоток с кубиками льда. Выйдя в прихожую, он настежь раскрыл дверь в комнату. Все пространство вокруг затопило зеленоватым светом. Он взглянул на стену, вдоль которой техники во всю ширину установили восемь мониторов. Непрерывно гудела видеоаппаратура, велась запись. Все аппараты были подключены к скрытым камерам, установленным в квартире Шумана. Хауссер мог следить за всеми помещениями квартиры, включая лестничную площадку. Кроме камер, в разных местах квартиры находилось с полтора десятка работающих микрофонов. Технический отдел постарался и сам себя превзошел. Хауссер уселся за мониторы. Сейчас было не то что в прежние времена, когда Хауссер только начинал работу в службе. Тогда пользовались узкой пленкой, которую потом нужно было еще проявлять. С появлением видеокамер наблюдение стало возможно вести непосредственно в момент события. С годами они к тому же все больше уменьшались в размерах, и теперь достаточно было установить в комнате, за которой велась слежка, микроскопический объектив, протянув через стену электрический кабель, подведенный к видеоаппаратуре в помещении, где сидел наблюдатель.

Хауссер глядел на монитор, находившийся в середине ряда. На нем виден был стоящий у домашнего бара Кристоф. Он наливал себе бокал.

– Лена? Хочешь мартини? – раздался из динамика голос Кристофа.

– С удовольствием, дорогой, – отвечала Лена из кухни.

Хауссер взглянул на соседний монитор, на котором видна была Лена. Она готовила ужин.

– С удовольствием, дорогой, – передразнил Хауссер и налил себе в бокал абсента.

От старых книг, расставленных на стеллажах в лавке Виктории, исходил запах кофе, табака «Петтерё» и книжной пыли. Из портативного граммофона на широком магазинном прилавке неслась мелодия «Лунный свет в Вермонте» в исполнении Чета Бейкера. Около граммофона Томас рылся в картонке с деталями старой электронной техники. Там было все, что угодно, начиная от удлинителей, зарядников, старых телефонных автоответчиков, мобильников вплоть до счетной машинки, которая, казалось, явилась из какого-то музея старинной техники.

– Ты точно знаешь, что тут есть что-то подходящее? – громко спросил Томас хозяйку, которая вышла в подсобное помещение.

В следующий миг на пороге появилась Виктория с охапкой книг, изо рта у нее торчала недожеванная коричная булочка. Булочку ей принес Томас.

– Мм… – промычала Виктория, кладя книги на прилавок.

Откусив кусочек, она, не переставая жевать, сказала:

И, смахнув крошки с твидового пиджака, добавила:

– Выбросил бы ты лучше эту штуку. Пора бы уже распроститься с прошлым!

– Между прочим, я распростился. Но должен же я проверить – вдруг это рабочий телефон Евы?

– Так и отослал бы его туда, где она работала, пускай они там сами разбираются.

Томас выудил из коробки довольно большой зарядник.

– А если он не их? Что же им тогда – отсылать его обратно мне? – Томас покачал головой. – А вдруг то, что записано в телефоне, их вообще не касается?

Виктория сунула в рот последний кусочек булочки и достала из нагрудного кармана пачку табака.

– Мне-то ничего. Только вот подглядывание и подслушивание почему-то приводит мне на память Большого Брата. Брось это, оставь мертвых в покое.

– Неужели тебе самой никогда не приходилось разбирать старые вещи? – Достав из кармана мобильный телефон, он попытался подключить его к зарядному устройству. – Впрочем, не имеет значения. Эта штуковина все равно не подходит.

Одной рукой Виктория ловко скрутила себе сигарету, в то время как другой уже доставала старый «Ронсон». Чиркнув зажигалкой, она поднесла к лицу остроконечный язычок пламени, грозивший подпалить ее роскошную серебристо-седую шевелюру. Виктория с жадностью затянулась и выпустила в пространство облако голубоватого дыма:

– Ну, если ты действительно хочешь, чтобы эта штуковина заработала…

– Хочу, конечно. Мне бы покончить с этим сейчас, чтобы больше не думать. Вот все, что мне нужно.

– Да-да, – сказала она и, не вынимая сигареты изо рта, щелкнула пальцами, чтобы он передал ей мобильник. – Вся эта канитель с зарядниками, будто бы для каждого мобильника должен быть свой, подходящий, – это чистой воды обман. На самом деле все зарядники выполняют одну и ту же функцию – преобразуют двести вольт в двенадцать. Единственная разница между ними в том, что разные производители выпускают их с разными штекерами, вынуждая покупателей брать именно тот, который выпускают они. – Взяв со стола нож для разрезания конвертов, она перерезала провод. – Так что на самом деле можно взять любой зарядник от этих старых телефонов. – Очистив от изоляции два проводочка, она сунула их под нос Томасу. – Видишь: плюс и минус, вот и вся премудрость.

– Это делается гораздо проще, чем ты думаешь.

Взяв мобильник, она просунула лезвие ножа между двумя половинками корпуса и нажала на ручку. Тонкий пластик не выдержал, и винтики, на которых держался корпус, посыпались на пол.

– Чепуха! – отмахнулась она, кладя на прилавок раскуроченный телефон, и аккуратно присоединила зачищенные концы провода непосредственно к печатной схеме. – А теперь включай его.

Он наклонился и вставил вилку зарядника в розетку.

– Дисплей загорелся. Пускай подзарядится. Есть у тебя пин-код?

– Инженер из тебя, похоже, никакой, и частный детектив тоже.

– А я на это и не претендую. Как быть-то? Неужели нельзя как-то без кода?

Она стряхнула пепел с сигареты в пепельницу. Тут к кассе подошел пожилой господин с охапкой книг в руках.

– В любом случае можно и без кода позвонить на сто двенадцать, – ответила Виктория.

