Читать онлайн книгу «Ворон. Волки Одина» автора Джайлс Кристиан, книга из серии «Ворон»

Один – Всеотец, бог войны и воителей, мудрости и поэзии

Тор – победитель гигантов, громовержец, сын Одина

Ньёрд – повелитель моря, бог ветра и пламени

Фрей – богиня плодородия и брака, покровительница всего растущего

Хель – повелительница мира мертвых (в особенности умерших от болезни или старости)

Эйр – богиня-врачевательница, прислужница Фригг

Прочие мифологические образы и понятия

Вальхалла – зал, где Один собирает погибших в бою

Иггдрасиль – Мировое древо, святилище богов

Биврёст – Мост-радуга, соединяющий мир богов и мир людей

Валькирии – девы, забирающие погибших в бою

Норны – три прядильщицы, определяющие судьбу людей

Мунин (Память) – второй из двух воронов Одина

Фимбульветр – лютая зима, предваряющая конец света Рагнарёк

Фафнир – дракон, охраняющий несметные сокровища

Глейпнир – волшебная цепь из корней гор и слюны птиц, которой асы сковали волка Фенрира

Сколл – гигантский волк, преследующий солнце

Свартальфары – черные альвы (эльфы), живущие под землей в Свартальфхейме

Сехримнир – вепрь, которого каждый день подают к столу в Вальхалле

Ульфхеднары – воины-оборотни в волчьих шкурах

Пролог

Что, опять пришли? И новых привели, как я погляжу… Ишь, пурги не побоялись, любопытно вам стариковские байки слушать. Самим вспомнить нечего. Живете, как пугливые козы. Дрожите и жметесь к очагу, слыша, как бесится в ночи зверский буран… То идет Фимбульветр, истину говорю. Нынче первая из трех ужасных зим перед концом света и Гибелью богов. По грязи да по лужам шлепали, без мехов мерзли. Теперь тут, в старой хибаре на семи ветрах, льдинки из бород дерете да руки потираете, как алчные греческие торговцы. Знаю я вас: хотите послушать о том, как лилась кровь, о битвах и смерти, – ибо слава чудится вам в таких россказнях… Сам виноват. Хоть и презираю я скальдов и лживые их песни, а все ж слишком часто вплетаю золотую нить в свою повесть, суровую правду же таю. Гниющая заживо плоть, из которой сочится зловонный гной, – вот где правда. Окровавленный товарищ, запихивающий кишки в рассеченную утробу, – вот где правда. О таком сказывать, чтоб прочувствовали вы сполна, каково оно на самом деле? Не сластить кашу медом?

И все же так: коли станет по весне ярл звать к себе на корабль, вы, юнцы, у которых еще бороды толком нет, идите на берег. Грудь выпятите, расправьте плечи, не знавшие боевых шрамов. Молодцам, как вы, не пристало таскать помои свиньям да за плугом весь день волочиться. Не для того даны вам могучие руки, руки гребцов.

Соберите походные сундуки! Поцелуйте матерей и скажите отцам, что привезете столько серебра, что не придется им больше гнуть спину да копаться в дерьме наравне с трэ-ллами [2]. Идите Дорогой китов, на мир гляньте. Нет ничего лучше, чем стоять на носу корабля и чувствовать соленые брызги на лице, уж поверьте.

Научитесь биться. Презрен тот, кто, не умея защищаться, боится себе подобных. Боги отвагу любят. Однако от смерти не избавят, если таков ваш удел. Я пожил на свете и знаю кое-что о судьбе. Удел человека – как огромная поленница у дома. Внизу дрова, что положены на просушку давным-давно. Полезешь за ними – руки обдерешь, а тянуть будешь – всю поленницу обвалишь. Так вот, коли жил ты, не стремясь оставить о себе память, то будет удел твой тяжек, как та поленница, что не стронешь с места. И умрешь ты от старости или хворь какая твое тело источит. А коли хочешь озарить небо, переходя Мост-радугу, то славными деяниями сдвинь верхние дрова назло норнам, что так и норовят спрясть нить похуже. Однако самый тяжкий жребий выпадает тем, чья судьба переплелась с судьбами других людей, и уж тут остается только рвать врага зубами и когтями всякий раз, как подстерегает тебя лютая смерть.

Сколько раз сдвинута моя поленница – уже и не упомнить. Всю жизнь распускаю я узор своей судьбы, и сейчас не перестану. Поизносились петли моего сундука, скрипят теперь, будто мышь пищит… Я и ваших юнцов отправлял Дорогой китов, и своих пятерых трэллов на корабль спровадил, все равно проку от них никакого, а у меня под ногами лучше не путаться – целее будешь. Я еще не слишком стар и не для того живым из стольких передряг вышел, чтоб умереть во сне. Да, немало товарищей ждут меня в зале Всеотца… боюсь только, не узнают они меня, седовласого и немощного. Уже много лет я лелею надежду, что не все мои враги перемерли. Видят боги, много я их нажил, врагов-то! «Есть, есть еще те, кто жаждет отплатить мне кровью за кровь», – шепчу я темными ночами. Много серебра получат от меня сыны ваши, коли найдут тех паскуд и скажут им, что я их жду.

Летят по деревне шепотки – мол, направляются сюда суровые воины. Коли убьют они меня, то раздуются от гордости, как раздувается брюхо утопленника. За то Одноглазому [3] спасибо – он разжигает ненависть и вселяет жажду славы в сердца людей.

«Придут, придут за Вороном», – шепчут в хмельные кубки люди с суровыми, как воды северных морей, глазами.

Глава 1

Никогда прежде моря не бороздило столь странное сборище. Семьдесят один воин – норвежцы, датчане и англичане, обычно глядящие друг на друга из-за крепостных стен, – сидели бок о бок на сундуках, спали под звездами и дружно налегали на еловые весла; те вздымались и опускались, словно крылья орла, и корабли наши летели вперед, рассекая водную гладь. Были с нами еще монах и женщина, хоть и пользы от монаха на драккаре, как от прорехи в щите. Отец Эгфрит, человек в общем-то хороший, не оставлял глупой надежды изгнать языческих богов из наших черных душ. Что до женщины, то была Кинетрит, прекрасная Кинетрит, и этим все сказано.

Семь недель Йормунганд на носу «Змея» убегал на юг все дальше от Полярной звезды, вдоль Франкского побережья. Потом мы двинулись по Темному морю на восток мимо пустынного скалистого полуострова. Остроконечные зубцы безлесых, усыпанных валунами гор стремились к небу. Линию пустынного берега перереза́ли скалистые мысы с отвесными склонами, под которыми грозно кипели белопенные буруны, так что к берегу мы подходили редко, опасаясь пробоин.

С правого борта на запад, куда хватало взгляда, чернела, уходя в неведомые дали, морская гладь. Мы вновь шли на юг и держались как можно ближе к земле, радуясь, что избежали гнева империи и сохранили свои шкуры. В нашем кильватере шли еще три дракона: второй драккар Сигурда «Фьорд-Эльк» и два уцелевших снеккара [4] датчан: «Конь бурунов» и «Морская стрела».

От франков мы ушли и смерти избежали, но лишились звонкого серебра – оно так ярко блестело и переливалось, что боги Асгарда из зависти отняли у нас удачу. Поступать так – в их духе. Своенравные и жестокие, они сперва воодушевят тебя на подвиги, достойные песен скальдов, а потом швырнут мордой в грязь при всем честном народе. Быть может, они и вовсе не любят нас, смертных, а, равнодушно глядя, как плетется узор судеб, забавы ради обрезают или сплетают нити – надо же как-то коротать вечность… Что боги точно любят, так это смуту. Где смута, там воины и мечи, копья и щиты. Там кровь, боль и смерть.

И вот теперь путь наш лежал на юг, в великий Миклагард. Пусть мы лишились Фафнировых сокровищ, но остались воинами, жаждущими крупной поживы, а в Миклагарде, сказывали, дома из золота. Жажда эта горела в глазах мужей, отражалась в начищенных до блеска доспехах, шлемах, умбонах [5] и секирах. Воины хотели славы. О ней слагают песни, послушать которые сбирается люд у очага, когда хлопает дверью вьюга. Лучше славы нет ничего в мире – не потеряешь ее, не украдешь и не сожжешь.

– Гиблое тут дело, – бросил Пенда, покачав головой. Парус над нами раздувался, ловя попутный ветер. Пришлось набросить на себя меха – мы не гребли, а ветер вцеплялся в плечи ледяной хваткой.

– Болит, наверное, будто адовым огнем жарит, – скривившись, добавил уэссексец.

– Неужели безнадежно? – спросил я, хоть и знал ответ.

– Кабы вовремя вскрыть да вымыть оттуда гниль, был бы толк, – отвечал Пенда. – Теперь же… – Он снова покачал головой. – Бедняге осталось несколько дней. Мучительных.

Халльдор стоял на носу «Змея», стараясь не смотреть на нас. Наверное, стыдился. Франкское копье отсекло ему пол-лица; рану Асгот заштопал, однако она загноилась, и щека норвежца раздулась, будто бурдюк с прокисшим молоком, а правый глаз окончательно заплыл. Нити на шве натянулись, того и гляди лопнут, наружу сочился вонючий гной. Боль невообразимая. Накануне я заметил, что вздувшаяся кожа позеленела. Все понимали – Халльдор не жилец.

– Будь я на его месте, не стал бы тянуть, – сказал Пенда, вынимая из-за пояса нож и проверяя остроту лезвия пальцем. – Веревки полно, да и камней хватит, – добавил он, как бы невзначай указывая ножом на балласт «Змея».

– И дрожать потом у Хель до самого Рагнарёка? Да ни один норвежец не захочет сам пойти на дно, – сказал я, поеживаясь.

Утопленнику не попасть в Вальхаллу. Ему суждено болтаться в ледяной воде среди разбухших трупов тех, кто помер от старости или хворей. А еще поджидает его огромный пес Гарм, выгрызающий мозг из окоченевших костей.

– Флоки Черный разберется, – сказал я. – Когда придет время.

Порыв воющего ветра обдал палубу холодными брызгами и ударил в парус с подветренной стороны, отчего тот яростно захлопал.

– Лучше не тянуть, – проворчал Пенда, потрогав лезвие и с довольным кивком зачехлив нож.

Что и делать воину в море, как не точить оружие.

– Наверное, собирает в дорогу воспоминания, – сказал я, вдыхая полной грудью холодный морской воздух, смешанный со сладковатым душком просмоленной пакли в обшивке «Змея». Потом поглядел на Халльдора, кривящего лицо от боли. – Хочет запомнить, каково было идти Дорогой кита.

– Наумничался, юнец? – прорычал Брам Медведь. Тяжелым шагом он подошел к борту «Змея», снял портки и принялся справлять нужду в море. – Как будешь долг отдавать, козий сын? Причем не мне одному.

Я вздохнул. Вопрос этот будет вставать снова и снова, как набегают на берег волны. Это я спустил на воду наше серебро, чтобы отвлечь франков. Они предпочли сокровища погоне, и хорошо, ибо было их впятеро больше нас, да и выдохлись мы, что норвежец в женском монастыре.

– Это ты у меня в долгу, Медведь. За то, что я спас твою волосатую шкуру. Не то висеть бы ей на какой-нибудь франкской двери.

– Ха! – пыхнул он, словно отгоняя мошкару. – Да у этих смердящих франков войска не хватит, чтоб прикончить меня, юнец. – Все еще мочась по ветру, он кивнул в сторону Халльдора и задумчиво потянул себя за бороду. – Догадался бы поднять щит или голову наклонить, не собирался бы сейчас в дальний путь. – Он поежился, натянул портки и наставил толстый палец в мою сторону. – Нет, это ты мне должен, Ворон; не люблю с серебришком расставаться.

Пенда ухмыльнулся – он начинал понимать норвежский, значит, больше не придется растолковывать ему, о чем речь.

– Зачем тебе серебро, Медведь? – спросил я. – Его не выпьешь. Да и таверн в округе не видать. – Я почесал подбородок и делано нахмурился. – Кто знает, суждено ли тебе вообще добраться до Миклагарда, ты ведь древнее звезд на небе, а Великий Град еще далеко.

Скандинавы заухмылялись, но Брам свирепо воззрился на меня, словно оживший мертвец, чей вечный покой я потревожил.

– Прикуси язык, щенок, а не то Брам тебе его укоротит! – Он похлопал по ножнам у себя на поясе. – Древнее звезд, говоришь? Болтливый коротышка! Эй, Свейн, слыхал?

– Ай да Ворон, ишь как тебя пригвоздил. – Свейн изучающе поглядел на товарища. – И впрямь старовато выглядишь.

– Троллий ты сын! – взревел Брам. – Вот уснешь, я тебе в бороду насру, Рыжий, – пригрозил он.

– Что до тебя, недоросток, – обратился Брам ко мне, – повезет тебе, если до лета дотянешь. Старших почитать надобно.

– Главное, про должок не забывай, Ворон, – прокричал Брам, чем вызвал одобрительные возгласы и возмущенный ропот. Глаза его сверкали злостью. – Кому охота остаться без серебра.

Но вскоре мы уже дружно насмехались над Ирсой Поросячьим Рылом, у которого на роже расцвел здоровенный чирей, а после досталось уэссекцу Бальдреду – у того прихватило живот.

Подтрунивали мы друг над другом, чтобы скрыть, что нам не по себе. Даже я, не такой опытный мореход, чувствовал в воздухе приближение шторма – он уже простирал к нам свои лапы. Сначала темная морская гладь зазыбилась там, где течение и ветер соперничали за право гнать волны. Позже ветер принялся взбивать их в пену. «Змея» качало, рифы [6] хлестали парус. Мы говорили без умолку, делая вид, что это так, ветерок, свистнет-задохнется, но на самом деле всех обуял страх. Пожалуй, только Халльдор не боялся, часы его были сочтены, и даже Халльдору вряд ли хотелось тонуть.

Ульфберт выругался – порыв ветра сдул медвежью шапку у него с головы и швырнул ее в море.

– Что думаешь, Дядя? – крикнул Сигурд, стоящий у румпеля рядом с Кнутом.

Улаф приказал Оску и Хедину проверить, надежно ли привязан груз, а сам вместе с Бодваром опускал рей [7], готовясь брать рифы.

– К берегу идти опасно, – ответил Улаф, с привычной легкостью управляясь с канатом. – Наверняка корабли и люди тонут здесь еще с тех пор, как Всеотец был безбородым юнцом. Лучше зарифить раньше, чем промедлить.

Сигурд кивнул, глядя на синюшного цвета тучу, стремительно наплывавшую с северо-востока. Похоже, сам император Карл послал нам вдогонку свой разящий гнев.

– Но если мы тут останемся, Дядя, нас здорово пошвыряет.

– Да, небеса не в духе, – признал Улаф, опуская гафель [8] на высоту человеческого роста.

Сигурд сказал что-то стоящему рядом Кнуту. Тот протащил длинную бороду сквозь кулак и, нахмурившись, ответил. Ярл кивнул – принял решение.

– Подойдем к берегу, поищем, где бросить якорь, – крикнул он.

Улаф нехотя кивнул. Сигурд подал знак Остену. Тот вынул из-за пояса рог и трижды протрубил, сообщая остальным кораблям, что мы направляемся к берегу. На «Фьорд-Эльке», «Коне бурунов» и «Морской стреле» тут же зашевелились: кто тащил лот к носу корабля, а кто перегнулся через борт, высматривая в глубине скалы и мели. Какой-то смельчак, не убоявшись свирепеющего ветра, вскарабкался на мачту – рассмотреть, что там, под волнами.

Кнут орудовал румпелем, перекрикиваясь с Улафом, а тот командовал спуском паруса. Я не боялся за свою жизнь, ибо знал: искуснее мореходов не сыскать. Рулевой направил Йормунганда в поднимающуюся волну, и мы благополучно ее прошли, однако настоящий шторм был еще впереди, – я невольно коснулся амулета Одина на шее. Старый Асгот пошарил под шкурами и извлек на свет великолепный рог для вина. Богато изукрашенный серебром и начищенный до блеска сосуд принадлежал Сигурду, и когда Асгот бросил рог за борт, Ньёрду, ярл поморщился. Но даже Сигурд понимал, что богов нужно задобрить как следует, поэтому зачерпнул пригоршню серебра из своего сундука и метнул ее во вздымавшуюся темную воду – авось Ран, Матерь волн, смилостивится и не станет топить нас за блестящие вещицы.

И вдруг мы будто бы наткнулись на невидимую стену – «Змей» резко накренился, заполоскавший в боковом ветре парус вырвался из рук Улафа и Арнвида и яростно затрепетал. Улаф и Бодвар успели повиснуть на нем, а их помощники закрепили шкоты.

Дождь хлестал меня по лицу, а так как я смотрел в сторону берега, знаком это было дурным и означало, что ветер переменился и гонит нас в море.

