Юрий Шурупов

Джокер старого сыскаря

Глава 1. Жестокая расправа

Подручные Кати Лапушки – дерзкой и удачливой добытчицы антиквариата – чувствовали себя крайне неуютно после того, что случилось три дня назад. Грабежи провинциальных музеев, заштатных православных храмов, простодушных любителей-коллекционеров, прочих держателей антикварных ценностей были для них привычным и сравнительно безопасным промыслом. Им не было нужды заботиться о сбыте краденых ценностей, поскольку всякий раз выполнялся конкретный заказ, переданный кем-то через Катю Лапушку. Выйти на след грабителей полиции не удавалось, все усилия сыщиков не приносили результатов. И бандиты, уверовавшие в свою безнаказанность, стали всё чаще заявлять о себе, действуя нагло и решительно.

Сама Катя тоже непривычно тяготилась последней вылазкой. Никогда ещё до «мокрухи»[1] дело у шайки не доходило. Умная, за короткий срок успевшая обогатиться опытом преступной деятельности, Катя понимала, что случившееся в староверческом скиту[2] может обернуться для неё крупными неприятностями. Надежда на помощь купца-хозяина, несмотря на их романтические отношения, была весьма призрачной, а Кнут с Валетом в случае чего сдадут не моргнув глазом. Успокаивало лишь то, что ни тот, ни другой не знали её истинного имени и настоящей внешности. Кстати сказать, далеко не заурядной внешности.

Лапушке не хотелось прикасаться к сумке с древними иконами, спрятанной в дальней кладовке. В других обстоятельствах она давно бы разложила их по комнате, чтобы без спешки, профессионально оценить состояние и прикинуть хотя бы приблизительно стоимость очередной партии товара. Но теперь даже от одной мысли о необходимости это сделать Катю начинало подташнивать, её сковывал ледяной, животный страх, и просмотр откладывался. Она никак не могла преодолеть этот страх, заставить себя вытащить тяжёлую сумку на свет. Боялась снова увидеть тот злополучный крест.

…Налёт на Святое Поле готовили долго и тщательно. Побывав в скиту под видом собирателя культурных традиций раскольников, Валя Глорин, а проще – Валет, во всех подробностях изложил Лапушке распорядок жизни староверов, особенно – исполнение ими молитвенного правила. По его словам, молельня скита была набита старинными деревянными и медными иконами. Валет подметил, что вечерняя служба заканчивается около восьми часов вечера. В декабре это уже ночь. С таким расчётом грабители и планировали добраться до места. С собой решили взять ещё Кнута – своевольного, но сметливого и на редкость ловко работающего вора-рецидивиста.

В скит поехали со стороны Кочкарей, а не Сосновки: пусть дальше, зато дорога лучше. Правда, и здесь дорогой можно было назвать только направление, обозначенное неохотно расступавшейся тайгой. Вдобавок пришлось переезжать вброд проворную, упрямо не поддающуюся морозам речку Каменку. Надежда была лишь на новенький «Хантер», который уверенно вёл Глорин. В машине было тепло и вполне комфортно. Радио «Шансон» теребило душу Кнута лагерными хитами, а Лапушка под их тоску тихо дремала на заднем сиденье.

– Валет, фаршмануться[3] не боишься? – насмешливо спросил Кнут. – Уж больно борзо работаем. Картинки, доски, бирюльки какие-то… И всё амором[4], без передыха. Не нравится мне это. В гадиловке[5], брат, тоже не лохи. А после сегодняшнего бомбежа[6] может и не проканать[7]. Иль на дурняк[8] рассчитываете?

– Не волнуйся, проканает, – самонадеянно ухмыльнулся Глорин. – Кому здесь в полицию заявлять? Зашуганным[9] столетним дедкам? Да у них не то что телефона, электричества-то нет! Они и не поймут, куда подевались их доски. Видишь, как пуржит. Через час наших следов и в помине не будет.

Кнут повернулся к окну. В сгущающихся сумерках уральская тайга казалась сплошной чёрной стеной с набрызгом крупного, летящего навстречу машине снега. Испуганный фарами «Хантера», он бросался под колёса вихрастыми вздувами позёмки, обещая надёжно скрыть отпечатки протекторов внедорожника.

– Всё одно стрёмно в нутрях[10]. С вами, клюквенники[11], я последний раз казачу[12]. На третью отсидку отправляться охоты нет. У меня семья, матушка престарелая. За ней присмотреть надо – святое дело. Да и пацану без отца негоже. Он у меня тот ещё жиган[13]! – Кнут закинул руки на затылок и с блаженством потянулся. – Эх, если бы не башли[14] проклятые… Да и зря связался я с вашей шоблой[15]. Что понту-то[16]? У вас забашляешь[17], как же! А мусора того и гляди накинут аркан – не соскочишь.

– Соскочишь не соскочишь! Чего раскаркался? – Глорин зло посмотрел на Кнута. – Отработай – и сваливай. Никто тебя держать не будет. Тоже мне чистоплюй! Для тебя и в аду-то места жалко. Полной монетой получаешь и всё недоволен.

– Ты, Валет, батон не кроши. Полсотни тонн[18] за три наскока – цена, что ли? По нужде крайней только и терплю ваш беспредел. А насчёт места моего не беспокойся. Я меченый, не потеряюсь. – Кнут потряс перед Глориным культяпой[19] рукой. – Между прочим, на строительстве церкви в зоне палец утратил. Рубанком снёс. Да я и не жалею. Это даже хорошо – по грехам мне и мука.

Машину сильно тряхнуло на прикрытой снегом ухабине. На заднем сиденье послышалось шевеление. Лапушка проснулась, и салон наполнился ароматом дорогой сигареты. Кнут, недолюбливавший Катю за её самонадеянность, поморщился и сразу замолчал.

В работе Кнут был незаменим. Сообразительный, смелый, никогда не терявший самообладания, быстрый и, что немаловажно в серьёзных воровских делах, непьющий. По мнению Кати и Валета, у него был лишь один недостаток: несмотря на пять лет отсидки, правда в два захода, он не утратил прирождённого лиризма, душевной открытости и широты исконно русской натуры. Кнут не раз клялся матери и жене, резко заявлял подельникам, что отходит от воровской профессии бесповоротно, навсегда. Но через год, от силы два необременительного трудоустройства снова пускался в какую-нибудь аферу или попадал в зависимость к тёмным личностям. Так ливрейный швейцар лучшего в городе ресторана «Аполлон» Евгений Савельевич Кожин познакомился и с Катей Лапушкой, когда та откупила его у полиции после нешуточного скандала: по понятиям Кнута, один из посетителей неправильно обошёлся с ним.

– Далеко ещё? – ни к кому не обращаясь, спросила Катя. – Я что-то притомилась уже.

Эта шмара[20], как про себя называл Катю Лапушку Кнут, была молодой, спортивной выправки, миловидной привлекательной особой. Дерзкая и энергичная, она всегда знала, где и когда с минимальным риском можно взять то, что входило в круг её интереса. А интересом этим был антиквариат. Кто стоял за Катей, куда она девала награбленные ценности, для её подручных оставалось тайной за семью печатями. Впрочем, никто и не пытался узнать больше, чем ему полагалось. Платила Лапушка не сказать чтобы очень щедро, зато исправно, а к постоянному недовольству Кнута все уже привыкли. Только Глорин изредка вступал с ним в перебранку, да и то просто так, от нечего делать.

– Считай, прибыли, – бодро ответил Валет. – Через пару километров начнётся спуск в распадок[21], но я туда не поеду, иначе через сугробы на подъём не выберемся. Они скоро нарастут будь здоров!

Метель с трудом продиралась сквозь подлесок, но это только раззадоривало её. И вырвавшись пусть на относительный, но всё-таки простор долины, она куражилась над скитом с таким размахом и удалью, что домов совсем не было видно. Ни огонька, ни дымка… «Хантер» медленно продвигался вперёд, всего на несколько метров пронзая своими мощными фарами беснующуюся снежную за́мять. Проехав ещё с полкилометра, Глорин решительно остановил машину.

– Всё, дальше забираться опасно. До скита рукой подать, пешим ходом будет быстрее и надёжнее.

– Тогда пошли. Зачем время терять? – деловито распорядилась Катя, выходя из машины. – Женя, бери сумку. Да смотри, фомку не забудь. И дуй вперёд. Ты большой, в сугробах не утонешь, а мы с Валетом за тобой, по твоим следам. Валя, фонарь при тебе?

– При мне, при мне…

Закрыв машину, троица молча двинулась в направлении, указанном Глориным. По выработанному правилу, одеты все были легко и удобно. Спустились в распадок быстро. Рыхлый снег даже не доставал до колен, идти по нему не составляло большого труда. Мешала только разыгравшаяся пурга, которая слепила и хлёстко била по лицам, заставляя прикрываться руками. Идущий впереди Кнут изредка оборачивался, чтобы убедиться, в порядке ли спутники. Яркая красная куртка и чёрные сапоги-ботфорты Кати ему не нравились из-за приметности на снежном фоне. «Вбилась[22], шмара, как на гужбан[23], за версту видать», – ворчал он себе под нос, время от времени перебрасывая с одного плеча на другое большую бело-голубую спортивную сумку.

Вдруг летящий навстречу ветер донёс негромкие голоса. Кнут поднял руку, давая знак остановиться. Прислушался.

– Надо бы для верности секануть[24], как и что, – предложил он. – Вы тут подождите, я мигом…

– Да нечего смотреть, – возразил Валет. – Пошли сразу, и не бойтесь. Похоже, только сейчас молитва кончилась. Минут через двадцать расползутся по своим халупам, а там хоть из пушки пали – никто не шелохнётся. У них даже собак нет.

Потоптавшись немного на месте, двинулись дальше. Войдя в скит, остановились у крайней избы. Закутанная в метель, она не подавала признаков жизни. Дальше по улице избы едва просматривались.

Неожиданно раздавшийся заливистый собачий лай заставил всех вздрогнуть.

– А говорил, собак у них нет, – недовольно прошипел Кнут.

– Не было, я точно знаю, – оправдываясь, ответил смутившийся Глорин. – Откуда она взялась, зараза? Ладно, пошли быстрее, шавка сама отстанет, а на улице вроде никого уже нет.

Собака действительно вскоре примолкла, и успокоившиеся грабители через несколько минут добрались до молельни, стоявшей на отшибе среди старых деревьев. Шедший вслед на Кнутом Валет с облегчением перевёл дыхание и вытер лицо концом длинного шарфа. Каждый чувствовал нарастающее волнение, но ничем не выдавал его.

Дверь оказалась открытой.

– Странно, – снова с удивлением проговорил Глорин, – обычно они навешивают какой-то фельдипёрстный[25] замок, каких сейчас и в природе-то не существует. А здесь на тебе – оставили открытой, как специально для нас…

– Чем же ты недоволен? – тихо проговорила Катя и первой взялась за кованую скобу, служившую дверной ручкой. – Давайте, мальчики, без лишних разговоров за работу. Валя, где твоё светило?

Взяв из рук Валета небольшой фонарь, она решительно вошла в молельню. Следом за ней в кромешную тьму, ещё не остывшую от недавнего пребывания людей, окунулись её спутники. Вспыхнул яркий свет фонаря, его луч заметался по просторной безоконной избе. Вся стена прямо перед ними была увешана иконами. Лапушку и Валета, знающих в этом толк, шокировало обилие бесценного «товара». Они не сомневались, что в староверческой молельне могут быть очень старые и редкие иконы, но такое…

У Кати разбежались глаза. Высвечивая то один, то другой образ, она всё больше убеждалась, что перед ней целая коллекция знаменитой невьянской[26] иконы. О таком можно было только мечтать! Строгое письмо по старинным русским канонам перемежалось с вполне реалистичными пейзажами в барочных золотых виньетках, на фоне которых ярко, несмотря на древность икон, выделялись святые в богатых одеждах. А сколько здесь было известного всему миру каслинского медного литья! Кресты, складни, иконы… Особь красовалась живописно изукрашенная доска с врезанным в неё литым киотным крестом. Рядом поражал изяществом так называемый полный крест или, по-другому, патриаршее Распятие. Чуть в стороне луч фонаря заставил вспыхнуть начищенное серебро и самоцветы на редкость большого, изумительно красивого напрестольного креста.

– Да уж, ничего не скажешь, – выдавил пересохшим горлом Валет. – То-то старики меня сюда не пускали.

– Такую лепоту – и грабить! Эх, безлюдни[27]. – Кнут зло зыркнул в сторону Кати и отвернулся.

– Всё! Заткнулись и работаем! – Лапушка будто очнулась от сказочного сна и схватила с престола драгоценный крест. – Ты, Кнут, бери то, что я буду высвечивать, а ты, Валет, держи сумку и помогай.

Одурманенные свалившимся на них богатством, грабители не заметили, как в проёме двери, оставшейся открытой, появились два старика в длиннополых тулупах. Сдёрнув с голов шапки, они стояли, боясь пошевелиться, совершенно не понимая, что происходит в святом для них месте. Потом один, ростом повыше, толкнул локтем другого и, не отводя взгляд от мечущегося в темноте фонаря, тихо спросил:

– Панкрат, не бесья ли налетелись к нам?

– Чаво баишь[28], Архипушка? Дверь запамятовал запереть? Запри топерь, да айда отсель! – Глуховатый и плохо видящий дед Панкрат без опаски говорил со скитским попом, не подозревая, что перед ними самые обыкновенные живые люди, грабящие молельню.

Голос Панкрата, хотя и слабый, оказался достаточно громок, чтобы привлечь внимание Кати Лапушки и её подельников. Яркий луч света, ударивший по глазам стариков, снова вверг их в оцепенение. Но лишь на миг. Взмахнув руками и дико закричав, они одновременно бросились в дверь, едва не застряв ней. Выскочив на улицу, старики не устояли на ногах. Барахтаясь в снегу, взбиваемом пургой в плотные сугробы, и что-то выкрикивая в ночь, они ползли в разные стороны, то и дело пытаясь подняться, но снова бессильно падали и ползли дальше.

Красное пятно метнулось к двери вслед за стариками…

Вернувшись в молельню, Катя с фонарём в одной руке и серебряным крестом в другой отчеканила будто молотом по железу:

– Кнут! Валет! Уходим! Быстро!

Высветив Глорина с уже наполненной иконами сумкой, она швырнула сверху крест. Мельком взглянув на него, Валет понял всё.