– На некоторых старых мобильных телефонах после такого звонка открывался доступ к памяти. То есть позвонить с него никуда невозможно, но открывается доступ к контактам и эсэмэскам. Разве ты не их хотел просмотреть?

– Ты, оказывается, прямо-таки мобильный хакер!

Виктория холодно улыбнулась и, отвернувшись, занялась обслуживанием клиента.

Томас как загипнотизированный впился глазами в дисплей. Вскоре мобильник пискнул, и на дисплее появился текст: «Введите пин-код». Взглянув на Викторию, которая все еще была занята покупателем, он набрал 112, и через небольшой промежуток в трубке раздался голос диспетчера службы спасения. Томас отключился и нажал кнопку «меню». Как и говорила Виктория, он получил доступ к телефонной памяти. Он вызвал список адресов и просмотрел его, однако ни одна из фамилий не была ему знакома. По правде говоря, он не знал ни клиентов Евы, ни тех, с кем она общалась по работе. Он помнил только, что ее начальника звали Рихард и что в разговоре она иногда упоминала какую-то Пию, а может быть, Лену из адвокатской конторы. Но в списке он не встретил этих имен. Внезапно он понял, как мало знал о профессиональной деятельности Евы. Дома они никогда не говорили о работе, и оба дорожили этой молчаливой договоренностью. Дом был для них островком безопасности, где они отдыхали от ужасов, с которыми обоим приходилось сталкиваться на службе: ему – на улицах города, ей – в судебных делах. Квартира, в которой они жили, была их убежищем, пока в дом не залез вор и там же, в их гостиной, не проломил ей голову. Томас нажал кнопку с изображением письма, и открылось множество коротеньких СМС-сообщений. Из первых нескольких записок сразу же стало ясно, что телефон действительно принадлежал Еве: в них упоминались номера дел, которые она вела, ее имя и звание, содержались напоминания, когда состоится слушание в городском суде. Томас торопливо прокручивал сообщения одно за другим, быстро приближаясь к дате ее смерти. Вдруг что-то в них остановило его взгляд, и он отпустил кнопку. Он быстро вернулся к пропущенному месту и внимательно прочитал слова, мелькнувшие между номерами двух ссылок на деловые бумаги: «Тоскую по нашим утренним свиданиям по средам», под которыми красовался смайлик. Томас открыл сообщение: «Тоскую, тоскую, тоскую, тоскую, тоскую, тоскую, тоскую, тоскую, тоскую, тоскую, тоскую, тоскую… любовь моя».

Он вернулся к списку СМС-сообщений и начал их просматривать. Одно за другим он находил их среди прочей рабочей переписки. Маленькие записки с такими текстами: «Радость увидеть тебя сегодня», «Спасибо за прошлое свидание и за вино», «Нельзя продолжать встречаться вот так:-)», «Считаю часы, оставшиеся до следующего свидания», «Кажется, это любовь. Нет, знаю, что люблю», «Черт возьми, Ева, как ты прекрасна!».

Томас почувствовал, что все в нем перевернулось. Он нагнулся, рывком вытащил шнур зарядного устройства из розетки, намотал вокруг телефона, кое-как соединив обе крышки корпуса.

– Куда же ты? – крикнула ему вслед Виктория.

Но он уже выскочил на улицу и помчался прочь как безумный. Этого не может быть! Голова у него готова была разорваться, а Евин телефон в кармане обжигал его, как горящий напалм.

Стоя спиной к мониторам, Хауссер застегивал рубашку. За последние пару недель он отпустил густые черные усы. Зачем он это сделал, он и сам не мог объяснить. Очевидно, потому, что это соответствовало в его представлении образу управдома, которого он сейчас изображал.

Он обернулся и уставился отсутствующим взглядом в экран, находившийся посередине в ряду мониторов. На этом экране видно было, что происходит в данный момент в супружеской спальне Шуманов, которые только что легли в постель. Кристоф придвинулся к Лене и начал ласкать ее тело под светлой ночной рубашкой. Хауссер и раньше уже наблюдал его попытки, но Лена меньше жаждала секса, чем ее муж. Однако сегодня Кристофу, как видно, повезло больше. Лена поддалась его ласкам, а вскоре приподняла рубашку и допустила его до себя.

Заправляя рубашку в брюки, Хауссер наблюдал за половым актом, происходившим на экране. Движения Кристофа становились быстрей и быстрей. Лена шикнула на него, чтобы он не шумел, и он уткнулся головой в подушку. Снимая со стула висевшую на спинке ветровку, Хауссер увидел, что Кристоф кончил, а Лена встала с кровати и пошла в ванную подмываться. Вернувшись из ванной, она застала Кристофа спящим. В 23:37 она выключила свет и улеглась спать, повернувшись к мужу спиной.

В прихожей Хауссер на ходу снял с вешалки фуражку, вышел в подъезд и запер за собой дверь квартиры. Бесшумно пройдя через двор, он оказался на улице, где ждал на замке его велосипед. Сев на него, он поехал по Грейфенхагенерштрассе. Давненько не приходилось ему ездить на велосипеде. Наверное, с тех пор, как проходил воинскую службу, или еще раньше, когда был студентом. Велосипед заметно вихлял по дороге, и, вероятно, не только из-за того, что Хауссер утратил навык, но и из-за выпитого им в тот вечер абсента и пива.