– Страсть господня, не нравится мне все это! – сказал Ульфберт, щурясь от бьющего в лицо ливня. Ванты [9] гудели, с трудом удерживая кренящуюся мачту. «Змей» больше подходил для того, чтобы сносить удары моря, нежели укрощать его. Отважный и превосходно сработанный корабль, казалось, дрогнул. Волны накрывали палубу, под килем бурлил водоворот, а ветер вгрызался в парус и грозил вырвать мачту с корнем.

– Откуда только взялась эта тварь? – Ульфберт со страхом глядел на тучу.

Гифа и отец Эгфрит не успевали работать черпаками – на палубу обрушивались все новые потоки воды.

– Нас не потопишь, скоро будем у берега, – сказал я не очень уверенно. Землю было не разглядеть за серым саваном дождя, по глазам били водяные струи. Ульфберт поцеловал распятие, висевшее у него под воротом. Я не возражал – пусть хотя бы его бог будет с нами, если мой пирует в Асгарде и не слышит наши мольбы и скрип «Змея». Шатаясь от качки, Ульфберт подошел ко мне и, схватившись за край борта, протянул крест на кожаном шнурке.

– Приложись, юный храбрец. Тебе, язычнику, не повредит, – мрачно усмехнулся он. С крутых промокших кудрей его лилась вода.

– Убери подальше с глаз моих, пока я не вышвырнул за борт твой крест и тебя вместе с ним, – ответил я.

Ульфберт усмехнулся, пряча распятие под ворот, а я подумал, как же прав был Сигурд, что сохранил жизнь этой горстке христиан и принял их в свое братство. Несмотря на любовь к распятому богу, людьми они были хорошими.

– К веслам! – проревел Сигурд, стараясь заглушить вой ветра, рев волн и хлопанье паруса. – «Змей» молит о помощи, а он не раз нас выручал, так что живо на скамьи и гребите! Три рифа, Дядя!

Рей потихоньку скользил вниз – Улаф с помощниками осторожно его опускали, а остальные рифили парус. Все отчаянно старались удержаться на ногах – «Змей» полностью отдался шторму. Я с радостью погрузил весло в черную воду. Что может тонкое весло супротив взъярившегося моря? И все же мы гребли, принимая вызов и отказываясь покориться стихии, на потеху богам – им по нраву, когда смертные мнят себя ровней титанам.

– Гребите! – кричал Сигурд, его промокшие золотистые волосы откинулись с покрытого шрамами лба. – Гребите, волки!

Он возвышался на корме «Змея», грудью встречая удары дождя и волны, что били нас в спины каждый раз, как мы склонялись к веслам. Ярл ничем не мог помочь остальным кораблям, им приходилось спасать себя самим, но помочь «Змею» было в его силах – вот он и стоял перед нами в полный рост, громогласно призывая сразиться со штормом.

И мы гребли. «Змей» развернулся носом против ветра. Теперь волны били нам в бок, неистово раскачивая корабль; борт так и норовил зачерпнуть воду – еще немного, и море поглотит нас. Улаф уже взял три рифа, парус съежился и стал послушнее, однако идти круче против ветра мы не могли.

– Отрадно видеть ее на ногах, – сказал Пенда со скамьи позади меня.

Кинетрит помогала вычерпывать воду. Намокшее платье, некогда такое красивое, а теперь ветхое и рваное, липло к телу, обрисовывая хрупкий стан. Я почти не виделся с ней все это время – для нее сделали навес в хвосте «Змея», и она лежала там, обессиленная после франкского плена. Тогда, в Уэссексе, Кинетрит предупредила нас о вероломстве своего отца и тем спасла нам жизни. С тех пор она стала полноправной частью братства. Кроме того, все считали ее моей. Я и сам так считал долгое время. Глупец! Может, Кинетрит любила меня когда-то или была привязана ко мне. А может, околдовала меня, чтобы я спас ее отца. Теперь же Элдред был мертв, от ее же руки. Наверное, это и сломило Кинетрит. Или свое дело сделали франкские монахини. Они посчитали, что дева одержима Сатаной, поэтому избили и заморили ее голодом до полусмерти. В чем бы ни крылась причина, Кинетрит не приближалась ко мне уже несколько недель.

– Она ненавидит меня, Пенда, – мрачно ответил я, налегая на весло.

Кинетрит стояла на коленях в пенящейся воде, хватаясь за борт всякий раз, как «Змей» вздымался на волнах. Улаф, Бодвар, Ульфберт и Виглаф все еще сражались с намокшим парусом – уэссекцы, не привыкшие тянуть канаты, наверное, ободрали руки до крови.

– Она всегда была слишком хороша для тебя, юноша, – сказал Пенда. – Однако не ты ожесточил ее сердце, а бури посуровее, чем эта. Нужно время.

«Змей» снова повернулся, гигантская волна швырнула его вниз. Рулевое весло полностью показалось из воды, но почти сразу же мы схлестнулись с новой волной. Бьярни проревел что-то одновременно от ужаса и восторга.

– Когда уже клятого старикана смоет за борт, – добавил Пенда, глядя на Асгота, который помогал Кинетрит подняться на ноги.

Жидкие волосы с вплетенными в них костями облепили хищное лицо старого годи. За эти недели он каким-то странным образом умудрился запустить когти в душу Кинетрит, а ведь она была христианкой – по крайней мере раньше.

– Земля! – завопил кто-то, чьи глаза были острее моих.

Обернувшись, я не увидел ничего, кроме дождевой пелены. Но мое дело было грести, пока Сигурд или Улаф не прикажут остановиться. Я греб, «Змей» боролся со штормом, и наконец впереди показался узкий залив, который резко мелел, глубоко врезаясь в скалистый берег.

Рей лежал вдоль палубы, дальше можно было идти только на веслах. По обе стороны от Йормурганда Улаф и Асгот бросали лоты [10] – берег близился. Сквозь завывания ветра и крики людей слышался яростный гул прибрежных бурунов – звук, от которого холодеет сердце морехода. В небе плакали чайки. Весло подцепило длинную склизскую водоросль. Уже совсем близко. Казалось, вот-вот раздастся треск ломающегося дерева.

Я греб, не разгибаясь. Неожиданно Сигурд проревел:

Только я взялся за валёк [11], как все вокруг стихло.

Мы выпрямились, переводя дух и отхаркиваясь. Облачка дыхания смешивались с дождем, костяшки пальцев побелели от холода. По обе стороны от нас из пенной воды вырастали скалы. «Змей» днищем проскреб по отмели, но тут же вырвался на свободу, унося нас от шторма. На «Фьорд-Эльке» тоже раздавались команды, и вскоре ладья горделиво прошла в убежище, а ее капитан Браги Яйцо перегнулся за борт так, что его лысая голова почти касалась воды, – бросал лот.

К тому времени, как «Конь бурунов» и «Морская стрела» показались в проливе, мы успели бросить якорь, привязать «Змея» к скалам и утолить жажду. На бледных лицах датчан был написан такой ужас, словно они чудом спаслись из подземного царства Хель. Услышав наши приветственные возгласы, они заухмылялись в засолоневшие бороды, ибо знали, что славно потрудились, пройдя по штормовому морю на малых ладьях.

– А умелые они мореходы, – нехотя признал Аслак.

– Хорошему мореходу удача не помешает, – заметил Улаф.

– Знать бы еще, какие они воины, прежде чем вставать с ними плечом к плечу.

Слова его были встречены одобрительными возгласами, ибо в бою некогда выяснять, не дрогнет ли тот, кто рядом.

Мы снова шли на веслах, углубляясь все дальше в пролив. Вокруг отвесными стенами стояли скалы, вздымаясь в серое небо. Далекие вершины венчал мрачный лес. Скандинавы одобрительно закивали – все это напоминало им родину.

Миновав череду обмелевших перекатов, мы достигли самого узкого места пролива, где было так тесно, что четыре корабля, встав на якорь, заполнили почти все пространство между скалами. Течение здесь было слабое, а скалы укрывали от ветра. Мы вычерпали всю воду с палубы до последней капли и, когда стало ясно, что течи нет, расположились на ночлег.

Сигурд расхаживал по палубе, похлопывая нас по плечам, смеялся и говорил, что горд выходить в море с такой разношерстной братией. Голос его гулким эхом отлетал от скалистых стен. Теперь, когда опасность миновала, мы бахвалились, что нам любой шторм нипочем.

– Да Свейн посильнее ветры пускает, – заявил Брам Медведь, поднимая рог с медом и кивая Бьярни.

– В кружке эля волны и то повыше будут, – добавил краснорожий Хастейн, продирая гребнем спутавшиеся космы цвета соломы.

Сигурд улегся последним. Все, кроме дозорных, уснули. Где-то за бухтой бушевал шторм.

Глава 2

К утру дождь наконец иссяк, зато на смену ему пришел густой туман. Словно клоки непряденой шерсти, он медленно спадал со скалистых стен. Залив накрыла холодная тень – солнце еще не перебралось через макушки гор на востоке. Мы дышали в ладони и хлопали себя по плечам; парок от людского дыхания поднимался вверх, примешиваясь к туману.

– Разнюхать бы надо, что к чему. Кто со мной? – обратился Улаф к воинам, черпающим ложками горячую овсяную похлебку.

Водная гладь в бухте была такой спокойной, что мы подвесили котлы над балластом и вскипятили дождевую воду.

Кивнул только Флоки Черный – никому не хотелось карабкаться на незнакомый скалистый берег.

– Да нет тут ничего, Дядя. – Свейн Рыжий громогласно рыгнул, обозревая безжизненные утесы.

Воины ходили на соседние корабли, переговаривались с товарищами.

– Ты что же, думаешь, мы первые, кто укрылся здесь от злобного моря, Рыжий? – сказал Улаф, надевая шлем и завязывая его под подбородком. – Матерь волн будет посварливее Брамовой Боргхильды.

– По мне, так лучше сто раз по Темному морю пройти, чем Боргхильду разгневать, – пробормотал Брам себе в бороду.

– Те, что прятались тут до нас, наверняка не поленились осмотреться. Не то что вы, сучьи дети, – продолжал Улаф, беря копье. – А кое-кто из них мог и остаться. Сиськи Фригг! Да может, там за перевалом деревня, где у баб промеж ног все мхом заросло, так давно они мужиков не видали.

Воины нехотя взялись за шлемы и копья. Флоки возвел глаза к небу.

Ярл заплел бороду в тугую косу и перевязал ее кожаным шнурком, украшенным серебряной волчьей головой.

– Да, недурно бы размяться, Дядя. – Он усмехнулся. – А то чувствую себя таким же старым, каков ты с виду.

Ответа Улафа я не услышал – сзади послышался громкий всплеск.

– Чудище морское? – предположил Свейн Рыжий.

Мы подкрались к носу корабля и выглянули – никого. На других драконах последовали нашему примеру. Неожиданно кто-то завопил от боли, и на корабль посыпались стрелы. Они ударяли в палубу, плюхались в воду. Снова громкий всплеск. Тех, кто стоял на «Фьорд-Эльке», окатило водой. Между выцветших красных глаз Йормунганда воткнулась стрела.

– Злобные тут живут бабенки! – прокричал Брам Улафу, хватая шлем.

– Щиты! – скомандовал Сигурд, высматривая врага среди скал.

Еще один громадный валун пролетел в воздухе и оглушительно шлепнулся в воду.

– Корабль в щепки разнесет! – с ужасом воскликнул Пенда.

Не стоит задирать голову, когда сверху на тебя летят стрелы, но мы все равно выглядывали из-под щитов, и наконец я рассмотрел на горном кряже лучников. Много лучников.

Стрелы сыпались на все четыре корабля, вопили раненые. Я протолкнулся на корму, ища Кинетрит. Она укрылась под щитом Кальфа. Увидев меня, норвежец кивнул и отступил, а я закрыл ее своим щитом.

– Тебе нужен шлем, Кинетрит, – сказал я, вздрагивая, – стрела воткнулась в палубу рядом с моей ногой.

Кинетрит как-то странно рассмеялась. Я надел на нее свой шлем. Он почти закрыл ей глаза.

Снова равнодушный смех. Я стоял едва прикрытый краешком щита и без кольчуги. Если стрела пронзит мне шею, Кинетрит тоже рассмеется?

– Я добуду тебе шлем поменьше, – пообещал я.

– Меня нельзя убить, Ворон, – ответила она безразлично.

Боги, как она была красива, несмотря на холод, появившийся в голосе и в облике…

– Даже боги смертны, – пробормотал я, глядя, как воины перебираются с корабля на корабль и хватают мечи и щиты.

– Выйдут эти сучьи дети на честный бой? – взревел Брам. – Или только и могут, что метать стрелы да камни сверху?

– Асгот научил меня заклинаниям, – заговорщицки прошептала Кинетрит, словно дитя, открывающее секрет.

Мне стало не по себе. Она нездорова, вот годи и удалось запустить когти к ней в душу. Он убил моего приемного отца Эльстана, а теперь хочет отнять у меня Кинетрит.

– А как ты думал, почему он до сих пор жив? – сказала она, словно не замечая хаоса вокруг.

Уйди я сейчас и унеси щит, Кинетрит так и останется стоять со странной улыбкой на лице.

– Ты же вроде христианка, – упрямо возразил я.

Новая стрела со звоном отскочила от щита и, покрутившись веретеном, упала на палубу.

Кинетрит сплюнула, а глаза ее наполнились такой злобой, что мне захотелось шагнуть под град стрел.

– Ты рожден не думать, Ворон, – сказала она, – а убивать. Так иди и убивай.

Новый валун переломил связку весел на палубе «Фьорд-Элька» и отколол кусок от мачтового гнезда.

– Нет, останусь, раз тебе все равно, – ответил я.

– Поднять якорь! – проревел Сигурд. – Не станем биться с теми, кто лица своего не кажет.

Он шагал по палубе, отдавая приказы, а Флоки Черный и Аслак шли рядом, прикрывая его щитами. Нам везло только в том, что в ущелье клубился туман – он хотя бы немного скрывал корабли от врагов.

– Выходите, сразимся открыто, трусы! – Зычный голос Свейна эхом отозвался от скалистых стен. Он стоял, распростерши руки в стороны, и обращался к вершине утеса. – Да вы не воины, а дерьмо козлиное!

В его плечо, закрытое медвежьей шкурой, ударила стрела. Свейн крякнул, дернул древко и, плюнув на окровавленную стрелу, швырнул ее за борт.

– Да вас и моя сестрица побила бы! – Голос его прогрохотал в ущелье, будто с вершины обрушился камнепад.

Гребцы кидались к веслам, а я не решался ее оставить. Она неотрывно смотрела на отца Эгфрита. Тот стоял у мачты, безоружный, в одной шерстяной накидке, и простирал к вершине утеса деревянное распятие, будто один вид креста мог обратить врага в пыль.

– Ох и храбр коротышка, – заметил Пенда, указывая на монаха из-за щита.

– Дурень он, – сплюнул я и снова обратился к Кинетрит: – Подержишь?

На этот раз она растерянно кивнула и, подняв щит над головой, опустилась на корточки. Я схватил весло из связки и ринулся к скамье. Пенда поспешил за мной – Сигурд распорядился, чтобы одна половина воинов гребла, а другая закрывала щитами гребцов и себя. Один только Халльдор не сдвинулся с места. Он стоял у Йормунганда, без шлема и без щита, подняв опухшее лицо к небу и сжав рукоять до белых костяшек. Кузен Флоки надеялся быть сраженным вражеской стрелой или валуном. Тогда он не сгниет заживо от раны, а попадет в Вальхаллу как храбрец, павший в бою. И все же на него было жалко смотреть – не пристало могучему воину стоять и ждать смерти.

Палубы других драконов заполнились людьми и ощетинились веслами – корабли готовились к отплытию. И все это время в нас летели стрелы, валуны и даже галька, а мы проклинали хитрых тролльих сынов, что не хотят сражаться как мужчины.

Следующий валун угодил в голову одному из датчан на «Морской стреле». Тот застыл на месте, из-под шлема потекла струйка крови, и датчанин плашмя рухнул на палубу.

– Да, об этом не споют скальды, – крикнул Бьярни со скамьи. – Напомни мне потом, чтобы я забыл этот день.

Мы спешно отплывали. На палубе вперемешку валялись кое-как смотанные якорные канаты, одежда, оружие, миски с недоеденной похлебкой.

Я оглянулся на Свейна. Тот сидел мрачнее тучи. Флоки уж точно выглядел не веселее. Но что было делать? Если остаться в бухте, враг потопит наши корабли, а по скалам с мечом и щитом не вскарабкаешься. Сигурд понимал: в таком бою славы не добудешь, вот мы и бежали так же, как тогда от франков. Но на этот раз душу холодило недоброе предчувствие – впереди снова ждало открытое море, которое, наверное, до сих пор бушует там, за бухтой.

Какое-то время малодушные враги преследовали нас с вершин утесов, на бегу пуская стрелы, и, что самое оскорбительное, даже осмелились свистеть нам вслед, будто это мы трусы, а не они. Мы гребли изо всех сил, уходя на глубокую воду, дальше от врага и ближе к выходу в море. Оно по-прежнему клокотало.

– Хорошо, что отлив на нашей стороне! – крикнул Бьярни.