– Ты что? Ты…

– Чего там не ладится, Валет? – Кнут вышел на свет из темноты молельни с очередной, средних размеров, иконой и наклонился к сумке.

Взяв крест за верхнюю перекладину, чтобы не мешал уложить икону, он вдруг отпрянул от сумки с перекошенным лицом. Крест с иконой глухо ударились о деревянный пол. Кнут медленно распрямился, держа перед собой руку и брезгливо перебирая четырьмя ставшими вдруг отвратительно липкими пальцами. Всем своим могучим корпусом подавшись в сторону Кати, он поднёс руку к свету.

Взревев, Кнут опустился прямо на сумку с награбленными иконами, уронил голову на грудь. Глорин с ненавистью смотрел на Лапушку и молчал.

– Шевелитесь! Я сказала, уходим!

Резкий, непривычно жёсткий голос Кати заставил Кнута через силу встать на ноги. Валет торопливо подобрал валявшиеся на полу крест с иконой, как попало сунул их в сумку и, сгоряча не почувствовав её тяжести, широкими шагами направился к почему-то вдруг ярко обозначившемуся дверному проёму.

Ветер стих. Метель улеглась рядом с неподвижно черневшими на снегу тулупами, хранившими последнее тепло стариковских тел. Выкатившаяся луна заливала окрестности ровным, но тоже неживым синюшным светом. Обойдя трупы стороной, бандиты чуть ли не бегом стали удаляться от места страшного преступления. У крайних домов их снова учуяла собака. На этот раз её было видно. Большая и косматая, она выпрыгнула из стоявших у палисадника саней с поднятыми вверх оглоблями. С хриплым лаем бросившись навстречу незнакомым людям, пёс вдруг остановился, сел на снег и, задрав голову, выпустил из глотки душераздирающий вой. Потом взвыл ещё и ещё… Громко, горестно, призывно, нагоняя оторопь на всякого, кто его слышал в этот час. А его слышали… И не только Катя Лапушка с Кнутом и Валетом.

Бандиты выбивались из сил. Разгорячённые, потные от страха и напряжения, Кнут и Валет тащили тяжёлую сумку с иконами, ухватив её за прочные лямки. Лапушка с трудом поспевала за ними, спотыкаясь о наметённые косицы снега. За всё время никто не проронил ни слова. Молча погрузились в машину, молча тронулись в обратный путь. Забыли и про радио. Застоявшийся, охочий до бездорожья «Хантер» с удовольствием прорывался через сугробы, обоими мостами заставляя работать свои широкие колёса, обутые в добротную зимнюю резину. Нигде ни разу не забуксовав, сходу проскочили вброд Каменку и, не сбавляя скорость, пересекли поперёк узкую, но длинную, вытянувшуюся километра на два вдоль реки деревню Кочкари. Дальше дорога снова пошла сквозь глухую ночную тайгу.

Зависшее в машине гнетущее безголосье стало невыносимо. Оно обволакивало и давило на грудь, на уши…

– Не судите меня строго, мальчики, – уже как всегда спокойный и ровный, немного нараспев, голос Кати сорвал удушливую пелену молчания. – Мы не воровали иконы, мы всего-навсего спасали культурные ценности. Они должны радовать цивилизованных людей, а не гнить в захолустных церквушках. Это же, прежде всего, произведения искусства, а потом уже ритуальные принадлежности. Разве не так? И нечего было этим старпёрам лезть под руку. Или вы предпочли бы увидеть перед собой весь скитский сброд? А я вот… – Лапушка на мгновение запнулась, – не захотела. И за решётку из-за них не хочу. Валя, ты хочешь за решётку? И Кнут тоже не хочет, я знаю. Правда ведь, Женечка?

Катя говорила и говорила, стараясь потоком слов заглушить непривычное для неё леденящее чувство страха.

– Заткнись, шмара, пока я тебя не урыл[29] прям здесь, – бесцеремонно оборвал Лапушку Кнут.

– Зачем так грубо, Женя? Это тебе не идёт. Нам ссориться ни к чему, мы теперь одной верёвочкой повязаны.

– Ты меня ещё тачковать[30] будешь?

Могучий корпус взбешённого Кнута как пружиной развернуло к сидевшей на заднем сиденье Кате. Он сгрёб в кулак её куртку у самого горла и тряхнул с такой силой, что девушка чуть было не закричала. Только впившись длинными ногтями в руку обидчика, Лапушка освободилась от его страшной хватки и скользнула в дальний угол сиденья.

– Валет, ты почему молчишь? – выкрикнула Катя, поправляя скомканную куртку. – Может, я и у тебя виновата?

Глорин не ответил. Он сосредоточенно вёл машину и, казалось, не обращал внимания на то, что происходит в салоне. А Кнут не унимался:

– Хочешь свою мокруху мне на шею повесить? – снова повернувшись к Лапушке и жутко ощерившись, спросил он. – Беспредельщица, тварь! Стариков она испугалась…

– А тебе их жалко, да? Как же! Беззащитные, безобидные! Да они у меня вот здесь сидят, все эти отжившие поползни, – прорвало Лапушку. Она провела большим пальцем по горлу, в упор глядя на Кнута. – Понял, Женечка? Ты не отворачивайся, не отворачивайся, если уж сам начал. И знай, что человек должен жить ровно столько, на сколько у него хватит сил работать и приносить пользу близким. А не путаться под ногами у молодых до ста лет. Старичьё ведь не живёт. Нет! Не живёт, пойми ты. Старичьё существует, мучается и другим нормально жить не даёт. Мне деда моего хватило под завязку, ни дна бы ему ни покрышки. Папочка сердобольный променял на него нашу с мамой любовь. Видите ли, грешно было сдать старикашку в дом престарелых при живом-то сыне. Люди осудят! Боженька накажет! Ну и что? Через полтора года дедон загнулся, а семьи-то уже и нет. Тю-тю! – Катя в изнеможении откинулась на спинку сиденья.

– Последний раз говорю тебе: заткнись! – Кнут снова угрожающе повернулся к Лапушке. – Всё, не трогай меня. Не трогай!.. – Он распахнул полы куртки и сдёрнул с головы вязаную спортивную шапку, вытер ею лицо и голову.

Глорин по-прежнему молчал. Ни слова больше не проронила и Лапушка. Кнут тоже затих. Уставший от борьбы с сугробами «Хантер» вскоре выбрался на широкую асфальтированную дорогу, которая вела к городу, и бойко покатил по ней, навёрстывая упущенное в тайге время. Горизонт впереди стал постепенно светлеть и наконец обозначился длинной полосой огней.

– Валет, у первого светофора останови, до дома я без вас доберусь. И всё, забудьте обо мне, если хотите спокойно жить. За башлями приеду завтра утром. Приготовь сполна. Это я тебе говорю, шмара. – Повернувшись к заднему сиденью, Кнут с презрением взглянул на притихшую Лапушку. Машина остановилась. – Пока, клюквенники хреновы!

С силой захлопнув дверь «Хантера», Кнут не оглядываясь зашагал к стоянке такси, на которой в ожидании припозднившихся пассажиров попыхивали выхлопами несколько легковушек.

Глава 2. Забытое дело

Старший следователь прокуратуры Запрудовского района Тимофей Кузьмич Репнин второй год был на пенсии. Среднего роста, плотный, с глубокими залысинами в когда-то курчавой, а теперь поредевшей и поседевшей шевелюре и пышными русыми усами. Небольшие, с прозеленью глаза отражали ум и проницательность их хозяина. Одевался Тимофей Кузьмич просто и в то же время строго, не допуская малейшей скованности одеждой, равно как и её неопрятности. Его любимое выражение «задницей чую» некоторые молодые следователи пытались ввести в свой лексикон, но ни у кого эта присказка не звучала так естественно, ни у кого она не гармонировала с произносимой фразой, как у Репнина.

Уступая заботливым увещеваниям жены, Тимофей Кузьмич всячески пытался приучить себя к мысли, что за сорок лет работы он заслужил законное право на отдых. Однако пока у него это не получалось. Во многом причиной тому был зять, капитан городского следственного отдела Александр Жаров, который постоянно держал его в курсе всех уголовных происшествий. Некоторые из них Тимофей Кузьмич оставлял без особого внимания, лишь изредка давая советы, в каком направлении лучше всего вести следствие, а иногда в нём по-настоящему вспыхивал прежний азарт и он с головой погружался на пару с зятем в расследование запутанного дела. Начальник следственного отдела полковник Игнатов знал об этом и всячески старался поддерживать инициативность старого друга.

Так получилось и на этот раз, когда Жаров рассказал Тимофею Кузьмичу о грабеже с двойным убийством в староверческом скиту. К великому неудовольствию жены, Глафиры Трофимовны, рьяно оберегавшей его покой и здоровье, Репнин забросил все домашние дела и заявил себя полноправным членом следственной бригады. Игнатов и Жаров были рады такому решению, тем более что несколько лет назад Тимофей Кузьмич расследовал в деревне Сосновка дело о хищении редчайшего фолианта, случайно обнаруженного школьниками в бывшем купеческом доме, – одного из сохранившихся до наших дней первопечатного экземпляра Острожской Библии[31]. Пока ещё слабую, эфемерную связь между тем давним делом и случившимся теперь в староверческом скиту Святое Поле преступлением усмотрел именно Репнин, хорошо помнивший весь ход расследования в Сосновке.

…Дом купца Подрядова был большой, двухэтажный, рубленный из толстой смоляной сосны. Второй век стоит – и хоть бы что ему! Время выкрасило его чернотой, не повредив при этом белила на оконных рамах. Ни углом нигде не просел, ни одно стекло в больших, украшенных резными наличниками окнах не треснуло. Крыша – как будто вчера крыта, её сероватая матовая оцинковка с годами, кажется, стала ещё прочнее, ещё неприступнее для непогоды. Огромный двор с многочисленными хозяйственными постройками, назначение которых не всякому сегодня понять, был когда-то обнесён мощным частоколом, большей частью сохранившимся в неплохом состоянии. Пустующий дом не был заколочен, как это обычно делается в деревнях. Но никто и никогда к нему не подходил, не говоря уже о том, чтобы заглянуть внутрь. Даже внук купца, Василий Гаврилович Подрядов, приезжая со строителями на реставрацию некогда возведённой дедом Троицкой церкви, не подходил к дому, а останавливался у знакомых стариков. Оберегала купеческое гнездо какая-то неведомая сила, что придавало дому особую таинственность. А чтобы кто поселился в нём – об этом сосновцы даже думать боялись. И разобрать его хотя бы на дрова ни у кого не поднималась рука. Так и стоял он – памятью о далёком и не самом плохом прошлом.

По словам старожилов Сосновки, дом пустовал с конца тридцатых годов. Добровольные помощники Репнина много и вдохновенно рассказывали о купеческой семье, всякий раз внося дополнительные подробности. Суть истории сводилась к тому, что купец первой гильдии Михаил Фёдорович Подрядов неожиданно пропал сразу после надругательства над деревенской церковью, выстроенной на его пожертвования и бывшей для купца не столько предметом гордости, сколько душевным утешением. Никто не знал, куда он исчез. Жена его с сыном Гаврюшей на руках поубивалась от горя да года через два, в зиму, сама уехала к родственникам то ли в оренбургские, то ли в сальские степи. Ни распоряжения никакого насчёт дома не оставила, ни поселиться в нём никого не благословила. И с собой ничего не взяла, только сундучок маленький в розвальни поставила да тулуп медвежий застелила. Проводили её честь по чести, но в дом никто зайти не осмелился – добро чужое, впрок без благословения не пойдёт.

Через какое-то время деревенский балагур – вездесущий дед Андрюха – распустил по Сосновке слух, будто бы в купеческом доме по ночам кто-то ходит со свечой: то на чердаке слуховое окно озарится, то на первом этаже окошко засветится. Проверить слова деда желающих не нашлось, а самому ему веры в деревне давно не было: напридумывает небылиц – и глазом не моргнёт. Но шептаться – шептались долго. Потом забыли… Правда, дед Андрюха, уже совсем древний, но по-прежнему неугомонный, и Репнину не преминул рассказать об этом. Тимофей Кузьмич со всей серьёзностью выслушал старика и даже из уважения к возрасту поблагодарил за информацию.

Однако куда больший интерес следователя вызвала записка, принесённая ему теми самыми школьниками, которые и нашли в подвале купеческого дома вместе со скелетом его хозяина Острожскую Библию. На клочке полуистлевшей бумаги Репнину с трудом удалось прочитать: «…не дожить. Коли Богу будет угодно, и сия записка попадёт в добрые руки, заклинаю вернуть в Сосновку в Троицкую церковь обретённые мною за много годов святые иконы числом до двадцати шести, кои мы с нашим батюшкой о. Николаем успели схоронить от антихристов у тайных староверов. О том с ними есть честная договорённость перед Святым Распят…»

– Где вы взяли эту записку? – спросил Тимофей Кузьмич у ребят, преисполненных гордости за свою причастность к расследованию преступления.

– Она была вложена под иконку, что лежала рядом с купеческим скелетом, – быстро ответила светловолосая, с большими и очень умными глазами девочка по имени Аня. – Её не сразу заметили, а потом вон Максик, – девочка показала взглядом на скромно стоявшего рядом подростка, – подобрал эту иконку. А потом мы хотели её почистить, вынули из рамки, а там вот эта записка и оказалась.

– Хорошо, что не выбросили, – с серьёзным видом проговорил Максим. – Она ведь вам пригодится?

– Вполне может быть, – ответил Репнин и положил записку в карман пиджака. – А кто кроме вас видел эту записку? Понимаете, ребятки, это очень важно.

– Никто, – за всех ответил третий из друзей, брат Ани Петька. – Мы её никому не показывали, только деду Семёну. Правда, тогда у него в гостях был дед Андрей. А так… Нет, больше никто о записке не знает.

– Поня-ятно, – неопределённо протянул следователь.

– Икона та у моего деда Семёна и сейчас стоит, – дополнил друга Максим. – У них с бабой Маней много всяких икон на полке в углу. Перед ними ещё лампадка горит всегда…

– Хорошо, вы молодцы. Скажите-ка теперь, – продолжил расспрос Тимофей Кузьмич, – кто ещё в эти дни гостил или продолжает гостить в Сосновке?