Через двадцать минут он уже был на Бойенштрассе и поехал вдоль высокого ограждения из колючей проволоки. Мертвая зона между колючей проволокой и разрезавшей улицу стеной была ярко освещена прожекторами. Он знал, что пограничники, дежурившие на вышке, давно заметили его приближение и сейчас за ним наблюдали. Вокруг стояла гнетущая тишина. Подъезжая к единственному припаркованному здесь автомобилю, Хауссер даже слышал легкое поскрипывание велосипедной цепи под ногами. За темными стеклами одиноко стоявшей на улице черной «Лады» Хауссер различил очертания сидевшего за рулем водителя. Хауссер догадывался, что Мюллер давно ждет его на этом месте. Отставив в сторону велосипед, Хауссер открыл дверь машины. В первый момент он несколько растерялся, увидев за рулем не Мюллера, а Штрауса. Стараясь не показывать, что Штраус застал его врасплох, он поздоровался и сел на переднее сиденье.

Штраус не ответил на приветствие, а продолжал глядеть перед собой в пространство. Потом внезапно взорвался:

– Какого черта меня не поставили в известность? – Брызжа слюной, он накинулся на Хауссера. – Ты уже две недели ведешь наблюдение, а я узнаю о проводимых мероприятиях только сегодня!

– Поскольку под наблюдение взяты очень видные лица, необходимо было ограничить круг посвященных в это сотрудников.

– Я тебе не какой-то сотрудник, а твой непосредственный начальник! Я требую, чтобы мне о таких делах докладывали. Это не обсуждается!

– Сожалею, если неправильно оценил ситуацию. Но я решил, что лучше будет ввести тебя в курс дела позже, как было во всех предшествующих случаях, завершившихся летальным исходом.

– То есть предвидится очередное воспаление легких, как тогда в Хоэншёнхаузене?

– Не исключено. Мидасу определенно есть что рассказать. От него зависит – расскажет он это тамошним следователям или мне.

– Я читал отчеты о слежке. Почему мы его не берем прямо сейчас?

– Потому что там, судя по всему, кроме него, замешаны еще многие лица, которых желательно схватить на месте преступления. Партийные деятели. – Тут Хауссер доверительно кивнул Штраусу. – Возможно, даже из наших рядов. Речь идет об очень большой чистке, – сказал он с улыбкой.

– Черт! Что ты говоришь, Хауссер! – Штраус вытаращил глаза и только тут заметил его усы. – Это что – настоящие?

– Ты что, совсем не следишь за тем, что происходит в мире? Не слышал всю эту муть, которая каждый день несется из-за стены? Цет-де-эф[16] вещает на регулярной основе.

– Сейчас мне не до того, надо смотреть другого рода каналы. Я что-нибудь упустил?

– Похоже, скоро все рухнет. В Польше коммунистической партии пришел конец. В Прибалтике средь бела дня демонстрации. Свыше миллиона человек, взявшись за руки, выстроили живую цепь длиной шестьсот километров.

– Пусть себе сколько угодно выстраивают цепи. Что нам до них, пока у нас стоит стена, которая отделяет нас от фашистов!

Хауссер отвел взгляд. Он не собирался отчитываться ни о результатах наблюдения, ни о своих методах.

– Ты занимаешься этим уже больше двух недель. Какие есть конкретные улики?

– В основном всякие мелочи – мелочи, из которых сложится большая картина. Для того чтобы это понять, надо быть детективом, – сказал он, избегая вдаваться в подробности.

– Скажи мне, что ты узнал, Хауссер. Немедленно.

– Детали, выпадающие из общей картины… небольшие отклонения. Как я и говорил, мелочи, которые указывают на то, что затевается что-то крупное.

– Несколько дней назад Мидас изменил некоторые привычки. Обычно он пил сухое мартини, а тут вдруг перешел на виски с содовой. Сегодня вечером жена уступила ему, когда он добивался от нее секса, а позавчера поскандалил с дочерью. Она хотела ехать с гимнастками в Дрезден на сборы, а он ее не пустил. В семье стали больше есть мяса и больше курить. Мидас реже принимает ванну и душ, но это может быть и случайным совпадением.

– Разве что слегка. Как я сказал вначале, нужно быть детективом, чтобы оценить всю важность такого рода незначительных отклонений от обычного поведения.

– Не знаю, что и думать и в чем больше безумия – в том, что творится вокруг или в твоих детективных изысканиях!

– И тем не менее что-то затевается. Мидас задумал провернуть что-то по-крупному.

– Даю тебе еще неделю. Если за это время не появится ничего нового, я закрою слежку за Кристофом Шуманом и его семьей.

– Это было бы ошибкой. Прежде чем что-то произойдет, может пройти больше времени.

Хауссер проводил взглядом удаляющуюся «Ладу». Луна стояла низко и, казалось, подглядывала за ним из-за стены. Поганая складывалась ситуация из-за того, что Штраус слаб и впал в панику! В прежние времена шефа бы убрали. Вычистили бы, подумал Хауссер. Надо ускорить работу, а то так и не дождешься начала великого потопа.

Томас устроился на диване, в одной руке он держал телефон Евы, в другой – полрюмки «Джим Бима». Телефон был заряжен, Томас надел на него резинку, чтобы он не разваливался на две половинки. Попивая виски, он глядел на дисплей. За окном проплывали экскурсионные катера, гиды надрывались, не жалея глотки, так что, по-видимому, уровень воды в гавани нормализовался. «Беда не приходит одна», – подумал Томас.