Я горько усмехнулся. Судя по тому, как все обернулось, боги играли с нами, словно кот с мышью, а чем это заканчивается, всем известно.

– Торовы яйца, не к добру это, – мрачно произнес Орм Пучеглазый, не разделяя настроение Бьярни.

Он держал щит над Арнвидом, а теперь встал у борта, всматриваясь в даль.

– Из огня да в полымя, – согласился с ним Хальфдан, доставая из-за ворота амулет с молотом Тора, чтобы Громовержец видел, кто просит его защиты.

Мы вели за собой остальных драконов. Улаф и Сигурд приказали гребцам оставить весла и заняться парусом – отлив неумолимо тащил нас в море. Взяли три рифа, и «Змей» стал послушнее, но стоит новому шквалу обрушиться на парус или волне перехлестнуть за борт, как мы окажемся беззащитными перед стихией и брошенными на милость Ньёрда. Я уже слышал, как шумят волны – белокурые дочери Ран. Они кидались на берег, разбиваясь в пенные брызги. Потом нас выплюнуло в водоворот. Нос «Змея» вздыбился и вошел в буруны. Волны сотрясали корабль, перехлестывались через борт, окатывали нас с головы до ног. Глаза саднило, руки коченели. Порой перед нами вырастала стена воды в три человеческих роста. «Змей» стонал – его вновь терзало бушующее море. Обломки стрел, кубки, миски катились под ноги, но мы упрямо налегали на весла, доверившись мастерству кормчего нашего Улафа и рулевого Кнута. Нам оставалось лишь грести что есть мочи и молить богов, чтобы пощадили нас и спасли от бесславной кончины.

Наконец мы вышли на открытую воду. Убедившись в том, что прибрежные скалы далеко, Сигурд отдал приказ сушить весла. Когда мыс остался по правому борту, в парус замолотил ветер, однако Улафу удалось его обуздать, и теперь мы не прорывались сквозь волны, а катились по ним. Играть с морем было опасно, но увлекательно. «Змей» летел по волнам, снасти бренчали, корпус корабля сотрясался.

Браги на «Фьорд-Эльке» и датчане на ладьях тоже следовали указаниям ярла, и все четыре дракона неслись на юг, подгоняемые ветром. Улаф и Сигурд просчитывали, как его поймать, а мы управляли парусом по очереди, то подтягивая, то ослабляя леера. В небе вихрилась серая туча, с пугающей точностью повторяя волнение моря. Мы проходили мимо окутанных туманом зеленых утесов и фьордов и одиноких остроконечных скал. Нас заливало дождем – от него не спасали ни шапки, ни промасленные шкуры. Северный ветер вознамерился разбить нас о скалы, он выл и скулил, но Кнут боролся с ним, налегая на румпель, и «Змей» боком шел по Темному морю, упрямо следуя нужным курсом. Солнца не было видно, лишь на востоке из-за черных туч над туманной землей пробивались розоватые лучи.

– Как славно, Сигурд! – прокричал Халльдор. Он стоял на носу корабля, держась за булинь [12]. Ледяные брызги хлестали его по лицу, мокрые волосы цвета темного золота прилипли ко лбу и щекам. – Разве не об этом все мы мечтаем?!

– Тебя назовут Халльдором, который смеялся над штормом! – прокричал Сигурд в ответ, улыбаясь. – Мы вырежем эти слова на твоем надгробии.

Гримаса еще больше исказила раздутое лицо Халльдора – ему было больно улыбаться. Но от слов ярла у гордого воина потеплело на душе, ибо не каждому воздвигают надгробие. Он посмотрел на Бьярни. Тот кивнул, будто заверяя его, что он уж постарается, выбьет руны на камне. Потом Халльдор снова подставил лицо брызгам и устремил взгляд в свинцово-серое небо, будто бросая ему вызов.

Позже в тот день мы подошли к длинной песчаной косе. Волны ударяли о берег, над которым, словно подхваченные ветром листья, кружили чайки, зато не было скал, с которых на нас могли бы посыпаться валуны и стрелы. Шел отлив, и другого такого места могло не встретиться до ночи, поэтому мы повернули к песчаной полоске суши в надежде, что она продолжается и за бурунами. Драконы мягко прошли по илистому дну, рассекая буро-зеленую пелену водорослей, и причалили к берегу. Перекрикивая свистящий в ушах ветер, мы вогнали колья в песок и привязали к ним причальные канаты. Лагерь разбивать не стали – на пустынном берегу негде было укрыться, может, поэтому на нем и не было никого, кто бы мог на нас напасть или на кого могли бы напасть мы.

«Змей» покачивался на волнах, словно еще шел по морю, воющий в уключинах ветер не давал уснуть. Я лежал среди мехов и шкур, глядя на плывущую меж черных туч бледную луну и думая о Кинетрит, когда из мыслей меня выдернуло какое-то движение на носу корабля. В тусклом лунном свете я разглядел Улафа и Халльдора, пожимающих друг другу руки. Еще там были кузен Халльдора Флоки Черный, Свейн Рыжий и Брам Медведь.

– Пора, – раздался рядом тихий голос, и крепкая ладонь сжала мое плечо.

Лицо Сигурда скрывала тень, только глаза поблескивали в темноте.

– Ступай, Ворон, принеси какую-нибудь блестящую вещицу. Достойную воина. – Его зубы сверкнули на мгновение, но то была не улыбка. – И, раз не спишь, приходи на берег.

– Да, господин, – произнес я ему вслед неожиданно хриплым голосом.

Потом выбрался из своего ложа и, поеживаясь, пошел по палубе мимо спавших мертвым сном воинов. Около трюма опустился на колени и подышал на ладони.

– Достойную воина, – бормотал я, поднимая доски и шкуры, закрывавшие груз.

На дне дубового сундука тускло сверкали драгоценности: броши, серебряные булавки, монеты. Я тихонько разгребал гривны, кольца и серебряные цепи, докапываясь до самого дна, чтоб ничего не пропустить в темноте. Неожиданно среди холодного металла попалось что-то теплое. Я поднес вещицу к слабому свету. Отполированная временем и руками людей костяная фигурка была не похожа на остальные сокровища в сундуке, но источала силу, потому что изображала Тюра – бога воинской доблести. Единственной рукой – другую откусил волк Фенрир – Тюр сжимал рукоять меча. Спереди шлем заканчивался наносником-стрелкой, широко раскрытые глаза сверкали яростью. Фигурка была размером с кулак, а подставкой служили сапоги, которым резчик придал вид меховых.

– Сначала вышвырнул наше серебро за борт, а теперь воруешь то, что осталось? – проворчал Остен.

Единственный его глаз блеснул в полосе света, пробивавшейся сквозь обшивку «Змея».

– Иди досматривай свои сны блудливой овцы, Остен, – огрызнулся я.

Сжимая в кулаке фигурку, я осторожно пробрался среди храпящих воинов к носу корабля, перелез через борт и по сходням спустился на посеченный ветром берег. Там, куда долетела бы стрела, но не доставали пенящиеся волны, подрагивал огонь. Я пошел на свет. Поджилки у меня тряслись от предчувствия, что здесь вершится какой-то темный сейд [13]. Я не знал, зачем все эти люди вылезли ночью из-под теплых шкур и собрались на пустынном берегу, но совсем не удивился, что Асгот среди них. А вот при виде Кинетрит у меня похолодело внутри.

Услышав шаги, воины обернулись, некоторые кивнули в знак приветствия. Халльдор покосился на меня краем заплывшего глаза; второго глаза вовсе не было видно. Так, наверное, выглядят злобные тролли из детских ночных кошмаров. Непослушные губы дрогнули в улыбке, и он опять повернулся к Асготу, который что-то тихо ему говорил. Халльдор выглядел так, будто приготовился к битве со Змеем Мидгарда: кольчуга начищена до блеска, на поясе ножны, только шлема не было – наверное, он уже не налезал на раздувшуюся голову. Тут я заметил в тени Халльдора Черного Флоки – в руке меч, лицо нахмурено – и неожиданно понял, что означали слова Сигурда.

Я сплюнул попавший в рот с ветром песок и протянул ярлу фигурку Тюра. Повертев ее в руках, Сигурд неодобрительно хмыкнул:

– Видал я вещицы, которые блестят ярче, Ворон.

– Получше ничего не нашел? – проворчал Улаф.

Я пожал плечами, жалея, что не принес гривну, кольцо или просто пригоршню серебра.

– Пойдет и это, – сказал Сигурд, кривя бровь, потом кивнул Флоки.

Тот выступил вперед, и меч в его руке слегка колыхнулся, будто учуял запах крови. Горько усмехнувшись, Халльдор дрогнувшим голосом произнес:

– Ну что, кузен, не видать нам смерти от старости.

Свейн с Брамом переглянулись. Ветер трепал их волосы и бороды. Многозначительно кивнув Сигурду, Асгот отошел от Халльдора. «Вот-вот свершится», – подумал я, глядя на Кинетрит. Но она смотрела на Халльдора так, будто тот уже мертв и похоронен, и что-то неслышно шептала.

– Жди меня в Вальхалле, брат, – произнес Флоки Черный. В глазах его читалась мрачная решимость, на скулах ходили желваки. – Скоро свидимся.

Порыв воющего ветра принес холодное дыхание вспененного моря. Мне захотелось покрепче запахнуть плащ.

– Смотри, оставь мне меду, жадный сукин сын, – погрозил пальцем Брам. – Да пусть одна или две молодки с лебединой грудью греют для меня постель. Уж позаботься о том, чтобы старина Брам не стоял под дверью, когда перейдет Биврёст и явится в Вальхаллу.

Халльдор кивнул, по-прежнему глядя на Черного Флоки. Тот жестом призвал его тоже взять в руки меч. Клинок Халльдора скрежетнул, покидая ножны.

– Я дам тебе кое-что в дорогу, Халльдор, сын Олега. – Сигурд выступил вперед и протянул Халльдору фигурку Тюра. – Не серебро, – добавил он почти извиняющимся тоном, – зато сам сможешь судить, похож ли могучий ас на свою копию. Работа искусная. – Сигурд поднял фигурку повыше, чтобы все могли разглядеть ее в пепельном свете луны.

Судя по виду Халльдора, он был не разочарован, а наоборот – тронут. Воин, над которым нависла холодная тень смерти, понимал, что получить из рук ярла фигурку храбрейшего из богов дорогого стоит.

Сигурд подошел к Халльдору. На какое-то мгновение показалось, что они сейчас обнимутся, но неожиданно в воздухе сверкнула сталь, и раздался глухой стон. Сигурд прижал Халльдора к себе с такой силой, что не до конца заплывший глаз несчастного выпучился. Флоки рванулся вперед, однако Улаф остановил его жестом. Сигурд обхватил Халльдора еще сильнее, не давая ему выронить меч. Потом прошептал что-то, отчего по губам умирающего, будто камешек по воде, скользнула улыбка. Халльдор издал протяжный вздох, голова его склонилась на плечо ярла, ноги подкосились, но Сигурд не давал ему упасть, пока жизнь окончательно не покинула тело. Все мы замерли, не в силах пошевелиться, а у меня в горле застрял ком размером с куриное яйцо.

Медленно Сигурд опустил Халльдора на вихрящийся песок. Все повернулись к Флоки, который оттолкнул руку Улафа и метал гневные взгляды на Сигурда.

– Это должен был сделать я, его брат! – проговорил он со злостью. – Я должен был избавить его от страданий! – Флоки так и не опустил меч, и на мгновение мне почудилось, что клинок по-прежнему жаждет крови.

– А я – его ярл, Флоки, – ответил Сигурд с горькой усмешкой, – и побратим. – Он поднял повыше меч, которым пронзил сердце Халльдора.

Костяная рукоять, как и рука ярла, была вся в крови, от клинка поднимался парок, растворяясь в ночном тумане.

– Я поступил по праву. Халльдор слишком долго ждал смерти и держался так стойко, что любой воин позавидует. Незачем ему было стоять тут всю ночь и ждать, что меч вот-вот вопьется в его тело. Все кончено. Все мы свидимся с Халльдором в лучшем чертоге Одина, когда придет время. – Он покосился на лежащее у его ног тело, на опухшее, мертвое лицо одного из своих побратимов и устало повторил: – Все кончено.

Флоки ослабил завязки плаща и неохотно кивнул, зачехляя меч. Потом подошел к бездыханному телу своего двоюродного брата. Свейн предложил помочь, но Флоки мотнул головой. Затем поднял Халльдора к себе на плечо и пошагал готовить погребальный костер.

– Отправляйтесь почивать, дамы, – усмехнулся Улаф и сплюнул харкотину, словно положив конец этой истории. – Завтра поплывем дальше, если Ньёрд соизволит пускать ветры туда, куда надобно.

– Нам так на веслах горбатиться, а у этого сукиного сына Халльдора уже, поди, борода в меду Одина, – пожаловался Брам Свейну.

Тот кивнул в ответ, и они поплелись по берегу вслед за Асготом, Улафом и Кинетрит.

Ко мне подошел Сигурд, его глаза тускло блеснули в полумраке.

– В следующий раз, когда тебя попросят найти что-нибудь блестящее, неси браслет или пригоршню серебра, – сказал он, – а не старую безделушку.

– Да, господин, – ответил я, почесывая бороду, но ярл уже шел к бушующему морю – смывать с себя кровь.

Глава 3

На рассвете Сигурд с возвышения кормы сказал несколько слов о Халльдоре. О его храбрости и о том, как мужественно он принял смерть, после таких-то мучений.

– Норны соткали мрачный узор для Халльдора, – говорил Сигурд, и ему отвечали согласным бормотанием, – но все же умер он так, как все мы хотели бы умереть: среди братьев и с мечом в руках. Даже прядильщицам судеб не всегда под силу отнять у нас это право.

Мы соорудили погребальный костер и возложили на него Халльдора вместе с тем, что понадобится ему по ту сторону Моста-радуги. В одной руке он сжимал меч, а в другой – фигурку Тюра, которую дал ему Сигурд перед смертью. Даже мертвому, бедняге не везло: как только мы подожгли белесый, выглаженный морем плавник, смоляно-черные тучи принялись жалить нас дождем; то и дело сверкала молния и слышались глухие раскаты грома, пробиравшие все живое до костей. Долго-долго хворост просто дымился, а когда пламени удалось одержать верх над дождем, оно только подпаливало труп. Собравшиеся вокруг кутались в меха и шкуры и, наверное, со страхом думали, что однажды такая жалкая участь может грозить и им.

В конце концов Бодвар вспомнил, что у нас осталось несколько бадей тюленьего жира. Мы накидали его пригоршнями на хворост, одежду и даже бороду Халльдора. Улаф подбавил в костер сухой сосновой смолы, и тот наконец начал разгораться. Все вздохнули с облегчением, хотя бы потому, что согрелись. К низким тучам устремился столп грязного дыма. Лужи, до которых доставало пламя, шипели и исходили паром. Мы смотрели на костер сквозь белесую пелену и переговаривались, когда стихал гром; дерево трещало и свистело в огне, кожа Халльдора пузырилась и лопалась.

– Если меня убьют, заставь Эгфрита сказать что-нибудь. – Пенда задумчиво глядел на пламя, с его шерстяного плаща каплями стекала вода. – И пусть похоронят меня как следует. Хорошо и глубоко. – Он поморщился. – Яму выкопать помоги – не хочу, чтобы собаки разрыли мою могилу и сгрызли кости, – но говорит пускай монах.

Я поглядел на шрам, пересекавший лицо Пенды, и подумал, что от этой раны он мог умереть так же, как умер Халльдор.

– Да я тебе такую яму выкопаю, что в ней Свейн стоя поместится, – пообещал я. – И к черту Эгфрита. Я сам про тебя скажу, Пенда. Почту за честь.

– А скажу я вот что: «Сегодня мы хороним Пенду. Тот еще был сукин сын».

– Ну и хватит, – ухмыльнулся он и вновь стал смотреть, как бороду Халльдора пожирает оранжевое пламя.

Мы пробыли в этом жалком месте еще два дня, а когда ветер наконец поутих, отгребли песок от кораблей и стали готовиться к отплытию. Нам удалось наловить макрели, а еще на мелководье попадались сплюснутые, похожие на глаз великана рыбы, вкуснее которых я не ел. Мы развесили промокшие шкуры по бортам на просушку и уселись на скамьи – нам не терпелось покинуть этот коварный, продуваемый ветрами берег и найти воды поспокойнее. На веслах шли, пока не достигли глубокой воды, где не было ветров, которые обычно крутятся в тени скалистых берегов. Потом все четыре корабля подняли паруса. Мы по очереди тянули и ослабляли шкоты [14], а в остальное время играли в тафл [15], глазели на борющихся с ветром морских птиц или на бесконечный берег.

Еще несколько дней мы шли не останавливаясь, только на ночь бросали якорь в устьях укромных бухт, а лишь займется заря или задует попутный ветер, продолжали путь – так меньше был риск, что на нас нападет кто-нибудь из-за скал. Наконец погода смягчилась. Серое море, которое до того бушевало и вздымалось волнами, будто по дну его, свиваясь в кольца, стелился хвост самого Йормунганда, теперь сердито зыбилось. Дождь, впивавшийся в кожу острыми струями, сменился едва заметной моросью. Воины вновь начали шутливо поругиваться – верный знак того, что они воспряли духом. Но теперь, когда шторм закончился, у Сигурда появилось время поразмыслить над тем, что делать с датчанами.