Из перечисленных ребятами гостей сосновских стариков Репнин проявил интерес только к двоим. При более тщательном рассмотрении один из них сразу выпал из списка подозреваемых, а вот второго взяли с поличным. Прознав о начавшемся следствии, он решил ночью сбежать из Сосновки. Дорога была одна – по гати через Сивкино болото. Здесь-то он и попал в руки оперативников, как всегда помогавших Тимофею Кузьмичу. Дорогой фолиант в целости и сохранности вернули законному наследнику – купеческому внуку, Василию Гавриловичу Подрядову, известному на всю область своей добродетельностью владельцу крупной строительной фирмы «Уралстройсервис». Через какое-то время он передал Острожскую Библию в краеведческий музей, а незадачливого похитителя взял на поруки и устроил на хорошую работу. На том дело закрыли.

И вот теперь, десять лет спустя, Тимофей Кузьмич вспомнил о переданной ему школьниками записке. Она наверняка должна была сохраниться в деле. Своими соображениями Репнин поделился с зятем:

– Ты, Шура, подними это дело и посмотри записку. Задницей чую, кто-то о ней ещё прознал, не иначе. Слушай… – Тимофей Кузьмич возбуждённо закрутил по привычке левый ус. – А что если кто-то из тех ребятишек?.. Да нет, не должно бы…

– Исключать ничего нельзя, Тимофей Кузьмич. Вы же сами меня всегда предупреждаете об этом. И правильно! Я обязательно прослежу житьё-бытьё тех школьников за последние десять лет.

– Проследи, Шура, проследи, – согласился Репнин. – Только пока молча. Всякое, понимаешь, может случиться, задницей чую. Наше дело такое…

Больше своими мыслями Тимофей Кузьмич не стал делиться ни с кем. Он не любил раньше времени выставлять появляющиеся версии на всеобщее обсуждение, а тем более вести их разработку, пока сам окончательно не уверится в реальности возникших предположений.

Глава 3. Встреча старых друзей

Звонок в дверь отвлёк художника-реставратора Павла Николаевича Кузнецова от компьютера, за которым он обрабатывал фотоснимок копии «Чёрного квадрата» Малевича, поступившей вчера в его мастерскую на реставрацию. Полотно в общем-то неплохо сохранилось для своего девяностолетнего возраста, но его владелец, молодой напористый обладатель дедова наследства, как он заявил при регистрации заказа, настаивал на необходимости косметического поновления. Причём срочно. Ну что ж – кто платит, тот и музыку заказывает.

Сунув ноги в поношенные тапочки, без которых для Павла Николаевича немыслимо было пребывание в домашних условиях, и на ходу заправляя рубашку в вылинявшие джинсы (в отличие от тапочек, мужской халат в этом доме с презрением отвергался как верх мещанства, с детства ненавистного), он заторопился в прихожую.

– Привет, старик! Не ждал? А я в вашем районе по случаю оказался, и дай, думаю, забегу. Давно не виделись.

– Здорово, Серж, проходи… Конечно, не ждал. Тебе и позвонить-то лень, а не то что объявиться собственной персоной. Снимай свои меха, проходи.

Чтобы не мешать другу раздеваться в крохотном коридорчике, Кузнецов вернулся в комнату, служившую и гостиной, и кабинетом одновременно, и с нетерпением стал ждать гостя.

– Ну наконец-то! Дай хоть поглядеть на тебя. Считай, с весны не виделись.

Сотрудник городской «вечёрки» Сергей Михайлович Шведов ни характером, ни внешностью не походил на своего друга – высокого, сухопарого художника Кузнецова, который, несмотря на недавно стукнувшую сорокапятку, оставался по-прежнему импульсивным жгучим брюнетом с едва пробивающейся сединкой на висках. Зато умеренная полнота, заметно поредевшая сивая шевелюра, подпираемая неброскими бакенбардами, и серебристая щётка аккуратно подстриженных усов на волевом лице придавали Шведову некоторую солидность. Говорил он просто, без манерности, громко, размеренно и чётко, по-уральски слегка поокивая. Жестикуляцией не злоупотреблял, но когда горячился при разговоре, то мог очень выразительно усиливать руками восприятие сказанного им самим или собеседником.

– А уже зима, скоро Новый год, Рождество. Представляешь, пятнадцатый год двадцать первого века. Боже, как летит время! Того и гляди состаримся мы с тобой, Паша! – потирая замёрзшие руки, Шведов обошёл коричневый прямоугольник журнального столика посередине комнаты, служивший Павлу Николаевичу рабочим местом. Остановился, разглядывая на мониторе «Чёрный квадрат».

– К реставрации готовишься?

– Да, приволок один чудак своё унаследованное сокровище. Хочет подновить и продать, скорее всего. Между прочим, неплохие деньги может получить.

– И получит. Не сомневайся. А ты хотя бы нормальную цену назначил за работу? Или как всегда, за «спаси Господи»?

– Нет, мне сейчас деньги во-от так нужны. – Павел Николаевич сделал характерный жест у подбородка. – И что ты думаешь? Даже не рядился!

– Крутой, видимо. Может, из князей каких-нибудь новоявленных? Их сейчас полно развелось: то князь, то граф… Куда ни плюнь – того и гляди в «их сиятельство» попадёшь. Чудно́, честное слово.

– Я, грешным делом, тоже так подумал. Полотно, конечно, не авторское, но копия превосходная, причём давняя, судя по кракелюрам[32]. А такие вещи, брат, по простым рукам не ходят. Да мне без разницы! Не в полицию же заявлять. Мы с тобой, Серж, этой правды-справедливости наискались за свою жизнь. И остались при своих. Впору аскать[33] начинать, чтобы концы с концами свести.

– Ну, старик, ты чего-то пресно заговорил. Гробовые, что ли, копишь? Так вроде рановато ещё, – громко рассмеялся Шведов.

– Типун тебе на язык! «Гробовые»! Летом мы с Верой решили автостопом на Кавказ махнуть. А что? Тряхнём стариной, похиппуем месячишко, как бывало. А то: «гробовые»! Тоже мне, придумал.

– Вот теперь я тебя узнаю, старина! Это по-нашему.

– Компанию не составишь? А то бы Лору за бока – да и вчетвером на обочину.

– Здесь я тебе не попутчик, старик. Заманчиво, романтично, от души рад за вас, но такой экстрим не по мне. Я же с вами, хиппарями, и раньше-то не тусовался, а уж Лора тем более. Ведь мы с тобой просто школьные, нет, детсадовские друзья, Паша. Закады-ы-ычные! Так или нет?

– Так оно, Серж, так. Хотя ты и ходил у нас во флавовых[34], но всё-таки подумай, порция адреналина не помешает. Особенно в нашем возрасте… Слушай, а чего мы стоим? Садись, я сейчас кофеёк изготовлю. В кои-то веки свиделись – и не посидеть, не поболтать? Так не бывает у друзей! Особенно закадычных.

Павел Николаевич скрылся на кухне. Шведов поудобнее уселся в продавленное, но облагороженное чистенькой шерстяной накидкой кресло, задумался. Встречи со старыми добрыми друзьями всегда погружали его в омут воспоминаний, а вместе с ними невольно наводили на разные мысли, в том числе и не совсем приятные.

Неторопливым взглядом Сергей Михайлович обвёл, казалось, до последней мелочи знакомую ему комнату. Всё та же полированная «стенка» – предел мечтаний каждой «совковой» семьи четверть века назад. Телевизор на тумбочке, диван и два кресла, одно из которых приняло его могучую стать. Журнальный стол с ноутбуком… Ну, его уже видел. Так, а это что-то новенькое. Прямо перед ним на стене были со вкусом разбросаны в изящных, тонкой работы рамочках добротные фотографии на тканевой основе – Гребенщикова, Цоя, Шевчука, Кинчева…

Не поленившись, Шведов встал из уютного кресла и вплотную подошёл к столь необычной портретной галерее. Всматриваясь в эти давно знакомые лица, ясно сознавая сущность объединяющего их начала, он с очевидностью понимал и то, почему эти фотографии занимают почти всю «красную» стену в квартире его друга – бывшего хиппи и фана[35] рока.

– Ага! С тобой мне всё ясно. – Павел Николаевич, бесцеремонно сдвинув ноутбук, поставил на журнальный стол поднос с ароматно парящей туркой, двумя симпатичными чашечками на блюдцах и тарелкой бутербродов с сыром. – Серж, давай подгребай, кофе ждать не любит… Вот бутерброд бери, не с икрой, конечно, но вполне съедобный.

Шведов с удовольствием сделал глоток горячего кофе и, прихватив бутерброд, вернулся к фотографиям. Павел Николаевич, повторив манипуляции друга, встал рядом.

– Как-то пришла мысль развернуть наше прошлое на видном месте. В альбом когда ещё заглянешь, да и по отдельности эти фотографии совсем не то…

– А ну-ка, колись, старик: откуда у тебя эта картинка? – Шведов поднёс руку с остатком бутерброда к их коллективному снимку середины восьмидесятых или чуть позже. – У меня такой нет…

– Разве? Так я тебе сделаю!

– Ловлю на слове… – Шведов одной рукой крепко обнял друга за плечи. – А скажи мне, где сейчас обитает Костя Гром? Он ведь тоже хипповал с вами. Или нет?

– Ну как же! Это был наш пипл[36], рокер до мозга костей. Ты забыл, что ли? Вот же он стоит, с гитарой. – Павел Николаевич осторожно прикоснулся ногтем указательного пальца к изображению волосатой, экстравагантно одетой и широко улыбающейся личности с гитарой на плече. – Это и есть Костя Громов. Сейчас он отец Константин, в Пригожинском районе служит, на Сосновском приходе.

– Да? А я и не знал. – Шведов достал из кармана пиджака очки, чтобы лучше рассмотреть застывшее мгновение безвозвратно улетевшей молодости. – Интересно встретиться бы, поговорить. Чудно́ как-то: хиппи – и поп! Да ещё рокер вдобавок.

– Ничего странного, Серж. У каждого человека свой путь к Богу, если человек этот путь находит, конечно.

– Пожалуй, ты прав…

Шведов молча вернулся в облюбованное кресло, только придвинул его поближе к столу, закурил. Павел Николаевич разместился напротив, избрав в качестве седалища старый пуфик, служивший ему за работой на компьютере вместо стула. Остававшийся в турке кофе остывал, забытые бутерброды подсыхали.

– Считай, уже больше двадцати лет, как развалили Советский Союз, а ведь ничего не меняется, – продолжил прерванный разговор Кузнецов. – Хоть ты наизнанку вывернись! Как держали нас в совке за быдло, так и по сей день держат. Свобода слова? Демократия? Плюрализм мнений? Да туфта всё это, чистейшая профанация. На молодёжь – ноль внимания. Пей, колись, развратничай и… убивай. Ведь что только одно телевидение творит! Это же кошмар, преступление в чистом виде… А правительство молчит! А депутаты молчат! Какие-то партии снова появились – и они молчат! Слава Богу, что ещё среди священников находятся люди, пытающиеся на равных говорить с молодёжью. Хотя бы уж они помогали выбираться ребятишкам из трясины, куда их упорно загоняют наши «благодетели». Пусть не всем, частичке какой-то, но и то хорошо. Как нам, хиппанам, в своё время помогали верующие. Не забыл?

– Согласен, нам помогали. А мы кому помогли? Что мы доброго сделали? И вообще, старик, ради чего мы с тобой лезли на рожон в молодости? Протест ради протеста? Или… – Шведов снова поднялся с кресла и настежь открыл балконную дверь. – Накурил я у тебя, пусть проветривается до Вериного прихода.

– Проветрится, она ещё не скоро с работы вернётся. Ты сядь, сядь. Давай ещё по кофе, я мигом сварганю. И больно-то не тормошись, зачем зря нервы напрягать? А может, дринкнем[37] по маленькой? У меня есть хорошее питьё, рукодельное. Я сейчас…

Не дожидаясь согласия и не сомневаясь во вкусах друга, Кузнецов проворно пополнил скудную сервировку стола запотевшей после холодильника бутылкой и толстостенными гранёными стограммовиками, чудом сохранившимися у него с незапамятных времён. Выпили не чокаясь. Холодный крепкий настой приятно обжёг пищевод, оставив во рту мягкий привкус разнотравья.

– Вы раньше вроде бы вермут да портвейн обожали, – подколол друга Шведов, напоминая ему хипповское прошлое, при этом с аппетитом жуя бутерброд.

– А-а, что под руку подвернётся – вермут ли, портвейн… На безрыбье и рак рыба. Но это тогда. Сейчас вино в магазине покупать опасно – загнёшься и даже не узнаешь от чего. Поэтому я давно рукодельничаю. Мне много не надо, а так, для случая всегда имеется и с гарантией качества. Ещё?..

– Нет, старик, ты же знаешь – я перебор не люблю. Давай лучше кофе повторим.

На кухню пошли вместе. Не хотелось прерывать задевший за живое разговор. Пока Павел Николаевич возился с туркой, Шведов курил в открытую форточку и продолжал рассуждать:

– …Вот ты сам говоришь, старик, что ничего вокруг не меняется. В лучшую сторону, конечно. Обидно, если задуматься. Меня в восьмидесятых чуть в психушку не упекли за мою писанину, на тебя как на придурка волосатого смотрели. А ведь мы протестовали, пусть каждый по-своему, и всё-таки протестовали… ради торжества справедливости. Патетика, но это так! Лезли на рожон, не задумываясь о последствиях. Дуроломы! Донкихоты! Выходит, за что мы с тобой боролись, на то и напоролись? – Шведов глубоко затянулся и выпустил в форточку облако серо-сизого дыма.

– Так об этом ещё мой дед Степан говорил, – засмеялся Павел Николаевич, – когда понял, кого они привели к власти в семнадцатом году. Простой народ в России ни при какой власти нормальной жизни не видел. Но дуроломили мы с тобой, Серж, всё-таки не напрасно…

Сергей Михайлович с удивлением и любопытством посмотрел на друга.

– Ты задумывался когда-нибудь над тем, что всегда объединяло и по сей день, кстати сказать, объединяет протестующих против произвола, несправедливости, ханжества, ну и прочего бардака? – спросил Кузнецов, осторожно сняв с огня турку. – Идём в комнату, что нам здесь тесниться. Была бы кухня нормальная…

– …Искание! – на ходу ответил Сергей Михайлович.