За последние дни он несколько раз просмотрел все сообщения, и теперь ему достаточно было взглянуть на перечень, чтобы вспомнить содержание каждого. Если взять сообщения в их совокупности, из них вырисовывалась история предательства. Начиная с завуалированных ухаживаний, затем все более и более интимных свиданий и кончая откровенными любовными объяснениями. СМС-сообщения следовали одно за другим все чаще и продолжались вплоть до последней недели, предшествовавшей гибели Евы. Ее ответов он не смог найти, так как отправленные сообщения были удалены. Однако их читать и не требовалось, чтобы понять, что тут происходило, слишком ясен был смысл сообщений, которые она получала. Он отставил рюмку и взял со стола другой телефон. Он уже пробовал по номеру найти владельца телефона, искал его в «Краке»[17] и звонил в телефонное справочное бюро, стараясь узнать имя и адрес, чтобы затем нанести визит этому субъекту, но все было напрасно. Поэтому Томасу не оставалось ничего другого, как позвонить ему и излить всю накопившуюся обиду. Пообещать, что не оставит его безнаказанным, а если тот когда-нибудь встретится на его пути, то он изобьет его до полусмерти. Томас набрал номер и стал ждать, чувствуя, как в нем поднимается волна адреналина, оставляя во рту горький привкус. Ему удалось соединиться с вызванным номером, и в следующую секунду в трубке раздался голос. Говорил автоответчик какой-то телефонной компании, который сообщил, что абонент больше не обслуживается. Томас выключил телефон и отшвырнул его на диван. Надо было послушаться Виктории и не включать найденный телефон, но сейчас, после того как беда случилась, он не мог оставить все так, будто ничего не произошло. Его мозг работал на полные обороты, силясь придумать план, как обнаружить ублюдка, с которым Ева крутила роман. Должны же были остаться еще какие-то следы, кроме телефонного номера. Но он давно вынес из квартиры все вещи и во время разборки не заметил ничего подозрительного.

Он так резко поднялся с дивана, что разбудил Мёффе; пес гавкнул. Томас вспомнил о вещах Евы, которые он отнес в магазин секонд-хенда. Он так спешил тогда поскорее от них избавиться, что даже не подумал о том, чтобы проверить карманы. Может быть, их содержимое могло бы навести его на след: какое-нибудь письмо, фотография или квитанция из того места, где происходили их свидания.

Он опорожнил рюмку с «Джим Бимом» и не почувствовал вкуса. Давно уже ему не приходилось глотать спиртное как воду. Он воспринял это как добрый знак, промелькнувший среди свалившихся неприятностей, и надел на Мёффе поводок.

Когда Томас вошел в магазин секонд-хенда на Амалиеброгаде, колокольчик на двери звякнул только один раз. От множества висящих на вешалках вещей в тесном помещении стоял затхлый запах. Томас подошел к прилавку, за которым средних лет женщина в красном свитере складывала одежду. С сожалением он увидел, что сегодня работает не та продавщица, с которой он разговаривал позавчера, – с той ему было бы проще договориться. Поздоровавшись, он сразу же отметил, что черные мешки с Евиными вещами лежат на том же месте, куда он их положил.

– Позавчера я принес вам эти мешки, – сказал он, указывая на них рукой.

Женщина надела висевшие на цепочке очки и сдвинула их на кончик носа. Она смерила Томаса быстрым взглядом и только после этого посмотрела на мешки:

– Правильно. Мне хотелось бы их просмотреть.

Женщина снова обернулась к Томасу и снова спустила очки на цепочку:

– Извините, но сейчас нельзя. Сперва мы должны их рассортировать и назначить цену.

– Вы меня не так поняли. Я просто хотел проверить, не осталось ли чего-нибудь в карманах. Я забыл это сделать раньше.

– Вот как? – С губ продавщицы сбежала улыбка. – Если это и правда, что вы их оставили…

– …то сейчас они принадлежат Обществу народной церкви по оказанию помощи людям, попавшим в трудное положение. Так что я не могу позволить вам в них копаться.

Продавщица встала перед ним, скрестив на груди руки.

Стараясь по возможности сохранять спокойствие, Томас набрал в грудь воздуха:

– По зрелом размышлении я пришел к заключению, что моя возлюбленная, чьи вещи лежат в этих мешках, была мне неверна. И по зрелом размышлении я вынужден посмотреть, не осталось ли в карманах чего-то такого, что указывало бы на того, с кем у нее был роман. Так что по зрелом размышлении становится понятно, что тут действительно нужно пойти мне навстречу. – Он посмотрел на продавщицу умоляющим взглядом.

– Ну что поделаешь! Похоже, это действительно были ваши мешки. В таком случае так и быть…

Томас зашел за прилавок и начал просматривать содержимое мешков, а продавщица внимательно наблюдала у него из-за плеча.

Через четверть часа он уже шел по улице, возвращаясь с Амалиеброгаде в Кристиансхавн. Мёффе трусил за ним на поводке. Поход в магазин секонд-хенда оказался напрасным. Просмотрев все четыре мешка, он не нашел в карманах ничего, кроме заколки для волос. Он снова взялся за Евин телефон и в сто какой-то раз просмотрел все сообщения. Там не нашлось ничего, что хоть как-то указывало на личность того, с кем у Евы был роман. Однако что-то подсказывало Томасу, что этот человек не относился к числу ее сослуживцев по адвокатской конторе. Содержание сообщений наводило на мысль, что их свидания происходили спорадически, а значит его, вероятно, следовало искать среди ее клиентов. Томас чертыхался при мысли о Еве. Если она была недовольна их отношениями, то почему ни словом на это не намекнула? Она могла бы ругаться, швырнуть в него чем-то, но ведь на самом деле ни разу не дала ему повода подумать, что между ними что-то не ладится. Так чего же ей, черт возьми, не хватало? Во всяком случае, не секса… Внезапно у него перед глазами начали вставать картины, на которых Ева была с другим, и он поспешил с Мёффе на борт «Бьянки» к скучающему на столе «Джим Биму».

Дойдя до канала, Томас увидел серый «Фиат-500» с бордовой крышей, ждавший прямо напротив того места, где была причалена «Бьянка». Он без труда догадался, кому принадлежит машина, но сейчас ему вообще ни с кем не хотелось встречаться, и тем более с ее хозяйкой. Поэтому он решил укрыться в «Морской выдре», где можно в одиночестве посидеть в темноте. Он повернул назад и чуть не столкнулся с Луизой.