– Им нужно снаряжение, – сказал он Улафу как-то в сумерках, когда солнце в очередной раз ускользнуло из пасти Сколла где-то за краем мира.

Мы стояли на якоре в скалистой бухте, где вода была спокойной и хорошо ловилась рыба.

– Да уж, – ответил Улаф, жуя кусок копченой свиной ноги из оставшихся припасов. – Без оружия нужны они нам, что вымя быку.

Сигурд поглядел на корабли датчан – мореходы, похоже, не унывали, несмотря на выпавшие испытания. Тем, кто считал, что обречен сгнить до вонючей жижи во франкской темнице, и самый сильный шторм покажется избавлением.

– Встанут с нами в стену щитов, если понадобится, – кивнул Сигурд.

– Чур в самом последнем ряду, – простонал Улаф, – и пусть только попробуют проткнуть кого-нибудь из нас своими чертовыми копьями, я из их кишок веревки совью!

Над холмом, поросшим падубом, тисом и ивой, поднимались струйки дыма – судя по всему, там была большая деревня. Сигурд понимал, что у воинов застоялась кровь в жилах, а лучший способ ее разогнать – подраться как следует да добра награбить. Однако он не знал ничего ни об этих землях, ни о людях, их населявших, и если мы напоремся на искусного в бою врага, датчанам без снаряжения против него делать нечего.

– Я еще не видел их в бою, Сигурд, – произнес он с сомнением в голосе. – Волосатая задница Тора! Да эти датчане щуплые, что воробьи, ветром снесет.

– Они выстоят, Дядя, – сказал Сигурд. – Но я не стану просить их идти на врага без шлемов и щитов. Сперва надо узнать, что за люди тут живут.

– И какой у тебя план, Локи? – усмехнулся Улаф, оглядываясь на датчан, бросивших якорь рядом с «Фьорд-Эльком». – Флоки Черного пошлешь разнюхать, что к чему?

Сигурд поджал губы и промолчал. Тогда Улаф повернулся к Ирсе.

– Подними задницу и притащи сюда этого жалкого сукиного сына Флоки, – приказал он. Потом вынул из-за пояса гребень и принялся, морщась, расчесывать спутавшуюся бороду. – Да еще захвати чего-нибудь глотку смочить.

– А его нет на борту, – сказал Орм Пучеглазый, справлявший нужду за борт; от горячей струи в рассветный воздух поднимался парок. – Когда бросили якорь, он был на корабле. А после я его не видал.

Рука Улафа с гребнем замерла, а брови недоуменно изогнулись. Сигурд ухмыльнулся.

* * *

Флоки вернулся, когда небо на востоке омыли багряные лучи зари. О его приходе возвестили пронзительные крики черноклювых чаек, хлопотавших на скалах. Он уж точно этому не обрадовался – Флоки предпочитал действовать бесшумно. Он бы и у самого Одина бороду украл, да так, что на того и ветерок не подул бы. Одетый лишь в портки, Флоки вскарабкался на борт и стряхнул воду с длинных волос цвета воронова крыла. На берег с собой он брал только длинный нож, который принялся сразу же вытирать сухой тряпицей. Но даже с одним ножом Флоки был опасен, как тонкий лед на озере. Шутить с ним, как и с Пендой, мог лишь дурак.

– Надеюсь, вы, свиньи чванливые, оставили мне поесть? – спросил он, вытирая лицо.

Арнвид побледнел, вспомнив, что уже раздал последние куски копченого мяса и сыра. Теперь придется признаться Флоки, что все, что осталось, – сушеная рыба да затхлый мед. Дым над холмом привлекал Сигурда еще и поэтому – нам нужна была еда.

– Ах ты, вонючее козлиное дерьмо! – заорал Флоки, видя страх на лице Арнвида. – Я задницу морожу, пока вы тут нежитесь, как ежи в теплой норе, а стоит вернуться – и на тебе, какой-то вонючий ублюдок сожрал мою долю!

Шрамы, пересекавшие грудь Флоки, сморщились и побелели от холодной воды. Он поежился и бросил еще один гневный взгляд на Арнвида, а затем направился к Сигурду. Тот ждал, сложив руки на груди; ветер колыхал его бороду, заплетенную в толстую косу, и развевал золотистые волосы.

– В следующий раз другого кого-нибудь посылай, Сигурд, – проворчал Флоки, натягивая сапоги.

– Если б я другого послал, ты бы скулил еще сильнее, – ответил ярл, обмениваясь многозначительным взглядом с Улафом.

– Тогда жратвы бы хоть оставил, у меня в брюхе волки воют, – усмехнулся Флоки.

– Лучшего пса перед охотой не кормят, – ответил Сигурд, подмигивая Улафу.

– Но если ты принес хорошие вести, скоро будет чем брюхо набить.

– Разжиреем, как ты, Дядя, – сказал он, просовывая голову в ворот чистой рубахи.

Итак, двадцати датчанам предстояло стать наживкой на крючке братства. Правда, Сигурд сказал не «наживка», а «наковальня», подразумевая, что братство будет молотом, но я чувствовал себя наживкой, когда вместе с датчанами вел «Морскую стрелу» к берегу в сгущающихся сумерках. Хорошо, что Пенда упросился со мной, – ему не терпелось обагрить меч свежей кровью. Оставив остальных волков в тихой бухте, мы обогнули мыс и вскоре подошли к широкой гавани, где на волнах мирно покачивались рыболовные челны. Вдоль берега тянулись причалы, где кроме лодок стояли еще и ладьи, а значит, за невысоким голым холмом лежала большая деревня.

– Похоже, мы кому-то рыбачить помешали, – злорадно ухмыльнулся Пенда, когда лодки бросились от нас врассыпную, как блохи от огня.

Мы высадились на берег с жалким снаряжением: копьями, несколькими секирами и охотничьими луками. Кольчуг не было, а шлемы мы с Пендой оставили на «Змее», настояв все же, что мечи возьмем с собой.

– Да что за люди тут живут? – спросил датчанин по имени Агнар, касаясь амулета на шее и сплевывая на песок.

Местные жители, которые сначала стояли, гадая, кто мы такие, теперь кинулись вверх по холму, словно вспугнутое стадо. Они и на людей-то были не похожи: кожа темно-синюшная, как у трупов, пролежавших неделю в могиле, бороды черные или седые, а на головах намотано полотно.

– Никогда таких не видал, – изумился Рольф, метнув копье в одного из них и промахнувшись. – На мертвецов похожи!

– Это же драугры! [16] – завопил другой датчанин.

Мы побежали вслед за странными синелицыми людьми, оставив четырех датчан во главе с Огном охранять «Морскую стрелу».

– Чертовы ноги, будто не мои! – прокричал Пенда на бегу, однако он, как и я, ухмылялся в предвкушении удачной охоты: добыча в ужасе пыталась спастись, и жар погони еще сильнее горячил кровь.

Бежалось по песку трудно, да и ноги не слушались после корабля, но будучи налегке – без тяжелых кольчуг и щитов, – мы стремительно сокращали расстояние. Внутри закипала радость от того, что впервые за долгое время под ногами твердая земля, а не палуба «Змея».

Кто-то из датчан заулюлюкал, копьем пригвоздив седобородого старика к песку, – среди вороха белых одежд расплылось алое пятно. Мы бежали мимо брошенных рыболовных сетей, корзин с уловом и перевернутых лодок к видневшемуся впереди корявому подлеску. В темноте раздавались похожие на вой крики темнокожих людей. Словно раненые звери, они совершали гибельную ошибку – вели нас к своему логову: нагромождению белокаменных хижин с навесами из хвороста, кое-как освещенному фонарями и масляными плошками.

Засевший где-то лучник выпустил в нас стрелу. Потом еще один – стрела просвистела на расстоянии вытянутой руки от моего лица. Я чуть было не закричал: «В стену щитов!» Впрочем, рассчитывать на сплоченность не приходилось – сейчас мы были не воинами, а грабителями без щитов, и, встав плечом к плечу, превратились бы в легкую мишень для стрел и копий.

В узком проулке датчанин, склонившись над убитым синелицым, разматывал полотно у того на голове, ахая, что оно никак не кончается. На белых стенах домов замелькали причудливые зловещие тени – датчане выбивали двери и выволакивали на улицу темнокожих женщин и детей.

– Ворон! – закричал Пенда, указывая на северо-восток. – Грядет заварушка! – Глаза уэссекца блестели, шрам на лице казался белым в свете огромной луны.

Некоторые датчане бросили женщин и сбежались ко мне. Им не терпелось проявить себя в настоящем бою, что было кстати, потому что впереди показалась кучка темнокожих мужчин с щитами, судя по всему, обитых железом – в них отражался свет факелов. Воинов было семь или восемь, но к ним подходили еще, некоторые на ходу натягивали тетиву на луках.

– Как они еще дышат-то с таким цветом кожи? – недоумевал один из датчан.

– Ждут, что мы первые ударим, – сказал Пенда.

Синелицых становилось все больше, и они знали: чем дольше мы выжидаем, тем больше своих подоспеют к бою.

– Надо ударить по ним, – сказал я Рольфу на норвежском, – и чем скорее, тем лучше.

Рольф поджал тонкие губы и почесал впалую щетинистую щеку.

– Я все думаю: что внутри той «титьки Герд»? – Он кивнул на странное с виду сооружение.

Датчане заухмылялись. Герд была прекрасной великаншей, ради которой повелитель дождя Фрей отказался от саморазящего меча.

– То, что там находится, для них ценнее женщин, их они так не защищают.

Рольф был прав. Люди в широких одеждах не торопились покинуть свой пост у каменной башни размером с три-четыре дома, которую венчала гладкая и круглая, как голова Браги, крыша. Ее опоясывали деревянные мостки, освещенные факелами, так что постройку было хорошо видно издалека даже ночью.

– Сдается мне, там у них серебро, а может, и золото.

– Зови своих, Рольф, – сказал я, прикидывая на глаз количество врагов.

Многие с виду были неплохо вооружены, но мы превосходили их числом.

– Датчанам придется пустить в ход каждое копье, – сказал я. – Если не нападем сейчас, враг осмелеет.

– Надо бить, – прошипел Пенда, – пока не вспомнили, что они не бабы в юбках.

Большинство датчан продолжало грабить дома и насиловать женщин. Один из синелицых размахивал руками, указывая на нас, и вопил как сумасшедший. «Пора», – подумал я, мысленно прося у Одина-Копьеметателя побольше отваги.

– Ты идешь или нет, христолюбивый овцедрал? – обратился я к Пенде и крепче сжал в одной руке копье, а в другой – меч.

А потом с криком, от которого и мертвый бы проснулся, ринулся на врага.

В бою есть упоение – бесшабашное, дикое чувство, лишающее нас достоинства, разума и всего того, чем мы отличаемся от зверей. Еще есть страх, но когда проливается первая кровь, страх уступает место жажде убивать, ибо если не убьешь ты – убьют тебя.

Мое копье лязгнуло по обитому железом щиту; оказавшийся рядом датчанин махом врубил секиру в обод и дернул щит на себя, а я вонзил меч в чернобородое лицо – череп чавкнул и раскололся. Я оттолкнул труп в сторону и с ревом ринулся вперед, взламывая стену щитов, пока враг не успел опомниться. Крутанувшись, я всадил копье одному из врагов между лопаток, Пенда подсек ему ноги, а датчане вгрызлись в строй синелицых, словно стая голодных псов. С дикими воплями они рубили секирами направо и налево, нисколько не заботясь о собственной шкуре. Темнокожие тоже вопили. Это была жестокая, неистовая схватка – один взмах блестящего клинка в лунном свете, и человек мертв.

– Твои датчане – псы бешеные! – прокричал Пенда, поражая копьем темнокожего, который пытался унести ноги.

Я занес копье, делая вид, что прицеливаюсь, но противник разгадал мой маневр и тяжелым кривым мечом выбил копье у меня из рук. Я ударил его локтем в подбородок, отступил на полшага и, размахнувшись, вонзил клинок ему в шею. Глаза темнокожего закатились, колени подогнулись. Я выдернул клинок, и темная кровь обагрила белую, омытую лунным светом стену. Рядом датчанин с ужасающим рыком прыгнул на врага, нанося тому удары ножом в лицо и в грудь. Я прислонился спиной к стене, переводя дух и наблюдая за тем, как затихает бой.

– Не всех перебили, – сказал Пенда, указывая на трех темнокожих, которые, побросав оружие, удирали, пока их товарищи гибли в резне.

Опустившись на колени перед одним из трупов, я разрезал на нем одежду. Датчане со смехом срывали окровавленную одежду с другого трупа в надежде поживиться. Двое их товарищей полегли, несколько были ранены, но датчане знали, что проявили себя храбрыми воинами, и теперь упивались радостью оттого, что остались живы.

– Они сражаются не как воины Сигурда, – сказал Пенда, зачехляя меч; он едва вспотел, в то время как я заливался потом, а мои руки и ноги дрожали. – Умения им не хватает, но не думаю, что вон те это поняли. – Он кивнул в сторону чернокожего мертвеца в белых одеждах. – Мертвому все равно.

– Да уж, – согласился я, зачехляя клинок и отвернувшись к забрызганной кровью стене, чтобы помочиться.

Когда я повернулся обратно, там стоял Рольф с широченной ухмылкой на измазанном кровью лице.

– Теперь вы знаете, как датчане сражаются, – с гордостью произнес он, – даже если у них всего несколько захудалых копий да секир. – Он покосился на трупы, на которых, вопреки ожиданиям, не оказалось ничего ценного. – Синелицые никогда раньше с датчанами не встречались.

– И уже не встретятся, – ухмыльнулся воин по имени Бирньольф, обнажая гнилые зубы.

Стоявший рядом с ним датчанин зажал между ног блеющую козу и перерезал ей глотку.

– Все узнают о вашей храбрости, Рольф, – сказал я. – Сигурд будет доволен, когда услышит, что датчане – бесстрашные воины.

– Теперь посмотрим, что тут у них, – сказал я, глядя на внушительных размеров сооружение перед нами, и неожиданно подумал, что на деревянных мостках могут быть стражи, готовые сбросить на нас что-нибудь тяжелое. – Видели что-нибудь подобное раньше?

Пенда почесал макушку и ответил, что не видел. Потом смерил взглядом окованную железом дубовую дверь высотой почти в два моих роста.

Однако биться в дверь не пришлось вовсе. Мы озирались вокруг, ища, чем бы ее проломить, а Рольф повернул железное кольцо, и дверь отворилась, выпустив наружу сладковатый дымный душок.

Рольф удивленно поднял брови, а Пенда возвел глаза к небу, удивляясь нашей глупости, – мы-то были готовы дверь в щепки разнести.

Несколько датчан стояли в дозоре, вглядываясь в темноту – не появятся ли с севера еще синелицые, – а остальные вошли в странный каменный дом, жадно рыская глазами в поисках серебра.

– Да что это за место? – Пенда поморщился от сильного запаха, осматриваясь в полутемной, освещенной свечами комнате. – Ни скамей тебе, ни лежанок… Поганого ведра даже нет! Похоже, синелицые уже все растащили. Да у Свейна в башке добра больше, чем в этом убогом – месте.

– Может, это церковь, Ворон? – спросил Рольф – он слышал, что мне довелось пожить среди христиан.

– Если церковь, то непохожая на все, что я видел. – Я провел ладонью по гладкой стене, выложенной синими камушками размером не больше кольчужного кольца; темно-синими, как штормовое море, голубыми, как летнее небо. Однако на восточной стене камушки были желтыми, как первоцветы. Они обрамляли дверной проем, за которым виднелась неглубокая ниша с росписью из причудливо изогнутых знаков.

– В церкви был бы крест. – Я зачерпнул воды из каменной чаши и смыл с лица запекшуюся кровь.

– Мутит уже от этой вони, – проворчал Пенда и указал на северо-восточный угол, откуда наверх уходила витая каменная лестница, заканчиваясь вспученной, непонятно на чем держащейся крыше.

– Пойдем наверх, – позвал он, – может, сокровища спрятаны там.

На всякий случай я вынул меч и стал подниматься по узкой лесенке, думая о том, сколько же времени ушло на то, чтобы вырезать каждую ступеньку, и надеясь, что наверху не напорюсь на вражеские клинки. Толкнув еще одну дверь, я осторожно ступил на деревянный мосток, который мы видели снизу. Мне казалось, что доски вот-вот проломятся и я убьюсь насмерть, но вскоре понял, что мостки, как и весь дом, сработаны крепко и упасть можно, разве что перегнувшись через перила.

– Никогда так высоко от земли не забирался, – бросил я Пенде, разглядывая жилища и темные закоулки внизу.

Где-то непрестанно лаяла собака, но в остальном все было тихо. Слишком тихо. С юга доносился низкий рокот моря, которое скрывали темнота и поросший подлеском холм.