– Вот именно, Серж. Искание. – Разлив кофе по чашкам, Павел Николаевич снова примостился на пуфике. – Искание воображаемого идеала, а ещё – Истины. Той единственной, непреложной Истины, которая удовлетворяла бы представлениям ищущего об идеале. Понятно выражаюсь?

– Валяй дальше, не отвлекайся…

Выпитая рюмка домашней настойки и аромат арабики вернули Шведову благостное настроение. Он не спеша смаковал кофе и внимательно слушал друга, чистосердечная философия которого освежала в памяти, казалось, безвозвратно забытые страницы их бурной молодости.

Ходили в один детский сад, учились в одном классе… А потом как-то так получилось, что на несколько лет потеряли друг друга из виду. Встретились они на хипповской тусовке в начале лета восемьдесят пятого года. Это было время, когда в горемычной России, больше известной тогда миру как Советский Союз или Страна Советов, начиналась эпоха пафосного словоблудия новоиспечённого генсека-демократа. Но пока его страстные призывы к какой-то мифической перестройке без особого ускорения добирались до провинции, корреспонденту «молодёжки» Сергею Шведову поручили подготовить разгромный материал об «отбросах советского общества, поклоняющихся западной, враждебной субкультуре» – о хиппи и рокерах. Молодой журналист понятия не имел ни о тех, ни о других. И когда он впервые появился в сквере Пушкина на их так называемой тусовке, ему едва не стало дурно. Разнополая, косматая, чудовищно одетая публика сидела, лежала, ходила, стояла… Одни, изображая подобие шаманского танца, неистово прыгали, издавали какие-то странные звуки; другие, молча заламывая руки, извивались всем телом в такт ревущей из облупленных усилителей музыки…

Зайдя со стороны, Сергей споткнулся о кабель, идущий к щитку управления ночным подсветом небольшого фонтана, вокруг которого и проходила тусовка. У электрощитка стояли два милиционера, время от времени что-то выкрикивая в мегафон. «Кто вас здесь услышит?» – усмехнулся Сергей. Три волосатых парня и одна, судя по голосу, девица были, как потом он узнал, рок-группой «Чиф». Они пели очень эмоционально, если не сказать надрывно. Но сколько Сергей ни прислушивался, ни слова понять не удалось. «Они что, не по-русски поют?» – решился он спросить у неожиданно выскочившего к нему из толпы длинного худого парня с давно нечёсаными, свалявшимися патлами до плеч, в разодранных на коленках джинсах и яркой, пёстрой рубашке навыпуск. На шее у него висело крупное, вишнёвого цвета ожерелье, а запястья были унизаны непонятно из чего вырезанными или сплетёнными странными украшениями. «Ты чо, мажор[38]? Ты мажор или пипл? Послушай, какой у них драйв! Я на них давно завис, лабухи[39] клёвые…» Сергей вытаращил глаза и молчал… Он узнал своего друга – Пашку Кузнецова!

Неожиданно для себя Сергей Михайлович громко, от души расхохотался.

– И что я такого сказал? – с лёгкой обидой в голосе удивлённо спросил Кузнецов. – Чем я так тебя насмешил, Серж?

– Да ничем, старик. Я просто вспомнил первую встречу с тобой на вашей тусовке, первый наш трындёж[40]. – Продолжая заразительно смеяться, Шведов подошёл к другу и обнял его.

– Неужели? – Павел Николаевич сразу оживился.

– Ну конечно, пипл!

Тут уже неудержимый смех одолел и Кузнецова. Он ловко вывернулся из рук Шведова и подошёл к книжной секции в «стенке».

– У меня, Серж, хранятся все твои статьи, начиная с той, которую мы писали вместе четверть века назад. Вот, посмотри…

Шведов даже подозревать не мог, что Павел Николаевич так трепетно относится к его скромному журналистскому труду, ценит и дорожит им. Придвинув к себе скоросшиватель, он стал осторожно листать пожелтевшие газетные вырезки. Многих материалов не сохранилось даже в его личном архиве, о некоторых он уже и забыл…

– Подожди, – не выдержал Кузнецов, – дай я найду, а потом смотри, сколько хочешь. – Отмерив на глаз хорошо, видимо, известную ему толщину подшивки, он открыл свёрнутый в два сгиба газетный лист. – Вот, пожалуйста. Читай!

Это была третья страница «молодёжки» за 25 сентября 1985 года, которую полностью занимала статья под крупным заголовком «Музыка блуждающей души». В центре была фотография Кузнецова, в то время ещё Кузи Маляра, во всей красе хиппового прикида[41], с гитарой в руках. Авторство значилось над заголовком: Сергей Шведов, наш специальный корреспондент. А строчкой ниже – Пипл Кузя.

От их встречи в сквере Пушкина до выхода написанного в соавторстве материала прошло почти четыре месяца. Этого времени хватило, чтобы «мажор» Шведов стал чуть ли не фаном рока, разглядевшим, осознанно пропустившим сквозь себя самую суть внутреннего состояния этих гонимых и презираемых «детей цветов и любви» – хиппи. Нет, он не сменил свои брюки на затёртые, рваные джинсы, не обзавёлся хайром[42] до плеч, не украсил себя фенечками[43]… Но за это время Шведов успел понять, что в душе он тот же бунтовщик, такой же искатель Истины, как и Кузя Маляр. Только привлечь внимание властей предержащих к проблемам задыхающегося в идеологической удавке общества ему дано не внешним видом, не надрывным хрипом под гитару, а печатным словом. А ещё тех четырёх месяцев оказалось вполне достаточно, чтобы аккорды рока ещё крепче, на всю оставшуюся жизнь связали узами дружбы «мажора» и «пипла».

При виде старой газеты Шведов не на шутку разволновался. Он кое-как нашёл свои очки и медленно поплыл по морю букв, которое когда-то своим девятым валом в мгновение ока смыло из «молодёжки» и её редактора, и журналиста-дебютанта… Какой была эта буря и куда забросила она тех, кто осмелился противиться её сатанинскому напору, – лучше не вспоминать. Строчки, написанные его молодым, бескомпромиссным, правда, иногда чересчур брызгающим чернилами, а местами оставляющим досадные кляксы пером, оказались снарядом камикадзе, ударившим в непробиваемую броню цели. Но Шведов никогда не жалел об этом.

Он снял очки и, подперев голову рукой с дымящей сигаретой, глубоко задумался. Павел Николаевич тоже молчал и отрешённо смотрел на монитор ноутбука. Ни тот, ни другой не заметили, как в комнату вошёл Кузнецов-младший – Глеб. Он тихо пробрался к окну и встал, скрестив руки на груди, под открытой форточкой. Глеб не любил запах табачного дыма, которым Сергей Михайлович, казалось, пропитал уже всю квартиру, и не понимал смысла в курении. Но его настолько заинтересовало философствование старых друзей, свободно проникавшее через неплотно прикрытую дверь в его комнату, что он даже отложил подготовку к скорой защите своего инженерного диплома.

– Какой отсюда следует вывод? – чистый, приятный, с лёгкой иронией голос Глеба по-свойски вклинился в рассуждения Сергея Михайловича.

– А какой вывод сделал бы ты, старик, если уж слышал наш разговор? – Шведов охотно повернулся к Глебу, ничуть не удивившись его внезапному появлению.

Павел Николаевич тоже выжидающе посмотрел на сына. Он любил Глеба всем своим сердцем, по-мужски, без демонстративной опеки и сентиментальности. Такое хорошее русское имя этот рослый, симпатичный начинающий рокер получил в конце восьмидесятых по его настоянию в противовес всяким там Стасикам, Гарикам, Виталикам, Деникам… Вера не противилась, поскольку они оба ни в чём не хотели следовать традициям окружающей их ненавистной обыденщины. Даже в имени ребёнка. Впрочем, и Шведов на той же волне назвал свою дочь не какой-нибудь Жанной-Снежаной, а просто – Татьяна. Как у Пушкина…

– По мне, так человек волен в выборе жизненного пути. Ведь недаром говорят: каждому своё. Что в результате?.. Ну, это уже бесконечная философия, здесь я – пас. А вот что касается рока, то вы правильно сказали, Сергей Михайлович, что рок – это состояние души исполнителя и слушателя. Но, в первую очередь, исполнителя. Это особая музыка. У неё есть живительное начало.

– Э-э, Глеб, сейчас рок уже не тот, что был в наше время. Мягче он стал, покладистее. Скандализма в нём мало, искристости, динамики, если хочешь. Разве не так? Ты же сам будущий рок-музыкант… Впрочем, а есть ли у рока будущее?

– Ну вы даёте, Сергей Михайлович! Конечно, есть! Разве нынешняя Россия чем-то отличается от вашего Совка? Я имею в виду здоровье общества, его положение на фоне безнаказанно жирующих нуворишей. Социальный конфликт налицо, значит, и петь нам есть о чём. Рок будет жить до тех пор, пока не вскроется этот конфликтный нарыв. Вы посмотрите, сколько у нас в стране рок-групп и в столицах, и в провинции. Конечно, о них мало кто знает, их не раскручивают как попсарей. А ведь только в нашем городе пять групп! И мы не хотим быть быдлом, частью безмолвного, забитого стада. И не будем!

Шведов, не ожидавший от Глеба такой напористости, молча встретился взглядом с удовлетворённо улыбающимся Павлом Николаевичем. По теме социальной подпитки, вдохновляющей рокеров, в душе он был полностью на стороне Кузнецова-младшего. Но с некоторых пор его смущала насколько интересная, настолько и спорная позиция болгарского священника Божидара Главева, бывшего известного рок-музыканта. В одном из своих интервью, на которое Шведов натолкнулся в совершенно случайно попавшемся ему журнале, отец Божидар заявил, что рок лишь вскрывает существующие проблемы, но не предлагает их решения.

– Всё правильно ты говоришь, Глеб, только не пыли. Один умный человек, кстати, бывший крутой рокер, считает, что рок совершенно недостаточен для полноценного развития современного человека, он не даёт того, что ты ищешь, не выводит на путь к Истине.

Павел Николаевич удивлённо посмотрел на друга, ничего не понимая.

– А-а, это вы где-то начитались попа-болгарина. Знаю, знаю такого… Главев, кажется, его фамилия. Он в Интере на многих форумах споры затевает. Между прочим, этот самый Божидар от рока не открещивается напрочь, хотя всякой ерунды в его адрес наговаривает достаточно. Ну, это его проблемы. – Глеб возбуждённо взъерошил волосы обеими руками и сел в кресло напротив Шведова. – Согласен, ваш рок был жёстче, прямолинейнее. Но ведь рок – это всего лишь музыкальный стиль, образованный семью звуками, как и любая другая мелодия. А извлекают-то звуки люди, они же и собирают их в аккорды, задают им силу, громкость… Меняются люди – меняется музыка. И что ни говорите, Сергей Михайлович, а в отличие от попсы рок даже сегодня будоражит, заставляет постоянно чувствовать неудовлетворённость собой, окружающим нас беспределом, искать выход из него. Может быть, как раз с помощью той самой Истины, о которой вы здесь рассуждаете. Это я по себе знаю…

– Ну, а со своей Истиной ты определился, ты её видишь? – Шведов, закинув ногу на ногу, сцепил в замок на коленке руки и приготовился к продолжению увлекательных рассуждений о роке и его значении в поиске Истины, так неожиданно спровоцированных старым газетным материалом.

– Конечно! Моя Истина – Танюха! – Глеб рывком поднялся из кресла, лукаво ухмыльнулся и, заложив руки в задние карманы джинсовых брюк, вразвалочку вернулся в свою комнату, плотно закрыв за собой дверь.

– Вот оболтус, никакой серьёзности, – для пущей важности проворчал Павел Николаевич, взглянув на Шведова.

– Какую тебе серьёзность надо, старик? Любят они друг друга – и слава Богу! По-моему, это очень даже серьёзно. Во всяком случае, со стороны Татьяны.

– Глеб тоже не вертопрах, ты его знаешь. А Танюшка, наверное, и есть его первый шаг к Истине. Как ты думаешь?

– А что их обоих ведёт к ней? – вопросом на вопрос ответил Шведов. – Музыка, Паша, музыка. Рок! Недаром Глеб за него горой стоит. Ведь надо же: «…мы не хотим быть быдлом, частью безмолвного забитого стада. И не будем!» Молодец парень! И ведь добавить-то больше нечего…

– Честно сказать, Серж, я не замечал, чтобы и твоя дочь увлекалась роком.

– Удивил! Кого ты вообще замечаешь, сутками просиживая в своей мастерской? Ты скоро и меня-то замечать не будешь. Татьяна не отпетый фан, конечно, но разбирается в роке неплохо. Так у меня и Лора не кричит, что жить не может без рока. Однако обе они, когда есть свободное время, с удовольствием слушают и рокерскую классику, и современные группы. Разумеется, не всё подряд, но Шевчука с Кинчевым, Гребенщикова, Цоя обожают, как и я, между прочим. Ещё Диму Ревякина не стыдно послушать, Толю Вишнякова… Так что, мы форму не теряем, старик. Глеб тому свидетель.

– Ладно, ладно… С вами мне всё ясно, я сейчас о другом. Ведь если подумать, то по Своей мудрости Господь всё-таки оставил людям после Вавилонского столпотворения один язык, понятный всем.

– Язык музыки, ты хочешь сказать?

– Именно! Хотя и всем понятным языком можно по-разному говорить об одних и тех же вещах. Глеб здесь совершенно прав. Рок – он заставляет думать, почему ты именно в этой тусовке, с этими людьми, а не с какими-то другими. Не помню, где Юра Шевчук сказал, что попсу волнует проблема «спать или не спать», а рокеров «быть или не быть». Вот, Серж, и выбирай, по чьему совету искать свою Истину, по какой дороге двигаться к ней.

– Но мы-то с тобой эту дорогу давно выбрали и, кажется, не ошиблись. И дети наши на попсульку не западают. Только до Истины нам ещё ой-ёй-ёй как далеко! Между прочим, Татьяна, наверное, быстрее всех нас дойдёт до своей Истины. Она у меня старается не пропускать даже воскресные службы в церкви, не говоря уж о праздниках. Нам с Лорой перед ней стыдно порой становится. Да у неё ведь и специализация в университете богословская.

– Нет, Глеб пока не такой.