– Здравствуйте, – ответил пойманный врасплох Томас. – Вы шли следом за мной? – спросил он с вымученной улыбкой.

– Можно сказать, что так. Я зашла узнать, дома ли вы, – кивнула она в сторону «Бьянки». – Но, не застав вас, решила прогуляться по набережной. Прекрасная погода, правда? – Она с наслаждением сделала глубокий вдох и посмотрела на небо, где тучи уже опять начинали заволакивать солнце.

– Может, и так, – сказал Томас. – Вы ко мне по делу? – спросил он и тотчас же пожалел, что задал вопрос.

– Просто хотела пригласить вас на бокал вина.

– Вина? Спасибо, конечно, но вина я не пью. Дубильная кислота, знаете ли… мой желудок ее не принимает. – Он хлопнул себя рукой по животу, чтобы у нее уже не осталось сомнений.

– Луиза! – начал он, надеясь, что не перепутал ее имя. – Что-то мне подсказывает, что вы пришли ко мне не только поговорить о погоде… да и не для того, чтобы угостить вином. Так в чем же дело? Только честно.

– Вы правы, – сказала она, засовывая руки в карманы облегающих дизайнерских джинсов. – Я последовала вашему совету и обратилась опять в полицию.

Она снова улыбнулась, на этот раз во весь рот, как Камерон Диас, и стала необыкновенно хороша.

– Так можно мне пригласить вас на кружку пива?

Хауссер наклонился, направив в унитаз темно-желтую струю. От мочи шел кислый запах, и по ней видно было, что он потреблял слишком мало жидкости. Нельзя вечно держаться только на сигаретах и спиртном. Надо будет запастись нормальной едой. Невзирая на то, что голод особенным образом влиял на мышление, благодаря чему Хауссер умел находить след там, где другие ничего не замечали. Операция «Мидас» близится к завершению. Он это чуял. Единственная проблема была в том, что неделя, которую дал ему Штраус, давно прошла, и теперь можно было ожидать, что с минуты на минуту либо Мюллер, либо кто-то из агентов отделения «Зет» явится и позво…

И тут в дверь позвонили. Хауссер спустил воду и вышел в прихожую. Из динамиков в комнате громко звучал голос дочери Шумана, распевавшей пионерскую песню про «Маленького трубача»[18]. Звонок повторился. Хауссер притворил комнатную дверь и пошел открывать.

– Доброе утро! Я бы очень хотел, чтобы сегодня слив был налажен.

– Слив? Что-то не соображу, – ответил Хауссер, засовывая рубашку в брюки.

– Слив в ванне. Он забился. Я уже который раз напоминаю.

– Лучше с утра, пока жена дома. И пожалуйста, поскорее.

Не дожидаясь ответа, Кристоф направился к выходу. Застегивая молнию на брюках, Хауссер проводил его взглядом, наблюдая в окно, как тот удаляется через двор. Спустя полчаса Хауссер постучался в квартиру Шуманов. Он бы пришел и раньше, но не сразу отыскал рабочий пояс управдома, который сейчас был при нем. Лена вышла открывать в черном кимоно с красными японскими иероглифами. От нее шел сладкий запах, но выражение лица было недовольное. Оставив дверь открытой, она ушла куда-то к себе.

– Ванная слева по коридору, – бросила она на ходу.

Хауссер вошел в прихожую и закрыл за собой дверь.

– Попрошу не разводить грязь, там только что прибрались, – громко сказала она, уходя в спальню, которая находилась в другом конце коридора.

Хауссер повернулся и прошел в ванную. Конечно же, здесь было кому прибирать за хозяевами. Он даже знал, кого она эксплуатирует. Это была Клара, жившая в той половине дома, которая выходила на улицу. Он сам видел, как она приходила убирать наверху, когда хозяева были на работе, а дочка в школе. Она регулярно воровала у них спиртное, отпивала из бутылки и доливала потом водой. Видел он и то, как она кружилась в танце, надев на себя меховое манто Лены, и как курила ее сигареты. Было даже интересно наблюдать за ней. Она словно играла роль коверного, который заполняет паузы.

В ванной стоял гнилой запах от забитой раковины. Хотя Хауссер и не был управдомом, но решил, что эта проблема ему по плечу. Он отстегнул от пояса вантуз и прокачал трубу, в мутной воде закружились волосы, которыми был забит слив. Найдя на поясе отвертку, он стал выковыривать волосы из сливного отверстия. Сбившиеся в большие клубки и слипшиеся от мыла длинные черные Ленины волосы он выбросил на пол. Стоявшая в раковине вода постепенно начала уходить. Хауссер вытер грязные руки висевшим на крючке возле зеркала розовым полотенцем. Затем вышел в коридор и бросил взгляд в открытую дверь спальни:

Лена крикнула ему из спальни, что на кухне стоит электрический чайник, которым он может воспользоваться.

Он пошел в кухню и нашел возле мойки чайник. Налив воды и ожидая, когда чайник закипит, он бегло осмотрелся. На столе лежала записка. Он подошел и прочел ее. Это оказалась такая буржуазная вещь, как памятка о том, что нужно купить в магазине. Его взгляд привлекли отмеченные в списке шесть бутылок вина с отдельной заметкой: не забыть взять что-нибудь на десерт. Хотя в ближайшее время ни у кого из членов семьи не предвиделось дня рождения, создавалось впечатление, что Шуманы отмечают какое-то радостное событие. Хауссер подумал, что вряд ли они собирались отметить наступающий праздник сорокалетия со дня основания республики. Чайник пронзительно засвистел и выпустил тонкую струйку пара. Хауссер выдернул вилку из розетки, отнес чайник в ванную и вылил кипяток в сливную трубу раковины.

– Все в порядке! – сказал он, выходя в коридор.