– Здесь как-то ближе к богу, – сказал Пенда серьезно.

Непривычно было слышать от него такие слова.

– Чертовы язычники, – проворчал он. – Не хотел бы я здесь оказаться, выпив бурдюк Брамова меда. И так голова кругом идет из-за странной вони…

После едкого запаха в зале воздух наверху казался прохладным и чистым. Пенда велел мне знаками, чтобы я шел по мостку в одну сторону, а он пойдет в другую, и встретимся мы на другой стороне. Я осторожно начал свой путь, вглядываясь в ночь и думая о том, что уэссексец сказал о боге.

– Вроде все-таки церковь, – предположил я, когда мы встретились на западной стороне крыши. – Может, люди тут не кресту поклоняются? Клянусь Фригг, они не похожи на христиан. Значит, и церковь у них другая. Что, вправду чувствуешь, что твой бог рядом?

Когда я это спросил, по спине у меня пробежал холодок, потому что бог Пенды и мой бог были врагами.

Все время пока мы шли обратно на северо-восточную сторону, уэссексец задумчиво скреб шрам на лице, а дойдя до места, покачал головой и повернулся ко мне.

– В церкви было бы что-то такое, что стоит защищать. Нет, это не церковь. Отсюда хорошо наблюдать, не идут ли враги, – признал он, одобрительно похлопывая по деревянным перилам.

– Нас-то они не увидели, – возразил я, снова зачехляя меч.

Мы поставили трех датчан дозорными на мостках и, разбившись по двое, принялись прочесывать дома в поисках ценностей. Жители деревни скрылись, пока их защитники сражались с нами в тени огромного дома. Пенда сказал, они вполне могли сделать вид, будто защищают сокровища, чтобы отвлечь нас от убегавших, и, по правде говоря, я был этому рад, потому что знал, что датчане сделали бы с теми, кто им попался.

– Ты что же, думаешь, эти нехристи оставили бы сокровища лежать на виду? – спросил Пенда, вытаскивая побрякивающий мешочек из-под детской колыбели.

Он развязал тесьму, и на ладонь ему посыпалось серебро.

– Попомни мои слова, этот вонючий дохляк Рольф со своими разбойниками готовы себе в зад монеты запихать, лишь бы с Сигурдом не делиться, и ходить клацать ими, как старая потаскуха – зубами.

– А это ты ему покажешь, Пенда? – спросил я, кивком указывая на поблескивающую горстку монет у него в ладонях.

– Можешь не ухмыляться, парень, – сказал он, ссыпая монеты в мешочек. – Это мое по праву. Разве я не был приманкой в ловушке? – Он заткнул кошель себе за пояс и с хрустом расправил плечи. – Ладно, хватит стоять тут просто так. – Потом похлопал по мешочку. – Где-то есть еще, и проклят я буду, если позволю чертовым датчанам захапать все серебро в свои грязные лапы.

В двери неожиданно появился Рольф. От меня не укрылось то, что он бросил взгляд на пояс Пенды.

– Горм тут нашел кое-что, вам бы взглянуть, – сказал он и шагнул обратно в ночь.

– Надеюсь, что-нибудь съестное, – проворчал Пенда. – Хорошо бы свинью. Да все, что бегает, пойдет. Я наелся вяленой рыбы так, что до Судного дня хватит.

Но то, что нашел Горм, не стал бы есть даже вконец оголодавший пес.

– Я думал, там эль. Ну, или вино. – Датчанин стоял у открытой бочки, уперев руки в бока.

Все сбежались посмотреть на находку в надежде пропьянствовать оставшуюся ночь. Рольф кивнул Горму. Тот ухватился за край бочки и повалил ее набок. На пол выплеснулась жижа, а вместе с нею – пять отрубленных голов. В воздухе тут же засмердело. Если б не землистый цвет, можно было подумать, что головы отрублены сегодня утром.

– Боги славные! – воскликнул датчанин. Пенда осенил себя крестом, когда Бирньольф подцепил одну копьем.

– В жижу, наверное, добавлено какое-то зелье, – сказал Рольф, – не похоже, чтобы бедняги перед смертью дышали тем же воздухом, что и мы.

Мне подумалось, что Рольф прав, потому что шеи были не окровавленными, а такими же пепельно-серыми, что и сами головы.

– А мы еще кое-что нашли. – Датчанин по имени Туфи размахивал в лунном свете серебряным крестом.

Датчане отшатнулись, но Туфи нисколько не смущало, что крест может обладать какой-нибудь магической силой, и он продолжал махать им, пугая товарищей.

– В запертом сундуке лежал, завернутый в гнилую шкуру. Тяжеленный! Представьте только, сколько гривн или браслетов можно из него наделать, – ликовал Туфи.

«Да уж», – подумал я. Крест был длиной с мою руку.

– Уверен, это вон того, – сказал Пенда, указывая на голову с русой бородой, более ухоженной, чем у нас, что было странно, учитывая обстоятельства.

– Значит, Белого Христа синелицые тоже не любят, – сказал Бирньольф, накручивая заплетенную в косу бороду на толстый палец. – Может, надо было торговать с ними, а не убивать… Отдали б им христиан Сигурда, а они нам – своих женщин.

Датчане загоготали, а я не стал объяснять Пенде, что он сказал.

– Лучше радуйся, что не твоя голова мокнет в чане у синелицых, – сказал я Бирньольфу.

– А теперь – за работу. Если мы все правильно рассчитали, времени мало. Соберите серебро, какое найдете, и сожгите все, что горит. Потом соберемся у Титьки Герд. – Я указал на странную пустую башню. – Если попадутся горшки, набейте их землей и тоже тащите сюда.

– У себя на родине мы едим мясо, а не грязь, Ворон, – сказал, сдвинув брови, высокий датчанин с седоватой бородой.

– Горшки для того, чтоб сверху кидать, а не для стряпни, – объяснил я. – Но еда нам тоже нужна, так что тащите всё; козы две-три не помешало бы. И головы захвати, Горм, – сказал я, глядя на датчанина. – Они ведь тяжелые, так?

– Да как любая голова. – Горм пожал плечами.

– Вот и неси, – повторил я. Затем повернулся и направился к Гердовой Титьке, по пути пнув лающую собаку и чуть не лишившись за это ступни.

Позже, когда моих ноздрей достиг запах жарящегося мяса, от которого рот наполнялся слюной, я подумал, что нам должно повезти больше, чем христианам, чьи головы теперь торчали на копьях у датчан за спинами.

Глава 4

Синелицые пришли, когда на востоке заалел рассвет. Сначала появились всадники на высоких, тонконогих скакунах. Они выстроились в линию на поросшей подлеском кромке холма, что доказывало, что враги неглупы. Наверное, проскакали сначала по берегу, высматривая корабль. Если так, то Огн с датчанами на «Морской стреле» уж точно их заметили, отплыли подальше и укрылись в бухте недалеко от берега. Однако синелицые отрезали нас от моря и собирались прикончить.

– Ты моложе и зорче. Сколько их там? – спросил Пенда.

Мы стояли на мостке Гердовой Титьки, прикрыв ладонями глаза от лучей восходящего солнца. Утро было тихим и ясным, кроваво-красная заря разлилась до самых далей. Высоко в небе чернели точками птицы, а еще выше, под самой крышей мира, скользили редкие облака, гонимые ветрами, слишком далекими, чтобы чувствовать их дыхание здесь, на земле.

– Да как их сосчитаешь, ежели они не стоят на месте, – сказал я. – Двадцать пять или тридцать.

Кони вытягивали шеи и нетерпеливо ржали – наверное, тоже предвкушали сражение. Звери всегда чуют запах крови еще до того, как она прольется. «Может, там вороны кружат, – подумал я, снова глядя на небо, – знают, что будет им пожива».

– Сейчас явятся те, у кого на лошадей серебра не хватило, – сказал Пенда, – и нам придется принять бой.

Он был прав. Не успели мы оглянуться, как с севера пришли пешие воины. Поблескивая на солнце наконечниками копий, шлемами и пряжками, они начали разминаться и готовиться к бою. Выглядели они так же, как те синелицые, которых мы перебили вчера: белые балахоны, на головах намотано полотно, в руках обитые железом щиты. Может, среди них были те, кому удалось скрыться, когда мы напали на деревню, и теперь они пришли отомстить…

Наши воины слонялись вокруг башни, поеживаясь от утренней прохлады и от сознания того, что нас мало и мы в невыгодном положении. Я повернулся и увидел, что Горм аккуратно расставляет горшки с землей на краю мостка.

Живот недовольно заурчал – вечером мы поужинали только жесткой козлятиной.

Потрескавшиеся от ветра и морской соли губы Горма растянулись в улыбку – теперь он понял, зачем я велел снести сюда все тяжелое.

– На ступени положил, – он кивнул в сторону двери. – Там солнца нет; кто знает, сколько мы тут проторчим. Хотя, может, стоит немного подогреть их на солнце? – предложил он уже веселее.

– И такие сойдут. – Я улыбнулся, пытаясь прогнать страх, сжавший мне сердце ледяными пальцами. – Окоченевшие или разогретые и вонючие – все едино. Кому понравится, когда сверху на него шмякается отрубленная голова?

Горм ухмыльнулся, а я подумал, что он безобразен, как волосатая мошонка Велунда, но такой страшила может пригодиться, когда находишься в каком-то непонятном месте и к тебе направляется вражеское войско.

Подошедший Рольф оперся на перила. Какое-то время он сурово взирал на всадников, которые по-прежнему стояли на юго-востоке в трех полетах стрелы от нас, потом сплюнул и, не поворачивая головы, спросил:

Я не знал, ждет ли Рольф, что в бой всех поведу я или Пенда, или же он замыслил что-то иное. Я чувствовал себя так, будто бы все мои внутренности взяли в кулак и сжали.

– Ответь что-нибудь, парень, – пробормотал Пенда, и я спохватился, что так и не ответил Рольфу. – Что угодно скажи, главное – не молчи, – проворчал он уже громче.

– Мы – наковальня, Рольф, – сказал я, вспомнив слова Сигурда, – а синелицые – железо.

– У них даже чертово знамя черное. – Пенда указал подбородком на север, где пешие вкопали в землю свой стяг.

Неожиданно до нас донесся странный заунывный звук – голос причитальщика взвился и замолк, будто на прибрежные камни нахлынула волна или ветер пробежался по ветвям деревьев. Темнокожие, как один, рухнули на колени и припали лбами к земле. Затем поднялись на ноги и вновь упали на колени под тающий голос. Они падали и вставали, падали и вставали, а странный голос становился все громче. Он вился в воздухе, как змейка дыма. Краем глаза я заметил, что Рольф коснулся топорика на поясе, чтобы отпугнуть злых духов.

– Волшба какая-то, – сказал он. – Никогда не слышал, чтобы человек издавал такие звуки. – Он почесал локоть. – Вот, даже чесаться начал.

– Христиане все время поют, – сказал я. – Так что уши болеть начинают. Но это… это что-то другое. – Я вопросительно посмотрел на Пенду.

– Будто волки ягненка жуют, – покачал он головой. – Одному богу известно, зачем они рожами в грязь тыкаются… Оголодали, что ли?

Всадники на юго-востоке спешились и выполняли тот же странный ритуал. Их кони стояли рядом и терпеливо ждали, а некоторые тоже наклоняли головы, будто сейд действовал и на них.

– Останься тут, Горм, и еще двоих себе возьми, – велел я.

– И не уроните на нас ничего, иначе ваши головы тоже будут болтаться в бочке с дерьмом.

– Да что мы, в первый раз, что ли, – сказал Горм, ухмыляясь Рольфу.

Пока синелицые тыкались лицами в землю, приветствуя рассвет, мы спустились внутрь Гердовой Титьки и стали готовиться к битве.

Нас было семнадцать. Еще трое стояли на мостках – наблюдали за врагом, чтобы сообщить нам, куда он двинется.

Мы построились в линию, напоминающую собачью ногу, так что нам было видно и пеших воинов на северо-западе, и всадников на северо-востоке. От дверей Гердовой Титьки нас отделало расстояние, равное полету копья, а это шагов сорок по выжженной солнцем земле, так что отступать, если что, придется резво.

– Придут-придут, Ворон, – сказал Пенда, покручивая копье и потряхивая рукой. – Слетятся, как голодные вороны к виселице. Мы же сожгли их деревню.

Там, где еще вчера стояли амбары и хлева, теперь лениво чадили кучи пепла. На белокаменных домах чернели подпалины, двери сгорели дотла, были порублены в щепу или растащены на костры. В золе рылись куры, ища зерна. Пенда был прав. Синелицые придут, потому что мы принесли в деревню огонь и смерть, а еще потому, что мы были жалкой горсткой грабителей, у которых на всех едва найдется пять-шесть приличных клинков. Я покосился на наконечник своего копья, отмечая про себя, что ему не помешал бы точильный камень.

– Датчане! – неожиданно громогласно вскричал Рольф. – Слушайтесь Ворона. Делайте, как он скажет, тогда вернемся на «Морскую стрелу» с серебром и станем героями скальдовых песен.

– Да я вовсю врагов бил, когда Ворон еще за материнскую титьку держался! – заорал датчанин по имени Бейнир.

Я зыркнул на него, а он – на меня. Потом пожал плечами – ведь он был прав. Верзила воин почти не потерял мускулов, даже когда сидел на цепи во франкском плену, как свирепый пес.

– С какой стати мне сосунка слушать? Да у моей бабы между ног борода больше, чем у него на лице!

Датчане захохотали, а Рольф надул щеку и взметнул кверху брови, будто говоря, что я сам должен убедить Бейнира и тех, кто не захочет мне подчиняться. В братстве меня уже начали считать беспощадным убийцей. Даже Бейнир наверняка слышал, как я прирезал франкского силача, который запрыгнул на борт «Змея», но репутацию надо подкармливать. Так что я без всяких объяснений снял с пояса ножны с мечом, отдал их Пенде и пошагал на северо-восток. Пройдя десять шагов, я выругался, потому что в мою сторону направились двое всадников, а я предпочел бы пеших.

– Вернись, язычник безмозглый! – завопил Пенда.

Я продолжал идти, думая о том, что боги любят, когда мы, смертные, вопреки доводам рассудка испытываем нити Прядильщиц на прочность.

Копье внезапно стало легким – кровь в жилах закипала, словно вода на раскаленных углях. А вот ноги стали совсем тяжелыми, но это и к лучшему – значит, я не смогу повернуться и бежать, даже если очень захочется.

– Тор – потаскуха волосатая, – пробормотал я с облегчением.

Один из всадников остановился, а второй продолжал ехать ко мне, однако щитом не прикрывался, что означало мирные намерения. Я вновь посмотрел на птиц, черными точками теснившихся у края неба. Чем дальше мы продвигались на юг, тем дальше и выше простирался небосвод, и меня удивляло, как Мировое древо может быть таким огромным, что птиц под крышей мира видно, а ветви Иггдрасиля – нет.

Ветер переменился, моих ноздрей достиг запах лошадиного пота и кожаного снаряжения, – расстояние между мной и всадником сокращалось. Теперь я отчетливо видел его глаза на иссиня-черном лице – они смотрели на меня гордо, почти высокомерно. Он подъезжал, изучающе глядя на меня поверх широкого носа. У всадника были короткие, аккуратно подстриженные и чем-то намазанные усы и бородка. Видневшиеся из-под кольчуги одежды запылились, только намотанное на голове полотно белело, словно свежевыпавший снег. Когда он приблизился ко мне на расстояние трех копий, глаза его сузились, полные губы поджались, а высокомерие на лице уступило место глубокому, холодному отвращению – он увидел мой кровавый глаз.

– Аль-маджус [17], – бросил всадник, встряхивая головой и придерживая гнедого скакуна.

Животное тихо заржало, обнажив желтые зубы. Похоже, ему тоже не нравился мой вид. Всадник продолжал что-то тараторить на непонятном языке. Я кивнул, улыбнувшись; он нахмурился и полуобернулся к своему спутнику, который стоял шагах в пятидесяти от него. Я схватился за копье обеими руками и с разбегу вонзил его всаднику прямо в грудь. Острие прошло сквозь кольчугу, синелицый закричал от боли и ярости, а жеребец под ним, скрежеща зубами, дернулся в мою сторону и чуть не сбил меня с ног. Я отскочил, а копье так и осталось торчать в груди всадника. Изо рта его потекла струйка крови, комками застывая на бороде. Сжимая слабеющими руками копье, он испустил дух, а на губах его застыл безмолвный крик.

Раздался грохот копыт, крики воинов. Я повернулся и пустился наутек. Следовало бы не бежать, а идти, сжав зубы и глядя перед собой взглядом, холодным, как грудь монашки. Но так только в песнях скальдов бывает; я же мчался, раскрыв глаза шире, чем потаскуха расставляет ноги. Наверное, я тоже кричал от смеси страха и возбуждения – я был безоружен, земля дрожала от топота копыт, сердце молотом стучало в груди. Рольф с трудом удерживал датчан в строю. Они потрясали копьями и секирами и подбадривали меня улюлюканьем, надеясь, что я успею до них добежать. Пенда бросился мне навстречу. Я понял, что меня нагоняют, и припустил еще сильней. Наверное, Один-Копьеметатель, глядя на меня, хохотал так громко, что дуб в Вальхалле качался.