– Ничего, Танюшка его выправит. – Сергей Михайлович рассмеялся. – А вот нам бы с Костей Громом встретиться. Вспомнили отца Божидара, и у меня руки зачесались взять интервьюшку у нашего батюшки-хиппи-рокера. Глядя на тебя, Паша, я давно сделал вывод, что бывших ни хиппарей, ни рокеров не бывает. Интересно, как Костя шёл к своей Истине? Раззадорил ты меня сегодня своей подшивкой. А вообще-то, спасибо тебе, старик. Уважил…

– Мне с Костей тоже увидеться хочется. Давай, Серж, махнём к нему на Рождество! Заберём Лору, Веру – и в Сосновку. Здесь же рядом. Ты как?

– Что за вопрос? Только его предупредить, наверное, надо?

– Зачем? Заявимся в качестве рождественского подарка. Он только рад будет, это я тебе точно говорю.

…Недолог зимний день. За окном уже стало смеркаться, когда в комнате снова появился Глеб. Он был одет в тёплую куртку, собирался уходить. В руках держал футляр с отцовской гитарой: она у них до сих пор была одна на двоих.

– Честь имею, господа! – Глеб театрально поднял руку в знак прощания.

– Ну и куда ты на ночь глядя? – прервав разговор с другом, Кузнецов выдавил из себя всю строгость, на какую был способен по отношению к сыну.

– Пап, ты же знаешь – в Запрудовку, на репетицию. Зачем лишние вопросы? Маме я позвонил. Не волнуйтесь. Сергей Михайлович, Танюхе привет!

– Спасибо, обязательно передам. Ты Глеб, действительно, осторожнее по ночам-то. Теперь какой только урлы[44] нет на улице.

– Да я же не один. Сейчас зайду за нашими. Вызовем такси – и вся недолга. – Приятная белозубая улыбка Глеба действовала всегда обезоруживающе. И всегда безотказно. Особенно при общении с родителями. – Обратно тем же макаром. Так что всё будет о’кей…

– Чтобы каждый час отзванивался! Слышишь?

– Слышу, папочка, слы-ы-ышу…

Щёлкнул дверной замок, и на какое-то время в квартире Кузнецовых наступила тишина. Друзья смотрели друг на друга и молчали. Вдруг на их лицах снова начали непроизвольно расползаться улыбки, вызванные воспоминаниями о хиппово-рокерской молодости.

Шведов встал и тоже стал прощаться.

– И мне пора скипать[45], пипл, время уже позднее.

Павел Николаевич не удерживал, зная, что напрасно. Понимающе улыбнувшись, он крепко обнял друга и долго ещё стоял у открытой двери, пока каблуки Шведова стучали по лестничному маршу.

Лёгкий морозец бодрил, поддерживая отличное настроение после встречи с другом. До трамвайной остановки было метров триста, и Шведов не спеша направился в её сторону. Одно за другим в домах загорались окна. Ему с детства нравилось наблюдать за этим забавным проявлением жизни. Увлёкшись, он едва не разминулся с возвращавшейся с работы Верой – женой Кузнецова.

– Не проходите мимо, Сергей Михайлович!

Шведов сразу узнал ровный, с лёгкой картавинкой голос. Быстро оглянувшись, он в двух шагах увидел приветливо улыбающуюся моложавую женщину с небольшой сумкой через плечо.

– Верочка! Здравствуй, дорогая! – Сергей Михайлович быстро подошёл и, как всегда, поцеловал Веру в щёку. – Как же это я тебя не заметил? – виновато улыбаясь, проговорил он.

– Привет, Серёжа! Ты же вечно смотришь по сторонам, вот и не заметил, – засмеялась Вера. – У нас был?

– Да, весь день проболтали с Пашкой. Сколько уже не виделись!

– И не говори. Не жизнь, а одна суета какая-то бестолковая. Как Лора? Танюша изредка забегает к нам, а вот вам с Лорой – выговор.

– Позвольте, Вера Георгиевна, отрикошетить его в ваш адрес…

Оба рассмеялись взаимной виноватости.

– У Лоры пока всё нормально. Так в своей филармонии и работает. А я пишу, пишу и пишу… Который раз до тошноты уже. А куда денешься? Больше ничего не умею, а до пенсии ещё как медному котелку, сама знаешь. Вспоминали сегодня с Пашей нашу молодость. Оказывается, куда-то стремились, радовались чему-то, кипели, хотя своим же паром и обжигались. Но всё равно хорошо было!

– Это уж точно, Серёжа. Тогда мы жили, а сейчас существуем. Ну да ладно, на всё воля Божья. Давай поворачивай оглобли. Чайку попьём, музыку послушаем…

– Спасибо, Верочка, это уж как-нибудь в другой раз. Мы с твоим благоверным, между прочим, придумали, как будем встречать Рождество. Так что скоро свидимся.

– Да уж, чего путного от вас не дождёшься, а на выдумку вы горазды, – добродушно улыбнулась Вера. – Тогда до скорого, Серёжа. Большущий привет Лоре!

– Обязательно передам! – помахав Вере рукой, Шведов зашагал к остановке, наметившейся вдали светом яркого фонаря.

Глава 4. Первая зацепка

Через настежь открытую форточку морозный воздух с трудом освежал прокуренный кабинет начальника следственного отдела полковника юстиции Дмитрия Петровича Игнатова, с утра не находившего себе места. Конец года, а грабёж профессора и убийство староверов в Святом Поле обещали повиснуть безнадёжными «глухарями». Грабёж и грабёж с двойным убийством… И это за какой-то месяц! Такого в его отделе не было уже давно. С профессором Свиридовым более-менее ясно: сам впустил по интеллигентской доверчивости бандитов. Не успел слова сказать – сняли со стены «Чёрный квадрат» и скрылись. С перепугу старик даже не разглядел своих посетителей. Двое – и всё. Один повыше, другой пониже… Вот и лови ветер в поле! Ясно, что была наводка. Но кто? Следователь Жаров занимается, да зацепок пока никаких. Со староверами и того хуже. Там бандитов вообще никто не видел. Одно известно: два трупа и ограбленная молельня – унесли восемнадцать деревянных и медных икон, прихватив вдобавок какой-то редкий серебряный крест. Начальство шкуру спустит за эти «глухари», а что делать?..

Дверь неожиданно распахнулась, и в кабинет почти вбежал капитан Жаров, ещё молодой, но самый продуктивный сыскарь в отделе Игнатова. Правда, на общественно-семейных началах помогает ему тесть – отставной старший следователь Запрудовской районной прокуратуры Тимофей Кузьмич Репнин. Ну и хорошо, пусть помогает, учит сыскному ремеслу! Лишь бы раскрываемость была высокой, начальству ведь только показатели и нужны, а там, кто кому помогает – дело пятое.

– Разрешите, Дмитрий Петрович?

– Так ты уже вошёл…

– Здравия желаю!

– Здравствуй. Что случилось, Саша? Чего такой взъерошенный?

– Только что звонил участковый из Сосновки, ну, старший лейтенант Сухов. Помните? Туда приехал дедок из Святого Поля. Привёз, говорит, в подарок тамошнему священнику какую-то старинную икону, что обронили бандиты во время грабежа молельни. Надо бы наведаться в посёлок, порасспросить старика хорошенько. Может, что и проклюнется. Всё равно с нас не слезут за эту «мокроту».

– Поезжай немедленно! Из оперативников возьми с собой майора Кротова, и поезжайте. Да, а Тимофей Кузьмич в курсе? – Игнатов втайне от руководства давно уже считал Репнина сотрудником своего отдела.

– Конечно, в курсе!

– Ну, давай тогда, не трать время зря.

– Слушаюсь, Дмитрий Петрович!

…Полковник Игнатов уже безоглядно хватался за любую возможность продвинуть следствие по этому сложному делу. Ладно бы там иконы, так ведь ещё убийство! А «мокроту», как известно, начальство держит на особом контроле. Интуиция подсказывала Дмитрию Петровичу, что и «Чёрный квадрат», и староверческая молельня, и прежние антикварные «глухари» – работа одних и тех же рук.

Безжалостно теребя пуговицу кителя, как будто она была в чём-то виновата, полковник угрюмо шагал по кабинету. Он уже не сомневался, что в городе появился крупный «искусствовед». Летом из областного музея снова пытались выкрасть Острожскую Библию, найденную лет десять назад в Сосновке школьниками. А ведь цена той книжечки не всем известна, только профессионалам. Жалко, вспугнули тогда музейщики вора своей несговорчивостью, не удалось выйти на его след. Потом ограбили самую старую в городе и особенно почитаемую православными верующими Богородичную церковь. Правда, дело быстро закрыли, сочтя его внутриконфессиональным, но факт остаётся фактом – действует дерзкий и знающий толк в церковном антиквариате преступник. Или преступники? Местные или залётные? Кому, по каким каналам сбывается краденое?.. Одни только вопросы. А Игнатова интересовали ответы и ещё раз ответы, которых у него пока не было.

…Жаров с Кротовым и Тимофеем Кузьмичом Репниным успели в Сосновку вовремя. Гость отца Константина, напившись чаю с земляничным вареньем, которое горазда была варить матушка Пелагия, собирался возвращаться домой. Начальник стройки уже прислал машину, чтобы с комфортом доставить старовера в родной скит.

– …Как дело-то было, – с удовольствием усевшись за вновь накрытый попадьёй стол, Никанор Карпович, так звали гостя отца Константина, неспешно повёл свой сказ. – Утресь того дни, слышь ты, выхожу я из избы снег размести маненько, а уж моя Груня с распластанными руками бегёт от шабра[46] нашенского, Микиты, да орёт о всю мочь, мол, забили, забили Архипушку с Панкратом. И молельню нашу, слышь ты, супостаты подчистую ограбили, опоганили святое место… Пока я туды-сюды, и народ уж собралси. Побёгли мы к молельне. Дверь нараспашку, поп наш Архип валяется, родимый, ничком. Малахай в стороне, а головушка-то размочкалена[47], как быдто бы поленом вдарили горемычного. Малость в стороне, слышь ты, Панкрат убиенный. Так и валяются. – Дед Никанор старчески шмыгнул, рукой вытер нос, набожно перекрестился и задумался.

– Испейте чайку, гости дорогие, – улучив удобную минуту, пригласила всех к столу хлебосольная матушка Пелагия. – Вот вареньице вам, бублики. Ешьте на здоровье да разговоры разговаривайте, а я по своим делам побегу. Батюшка, угощай добрых людей, чего сидишь как не свой.

Разомлевший от тепла чистенькой, уютной комнаты и выпитого ещё до приезда следователей чая дед Никанор не преминул воспользоваться предложением попадьи и снова налил себе крепкого, душистого напитка из диковинного для него электрочайника с подсветом.

– Слышь ты, сынок, – продолжал он, обращаясь к далеко немолодому Репнину, приняв, наверное, его за главного, – мы по привычке скрадом[48] живём. Не жалаем лишний раз якшаться с ненашенскими. Правда, о летню пору изредка детки кой к кому наведываются, внучатки. Зовут с собой, лают нас грешных. Но мы уж соборно порешили в своём скиту доживать. Только одна Матрёна Лушникова и ушла к дщери своей. Уж поболе десятка годков будет, как ушла. Померла топерь, поди. Царствие ей Небесное! Да ишо из Кочкарей наезжают торговы люди. Не шибко часто – по лету да в морозы, коли путя стойки. А ваших, то бишь сосновских-то, слышь ты, я отродясь не видал, окромя чудноватого купца Михайлы. Он к нам в скит иконы каки-то на сохран привозил. Ну, я ишо о ту пору мало́й был. Да ишо Ивашку Карнаухова знаю. Он в последни лета нет-нет и нагрянет к нам на лошади. Его дед, слышь ты, в нашем скиту всю жисть прожил. Видать, Ивашку-то на старости тоже к нам потянуло. Посидим, быват, побалясничаем[49]. Вот и ноне, слышь ты, он доставил меня к вашему попу. Беда! Дорога никудышна. Потому и в городу Сосновском я николи не бывал. Впервой я туточки, слышь ты, а и то по нужде…

Дед Никанор со вкусом отхлебнул чай, запивая едва слизнутое с ложечки варенье. Репнин внимательно слушал старика, но пока ничего полезного для себя из его рассказа не извлёк. То, что Иван Макарович Карнаухов иногда наезжал в Святое Поле, ни для кого из сосновских не было секретом. Однако упоминание Ивашки Карнаухова интуитивно насторожило Тимофея Кузьмича. Но сразу вспомнить, с чем это имя может быть связано, ему не удалось. Да и продолжающийся разговор со стариком Никанором был сейчас куда интереснее и важнее.

– Никанор Карпович, а что за нужда привела вас в Сосновку? – как бы между прочим спросил Репнин, тоже сделав глоток из чашки.

– Нужда, слышь ты, сынок. Нужда велика… Коли́[50] супостаты-то грабили нашу молельню, обронили они впопыхах больно дорогую для нас Казанску икону Пречистой Девы Марии Матери Божией. Старинна икона, намолена, чудотворна. Покудова часовенка наша на святом ключе не распалась от гнилости, иконка энта в ней и стояла. Пособляла при болестях разных, слышь ты, зело-о[51] пособляла. И водица в ключе целебной была. Знамо дело, подобрали мы утерю-то супостатскую, а куды деть её – неведомо. В молельню не вернёшь – опоганена она топерь. В избу себе, слышь ты, обчественное тоже не возьмёшь – грех большой. Вот и наметили сообча сосновскому попу ту иконку преподнесть. Церковь-то у вас больно лепотна, Богородице тута в самый раз станет. Конешно, нам бы её в Кочкари жалательней отдать было, так тамо и церкви-то нету.

– Где вы подобрали икону, Никанор Карпович?

– В снегу, слышь ты, иконка-то и валялась. Лицом в небушко запрокинута была. Саженях в трёх, може, чуток поболе от молельни-то и валялась. Не далась, слышь ты, супостатам! Чудотворная! Ладно, усмотрели, стоптать её никого не угораздило. Айто было б делов! Мы, как подобрали её, так к ключу сразу и приставили, на брёвешко…

«Как же я не заметил икону? – укорил себя Жаров, слушая старика. – Ведь подходил к роднику, осматривал его. Иэх, тоже мне, Шерлок Холмс!»