В открытую дверь спальни он увидел Лену, которая, стоя у шкафа в черном лифчике и кружевных трусиках, натягивала нейлоновые чулки. Он удивился, что она, не смущаясь, стала на виду у него переодеваться. Надев чулки, она начала доставать из шкафа одежду. Передвигаемые вешалки поскрипывали о перекладину в такт ритмическому покачиванию грудей. Хауссер почувствовал поднимающееся возбуждение.

Неожиданно эту картину заслонила от него вышедшая в прихожую дочь Шуманов. На ней была пионерская форма с ярко-красным галстуком на белой блузке. Он улыбнулся девочке, но она только молча посмотрела на него.

– Какая у тебя нарядная форма! В какой ты дружине?

Девочка требовательно вытянула руку, и Хауссер даже не сразу понял, что она хочет, чтобы он отдал ей чайник. Он протянул его девочке, и она выхватила чайник у него из рук.

Вечером этого дня Хауссер сидел перед своими восемью мониторами, ужиная бутербродом с колбасой и запивая его прохладным пльзеньским. Незаметно для себя он привык пить и есть тогда, когда Шуманы садились обедать. В этом было что-то по-семейному уютное.

Семья собралась за кухонным столиком, накрытым голубой клеенчатой скатертью. Лена рассказывала о мелком происшествии в интербутике, в котором ей сегодня пришлось поучаствовать. Американские туристы были удивлены тем, что здесь такой богатый ассортимент и что расплачиваться можно долларами. Она слышала, как они шептались о том, что при социализме, оказывается, живется не так уж и бедно. Кристоф с усмешкой сказал:

– Посмотрел бы я на них в уличной очереди перед каким-нибудь вечно пустым магазином на Шёнхаузер-алле!

Дочка первой встала из-за стола. На экране соседнего монитора Хауссер мог видеть, как она прошла в свою комнату и села за письменный стол учить уроки. Затем Кристоф отнес в мойку свою тарелку и заперся в кабинете. В спальне раздевалась Лена, собираясь принять ванну. Хауссер с трудом заставил себя оторвать от нее взгляд. Перед его глазами словно бы в обратном порядке разыгрывалась та сцена, которую он наблюдал утром. В кабинете Кристоф подошел к книжным полкам и взял со средней какую-то книгу. Сев за стол, он раскрыл ее. Среди страниц оказался листок, Кристоф положил его перед собой. Хауссер вплотную придвинулся к монитору и, хотя в спальне стояла голая Лена, все внимание сосредоточил на Кристофе. Хауссер пожалел, что камера наблюдения не снимает наездом, чтобы можно было прочесть то, что написано на листке. Кристоф взялся за телефонную трубку, и у Хауссера тотчас же включился магнитофон. Глядя на листок, Шуман набрал номер. На другом конце сняли трубку.

Такая фамилия не встречалась в толстых папках с материалами, собранными на Кристофа.

Кристоф приглашал Кёстера на обед, завтра в девятнадцать часов, и Кёстер принял приглашение. Они сознательно держались в рамках лаконичного делового разговора. В течение следующих пятнадцати минут Кристоф, сверяясь со списком, обзвонил еще пять человек. Все приняли приглашение. Три фамилии были Хауссеру знакомы. Один из них, как было известно Хауссеру, занимал высокий пост в министерстве иностранных дел. Его терпение было вознаграждено.

В эту ночь Хауссер сходил на Розенталерплац к телефону-автомату. Сначала он хотел позвонить Штраусу и сообщить ему хорошую новость о намеченной встрече, но передумал и позвонил Мюллеру.

– Скоро у нас будут гости, – сообщил он Мюллеру и попросил того позаботиться, чтобы ящик в Хоэншёнхаузене был наготове.

Тратить время следователей на допросы не имело смысла. Это дело он решил довести до конца сам.

Давно уже Томас не бывал в кафе «Вильдерс». Вообще-то, оно ему нравилось, но, отправляясь куда-нибудь посидеть, он каким-то непостижимым образом всегда в конце концов оказывался в «Морской выдре». Они сели в дальнем углу зала под большой картиной, изображавшей полулежащую на полу в окружении пустых бутылок обнаженную женщину. Луиза заказала для себя сансерского вина, а для Томаса пива «Якобсен» и мисочку воды для Мёффе.

– Кличка ему очень подходит. – Она нервно улыбнулась.

– Так что же сказали о вашем брате в полиции?

– Нового почти ничего… – Она помолчала и пригубила вина. – Не знаю, с чего и начать.

– Попробуйте начать с начала, – предложил Томас, ободряюще улыбнувшись.

– Итак, я собралась с духом и пошла в полицейский участок. Понимаю, что для вас это отнюдь не свидетельствует о храбрости, но если ты никогда не бывал в таком учреждении и тебе предстоит говорить с ними о вещах болезненных…

– Это очень даже смелый поступок. В какой участок? Центральный? На площади Хальмторв?

– Я там раньше работал. Действительно, не самый уютный уголок. В какой отдел вас направили?

– Направили? Я разговаривала с двоими полицейскими у стойки дежурного. Сначала с одним полицейским в форме, потом он позвал другого, своего начальника, как я думаю. Какой-то Петерсен. Ассистент криминальной полиции Трольс Петерсен. Молоденький офицер, держался очень официально.

– Из всего сказанного ясно только одно: Могенс виновен в мошенничестве.

– Какие-нибудь улики? Доказательства, на которых они основываются?

– У них есть свидетельские показания его сослуживцев, а кроме того, одновременно с исчезновением Могенса из сейфа в кабинете шефа пропали деньги. Сорок пять тысяч наличными, как он уточнил. – Она снова пригубила бокал. – Ну скажите, кто же станет ломать себе жизнь из-за каких-то сорока пяти тысяч?