Я бросился в пыль, перекатился на бок и увидел, как сакс, подпрыгнув, обхватил шею всадника. Тот опрокинулся в седле, а Пенду отбросило в сторону, будто зайца, который увернулся от собачьих зубов. Синелицые скакали прямо на нас, занеся мечи и собираясь отсечь нам головы.

Я вскочил и рывком поднял Пенду на ноги, оказавшись лицом к лицу со всадниками, – они натянули поводья, кони яростно заржали.

Обернувшись, я увидел, что незащищенный строй датчан все же выдвинулся вперед. Хорошо еще, у них было несколько копий – хватит, чтоб ненадолго задержать всадников. Под градом дротиков мы пятились к датчанам.

Датчане выставили перед собой редкие копья. Рольфу удалось сбить копьем дротик и спасти брюхо одному из своих.

Горм кричал из Гердовой Титьки, что к нам идет еще отряд синелицых; все понимали, что еще немного – и мы окажемся в ловушке.

– Если они зайдут сзади, нам конец! – сказал Туфи, ругнувшись, – стрела просвистела рядом с его лицом.

– Тогда шевелись, Туфи, сын трехногой собаки, – заорал я на него.

Всадники щетинились оружием, однако я углядел, что один из них знаком велел остальным окружить нас и ударить сзади.

– Это мы скоро будем железом на наковальне, – сплюнул Пенда сквозь зубы, сжимая рукой плечо.

Всадник, на которого он набросился, лежал в стороне со сломанной шеей.

– Кидайте копья! – завопил я. – Потом бегите к Титьке!

Никому не хотелось лишаться последнего оружия, но нам нужно было выиграть время, поэтому датчане, ругаясь, принялись метать копья во всадников.

Бежавший позади меня датчанин упал, товарищи тут же подхватили его под руки. Те, кто добежал до Титьки первыми, распахнули двери, мы разом ввалились внутрь, половина датчан бросилась наверх по каменной лестнице, а остальные приперли ее бревнами от уцелевших навесов.

– Почему они не стали нас давить? И резать? – Бирньольф согнулся пополам, переводя дух.

Свечи по-прежнему мирно горели, отбрасывая тени в темные углы странного пустого пристанища.

– А зачем? – отозвался Рольф, хмуро глядя на свою рассеченную на плече кожаную куртку с засохшими пятнами крови. – Нас тут захлопнуло, как крыс в горшке, всего-то нужно подождать, пока с голоду передохнем.

– Чертовы рожи закопченные, – проревел Туфи и пнул курицу, которая клевала пол у его ног.

– Ждать не будут. Это место чем-то важно для них, они его защищали вчера. – Я кивнул в сторону заваленной бревнами двери. – Вряд ли им нравится, что мы тут засели.

Как будто в ответ на мои слова, в дверь стали бить чем-то тяжелым. Со свечей потек воск, а в воздух взметнулось облако пыли, отчего Бейнир чихнул.

– Сюда рвутся, Горм! – закричал я наверх. – Ну-ка, покажи им, как датчане встречают незваных гостей!

Не знаю, услышал ли меня Горм, но через несколько мгновений снаружи послышались громкий треск, удары и вскрики – датчане кидали вниз камни и горшки с землей.

– Так-то! – вскричал Бейнир, снова оглушительно чихая. – Размозжите им головы!

Крики снаружи затихли – значит, Горму с товарищами удалось хотя бы ненадолго прогнать синелицых.

– Скоро вернутся, – сказал Бирньольф, проверяя остроту ножа на полоске кожи.

– И чем тогда обороняться? Зубами и когтями? – Туфи поднял руки, показывая, что у него ничего нет, кроме походного ножа. – Сучьи дети проткнут нас нашими же копьями.

– Портки не обмочи, Туфи, – бросил ему Бейнир, похлопывая по заткнутой за пояс секире. – У меня еще осталось кое-что для этих свартальфаров.

Услышав про черных альвов, живущих в подземном царстве, датчане сплюнули и схватились за амулеты с Торовым молотом. Я посмотрел Бейниру в глаза впервые после того, как он отказался мне повиноваться.

– Ноги у тебя быстрее, чем рука с мечом, Бейнир, – сказал я, подвешивая ножны обратно на пояс. – Да и сильнее – копье твое у синелицых перед носом брякнулось.

На самом деле я даже не видел, бросил ли могучий датчанин копье, – просто нужно было завершить спор, начатый до того, как я убил переговорщика.

– Признаю, бегаешь ты резво для старика, – продолжал я, чувствуя, что все взгляды устремлены на меня. Оскорбление повисло в терпком воздухе.

Бейнир посмотрел на Рольфа. Тот молчал, стиснув зубы. Верзила усмехнулся, покусывая бороду.

– Тебе надо было датчанином родиться, мальчик! – Он покачал головой и махнул рукой в сторону товарищей. – У тебя летучие мыши в башке. – Он захлопал руками, будто крыльями. – Только датчанин пошел бы на свартальфара или драугра, или Хель знает кто они там, да еще и конного, когда у самого лишь кривое копье да кое-что такое же в штанах.

Я улыбнулся, в основном от облегчения, что могучий датчанин не собирается меня зарубить.

– Ну так как, будешь делать, что я скажу, Бейнир? – спросил я.

– Велишь выйти к синелицым и попросить копья вернуть?

– Нет, для начала пару куриц прихлопни. – Я указал на тени негромко кудахтающих птиц. – Я голоден.

– Ну, точно летучие мыши в башке, – пробормотал Бейнир, потом вынул топор [18] из-за пояса, взял его в правую руку и потащился в угол к курам, колыхая висящий в воздухе терпкий дымок.

Рольф изумленно поглядел на меня, а я пожал плечами.

Глава 5

Наш замысел раскручивался, словно веретено, прядущее гладкую нить. Синелицые разбили лагерь на расстоянии летящей стрелы к юго-востоку. И те, кто приехал на конях, и пешие сидели у костров; к нам на мостки долетали ароматы незнакомой пищи. Солнце катилось к западу, оставляя высушенную землю во власти теней, когда синелицые снова принялись за свой странный ритуал – протяжные звуки свивались в заунывную песнь. Я боялся, что они уйдут, передумав с нами сражаться, или что усилят напор и проломят дверь. Рано или поздно горшки с землей закончатся, а оружия у нас почти не осталось. Однако это тоже работало на нас – ведь еще и поэтому синелицые никуда не двигались. Мы забросили наживку, и они ее почти проглотили, но я хотел вытянуть их из лагеря.

По башне прокатился вопль – двое датчан вправляли Пенде плечо.

– Надо, чтобы ближе подошли, – сказал я Рольфу. – Если решат, что мы не стоим того, чтобы проливать кровь, значит, все было напрасно.

– Может, самим напасть? – предложил он неуверенно.

– Нет. Если мы к ним выйдем, они нас затопчут, смешают с пылью и конской мочой. – Я покачал головой, откусывая большой кусок сочной куриной ноги. – Ты поглядывай на море, а я что-нибудь придумаю.

Свет свечей разрезал темноту, освещая напряженные лица тех, кто смотрел на меня с надеждой. Датчанин, которого ранило стрелой, лежал, захлебываясь кровью, а товарищи успокаивали его рассказами о том, как он будет пировать в Вальхалле. Хорошие они были люди, эти датчане, суровые и верные, пусть и безрассудные в битве. Я сидел в каменной нише, смотрел, как они точат свои жалкие ножи, перебрасываясь безобидными шутками, и вспоминал слова новой клятвы, что мы произнесли на продуваемом ветрами острове вдали от франкского берега.

Каждый начинал с того, что называл своих предков и похвалялся их славными деяниями, если было чем похваляться. Я со страхом ждал своей очереди – ведь я даже имени своего отца не знал, не говоря уж о том, был он крестьянином или воином и сделал ли что-нибудь достойное саги. Не то чтобы я верил всему, что неслось в тот день из заросших бородами ртов. Кто поверит, что дед Свейна Рыжего убил семью великанов, а когда кровь на его мече еще не высохла, нырнул в море и убил огромное чудище? Такое под силу разве что Беовульфу [19]. Но когда воин рядом со мной закончил свой рассказ и наступило тяжелое, как горы, молчание, все взгляды обратились ко мне. Я подавил страх и постарался говорить как можно увереннее.

Клянусь побратимам, что я, Ворон, приемный сын Эльстана из Уэссекса, – воин Сигурда и мой меч – его меч. Эти слова мы произносили, положив правую руку на рукоять Сигурдова меча, который раньше принадлежал его отцу. И да не уклонюсь я от встречи с врагом, равным мне по силе и храбрости. Клянусь мстить за побратимов, как за кровных братьев. И да не произнесу я трусливых слов и не убоюсь ничего, как бы тяжко ни было. Клянусь приносить всю добычу ярлу, а он пусть вознаграждает меня, как должно кольцедарителю.

Воины кивали и шевелили губами, повторяя вслед за мной, а я сжимал рукоять меча, чтобы не дрожали пальцы, ибо нет ничего важнее клятвы, а нарушить ее – все равно что совершить подлое убийство или украсть у товарища. Я буду бить врагов, и узнают они меня под именем Ворона из братства волков Сигурда. Я чувствовал на себе пристальный взгляд ярла, но, не в силах встречаться с ним глазами, посмотрел на Улафа. Тот усмехнулся и заговорщицки подмигнул, будто застал меня вылезающим из-под мехов от своей первой шлюхи. И коли нарушу я эту клятву, то предам ярла и побратимов и стану гноеточивым ничтожеством, и пусть по велению Всеотца глаза мне заживо выедают черви. Я закончил говорить и передал меч следующему воину. Теперь его слова звонким эхом отдавались от скал, а моя ладонь еще чувствовала рукоять Сигурдова меча.

Клятва, принесенная всеми, кроме отца Эгфрита, легла на душу мокрым одеялом. Говорят, мудрец редко дает клятву, а уж если дает, то никогда ее не нарушает, и связывали нас теперь узы прочнее, чем те, которыми сковали нас в гнилой франкской темнице, крепче, чем цепь Глейпнир, что держит волка Фенрира. Но вскоре я почувствовал, как тяжесть спала с души, потому что клятва дает силу, ибо знаешь ты, что стал частью нерушимого братства.

Громкий крик вернул меня к действительности. Дозорный увидел, что на юго-востоке, дальше лагеря синелицых, за холмом, закрывающим берег, появилась тонкая струйка дыма. Я кивнул, довольный своими товарищами. Все мы были связаны клятвой, каждый воин – как ветвь Иггдрасиля, а вместе – могучее древо, достающее до небес, где боги Асгарда увидят наши славные деяния и, кем бы ни был мой отец, отметят меня как воина, достойного попасть в Вальхаллу и принять последний бой.

– Ладно не этой рукой меч держать, а щита все равно нет.

Зрачки его от боли сузились до крохотных точек. Я перевел взгляд на Бейнира – верзила заслужил похвалу после того, как я его оскорбил.

– Мне понадобится кто-нибудь, кто хорошо владеет топором, – сказал я. – Знаешь таких, Бейнир?

Он усмехнулся сквозь спутанную бороду. Серые глаза на широком лице сузились, будто он пытался понять, к чему я клоню.

– Знаю одного, – объявил он, швыряя через плечо полуобглоданную куриную кость.

Некоторые принялись выкрикивать его имя, а он поджал блестящие от жира губы и поцеловал древко секиры. Я бы не удивился, если б Бейнир был на ней женат, а дома у него бегали топорята.

– Пойдем, – сказал я, поднимаясь и встряхивая затекшие ноги, – расчешем твою бороду, а то спуталась, будто шерсть на медвежьей заднице. – Я улыбнулся. – Ты среди нас самый сильный, Бейнир. Узнаешь у синелицых, рискнут ли они подойти и разметать твои кишки по округе?

Брови Бейнира изогнулись, как спина Йормунганда.

– Начинаю думать, что ты похож на меня, юноша, – ответил он, идя за мной к заваленной двери.

Дозорные сверху подтвердили, что на сто шагов вокруг никого нет. Мы расчистили путь, и я вышел, Бейнир – за мной. Надвигались сумерки. Солнце кровавым сгустком клонилось на запад. В воздухе витал запах незнакомых пряностей, лошадиного пота и промасленной кожи. Завидев нас, синелицые встали на ноги, однако за оружие не схватились. Синее небо перерезали багряные полосы, будто за солнцем тянулся кровавый след. Мне это не понравилось, но я решил, что раз это земля синелицых, то и дурное знамение предназначено для них, а не для нас.

– Что теперь? – спросил Бейнир немного обеспокоенно, видя, что мы уходим все дальше от товарищей, надежно укрывшихся в Гердовой Титьке.

– Теперь маши секирой, да погрознее, – ответил я. – И не просто так маши, а на ходу. Только меня не задень этой чертовой штукой.

Я шел вперед не оборачиваясь, уверенный в том, что датчанин делает то, что я ему велел, – сзади слышалось, как древко шлепает у него в ладони, когда он перехватывает секиру. Еще я знал, что скоро у Бейнира будут болеть плечи и гореть мускулы, но рассчитывал на то, что силач слишком горд и не остановится, пока я не скажу.

Мы отошли далеко от Гердовой Титьки и остались одни в чистом поле. Меня потряхивало изнутри, я чувствовал себя как мышь, которая высунулась из норы под хищным взором сов, и с трудом удерживался от того, чтобы не выхватить меч из ножен и не выставить его перед собой, как отец Эгфрит – крест. Он всегда так делал, будто один вид креста способен освежевать язычника.

– Слышу, ты машешь все медленнее, – укоризненно сказал я Бейниру, слизывая соленый пот с губы.

– Иди к черту, щенок, – рявкнул он, тяжело дыша.

Синелицые подходили ближе. Пешие тащились за всадниками, и все они что-то кричали, подбадривая человека, который легким шагом шел впереди.

– Смотри-ка, тоже единоборца выбрали, – сказал я могучему датчанину. – Но тебе не о чем беспокоиться. В нем мяса совсем нет.

– Угу, этот темнокожий сукин сын идет как баба, – сказал Бейнир, по-прежнему описывая секирой круги в воздухе.

– Ты ему причиндалы отхватишь и не заметишь, – продолжал я подбадривать Бейнира.

На самом деле поединок не должен был состояться. Дымок на берегу, который дозорные углядели с мостков, был знаком Сигурда, что корабли причалили и готовы к бою. Я вытащил Бейнира, просто чтобы подманить синелицых поближе, затащить в ловушку поглубже и отвлечь от того, что происходит на берегу. Однако теперь они приближались – я уже чувствовал их запах, – и, похоже, Бейнир все-таки пустит секиру в дело.

– Торовы яйца, Бейнир, хватит! – сказал я, отступая от проносящейся в воздухе секиры подальше. – В глазах уже рябит.

– Биться-то мне с ним придется? – спросил он.

Лицо его было все в поту, крупные капли стекали с бороды.

Он пожал плечами, прикусив губу. Потом опустил секиру, прислонил ее к ноге и вытер потные ладони о штаны.

– Только не убивай этого тощего сукиного сына слишком быстро, – сказал я. – А то нас прикончат и мы не увидим, как Сигурд разорвет всех на части.

Я смерил глазами синелицего, который шел впереди, и увиденное мне не понравилось. Худощавый и жилистый, он двигался с расчетливой грацией кошки. Обычно самый сильный воин бывает похож на тролля. Как Свейн Рыжий или тот франк, который запрыгнул на борт «Змея», но этот был невысок, а значит, ловок. На бедре его болтались ножны с кривым мечом, а под длинными желтыми одеждами, расшитыми красными цветами и прихваченными на талии красным кушаком, виднелись железные пластинки, похожие на рыбью чешую. Горло и подбородок защищала кольчуга, а на голове у него, в отличие от большинства синелицых, были не тряпки, а заостренный кверху шлем.

– Этот дохляк похож на краба, – пробормотал Бейнир. – Чтоб добраться до мяса, надо расколоть панцирь.

– Твой топор рассечет его, как горячий нож – мед, – сказал я. – Надеюсь, ты его хорошо наточил.

– Ему хватит, – ответил Бейнир, когда синелицые остановились перед нами.

Кони заржали, выпуская дымящиеся струи мочи на пыльную землю.

Сердце колотилось в груди, как заживо похороненный человек в стенки гроба. Я думал, что сейчас нас разрубят пополам, и сжал покрепче зубы, чтобы не показывать страх. После того, что я сделал с переговорщиком, я бы не стал их винить. К счастью – для меня, не для Бейнира, – они, похоже, хотели, чтоб единоборец показал себя в деле. Всадник, чье седло было обтянуто лиловой шелковой материей, а головная повязка украшена тонким золотым обручем, кивнул мне в знак того, что наш вызов принят. Наверное, он был местным предводителем и в его задачу входило уничтожать разбойников. Он привел воинов сразиться с нами, и оружие у них было приличное: странные кривые мечи и несколько прямых с одной заостренной стороной, копья – некоторые с наконечником размером с руку, – чешуйчатые кольчуги, кожаные и железные, топорки, луки с изогнутыми в обратную сторону концами. В любой другой день я проклинал бы судьбу за то, что привела на нас до зубов вооруженного врага.