– В полицию о случившейся беде звонили из Кочкарей. Так ведь? А кто из вас туда добрался? – всё больше заражаясь следственным зудом, спросил Тимофей Кузьмич. – Пять вёрст – пешком, понимаешь, не пробежишь в ваши-то годы…

– Так, оно, так, сынок. Меняла кочкаринский, Матвей, о ту пору жил в скиту. Он на лошади своей, слышь ты, быстрёхонько и ускакал сообчить куда надо. Как же, смертоубийство! Такого у нас сроду не бывало. А тут две невинные души загубили супостаты! Опять же иконы святые жалко больно. Нам бы их Бог пособил возвернуть, а молельню вот поп Константин освятит сызнова, очистит от погани. Ведь мы, слышь ты, давно уж единоверы. Айто пропадёт скит без молельни-то. Как можно жить без молитвочки соборной? Никак не можно, слышь ты.

– Никанор Карпович, у меня ещё к вам вопрос. В этом году чужие люди в скиту не появлялись?

Старик молча потёр высокий, с глубокими морщинами лоб, и как бы про себя, не поворачивая головы в сторону Тимофея Кузьмича, проговорил:

– А и то сказать, слышь ты, заходил один странник…

– Когда, Никанор Карпович? – Репнин впился глазами в собеседника.

– Как есть, заходил, – оживился дед Никанор, вроде и не услышав вопроса. – Пять дён кряду прожил в скиту, у шабра Микиты квартировалси, в банёшке. В избу-то, слышь ты, мы чужих пущать не любим. Моложавый, в малой бородёнке и усах хлипеньких. – Рассказчик не без гордости погладил свою сивую волосяную пышность на лице. – Вороной масти. Всё выведывал, слышь ты, да заносил в бамагу. В молельню через порог заглядывал. Опосля Рожества Богородицы энто было…

– Когда-когда?

– Во второй половине сентября, выходит, – тихонько пояснил отец Константин.

– Ну а из себя какой он был? Высокий, худой? Как относился к вам? Во что одетый? Вообще, что вам в нём запомнилось? Это очень важно, Никанор Карпович. Вспоминайте получше.

– Мне, сынок, память годы не отшибли. Странник не больно высок, с меня, поди, будет. Обходительный: всё «пажалста» да «спасибочки»…

– Так «спасибочки» и говорил? – уточнил Кротов. – Или «спасибо»?

– Так и говорил – «спасибочки» и «пажалста», – невозмутимо парировал дед Никанор, продолжая рисовать словесный портрет «странника». – Поджарый, слышь ты, крепенький с виду. А вот одежонка на ём была бросова. Пальтишко тонко – так себе, до коленок, слышь ты, не доходило, светло тако… ну, вроде как… И не знай, как сказать… ну, вроде энтой рубашки, што ли. – Дед Никанор ткнул заскорузлым пальцем в Жарова, на котором был надет бежевый свитер. – Шапчонка чулком вязаным. Штаны, слышь ты, сини… А так боле и сказать неча…

Допив чай и поблагодарив деда Никанора за рассказ, а отца Константина за гостеприимство, следователь Жаров, Тимофей Кузьмич, майор Кротов и старший лейтенант Сухов встали из-за стола.

– Отец Константин, а где сейчас эта икона? – обратился Жаров к священнику. – Нам бы посмотреть на неё. Чудотворных икон мы ещё никогда не видели.

– Да-да, неплохо бы взглянуть, – поддержал зятя Репнин.

– Ради Бога! Идёмте, я сейчас храм отопру, и посмотрите. А ты, Никанор, сиди, жди меня. Ещё чайку попей.

– Ты што, поп, уморить меня тута хошь али как? – Дед Никанор тяжело привалился к спинке стула и, довольно улыбнувшись, сложил руки на животе. – Вы ступайте, а я прикорну пока…

По дороге к церкви Жаров объяснил Репнину и Кротову своё желание посмотреть на икону Богородицы.

– «Пальчики» там должны быть, по моему разумению…

– Э-э, Шура, чего ты захотел. Это если бы сразу, а сейчас этих «пальчиков» на ней знаешь, сколько набралось? – засомневался Тимофей Кузьмич, а про себя с удовлетворением отметил профессиональную хватку зятя.

Сомнение Тимофея Кузьмича не смутило Жарова.

– Не так уж и много. В молельне иконы никто не касался, её только время от времени, говорят, аккуратно протирали, как и все остальные. Подобрал её дед Никанор, ни в чьих руках она больше не была. И вот отец Константин принял её и повесил на отведённое ей место. Значит, третий отпечаток может быть нам интересен.

– Вообще-то, Саня, резон в твоей затее есть. – Кротов одобрительно хлопнул друга по плечу. – Молодец! Только вот если грабители в перчатках работали – тогда пшик.

– Вряд ли. Они были уверены, что староверы по темноте своей и закрытости никуда заявлять не станут, а если кто за них и вступится, то будет уже поздно. Да сейчас всё прояснится. Вон, отец Константин уже дверь открыл. Пошли быстрее… Сухов, не отставай!

Привезённая из скита икона висела на самом видном и доступном для всех месте. Это был старинный список особенно почитаемой староверами Казанской иконы Божией Матери. Не слишком большая, примерно сантиметров тридцать на сорок. Краска и лак местами осыпались, обнажив тёмную деревянную основу. Нижний левый угол был немного сколот – может быть, падала когда-то… Но, несмотря ни на что, икона притягивала к себе, в ней было нечто особенное, чего нельзя выразить словами. Все четверо сняли шапки и неумело перекрестились. Участковый даже покраснел от смущения из-за своей неловкости.

– Отец Константин, – обратился Жаров к настоятелю, – вы позволите нам снять отпечатки пальцев, оставшиеся на иконе? Это помогло бы нам выйти на след убийцы.

Священник несколько замешкался, посмотрел на икону, перевёл взгляд на следователей. Потом махнул рукой и решительно зашагал к выходу.

– Чего это он? – не понял Кротов.

В ответ Сухов с Жаровым только недоумённо пожали плечами.

– Что-то надумал, похоже, – успокоил молодёжь Репнин.

Настоятель вернулся быстро. На плече он нёс небольшую стремянку.

– Благословляю. – Отец Константин осенил крестным знамением Кротова. – Снимайте, только осторожно, прошу вас.

Пока майор возился с иконой, Жаров сбегал к машине и принёс свой недавно укомплектованный с помощью криминалиста их отдела Лёвы Кропотова кейс с набором для снятия отпечатков пальцев. Икону занесли на клирос, где для певчих была приспособлена над пюпитрами яркая люминесцентная лампа. Операция по снятию отпечатков не заняла много времени.

– Тимофей Кузьмич, идите-ка сюда, – взволнованно позвал Жаров. – Вот они, нашли! Полюбуйтесь. Свеженькие…

Репнин склонился над иконой. На поверхности, осторожно обработанной мягкой кисточкой с химическим реактивом, проявились несколько довольно чётких отпечатков. Но особенно обращал на себя внимание отпечаток трёх пальцев почти посередине верхней части иконы.

– Культяпый был среди них, факт, – неожиданно даже для самого себя заявил участковый, тоже с любопытством смотревший на икону.

Столь категоричное резюме всё время молчавшего старшего лейтенанта Сухова невольно заставило следователей посмотреть на него.

– С чего ты взял, Алёша? – спросил Жаров.

– Смотрите. Вот я снимаю икону со стены, – Сухов взял с пюпитра нотную тетрадь, – и кладу её в сумку или во что-то ещё. Как мне удобнее взяться, чтобы не уронить? Вот так, за верх, всей пятернёй. На лицевой стороне будут четыре пальца, на тыльной – большой. Но у нас только три отпечатка проявилось: указательный, безымянный и мизинец. А где средний палец? Где, скажите мне, пожалуйста? Да его просто нет на руке. Культяпка она, вот что!

– Ну, Лёха, ты даёшь! – Жаров не скрывал восторга от логики старшего лейтенанта. – Тебя надо к нам в отдел. Скажите, Тимофей Кузьмич?

Репнин был доволен наблюдательностью участкового. Он улыбнулся Сухову и вдруг почему-то шёпотом проговорил:

– Если эти три «пальчика», понимаешь, не принадлежат ни старику-староверу, ни отцу Константину, тогда у нас в руках железная улика и особая примета… Задницей чую!

Подошёл отец Константин. Он с интересом посмотрел на икону, во многих местах покрытую проявившимися отпечатками чьих-то пальцев.

– Здесь есть и ваши отпечатки, батюшка, – заметив интерес священника, заговорил с ним Жаров. – А чтобы нам не брать их во внимание, давайте я быстренько «сфотографирую» ваши живые пальчики. Возражать не будете?

Отработав со священником, Жаров заторопился к деду Никанору, опасаясь, что тот уедет, не дождавшись их возвращения из церкви. Отец Константин взял чистую тряпочку и, перекрестившись, стал осторожно, но тщательно протирать икону.

– Тимофей Кузьмич, – обратился он к Репнину, – вы не подскажете, кто у вас в городе занимается реставрацией икон? Только чтобы не проходимец какой, а благословлённый, верующий был бы художник.

Вопрос застал Тимофея Кузьмича врасплох. «Реставратор… Художник… Так вот кого надо искать! Спасибо тебе, поп, за подсказку… Реставратор!» Репнин резким движением головы отбросил назад рассыпавшиеся по лбу слегка волнистые седые волосы.

– Найдём такого реставратора, отец Константин. Обязательно найдём! – Тимофей Кузьмич с благодарностью посмотрел на священника, державшего на вытянутых руках протёртую икону. – Давайте я вам помогу.

– Будьте любезны, если не трудно.

– Тимофей Кузьмич, давайте лучше я, – перехватил инициативу Репнина майор Кротов.

Он аккуратно, только за края взял икону и, одним махом вскочив на стремянку, водрузил Чудотворную на прежнее место. Отец Константин перекрестился, сделал низкий поклон перед ликом Богородицы. Следователи тоже перекрестились, как смогли, тепло попрощались со священником и поспешили к машине, оставленной у его дома.

…Завершив дела в Сосновке, Жаров и Репнин в приподнятом настроении вернулись в отдел. Кротов сразу направился домой, тоже довольный поездкой в Сосновку. Был поздний вечер, но полковник Игнатов всё ещё оставался в кабинете. Он курил одну сигарету за другой, периодически привычно отзваниваясь волнующейся за него жене.

– Ну наконец-то! – Дмитрий Петрович быстро встал навстречу вошедшим следователям и с надеждой всмотрелся в их лица. Сразу понял, что есть хорошие новости. – Садитесь, и – по порядку. Со всеми подробностями…

Капитан Жаров докладывал, Репнин изредка дополнял зятя репликами. Полковник слушал внимательно, не перебивая, только делая пометки на листе бумаги. Особенно он обрадовался открытию особой приметы одного из преступников.

– Спасибо, мужики. Тебе, Тимофей, особая благодарность. Наработку вы привезли серьёзную. Если честно, такой информации я не ожидал. Мы же с вами сразу на сколько шагов продвинулись! Давайте теперь думать, как нам действовать дальше…

Неожиданный звонок телефона сорвал в свой адрес такую многоэтажную тираду полковника, что даже Жаров, большой специалист в этом жанре народного творчества, оторопел от виртуозности начальника. Но трубку Дмитрий Петрович всё-таки снял.

– Кто сегодня дежурит по городу?.. Вот ему и докладывай. У тебя есть своё начальство мили… полицейское. Я-то здесь при чём? Трупов, слава Богу, нет? Ну и что, если у меня свет горит?.. Пошли наряд, чтобы разогнал там этих соплежуев. Надоели они всем… Наряд уже выслал? Ну и ладно. Всё, я ушёл домой. Понял меня, Власик? Я ушёл!

Игнатов зло бросил трубку, снова закурил и несколько минут сидел молча. Жаров с Репниным тоже молчали, недоумённо переглядываясь.

– Этот бестолковый Власик вечно всё перепутает, – нарушил тишину Дмитрий Петрович. – И как только полковник Садовников его у себя терпит? Снова, говорит, драку в Запрудовке учинили молокососы. Музыканты… рокеры, в душу их… Достали уже, паразиты!

– Запрудовские? – переспросил Репнин.

– Какие же ещё?! Твои бывшие подопечные, Кузьмич. Там для них теперь открыли притон. Сначала орут под свою дикую музыку, а потом морды друг другу бить начинают. Ладно, что пока до поножовщины не доходит… Беда!

– Знаю я этих музыкантов, понимаешь, – помрачнел Репнин. – Рокеры они. Им отдали под клуб старую столовую, вот они в ней и тусуются по вечерам.

– И шут бы с ними – рокеры, покеры, рожнокеры… Прикрыть надо эту лавочку, пока до убийства не дошло! Они же там и пьяные, и обкуренные… Тьфу, гадость! – Игнатов в сердцах плюнул на пол, но тут же, спохватившись, виновато затёр плевок подошвой ботинка.

– Зачем вы так, Дмитрий Петрович, – подал голос Жаров. – Это же молодёжь… Пусть хотя бы музыкой увлекаются, а не наркотой. За драку, конечно, надо наказать…

– Вот менты… или как их там теперь, пусть и разбираются с ними. А то нам больше заняться нечем! «Глухари» один за другим на шею виснут, а ты – молодё-ёжь. Тоже мне, адвокат нашёлся… Так, на чём мы остановились? – взял себя в руки Игнатов.

– Как нам действовать дальше по скиту, – напомнил Репнин.

– Вот-вот… Как? Соображения есть на этот счёт? – Полковник примирительно посмотрел на следователей, которых в душе высоко ценил и глубоко уважал.

– Есть. – От возбуждения у Жарова заблестели глаза. – Утром надо будет пробить все зарегистрированные в городе художественные и реставрационные мастерские. Посмотрим, какие они выполняли заказы в последние три месяца. Я думаю, и «Квадрат», и старые иконы нуждались в реставрации. Добротный внешний вид товара всегда поднимает его цену. Может, я и ошибаюсь. С реставраторами общаться не приходилось…

– Шура прав, – поддержал зятя Репнин. – Сосновский настоятель, понимаешь, тоже хочет сдать подаренную ему икону на реставрацию. Просил найти ему православного, да ещё благословлённого на это дело специалиста. Оказывается, есть и такие.