– Это случается чаще, чем нам кажется. Я встречал людей, совершавших ужасающие преступления ради гораздо меньших денег.

– Но мой брат не такой. Это на него совершенно не похоже.

– Ну и что? Бывает, нам кажется, что мы знаем человека, и тут вдруг что-нибудь такое… такое, что остается только удивляться.

– Ассистент криминальной полиции сказал, что в таких делах это только вопрос времени. Когда деньги кончаются, человек сам является с повинной. Иными словами, мне не следует ждать, что полиция поставит всех на ноги, чтобы разыскать Могенса.

– С тех пор прошло уже больше года. Мы виделись на похоронах матери.

– Вовсе нет. Мы с ним… Я и сама не знаю, почему мы виделись так редко… – сказала она, опустив глаза.

Томас понял, что она лжет, скрывая что-то такое, чем не хотела ни с кем делиться.

– И вы не имеете никакого представления, куда он мог направиться?

– Как насчет какого-нибудь приятеля или приятельницы, у которых он мог бы погостить? Может быть, любовница?

– Я таких не знаю. Никогда не видела его в женском обществе.

– Может быть, у него есть летний домик или катер, на котором он мог бы спрятаться?

– Полагаю, что здесь. – Луиза махнула на окно, показывая на окрестности.

– Прекрасно знаю, – ответила она упрямо. – Достаточно хорошо, чтобы быть уверенной, что денег он не брал.

– Он играл? Была у него игровая зависимость?

– Ну что вы! – Она посмотрела на него с испуганным выражением.

– Не знаете ли вы, мог кто-то его шантажировать? Вымогать деньги?

– Вы просто не знаете, Луиза. Вы ведь ничего не знаете наверняка?

Она смотрела на него так, точно он ударил ее по рукам.

Томас пожалел о том, что говорил с ней в таком жестком тоне. Пожалел, что вошел в роль полицейского и устроил ей, прости господи, форменный допрос. Должно быть, в нем взыграла старая привычка. Он виновато развел руками.

– Хотите еще вина? – спросил он, указывая на ее бокал, который был почти пуст.

– Нет, спасибо, – и сказала тихим голосом: – Я знаю, что Могенс скромный и добропорядочный человек. Он всегда добросовестно выполнял свою работу и был очень замкнутым. Он любил читать исторические книги и всякое в этом роде. Еще он любил музыку, Вагнера. Вот что я о нем знаю. – На глазах у нее выступили слезы. – Я боюсь, что с ним случилось самое худшее, раз он пропал так давно.

Томас взял со стола бокал с пивом и разом осушил его. Он всегда побаивался женских слез, главным образом оттого, что не мог перед ними устоять. И хотя слезы еще не хлынули из глаз Луизы, он неожиданно для себя сказал:

– Ну, я могу заглянуть в участок и поговорить там с кем-нибудь из старых знакомых.

– Не уверен, что из этого выйдет что-то толковое.

– Оставьте номер телефона, чтобы я мог с вами связаться.

Спустя полчаса он уже стоял на палубе «Бьянки» и, облокотившись на поручни, изучал визитную карточку, которую ему дала Луиза: «Луиза Слотсхольм Нильсен. Архитектор. Преподаватель Архитектурного училища». Ниже, под адресом училища, которое находилось в Хольмене[19], значился номер ее мобильного телефона. Служебный телефон. По иронии судьбы или по Божьему промыслу он схлопотал удар в причинное место. И поделом! Ведь, в сущности, он взялся ей помогать не за красивые голубые глазки (кстати, зеленые), а потому, что для похода на старую работу у него были и свои личные причины. Однако, прежде чем туда направиться, ему нужно было сперва кое в чем до конца разобраться.

В 18:45 Лена открыла дверь и вышла вместе с дочкой во двор. В дальнем конце двора подметал мостовую Хауссер. Лена несла небольшую кастрюльку, держа ее на вытянутой руке, словно остерегаясь, как бы нечаянно не запачкать свой светлый костюм. На ходу она поторапливала дочь, которая нарочно старалась плестись помедленнее.

– Почему это я должна уходить к Кларе из-за ваших гостей?

– Потому что детям иногда не место во взрослой компании.

– Вот и не веди себя как маленькая! У Клары тебе будет хорошо, и я приготовила для вас вкусное угощение. Так что иди скорей.

Хауссер видел, как они зашли в подъезд, в котором жила Клара. Он занял наблюдательный пост во дворе, чтобы своими глазами увидеть гостей, которые придут к Кристофу. Еще утром он встретился на Кольвицплац с Мюллером, и тот передал ему информацию на ту шестерку, которая должна была собраться у Шуманов. Все шестеро принадлежали к элите общества. Кроме троих, которые уже были ему известны по прежним расследованиям, новыми лицами являлись: Эрнст Кёстер – начальник одного из отделений министерства финансов; Вильям Браун, возглавлявший управление по делам строительства, и полковник Ганс Шрёдер из отдела «О» службы безопасности. Этот отдел занимался преимущественно изготовлением фальшивых документов для агентов службы безопасности, которые направлялись на Запад для нелегальной работы в качестве кротов. Хауссер не имел ни малейшего представления о том, что эти люди задумали, и только понимал, что это должно быть очень важное и очень срочное дело.

Скоро из подворотни вновь донесся звонкий стук каблучков, и мимо Хауссера, не замечая его, через двор поспешно пробежала возвращающаяся домой Лена.

В течение следующего получаса с небольшим запозданием стали собираться гости Кристофа. Никто из них не обратил внимания на Хауссера, который продолжал делать вид, что в сгущающихся сумерках подметает двор. Когда прошел последний гость, Хауссер убрал метлу в чулан возле мусорной площадки и вернулся в управдомовскую квартиру.