Военачальник заговорил. Для меня его слова были что кудахтанье куриц, но одно я разобрал: «аль-маджус» – его произнес всадник, которого я потом убил.

Он кивнул. В его серых глазах промелькнуло сомнение – датчанин тоже понимал, что коротышка, скорее всего, будет проворным.

– Он так увешан железом, что двигаться не сможет, – ободрил я его.

Бейнир был полной противоположностью синелицему, который сел перед нами в боевой стойке, так широко расставив ноги, что, вздумай я сделать то же самое, меня бы пополам разорвало. У датчанина не было ни щита, ни шлема, только видавший лучшие дни кожаный зипун с нашитыми полосками старых кольчуг да секира, но такая острая, что, казалось, ею можно тень разрубить.

Черное знамя синелицых захлопало на ветру – знаменосец глянул вверх, будто бы убедиться, что полотнище не снесло ветром. Затем предводитель что-то прокричал, и все пятьдесят синелицых отступили назад. Я сделал то же самое. Посередине остались только два единоборца, которых разделял клочок земли длиной в два копья.

– Я просил убивать его помедленнее? Бейнир, забудь. – Я неожиданно почувствовал страх за датчанина: у синелицего был такой же вид, как у кошки, поймавшей мышь. – Прикончи слизня сразу, если сможешь.

Меч синелицего молнией сверкнул в воздухе, задев датчанину плечо, – тот даже секиру поднять не успел.

Бейнир отшагнул назад, не взглянув на рану, – знал, что не серьезная.

– А вот это ты зря, – сказал он, сплюнув на землю, – предупреждать надо.

Синелицый подпрыгнул высоко в воздух, чуть не ударив себя коленями в грудь, приземлился и снова подскочил, рассекая мечом воздух. Я недоумевал, как это он так быстро двигается в кольчуге-то. Его товарищи одобрительно завопили, а потом уставились на Бейнира в ожидании ответа. Но тот просто стоял на месте, будто прирос к земле, как могучий ясень.

– Да ты ж волосатая мошна Хеймдалля! – сказал он. – Это гигантская блоха какая-то!

Синелицый снова бросился вперед, на этот раз полоснув Бейнира по правой ноге над коленом. И снова тот размахнулся секирой, когда противника было уже не достать.

– В этот раз побольнее, – пробормотал датчанин.

Я собирался сказать ему, чтоб показал синелицему, как пляшет секира, но могучий датчанин сам догадался и с ревом принялся описывать огромные круги над головой.

Я вглядывался в берег позади синелицых, но никаких признаков волчьей стаи не видел. Чего же ты ждешь, Сигурд?

– Тебе легко говорить! – прошипел Бейнир, пыхтя, как бык под ярмом.

Синелицый кружил вокруг него мелкими шажками. Датчанин тяжело переступал с ноги на ногу и с выпученными глазами размахивал своим тяжелым, смертоносным оружием, не давая синелицему приблизиться. Что ни говори, а секирой орудовать он был мастер, и всем, включая датчан, глядящих на нас из Гердовой Титьки, было ясно: ударь Бейнир коротышку, второго удара не понадобится. Но лучше всех это понимал сам синелицый, который двигался проворно, как молоденькая рабыня для постельных утех, и был гораздо сильнее, чем казался.

Новый удар пришелся по правому боку Бейнира. Датчанин закричал от боли и ярости. Брызжа слюной, он двинулся на синелицего, крутя секирой так, будто собирался отсечь голову чудовищному, свившемуся в кольца Мидгардовому змею. Синелицый ухмылялся, и мне ужасно хотелось увидеть, как его белые зубы вылетят из затылка. Он так и собирался отхватывать от Бейнира по кусочку. Датчанин истечет кровью, и виноват буду я. Но тут из Гердовой Титьки донесся вой, похожий на волчий. Датчане бежали к нам с дикими воплями.

Остановив секиру на полпути в воздухе, он отступил ко мне, а я вынул меч. Сначала я подумал, что датчане своим появлением погубили нас – против пятидесяти синелицых нам не выстоять. Однако враги неожиданно повернулись к нам спинами, а некоторые повскакивали на коней. По холму вниз бежал Сигурд с волками – раскрашенные щиты сверкали разноцветьем, а клинки тускло поблескивали в красноватом свете сумерек.

– Только я собрался распотрошить этого коротышку, – вздохнул Бейнир.

Грудь его тяжело вздымалась, а дыхание скрежетало, как меч в неподогнанных ножнах.

– Да, видел, – ответил я и покрепче уперся ногами в землю в ожидании надвигающейся битвы.

Меня окружили датчане, и мы встали в стену, хоть и без щитов. Через мгновение пятьдесят скандинавов под знаменем с волчьей головой обрушились на растерявшихся синелицых.

Не потому, что мы были без оружия и без кольчуг, а потому, что, если у синелицых осталась хоть капля здравого смысла, они прорвутся к Гердовой Титьке и укроются там, как недавно сделали мы.

– Погоди! – рявкнул Пенда, оттаскивая назад молодого ретивого датчанина за толстую косу. Мне сразу вспомнился охотник Гриффина из Эбботсенда и его пес Арсбайтер. – Да стой ты, дурень! – орал уэссексец.

Всадники безуспешно пытались расчистить себе путь, искалеченные кони громко ржали. Воздух наполнился запахом крови, мечи скрежетали по железу и впивались в потные тела. Флоки Черный всадил копье в голову синелицему и выхватил у него из рук меч. Брам Медведь отсек коню переднюю ногу, стоящие рядом отскочили и принялись вытирать глаза от брызнувшей крови. Сигурд метнул сразу два копья двумя руками – я впервые видел, чтоб так делали, – и каждое настигло свою цель. Ярл смеялся в упоении боем.

С криком «Вперед!» я ринулся в гущу сражения и первым же ударом срубил синелицему голову. Пенда и датчане вопили, предаваясь резне. Некоторые синелицые отважно сражались, других же мы легко убивали, потому что их ослепил ужас и желание сбежать от резни.

– Бей нежитей! – взревел Туфи, хватая синелицего за шею и вонзая ему в спину нож.

Враг издал леденящий душу вопль, а Туфи провернул нож, злобно ухмыляясь и передразнивая жертву.

Темнокожий единоборец в одиночку сдерживал натиск Брама и Бьярни, нанося им уколы в щиты. Скандинавы не понимали, как его достать, и напоминали двух медведей, пытающихся выловить из ручья рыбу лапой. Им помог Бейнир. Он подковылял к синелицему сзади и одним махом разрубил его от плеча до бедра. Датчанин взревел в диком триумфе, а Брам и Бьярни восхищенно переглянулись. Убив единоборца, Бейнир спас жизнь другим, потому что, увидев, что его лучший воин мертв, предводитель синелицых бросил свой кривой меч на землю. Аслак разрубил бы и предводителя, но тут ярл прокричал:

Волки подняли щиты и отступили, привычно встав плечом к плечу с товарищами. Синелицые последовали примеру своего господина, только одни бросили оружие сразу, а другие – помедлив. Уэссексец Ульфберт лежал мертвый с топориком в шее. Бальдред, Виглаф и Гифа стояли вокруг, качая головами и почесывая бороды. Чуть поодаль лежали Гейтир и еще один датчанин, имени которого я не знал, а несколько воинов сидели, схватившись за раны и посеченные конечности, и ждали приказа ярла.

Солнце закатилось за горизонт, убегая от идущей с востока огромной тени, и унесло с собой дневное тепло. Мокрая от пота рубаха неожиданно стала холодной и липкой. Военачальник синелицых повернулся к востоку и воздел руки к небу. Его люди сделали то же самое.

Синелицые повторили эти слова, а потом один их них затянул ту же заунывную песнь, что мы слышали раньше. Флоки Черный посмотрел на Сигурда, подошел к воющему и врезал ему кулаком в челюсть, отчего тот рухнул как подкошенный. Его сотоварищи продолжали причитать с поднятыми к небу руками. Мы недоуменно переглядывались; некоторые взялись за амулеты или рукояти мечей, чтобы отогнать злые чары. Старый Асгот бормотал заклинания – просил Одина защитить нас от загадочного колдовства.

– Надо было их прикончить, – простонал Бодвар, потом наставил на синелицых копье и поднял щит, будто закрываясь от пугающих слов на незнакомом языке.

– Вы все знаете, что делать, – сказал Сигурд. – Если псы вздумают сопротивляться, убейте.

Аслак сдернул золотой обруч со шлема военачальника и бросил его Сигурду. Потом злобно дернул синелицего за чешуйчатую кольчугу, чтоб тот ее снял. Все принялись делать то же самое, и синелицые стали неохотно стягивать с себя боевое облачение. Я вдруг понял, почему Сигурд остановил резню. Потому что лучше, когда пленник отдает кольчугу добровольно и ее не приходится сдирать с вонючего трупа. Забрав у синелицых все ценное, мы оставили их дрожать в одном исподнем – даже сейчас их больше волновали странные ритуалы. Мне хотелось надеяться, что они и вправду молятся своему богу, как сказал Пенда, а не творят какую-нибудь мощную волшбу против нас. Я недоумевал, что за бог заставляет их падать на колени и тыкаться лицом в грязную землю, чтобы доказать свою верность. Такой бог либо жесток, либо те, кто в него верит, лишены гордости, в отличие от скандинавов.

Мы смотрели, как побежденные синелицые уходят в ночь, везя тела убитых на оставшихся в живых лошадях, – их мы не взяли за ненадобностью. Мы знали, что успеем погрузить провизию и награбленную добычу на корабли и отплыть до того, как синелицые вернутся с подкреплением.

Недоуменно кривя тощее лицо, Рольф спросил Сигурда, почему тот пощадил синелицых.

– Лис придушил бы всех кур в курятнике, просто потому что он лис, – ответил ярл.

Он надел золотой обруч синелицего на свой шлем, а в руках нес кожаное седло, кривой меч и чешуйчатую кольчугу. Подбитый кожей шлем военачальника болтался у него на поясе. Вокруг шлема было намотано полотно, Сигурд сорвал его и вытер им меч.

– А вот волк… – продолжил он, обращаясь к идущему рядом и такому же нагруженному Рольфу, – будет красть по одному ягненку за раз, и овцы начнут его бояться. – Сигурд улыбнулся, довольный исходом сражения. – Не знаю, как ты, Рольф, но я так вдвое больше добычи унесу, коли руки не устали рубить направо и налево.

Датчанин рассмеялся, а за ним и все остальные. Замысел удался – синелицые попались в ловушку, как глупые звери, мы победили и забрали все ценное, вот только воинов хороших потеряли, и от этого было горько на душе. Мы положили пятерых датчан и уэссекца в одну могилу с выложенным вокруг из камней боевым кораблем. Правда, переходить Биврёст им предстояло лишь с копьями, что вызвало недовольство у некоторых датчан. Все же хороших мечей у нас по-прежнему было не так много, чтобы зарывать их в землю. Сначала уэссекцы хотели похоронить Ульфберта по христианскому обычаю, но, когда каменная ладья была готова, решили оставить его в общей могиле.

– Все равно до рая доберется, – сказал Бальдред, почесывая лысеющую голову, – так пусть пройдет в последний раз по морю с язычниками, больно уж он его любил, море-то.

Теперь у Сигурда хватало облачения для всех волков в стае. Стоя на освещенном лунным светом берегу, где у причала покачивались «Змей, «Фьорд-Эльк», «Конь бурунов» и «Морская стрела», датчане вернули оружие скандинавам, поблагодарив и похвалив владельцев за остроту мечей, прочность щитов и удобство шлемов. Потом Сигурд раздал всем копья, кольчуги, топорки, странного вида шлемы и легкие, заточенные с одной стороны, но необычайно острые кривые мечи синелицых. Датчане с благодарностью приняли снаряжение, которое стоило немало серебра. В голове моей звучали слова клятвы. И не уклонюсь от боя с воином, равным мне по храбрости и оружию. И буду мстить за побратима, как за кровного брата. Волки сразились за своего ярла и устроили бойню на поживу воронам да червям, и теперь Сигурд выполнял свою роль кольцедарителя, жалуя прекрасное оружие своим воинам. И коли нарушу я эту клятву, то предам ярла и побратимов и стану гноеточивым ничтожеством…

– Что ж, мечи теперь у них хорошие, но все равно в стену из щитов с ними вставать что-то не хочется.

От слов Флоки Черного мои мысли разлетелись, как камушки, брошенные в озеро.

– Да, и врагов немало положили, – подтвердил Улаф. – Старому Улафу только подучить их малость, – добавил он, сверкнув белыми зубами в лунном свете. Флоки осматривал меч синелицего, ловя клинком отраженный свет.

– Никому не посоветую стоять с тобою рядом во время учебы, дядя Улаф, – сказал тяжело топающий по берегу Оск – на каждом плече у него лежало по бараньей ноге.

Он передал их Браму, и тот довольно причмокнул. Все радовались, что у нас теперь есть свежее мясо, хотя полакомиться им мы сможем, только когда отойдем подальше.

– Ничего, научатся, Оск, – ответил Улаф, разрезая воздух мечом. – Помню я время, когда ты до нижнего бимса [20] не доставал, парень. Да монахи Белого Христа лучше с потаскухами управляются, чем ты с копьем!

– Я тоже помню те дни, Дядя, – сказал Брам, фыркая, как бык, и отдавая бараньи ноги на «Фьорд-Эльк». – Малыш Оск даже себе на башмаки попасть не мог, когда мочился!

– Иди к черту, Брам, – ответил Оск, перелезая на «Фьорд-Эльк».

– Да он моей жене веслом по заднице не попал бы! – завопил страшила Хедин.

– Сказывали, однажды Оск в море прыгнул, да промахнулся, – ревел со смеху Свейн.

– А из лука он стрелял так плохо, что родители целых пятнадцать лет считали сыночка слепым! – сказал еще кто-то, и в конце концов даже Оск не мог скрыть улыбку в бороде.

С «Морской стрелы» тоже доносился смех, сливавшийся с глухими ударами прибоя, – воины в серебристой лунной мгле затаскивали на корабли добычу. Я надеялся, что блеск добытого в бою серебра отвлечет датчан от мыслей о свежей могиле, в которой покоились их братья, и, судя по доносившемуся до моих ушей смеху, так оно и случилось. Я направлялся к своему сундуку, когда один из датчан запел:

Мы сразились с синелицыми, Чья кожа пепла темнее. Мы отымели их женщин И набили трюмы добычей.

Иногда мне кажется, что человеческий смех оскорбителен для ушей богов. Бесился же Грендель [21], когда слышал бесстыдные песни и шутки, несшиеся из медового зала короля Хродгара. Часто бывает и так: только что воин беззаботно смеялся – и вот он уже лежит мертвый, словно жестокие прядильщицы вплетают золотую нить в полотно его жизни прямо перед тем, как ее оборвать.

– Ладно, парни! – прокричал Рольф с мачты «Морской стрелы». – Хорош торчать в этой дыре, здесь больше нечем поживиться!

Облегчившись на суше, датчане неспешно забирались на корабль. Последним шел Туфи с серебряным крестом на плече. Пошатываясь, будто только что потратил все силы на потаскух, он подошел к «Морской стреле» и попытался отдать крест Огну, чтобы тот подержал, пока он будет забираться на корабль, но Огн, увидев распятье, в ужасе отпрянул и схватился за амулет с Мьолльниром у себя на шее.

– Не тащи его сюда! – прошипел он, брызгая слюной и удивляясь безразличию Туфи.

– Не брюзжи, как старуха, – усмехнулся Огн. – Лучше помоги поднять эту чертову штуку. Это же чистое серебро!

– Огн прав, Туфи, – сказал рыжий Бьорк, – оставь крест здесь.

– Отойдите, слабаки, – ругнулся он, перекидывая ногу через борт «Морской стрелы».

То ли он поскользнулся, то ли корабль качнуло волной, но Туфи свалился за борт. Раздался глухой всплеск, и все затихло. Датчане кинулись к борту, думая, что просто втянут Туфи обратно, ведь там было неглубоко, и сначала мы даже засмеялись.

– Не видать нигде! – прокричал Огн, вглядываясь в темную воду.

– Прыгнуть, поискать его? – спросил Горм со страхом в голосе.

Рольф покачал головой, брови его изумленно взметнулись.

– Утонул! – сказал он наконец. – Твердолобый сукин сын утонул вместе с серебром.

Все глядели на него, не понимая, как можно утонуть на таком мелководье. Бедняга Туфи, должно быть, ударился головой о борт. Огн, который стоял рядом, когда случилось несчастье, сказал, что тяжеленный крест мог зацепиться за пояс Туфи.