– Всё ясно, любо мне, любо! Вы сегодня просто в ударе. – Полковник Игнатов не скрывал удовлетворения работой следователей. – В общем, решено: иконное дело забираешь, Саша, себе до кучи к «Чёрному квадрату». Майор Кротов из убойного, как всегда, с тобой. Ну и ты, Тимофей, если не против, подсоби молодым… И по такому случаю, – Дмитрий Петрович потянулся к стоявшей у стола тумбочке и достал из неё начатую бутылку «Старки», – не грех и хлопнуть по рюмашке. Время позднее, нерабочее, никто нас не осудит. Ну а жёнушки простят. Они у нас с понятием…

Глава 5. Рождественский сюрприз

Совсем недавно забытая Богом и людьми Сосновка год от года разрасталась, на глазах превращаясь в фешенебельный коттеджный посёлок. Селиться здесь стало недёшево, зато престижно. У кого не хватало денег на новый домок-теремок, скупали, а то и задаром оформляли в собственность пустующие дома в старой части деревни. Из сосновских старожилов времён следствия по делу о краже Острожской Библии, которое проводил Тимофей Кузьмич Репнин, почти никого уже не осталось. Разве что старики Карнауховы да ещё с десяток-полтора человек помоложе. Приказала долго жить и баба Маня, последняя из старшего поколения Пургиных. Без деда Семёна она протянула недолго. Внук их, Максим Пургин, и его жена Анюта тяжело пережили утрату дорогих им людей. Но что делать? Все там будем, не в одно только время…

День выдался морозным и солнечным. Анюта возилась с Кирюшкой – умницей и непоседой, четвёртый год веселившим родителей своими проказами, а Максим во дворе боролся с очередной порцией снега, за ночь сведшим на нет все его вчерашние труды. Досады не было, поработать физически крепкому молодому мужчине всегда в радость. Да и снежок – лёгкий и пушистый – он так по-детски невинно искрился, так весело поскрипывал под ногами, что обижаться на него было грех.

Готовились к Рождеству. К неописуемой радости Кирюшки ёлка уже стояла наряженная, но звезду и гирлянду Максим пока не включал, приготовив сюрприз своему карапузу. На праздник они с Анютой пригласили родителей и всех давних друзей. Не будет только шурина Петьки, которого вечно какие-то бесконечные неотложные дела не пускают на Рождество в Сосновку. Исправно шлёт, правда, поздравительные телеграммы из своей Сибири. Случается, летом нагрянет дней на десять. Беспокойтесь о нём, а ему хоть бы хны… Ну да Бог с ним.

– Максик, тебя к телефону. – Анюта в одном лёгком платьице выскочила на крыльцо с мобильником в руках. – Вроде из епархии, а кто – не поняла. – Сунув мужу аппарат, она скрылась за дверью.

– Слушаю вас… Да, Пургин, директор ландшафтного комплекса «Крутогор». Добрый день… Отец Константин? Не знаю. Отлучился куда-нибудь, а мобильник с собой взять забыл… Да-да, я понял, обязательно ему передам… Конечно, можно. Не беспокойтесь, на улице не оставим. Как его имя?.. Да-да, я слышу вас… С матушкой? Ну и замечательно. Ждём… Хорошо. Владыке Никону низкий поклон. До свидания, всего вам доброго.

«Ну и дела-а!» Бросив лопату в сугроб и наскоро обстукав от снега валенки, Максим поспешил в дом.

– Анёк-огонёк, хочешь новость?

Анюта, придерживая одной рукой Кирюшку, упорно пытавшегося сорвать с ёлки очередную приглянувшуюся ему игрушку, живо взглянула на стоящего у порога Максима. В глазах её вспыхнуло любопытство.

– Владыка Никон благословил на наш приход второго священника. Это звонил секретарь епархии, забыл, как его звать, и просил встретить. До отца Константина он не дозвонился, а мой номер у них там есть. Вот так-то!

– А где же батюшка-то? – Анюта как всегда мгновенно прониклась новой заботой и, не раздумывая, приняла решение: – Его надо срочно найти и предупредить. Оставайся с Кирой, а я сбегаю к нему, в храме он, поди.

– Ну уж нет, дорогая, ты сама упражняйся с этим неслухом. – Максим с улыбкой погрозил пальцем сыну, внимательно прислушивающемуся к разговору. – Отец Константин, скорее всего, в приюте. Он ещё вчера хотел наведаться к ребятишкам, репетируют они там что-то к Рождеству. Когда ты ещё туда доберёшься, а я быстро. Пока!

Чмокнув воздух в направлении Анюты с притихшим Кирюшкой и, не дожидаясь их ответной реакции, Максим скрылся за дверью. Недавно подшитые стариком Карнауховым валенки несли его как сапоги-скороходы к детскому православному приюту во имя святого Георгия Победоносца. Это богоугодное заведение было открыто в Сосновке по инициативе Василия Гавриловича Подрядова, по-прежнему возглавлявшего фирму «Уралстройсервис» – генерального застройщика Сосновки, и при самой активной поддержке отца Константина. В общем-то только благодаря этим людям Сосновка и стала той Сосновкой, какой её знают сегодня все в области и даже далеко за её пределами.

…Приют разместился в бывшем доме купца Подрядова – деда Василия Гавриловича. Отремонтировав, сначала его приспособили под летнюю базу православного молодёжного объединения «Витязь». Ребятишки с удовольствием проводили здесь каникулы, уходя в дальние разведывательные походы по окрестностям, хранившим ещё немало тайн и загадок. Так они вышли на мало кому известный раскольничий скит Святое Поле, где доживавшие свой век староверы рассказали им о странном купце Михаиле, несколько лет обитавшем в скиту. Это как раз и был тот самый Михаил Фёдорович Подрядов, чьи останки, а вместе с ними бесценный раритет – Острожскую Библию Ивана Фёдорова – Максим с Аней и её братом Петькой нашли в подвале купеческого дома десять лет назад. Раскопали «витязи» и истоки легенд о Синем камне, Телешевой гари, Тёплой мельнице…

Позапрошлым летом после прощального костра на берегу Каменки трое мальчишек подошли к Максиму с просьбой оставить их на базе в зиму. Оказалось, что все они беспризорники, давно потерявшие связь со своими непутёвыми родителями, но и решившие уйти из-под влияния улицы. На вопрос, как им удалось попасть в отряд «витязей», вразумительного ответа Максим не получил. Но всё-таки разрешил им остаться в Сосновке ещё на два дня, снабдив талонами на обед и пропуском в здание базы. Сам же, озадаченный таким неожиданным поворотом дела, посоветовался с отцом Константином.

– А что, Максим, оставляй! – несмотря на свой возраст, батюшка сразу встрепенулся. – Бог не без милости – приходом и прокормим, и оденем. Выдели им комнату на базе, да и пусть живут себе. Устроим в школу. А там посмотрим – кто они и что они. Ведь надо понять, Максим, уж коли потянулись к свету души заблудшие, отринуть их никак нельзя. Не по-божески получится, не по-христиански.

Анюта тоже сразу встала на сторону батюшки. В принципе и Максим ничего против не имел. Просто взять на себя ответственность за судьбы троих беспризорников ему казалось делом очень непростым. Никаких документов у мальчишек не было. Врут они или говорят правду о себе – предстояло ещё выяснить. А это полиция, отдел образования, медицина, комиссия по делам несовершеннолетних… Уф, сколько же предстоит волокиты! Максим органически не переваривал общение с чиновничьей иерархией – этими неповоротливыми, вечно брюзжащими, а нередко ещё и очень недалёкими, мягко говоря, людьми. В конце концов решение всё-таки было принято – оставить!

Но пошёл Максим на это, опять же, только с лёгкой руки Василия Гавриловича Подрядова, который на другой день после закрытия летнего сезона на базе «витязей» по своим строительным делам оказался в Сосновке. Обедал он обычно в кафе на территории «Крутогора», здесь они и встретились. К удивлению Максима, первым вопросом Василия Гавриловича был: «Подходили к тебе мои сорванцы?» Интонация Подрядова сразу навела на мысль, которая тут же и подтвердилась.

– Ведь это я их пристроил к «витязям», Максим. Наткнулись на них наши строители при подготовке к сносу старого дома в третьем микрорайоне. Пошли с обходом по этажам, по опыту зная, что в квартирах могут быть лежбища бомжей. И вот, пожалуйста – шайка беспризорников. Сначала ребятишки испугались, хотели уйти через окна. Но, поняв, что перед ними не милиция… фу ты, не полиция и не уличная шпана, сдались на нашу милость. Хотя сопротивлялись рьяно. Один даже укусил бригадира. – Василий Гаврилович показал на запястье правой руки и рассмеялся. – Да сильно так укусил, что пришлось обратиться в больницу. Видел бы ты их тогда, Максим. Грязные оборвыши, голодные и злые… Мы их сразу же пропустили через санитарный приёмник, дали за них поручительство фирмы. А потом я договорился со своим другом, директором областного клуба «Витязи Урала», уже под своё честное слово. Так вот и оказались они у тебя. Значит, не подвели. Ну, молодцы, засранцы! Молодцы!

– И что мне теперь с ними делать?

– Максим, где наша с тобой не пропадала за последние годы! Давай-ка учредим в Сосновке ещё и приют для беспризорников да и вообще детей-сирот. Святое дело! Скажи? Ведь эти… ну, мои протеже были рабами у шаромыжников. Представляешь? Тот, который постарше, а ему всего-то двенадцать лет, Венькой его звать, неплохо играет на гитаре. Стоял в подземном переходе, пел воровской репертуар, «травкой» начал баловаться. Другие двое торговали «дурью» у политехнического института. За это им оставляли гроши, лишь бы с голоду не умерли. А не выполнил оброк – били нещадно. Вот они и решили оторваться от своих хозяев. Надо помочь им, Максим, иначе пропадут мальчишки.

– Ясно, что надо помочь. И Анюта моя, и отец Константин тоже за это…

– Вот-вот, так и порешим тогда! На себя бери оргвопросы, а я – финансирование. Думаю, и прихожане в стороне не останутся. В Сосновке состоятельных людей теперь немало. Хотя…

– Вот именно – хотя. Ну да ладно, вперёд забегать не будем, поживём – увидим.

– Ты как всегда прав, Максим! Будь на связи, телефон мой знаешь.

Василий Гаврилович уехал, а Пургины вечером снова пошли к отцу Константину в раздумьях, с чего начинать решение этого нового, интересного и очень серьёзного вопроса.

Что им пришлось потом пережить, какие препоны одолеть – лучше не вспоминать. Без малого год было убито на регистрацию приюта! Зато теперь душа радуется, когда глядишь на этих оживших в тепле и уюте лишённых семьи ребятишек. Пока здесь только мальчишки. Для девочек Василий Гаврилович договорился с областным начальством открыть православный приют в райцентре Пригожино. Это в двенадцати километрах от Сосновки. Там охотно поддержал его настоятель Петропавловского храма отец Гавриил – старинный друг сосновского батюшки. Бог ему в помощь!

Добравшись до приюта, Максим первым делом спросил дежурного, здесь ли отец Константин. Получив утвердительный ответ, быстро поднялся в зал торжеств, оборудованный на втором этаже, в бывшей купеческой гостиной. Батюшка с воспитанниками воскресной школы репетировали рождественский спектакль, который они хотели показать в приюте. А потому приютских мальчишек в зал не пускали, хотя они то и дело выглядывали из своих комнат в надежде, что сидевшая у дверей старшая воспитательница куда-нибудь отлучится.

– Здравствуйте, Наталья Александровна, – переводя дыхание, Максим поздоровался с ней.

Наталья Александровна Кувайцева, внучка одного из немногих оставшихся в живых коренных сосновцев – Ивана Макаровича Карнаухова, полтора года назад с удовольствием переквалифицировалась из инженера-геодезиста сосновского участка фирмы «Уралстройсервис» в первоклассного педагога. Педагог от Бога, как принято говорить в таких случаях, в приюте она неожиданно нашла себя. Работа с детьми, особенно трудными, оказалась её призванием. Воистину, пути Господни неисповедимы! Мальчишки в ней души не чаяли, и она отвечала им искренней материнской заботой и лаской.

– Что-то случилось, Максим? – Наталья Александровна с тревогой поднялась навстречу директору.

Доброе давнее знакомство позволяло этой миловидной женщине обращаться к Максиму без отчества. Но пользовалась она своим правом только в том случае, если рядом не было ни посторонних людей, ни детей.

– Не волнуйтесь, ничего особенного. Надо только срочно переговорить с отцом Константином. Позовите его, пожалуйста.

Вышедший из зала батюшка тоже взволновался, увидев Максима. Но, узнав в чём дело, развеселился как ребёнок.

– Вот ведь какой у нас владыка! Вот он наш отец родной! Помощника мне дал… Слава Тебе, Господи! А отец Гавриил в райцентре тоже давно просит второго священника. Не дал ему владыка, во-о-от… А мне дал! Мне дал!

В душе Максим радовался, пожалуй, не меньше этого уже немолодого, всеми уважаемого человека. А батюшка, того и гляди, запрыгает на одной ноге, с прихлопом в ладоши. Таким радостным, по-мирски весёлым его никто и никогда не видел. С трудом скрывая улыбку, Максим попытался вполне заслуженным комплиментом вернуть отцу Константину полагающуюся священнослужителю степенность:

– Но у вас и приход теперь больше, чем в Пригожино.

– Больше, Максим, конечно, больше. Ведь сколько у нас венчаний да крестин – сам видишь. Слава Богу, хорошо это. Но мне тяжело в моём-то возрасте. Да уж и здоровье не то. Это отец Гавриил тоже знает, не обидится. Один-то я уж скружился[52] совсем… А батюшку я встречу. Обязательно встречу! Вот ещё часок порепетируем с детками, и я бегом домой. Ты только, Максимушка, не сочти за труд упредить мою матушку, чтоб состряпала чего ни то к приезду гостя. Телефон-то свой карманный опять дома забыл, худая голова.

– Всё сделаю, отец Константин. И комнату приготовим в нашей гостинице, и без обеда не оставим. Вы не беспокойтесь, репетируйте…

В это время в кармане Максима запел мобильник.

– Слушаю, Аннушка… Что?! Какой Петруня? Петька, что ли?.. Да ты что! А когда же он, прохвост, успел жениться?.. Всё, Анёк-огонёк, всё! Ты меня прямо наповал… Минут через двадцать буду дома… Представляете, отец Константин, Наталья Александровна, Петька приехал! С женой! Надо же – три года к Рождеству не показывался и… приехал. Вот подарок к праздничку так подарок!