В квартире Мидаса гости уже расположились в гостиной и пили вино. Хауссер налил себе стакан абсента и, сидя за мониторами, составил им компанию. Подавала Лена, и гости без стеснения говорили о напряженной ситуации в стране, создававшей трудности для их консорциума. Затем они перешли к обсуждению возможностей заработать деньги, которые открылись в соседних странах, где уже начинался процесс демократизации. Браун поделился с другими мнением, что это в конце концов может привести к приватизации целых отраслей в области строительства и энергетики. Оказавшись в нужное время в нужном месте, можно заработать огромные суммы. После обеда мужчины закурили сигары и, попивая коньяк, продолжали подробно обсуждать напряженную ситуацию в стране. Хотя в Лейпциге и набирает силу оппозиция, пока еще нельзя с уверенностью сказать, окрепнет ли она настолько, чтобы вызвать смену режима, как это произошло в других странах. Тем более ввиду того, что коммунистическое правление Китая только что наглядно продемонстрировало всему миру, как нужно расправляться с несогласными: вон, мол, как они прошлись танками по площади Небесного Спокойствия! Все присутствующие согласились, что с Хонеккера станется провести такую же операцию. Если поток покидающих страну заставил режим выстроить в 1953 году стену, то трудно даже представить себе, к каким действиям прибегнет партия в случае, если оппозиция наберет слишком большую силу. Возможно, это уже вопрос нескольких недель, если не дней, когда начнется мощная реакция на происходящее.

В ходе этой беседы собравшиеся подошли к истинной причине своей встречи. Слово взял Кёстер.

– Чтобы наш консорциум и впредь продолжал работать так же успешно, – сказал он, – и ради собственной безопасности, нужно бежать.

При этом слове Хауссер чуть было не выронил бокал. Он тотчас же надел наушники, чтобы лучше слышать все, что будет сказано дальше.

Вся семерка согласилась с высказанным Кёстером мнением и приступила к обсуждению деталей такого плана. Осуществить побег предполагалось в Берлине.

– Надеюсь, не через тоннель: в него я точно не пролезу, – сказал Браун, похлопав по своему животу. – Кстати, я слышал, что последняя попытка окончилась для беглецов не очень удачно. Ходят слухи, что тоннель рухнул и заживо похоронил всех, кто там был.

– Мы не собираемся воспользоваться ни тоннелем, ни воздушным шаром, – весело успокоил его Кёстер. – Мы проследуем прямо через пограничный контрольный пункт.

– И как же это можно сделать без визы? – поинтересовался Кристоф.

Кёстер выдержал театральную паузу. Осушив рюмку с коньяком, он посмотрел на присутствующих с торжествующей улыбкой:

– При посредстве французского посольства. Стоить будет дорого, но мы уже предприняли необходимые действия.

– Хотелось бы услышать это более подробно, – сказал Кристоф.

– Очень хотелось бы! – пробормотал Хауссер, не спускавший глаз с монитора.

– Культурный атташе Франции, с которым я знаком очень хорошо… – тут Кёстер потер палец о палец таким жестом, как будто отсчитывал деньги, – обещал предоставить нам три машины с дипломатическими номерами.

– Я могу обеспечить необходимые нам для выезда документы, включая фальшивые дипломатические паспорта, менее чем за неделю, – сообщил Шрёдер.

– Ты сказал, это дорого? Сколько же? – спросил Браун.

– Вопрос, скорее, в том, какую цену придется заплатить, если мы сейчас не слиняем, – сказал Кристоф, откидываясь в кресле. – Я голосую за.

Примечания

1

Хоэншёнхаузен – следственная тюрьма министерства госбезопасности ГДР.

2

Эрих Франц Эмиль Мильке (1907–2000) – министр госбезопасности ГДР, член Политбюро ЦК Социалистической единой партии Германии (СЕПГ) в 1957–1989 гг.

3

Эрих Хонеккер (1912–1994) – первый (впоследствии генеральный) секретарь ЦК СЕПГ в 1971–1989 гг.

4

Овергаден-овен-Вандет и Овергаден-неден-Вандет – названия набережных по обе стороны Кристиансхавнского канала, первая с четными, вторая с нечетными номерами домов.

5

«Федьекеллер» – название благотворительного заведения с комнатой для обогрева и столовой для бездомных.

6

Счастливого пути! (фр.)

7

«С приездом» (англ.).

8

Буквально: «Чертова гора» (нем.).

9

Буквально: «Чертово озеро» (нем.).

10

Христиания – квартал в районе Кристиансхавн в Копенгагене, частично самоуправляемое, неофициальное «государство в государстве», основанное группой хиппи, незаконно вселившейся в заброшенные казармы.

11

Штази (нем. Stasi) – неофициальное сокращение от министерства госбезопасности ГДР (нем. Staatssicherheit).

12

Прозвище героя Ворон образовано от его фамилии Раунсхольт (Ravnsholdt; ravn (дат.) – ворон).

13

«Сусанна – небесная голубизна» (дат.).

14

Понимаешь? (исп.)

15

Вернер Бройниг (1934–1976) – восточногерманский писатель. Автор рассказов и жестоко раскритикованного и опубликованного лишь посмертно романа «Руммельплатц».

16

ZDF (нем. Zweites Deutsches Fernsehen) – Второй канал немецкого телевидения.

17

«Краке» – датский телефонный справочник, выпускаемый одноименным издательством.

18

Популярная песня немецких коммунистов о «Маленьком трубаче», посвященная погибшему в 1925 г. при разгоне рабочего собрания Фрицу Вайнеку.

19

Хольмен – район Копенгагена на месте бывшей военно-морской базы.

«Пропавший» » Микаэль Катц Крефельд » серия «Ворон #2» » Триллер

Микаэль Катц Крефельд Пропавший

* * *

1

2

3

* * *

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

Микаэль Катц Крефельд
Пропавший