От нежданной радости оставив друзей в полной растерянности, Максим во всю прыть помчался назад. Пробегая мимо церковного дома, выполнил просьбу отца Константина, ошарашив новостью ещё и матушку Пелагию.

Петька ждал у ворот. Уже издали завидев Максима, он бросился навстречу, широко раскинув длинные руки. Столкнулись, как неразъехавшиеся машины, кувырком покатились в глубокий январский снег. Клубы искрящейся пыли окутали их с головы до ног. Вдосталь накатались, хотели уже подняться, но, оставшись на коленках, начали толкаться руками в плечи, снова стараясь уронить друг друга в сугроб. И ни единого слова – только смех взахлёб. Петьку, наверное, смешили подшитые валенки Максима и его несуразный рыжий полушубок с волчьим воротником. А Максим не мог без смеха смотреть на совершенно незнакомую ему пышную смоляную кудель на Петькином подбородке, сплошь забитую чистым деревенским снегом.

Вволю натешившись, друзья враз вскочили на ноги и обнялись.

– С приездом, непутёвая твоя голова!

– Привет, Макс! Не представляешь, как я рад тебя видеть!

– А то я не рад! Ты почему не предупредил? Мы бы тебя встретили по-человечески. Всё молчал-молчал, и на тебе, свалился как снег на голову. Каким ты был, Петька, таким и остался…

– С предупреждением неинтересно. А так – сюрприз!

Максим с Петькой снова обнялись и направились к дому. У ворот стояла Анюта с непокрытой головой, в наспех накинутой телогрейке и бойко разговаривала, то и дело показывая рукой в сторону приближавшихся мужчин, с какой-то молодой незнакомкой в шоколадного цвета пальто с красивым пушистым воротником.

– Кто это к нам ещё пожаловал? – Максим как ни всматривался, не мог признать собеседницу жены.

– А это ещё один вам сюрприз к Рождеству. – Петька хлопнул зятя по плечу и громко рассмеялся.

– Жена, что ли?

– Она самая. Сейчас познакомишься…

Радостных, раскрасневшихся, вывалянных в снегу друзей встретили такие же радостные, приветливые улыбки их жён.

– Знакомься, Мариша, это не только мой родственник, это мой лучший друг детства – Максим, – отрекомендовал зятя Петька.

– Очень приятно, – проворно сняв варежку, протянула свою маленькую, по-детски пухлую руку Марина.

– Взаимно. И радостно, и приятно, – сдержанно ответил Максим, подкрепив слова лёгким рукопожатием.

– Ну а теперь – милости просим в дом, гости дорогие. – Анюта подхватила под руку новоиспечённую невестку, а Максим подтолкнул Петра.

Шумная гурьба больших, холодных да вдобавок совсем незнакомых, кроме папы и мамы, людей нимало не смутила Кирюшку. Он только с любопытством повернул в их сторону белокурую головку, оторвавшись от поглотившего его в отсутствие родителей занятия – уничтожения ёлочных украшений. Почти все игрушки, до которых он смог дотянуться, были превращены в мелкий блестящий бой, густо усыпавший пол вокруг ёлки.

– Кирилл, разве так делают умные мальчики? – с трудом напуская на лицо строгость, спросил сына Максим, осторожно высвободив из его ручонки очередной приговорённый шарик. – Посмотри, какой шарик красивый, как радовалась ему ёлочка, а ты его хотел разбить. Не жалко?

– Залко… Он сам хотел лазбиться. Я его только поделзал, стобы он не лазбился. – Кирюшка ясными повлажневшими глазёнками посмотрел на отца, потом перевёл взгляд на Анюту, ну и, конечно, вышел из воды сухим.

Разобравшись со своим проказником, Максим снова всё внимание обратил на гостей, а Анюта быстро замела в совок осколки ёлочных игрушек. Кирюшка внимательно разглядывал Петра и Марину.

– Ну что, племяш, будем знакомиться. – Пётр взял на руки малыша и поцеловал его в нос. – Я твой дядя, а зовут меня Петей. Значит, я – дядя Петя. Понял?

– Понял… Ты дядя Петя. – Кирюшка без церемоний обхватил Петра за шею. – А это сто за тётя?

– Это тётя Марина.

– Понял… Посли, я тебе показу, какая у меня есть лосадка.

– Пошли, пошли, я очень люблю лошадок.

Пётр с Кирюшкой ушли в детскую, оборудованную Максимом в недавно срубленной притычке к дому. Анюта захлопотала на кухне, а Максим с Мариной расположились было в зале, как исстари повелось в этом доме называть большую заднюю комнату. Но разговора не получилось. Виновато спохватившись, что осталась не у дел, Марина попросила дать ей переодеться, вынудив Максима уйти в детскую и присоединиться там к вовсю шумевшей мужской компании.

– К нам сегодня гостей со всех волостей, – весело объявил Максим, усаживаясь в кресло. – Второй священник в Сосновку назначен. Звонили из епархии, чтобы встречали. Вот-вот должен подъехать.

– Да ну? А что, отцу Константину он не в тягость будет?

– Отец Константин как дитя малое радовался, когда я сообщил ему эту новость. Трудно ему стало одному справляться. Приход-то разросся. Молодёжи много: кто женится, кто ребёночка крестит. Да и старики потихоньку уходят. Он, бедный, как белка в колесе крутится. Второй священник давно уже нужен. Только бы под стать отцу Константину оказался. Не нарадуемся мы на нашего батюшку. Все его уважают, душевный он человек, рассудительный и верующий искренно.

– Здесь, Макс, уж как повезёт, на всё воля Божья. – Пётр поднялся с пола и пересел в другое кресло, напротив Максима. Кирюшка тут же взобрался к нему на колени и, тихонько похихикивая, стал теребить густую дядину бороду. – А молодой батюшка-то?

– Не знаю. Сказали только встретить да приготовить жильё. Номер в нашей гостинице устроит его, как ты думаешь?

– Ваша гостиница губернатора устроит, не то что попа. Об этом мечтать только! – Пётр аккуратно пересадил удивившегося такой бесцеремонности Кирюшку в кресло, а сам подошёл к окну и, сдвинув в сторону тюлевую занавеску, выглянул на улицу. – Макс, а батюшка-то, похоже, приехал… Чего ты расселся? Беги встречать.

Максим опрометью кинулся из комнаты, на ходу что-то крикнув Анюте. В поднявшейся суете на пороге детской появилась Марина.

– Переодевайся быстрее. – Едва сдерживая смех, шепнула она мужу и подсела на корточках к Кирюшке.

Не мешкая Пётр достал из принесённого Мариной пакета своё облачение и через несколько минут был готов преподнести сестре с зятем очередной сюрприз. Встав за дверью, он стал ждать появления Максима. Пока всё шло по плану.

– Ну и где же батюшка? – взволнованный Максим прямо в валенках вбежал в детскую. – Слышь, Петька, где твой батюшка? – Не увидев шурина, он в растерянности остановился. – Марина, а Петька куда пропал?

Чтобы не расхохотаться, Марина уткнулась лицом в пушистый свитерок Кирюшки. Выручил её ровный, зычный голос мужа:

– Да все мы здесь, успокойся, Макс. И батюшка, и Петька…

Максим обернулся на незнакомый голос и остолбенел. Во всей красе светло-серого подрясника, с большим крестом на груди перед ним стоял Петька. Он степенно подошёл к другу, троекратно поцеловал его и осенил крестным знамением.

– Отец Пётр, второй священник Троицкого храма посёлка Сосновка. – Пётр в пояс поклонился Максиму и, чувствуя, что тот не на шутку поражён увиденным, осторожно, под руку подвёл его к креслу и усадил.

Кирюшка крутился вокруг них, не сводя глаз с недоступного ему дядиного креста, а Марина, сотрясаясь в беззвучном смехе, закрыла лицо руками и быстро вышла в зал. Максим по-прежнему бестолково смотрел на Петра и не мог произнести ни слова. Из оцепенения его вывел звонкий возглас сына:

– Папа, ты сто, не узнал дядю Петю?

Максим вздрогнул, ожил:

– Узнал, сынок, ещё как узнал! Ну, Петька, не будь на тебе этого креста, не знаю, что сделал бы с тобой. Подожди-ка, Кирюша… – Максим встал с кресла и, схватив в охапку Петра, закружил его по комнате, чем до невозможности рассмешил Кирюшку. – Молодец, отец Пётр, – перевёл дыхание Максим. – От души рад за тебя… за вас с Мариной. Поздравляю!.. Аннушка! Иди сюда скорее, полюбуйся на братца!

Марина выдержала характер и ничего преждевременно не рассказала Анюте. А та, поспешив на зов мужа, была поражена не меньше его самого.

– П-петруня? Ты… батюшка? – Анюта с минуту заворожённо смотрела на брата и вдруг, машинально вытерев руки о фартук, бросилась ему на шею. – Петенька, Петруня ты мой! Когда же ты удумал такое?

– Старец Нектарий Оптинский, сестричка, очень просто ответил бы на твой вопрос: «Ищите во всём великого смысла. Все события, которые происходят вокруг нас и с нами, имеют свой смысл. Ничего без причины не бывает…»

Отец Пётр ласково обнял Анюту и расцеловал, аккуратно смахнув большим пальцем выступившие из её счастливых глаз слезинки радости.

Марина стояла в сторонке и с доброй улыбкой наблюдала столь необычную и трогательную картину нежданного явления в семью родного человека в облике священника.

Глава 6. Операция «Антиквар» начинается

Утренняя оперативка в следственном отделе занимала, как правило, не более десяти-пятнадцати минут. Полковник Игнатов умел ценить и своё время, и время подчинённых. Тем более сейчас, когда два серьёзных нераскрытых преступления никому в отделе не давали покоя.

– На тебе, Саша, отныне вся ответственность за операцию… – Дмитрий Петрович испытующе посмотрел на Жарова, потом окинул вопросительным взглядом сидевших за приставным столом сослуживцев, – операцию…

– …«Антиквар»! – как-то само собой сорвалось у сразу смутившегося молодого следователя Синельникова.

– Молодец, малец! – обрадовался Игнатов. – Других предложений нет? Тогда так и будет: операция «Антиквар». Давайте определимся, кто куда, и за работу. Жарову, я думаю, надо вплотную заняться реставраторами. Припрягай, Саша, Тимофея Кузьмича, он по старой памяти может навести на кого-то из них. Следователь Синельников и капитан Дроздов… вы прошвырнитесь-ка по скупкам и ломбардам. Майор Кротов занимается сейчас вчерашней дракой молодёжи в Запрудовке. Он останется пока в резерве. Да… Верный путь мы нащупали, мужики. Верный! Только бы не сбиться с него… Ну, заканчиваем на этом. Все свободны.

Определив подчинённых по местам, Игнатов уже в который раз стал спокойно, системно восстанавливать в памяти все дела, связанные с антиквариатом, когда-либо проходившие через его руки. Были камни, золото, была коллекция старинного китайского фарфора, комплект дуэльных пистолетов чуть ли не времён Пушкина, парадный китель генерала, Героя Советского Союза, с полной выкладкой орденов и медалей. Был один труп при ограблении ювелирной мастерской… Но картины и иконы до последнего времени ни разу не встречались. В округе вроде бы тоже не слышно о такой специфике грабежей. Наверное, давно уже всё ценное выкрадено да вывезено из России. И вдруг на тебе, эпизод за эпизодом: этот проклятый «Чёрный квадрат», налёт на староверческий скит, дерзкое ограбление древней Богородичной церкви… Стоп! А ведь буквально за несколько дней до этого пытались выкрасть из музея раритетную Острожскую Библию. Подожди, подожди… Игнатов набрал номер директора краеведческого музея.

– День добрый, Надежда Андреевна. Вас беспокоит начальник следственного отдела полковник Игнатов… Хотелось бы уточнить, кто и когда подарил вашему музею старинную Библию, которую летом у вас едва не похитили… Да что вы говорите?! Значит, есть ещё среди молодёжи хорошие ребята… Я слушаю, слушаю… Мы курируем Пригожинский район… В Сосновке? Всё понятно, Надежда Андреевна, большое вам спасибо. До свидания.

Положив трубку, Игнатов закурил. Значит, память ему пока не изменяет: Острожскую Библию действительно нашли в Сосновке. А законным её наследником, оказывается, является директор фирмы «Уралстройсервис» Василий Гаврилович Подрядов. Он-то и решил сдать этот фолиант в музей. Получается, что в Сосновке многим было известно о раритете. Но кто достоверно мог его оценить? Отец Константин? Возможно… Сам Подрядов тоже, вероятно, знал, какое наследство ему досталось от деда… Ребятишки, которые нашли Библию? Вряд ли. Хотя сейчас они уже взрослые люди. Надо будет выяснить, кто они теперь. Ну что же, немного, но кое-что всё-таки есть…

Полковник пока не знал, что его предположение очень схоже с одной из версий Тимофея Кузьмича Репнина. Такое часто случается в работе опытных следователей, умеющих грамотно обобщать информацию и анализировать ситуацию, делая соответствующие выводы.

Позвонил Кротов. Сообщил, что один из замешанных в драке рокеров может заинтересовать Дмитрия Петровича.

– Так тащи его немедленно! – приказал Игнатов и с нетерпением заходил по кабинету. «Что за интерес может представлять какой-то там рокер-покер? Кроме вреда от них ничего нет. Придумает майор ерунду всякую. Лучше бы ехал, Жарову помогал…»

– Здравствуйте…

Негромкое приветствие заставило полковника резко повернуться к двери.

– Вот, товарищ полковник, Глеб Кузнецов. Задержан вчера во время драки в Запрудовке. – Кротов подтолкнул Глеба вперёд. – Разрешите идти?

– Останьтесь. Проходите и садитесь. И вы, молодой человек, садитесь.

Кротов занял своё обычное место за приставным столом и, показав кивком на стул напротив, усадил Глеба.

– Я вас слушаю. Докладывайте, майор. – Игнатов откинулся на спинку кресла и вопросительно посмотрел на присутствующих.

– Суть в том, Дмитрий Петрович, что отец Глеба, Павел Николаевич Кузнецов, уже много лет занимается реставрационными работами. Он участвовал в росписи Крестовоздвиженского кафедрального собора, реставрировал сохранившиеся в нём иконы. В общем, в своих кругах человек достаточно известный и уважаемый. Вот…

Игнатов слушал не шевелясь. Информация заслуживала самой тщательной проверки. Срочной проверки!

Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию книги.

Сноски