– Его убило проклятье Белого Христа! – сказал Бейнир, произнеся вслух то, о чем все подумали.

Отец Эгфрит перекрестился и начал молиться. Взгляд Сигурда, стоявшего на корме «Змея», выражал крайнее изумление. Улаф что-то говорил ему, а ярл потрясенно качал головой. Старый Асгот скривился, будто съел какую-то дрянь, и с ненавистью посмотрел на Эгфрита, а я сказал Пенде, что удивительно, как годи до сих пор не вымочил свой нож в крови монаха.

– Хватит с нас этого гиблого места! – прокричал Сигурд, жестом призывая остолбеневших воинов усесться на скамьи и отгребать от берега.

Глава 6

Лил дождь, наши корабли направлялись на восток. У южной оконечности побережья ветер усилился, и несколько дней мы шли только под парусом. По правому борту тянулся такой же гористый и безжизненный берег, как раньше на севере. Эгфрит объявил, что, скорее всего, это местность, которую римляне называли Геркулесовы столбы.

– Что еще за Геркулес такой? – спросил Бодвар, когда я кое-как объяснил ему на норвежском, что сказал Эгфрит.

– Монах говорит, великий герой, – ответил я. – Сын главного греческого бога Зевса и самый сильный человек на земле.

Бодвар поскреб подбородок и поджал губы. Ирса Поросячье Рыло одобрительно кивнул.

– На Тора похож, – с подозрением произнес Улаф.

Эгфриту нравилось то, что его слушали с интересом. Он наклонялся ко мне и говорил по-английски, а потом откидывался назад и наблюдал за лицами скандинавов.

– Монах говорит, Геркулес был великим и искусным воином, – продолжал я, обращаясь к Сигурду, – а еще хитрым.

– Прямо как ты, Сигурд! – громогласно рассмеялся Дядя, хлопая ярла по спине.

– Да, пожалуй, – ответил тот, нахмурившись. – Наверное, когда он мочился против ветра, тот менялся. – И разразился смехом.

Мы тоже засмеялись, и смех показался чересчур громким после того молчания, в котором все пребывали с тех пор, как погиб Туфи. Поговаривали даже, что нам не избавиться от невезения, из-за которого мы лишились франкского серебра. Как водится, чаще всех об этом заговаривал Асгот. Так что все почувствовали облегчение, когда смех вновь огласил воздух. Но позже ночью воины снова помрачнели. У нас кончился мед, даже Брамов запас весь вышел. А когда ты трезв, в голову лезут всякие мысли, и чем больше их гонишь, тем громче они жужжат.

Я думал о Халльдоре, вспоминая то раздутое от гноя лицо, то пузырящееся на погребальном костре тело. Между Сигурдом и Флоки все еще чувствовалась напряженность. Гордость Черного оказалась уязвленной – он считал, что закончить страдания брата было его обязанностью. Я не слышал, чтобы они из-за этого ругались, однако это событие встало между ними стеной. Мысли о печальной участи Халльдора не давали мне покоя со дня его смерти.

– Да перестань ты уже думать о ней, юноша, – сказал Улаф.

Мы с Пендой рыбачили, сидя на корме, но я почти не следил за удилищем. Солнце скользнуло за горы, а мы и двух слов друг другу не сказали.

– Я думаю не о Кинетрит, Дядя, – ответил я, не кривя душой.

Кинетрит была где-то на носу корабля; может, Асгот снова учил ее норвежскому.

– Смерть Халльдора из головы не идет, – признался я.

Улаф возвел глаза к небу. Мы набрали три мешка волоса с коней синелицых, и Улаф готовил новую конопать.

– И о нем перестань думать. Ничего хорошего из этого не выйдет.

– Просто я никогда прежде не видел такой смерти.

– Халльдор умер как воин, – наконец произнес он. – От славного меча и с оружием в руке.

Мне вспомнилась огромная безобразная голова Халльдора.

– К тому времени он уже был покойником, – покачал я головой. – Никогда раньше такой вони не нюхал… Он же сгнил заживо. Один Тюр ведает, как он терпел такую боль.

– У меня клюет, – встрепенулся Пенда, поднимая уду. Потом выругался, глядя на черную воду. – Сорвалась, гадина.

– Сигурд правильно поступил, – сказал Улаф. – Сделал то, что должен был. Халльдор и сам бы ему спасибо сказал.

– Флоки все никак не угомонится. Обида точит его душу, словно червь.

– Флоки нужно смириться. И тоже быть благодарным Сигурду. Но ты ведь знаешь Флоки. Он родился твердолобым.

– Почему Сигурд сам его убил, Дядя? Ведь Халльдор просил об этом Флоки.

– Который мальчишкой умер оттого, что лошадь лягнула в голову? – спросил я, не понимая, к чему он клонит.

– Верно. Только бедный свиненыш не сразу умер. – Улаф наклонил лохматую голову набок, словно раздумывая, продолжать рассказ или нет. – В себя так и не пришел, лежал почти бездыханный, камни и то живее будут.

Пенда хотел что-то сказать, но, увидев лицо Улафа, снова отвернулся, бормоча, что мы своими языческими словами рыб пугаем.

– Так он протянул две недели, может, три. Бедняга. – Улаф смахнул слезу, и я на мгновение отвернулся.

– Как-то ночью Сигурд унес мальчика на пастбище, оставив Гудрид рыдать у двери, и закончил его страдания. Свое же чадо.

Мы посмотрели друг на друга. В глазах у меня льдинками застыли слезы.

– У него не было выбора, юноша. Мальчику уже было не помочь.

– Не поспоришь, – согласился Улаф, продолжая скручивать конский волос. – Сигурд знает, каково это – убить родного человека. Вина камнем ложится на сердце и может утянуть человека вниз, как крест утянул Туфи. Сигурд избавил от этой ноши Флоки. Почему? Да потому, что он – лучший предводитель, который когда-либо вел своих волков Дорогой кита. И Флоки это понимает. В нем просто гордость взыграла, вот и всё.

– Если я буду гнить от раны, то перейду Биврёст, не дожидаясь вони, – сказал я.

Улаф кивнул, задумчиво потянув себя за бороду.

– Только не проси Оска тебя прикончить. Промах- нется.

Я улыбнулся, но от его слов повеяло холодом. Я молчал и смотрел, как на удивление проворные пальцы Улафа сплетают волосы в нити.

– Рыба, похоже, уже спит, – нарушил тишину Пенда.

Я посмотрел на него, однако мне по-прежнему виделись Сигурд и маленький мальчик.

Уэссексец кивком указал на уду, которую я все еще сжимал в руке.

– Нам тоже пора. – Не дождавшись ответа, он пожал плечами и удалился.

А я сидел на корме «Змея», слушая, как храп и сонное бормотанье воинов смешивается с тихим ропотом волн, набегающих на прибрежные скалы, пока небо на востоке не окрасилось рассветным багрянцем.

* * *

Три дня спустя Браги Яйцо углядел вдалеке белый парус. Небольшой корабль шел к гористому побережью на северо-западе, с трудом преодолевая западный ветер, тот самый, благодаря которому весла наши были убраны, а пропитавшиеся солью паруса – расправлены. Мы не впервые видели судно в этих водах, но, подойдя поближе, поняли, что этот корабль – торговый. Короткий и широкий, он походил на кнорр [22] и имел всего четыре пары весел – для того, чтобы приставать к берегу да держать нос по ветру в непогоду. Корабль сидел низко – трюм был доверху загружен, – а значит, людей там могло быть не больше двенадцати.

Даже издалека мне была видна хищная улыбка Браги на «Фьорд-Эльке».

– Матушка всегда говорила: «Приглашают – не отказывайся»! – прокричал он Сигурду. – По мне, чем не приглашение!

– А что я – ее лучший ухажер, не говорила? – прорычал Брам, вызвав смешки.

Забравшись на мачту «Змея», Сигурд следил за белым парусом словно ястреб. По бокам от лица его золотистые волосы были заплетены в две косицы, чтоб в глаза не лезли, а остальные развевались на ветру.

– Да это проще, чем зайца освежевать. – Улаф стоял у борта и прищурившись глядел на сверкающие волны. Солнце прорвало полог серебристых, как рыбья чешуя, облаков над золотистым морем.

– Даже с курса сходить не придется, – добавил кормчий. – Перехватим по пути.

«Все равно что волку проглотить мотылька», – подумал я.

Сигурд какое-то время размышлял, потом кивнул, хлопнул по гладкой мачте и спрыгнул на палубу.

– Браги! Рольф! Мы сегодня орланы, а вон там плывет макрель! Проверим, у кого из нас крылья длиннее и когти острее!

Воины радостно загикали, предчувствуя состязание. На всех четырех кораблях царило оживление – одни тянули канаты, старясь поймать в паруса как можно больше ветра, другие хватали шлемы, копья и луки. Мало кто надел кольчуги – разве будет торговое судно вступать в бой с четырьмя драконами?

– Бедняги уже пожалели, что вообще вышли сегодня в море, – покачал головой Пенда.

– Оставь их в покое, Сигурд! – просил отец Эгфрит, заламывая руки.

– Прочь с дороги, монах, – проревел ярл, надевая шлем с новым золотым обручем.

– Эти несчастные не сделали тебе ничего плохого, – протестовал Эгфрит.

– Зато я сделаю тебе много плохого, если будешь жужжать под ухом, – пообещал Сигурд, а Флоки Черный схватил Эгфрита за плечо и оттолкнул так, что тот споткнулся о сундук и упал, ударившись рукой.

– Сдается мне, волка мы из него не сделаем, – сказал ярл, мрачно качая головой, потом крикнул, указывая на «Фьорд-Эльк» по левому борту: – Давай, Дядя! Эти сукины сыны нас обгоняют!

Тут я заметил, что Кинетрит стоит на носу корабля, одной рукой обхватив пасть Йормунганда. Ее некогда пшенично-золотистые, а теперь грязно-пепельные волосы развевались по ветру. Что творилось в ее душе, мне было неведомо: на смену девушке, что я знал, пришла ожесточившаяся женщина, которая жила в плену мрачных и запутанных мыслей.

– Они там раньше нас будут! – прокричал Бьярни.

Он делал оскорбительные жесты в сторону воинов на «Фьорд-Эльке», а те с жаром отвечали ему тем же, – легко рассекая носом волны, их драккар ушел далеко вперед. По правому борту его догоняла «Морская стрела», а на расстоянии броска копья от нее по вздымающимся волнам легко скользил «Конь бурунов».

– Так мы их никогда не догоним! – простонал Бьярни.

– Брось Свейна за борт! – предложил Орм Пучеглазый, тыкая копьем в сторону Рыжего. – Тогда полетим точно по воздуху.

– Я же не виноват, что у меня такой тяжелый молот в штанах, – пожал могучими плечами Свейн.

«Торговцы» спустили весла на воду и отчаянно гребли к берегу. Но им было не уйти – мы летели по волнам, словно птицы по воздуху. Паруса наполнились ветром, шкоты натянулись, балки скрипели. В жилах закипала кровь. Я хлопнул Пенду по спине, чувствуя, как улыбка растягивает мои сухие обветренные губы.

Он покачал головой, будто устыдившись, и взвесил в руке копье.

По левому борту приближался выщербленный мыс, который шумно хлестали, разбиваясь брызгами, пенные волны. «Фьорд-Эльк» догнать не удалось, потому что наш трюм был загружен больше всех, а вот ладьи датчан с парусами вполовину меньше паруса «Змея» остались позади.

– Задница Фригг! – вдруг крикнул Улаф Сигурду. – Это ловушка!

Я подскочил на сундуке и вцепился в крышку, чтобы не упасть, – из-за мыса стремительно выплывали два корабля; весла их вздымались, словно крылья орла.

Браги травил парус, чтобы поравняться с нами и дождаться приказов Сигурда.

– Вот что бывает, если нападать на тех, кто не сделал тебе ничего плохого! – завопил Эгфрит с круглыми от ужаса глазами.

– Все еще хочешь принять приглашение, Браги? – проревел Сигурд.

– Вступим в бой? – Улаф потянул себя за бороду, недовольно хмурясь.

– У нас четыре корабля, а у них – всего два, Дядя, – ответил ярл, отправляя Орма за своей кольчугой.

– Что ж, посмотрим теперь, каковы датчане на море. – Улаф скривился, недовольный решением ярла, но начал отдавать приказы и готовиться к бою.

Увидев, что нам не удается замедлить ход, Браги снова поймал ветер, и «Фьорд-Эльк» устремился вперед. Мы надели кольчуги, а Брам протрубил в рог, подавая всем кораблям сигнал готовиться к атаке, – над морем разнесся длинный протяжный звук, похожий на бычий рев.

– Синелицые! – прокричал Улаф с носа корабля.

Сигурд кивнул, продевая руки в рукава кольчуги.

– Достойные противники, – сказал он и встряхнул плечами, расправляя железные колечки. – Воинственные у них, должно быть, боги! Надо поймать одного синелицего и привезти его домой – своим показать. – Он повернулся ко мне, затягивая пояс. – Ну что, побьем их, Ворон?

– Синелицые – храбрые воины, господин, – признал я, – и боги у них такие же воинственные, как наши. Но мы их одолеем.

Коротким топориком на палубе удобнее сражаться, чем мечом. Я продел руку в темляк и сжал обтянутое кожей топорище. Лучники уже выстроились на носу корабля. Некоторые держались за амулеты с изображением Одина, Тора или Мьолльнира. Я в числе прочих стоял у левого борта, готовый встретить врага, если Кнуту удастся поставить нас вровень с бортом противника.

– Хорошо, когда у тебя четыре корабля, Дядя, – довольно заметил Сигурд.

Глаза стоявшего рядом Улафа мрачно сверкали из-под низко надвинутого шлема.

– Главное, чтобы датчане не оплошали, – процедил он сквозь зубы.

Мы должны были подойти к кораблю синелицых спереди, а «Морская стрела» – сзади, чтобы врагу пришлось обороняться с двух сторон. «Конь бурунов» и «Фьорд-Эльк» готовились напасть на второй корабль. Мы все хорошо продумали и были уверены в победе.

– Христос с ангелами, да они ж громадные! – сказал Бальдред, почесывая густую черную бороду.

Уэссексец был прав. Корабли синелицых были большими и длинными, длиннее «Змея», а еще высокими – борта поднимались над водой на высоту двух копий. Нам доводилось иметь дело с похожим кораблем у франков, однако тот был короче и без башенок, кишевших лучниками и копьеносцами.

– Да-а-а, этот орешек будет непросто расколоть, – протянул Брам по прозвищу Медведь, удивленно подняв бровь.

– Не сосчитать, – ответил Улаф. – Добрая сотня.

Весла синелицых вздымались и опускались с невероятной скоростью, корабли уверенно шли против ветра.

– Рассчитывают зацепить нас вон тем, – сказал Оск, указывая на носы кораблей, похожие на клювы хищных птиц, такие широкие, что на них могли встать пять воинов в ряд.

Он был прав – «клювы» зацепили бы высокий корабль, а нас – нет. Плохо будет, только если синелицые станут пускать с них стрелы.

– Шкуры тащите! – взревел Сигурд. – Накиньте их на плечи!

Потом он свистнул Браги и показал ему что-то жестами. Капитан «Фьорд-Элька» кивнул и начал отдавать приказы. Когда мы принесли шкуры и надели их на плечи, сколов на груди брошами или завязав кто полосками кожи, кто бечевкой, Сигурд пошел на корму – рассказать Кнуту, что он задумал.

– Не будем, что ли, на них нападать? – нерешительно спросил Бальдред, закусив губу.

Пенда сжал его закрытое меховой шкурой плечо и улыбнулся.

– У тебя другие планы на сегодня, Бальдред? – Потом кивнул в мою сторону. – Только советую тебе встать подальше от Ворона. Видел я, как он размахивает этим топориком…

Сигурд что-то прокричал датчанам, показывая, чтобы те развернулись на юго-восток и обошли врагов. Рольф на «Морской стреле» махнул рукой в знак того, что понял. Мы сближались с врагом; уже можно было различить темные лица воинов на огромных боевых площадках. А сколько их еще укрылось во чревах деревянных громадин!..

Только мы подняли щиты, как воздух задрожал от свиста стрел. Они отскакивали от умбонов, вонзались в дерево и плюхались в воду.

Раненых не было. Я задрал голову и увидел, что несколько стрел застряли в парусе «Змея», а несколько – прошили его насквозь. Оглянувшись, я увидел Кинетрит – она присела за сундуком, подняв щит над головой. Я едва узнал ее в кожаном шлеме и броне, доставшихся от синелицых. Чуть подальше орудовал румпелем Кнут, его закрывал щитом Бьярни.

– Не смотрите по сторонам, – предостерег Улаф, заметив, что я оглянулся. – Просто слушайте дядю Улафа. Закройте свои страшные рожи щитами и не открывайте, пока не скажу. Покажем этим драуграм, что для того, чтобы прикончить волков, мало заманить их в ловушку, нужно еще самим туда спрыгнуть!

В нас снова полетели стрелы. На этот раз они сумели преодолеть преграду из щитов, меха и кольчуги, и вонзиться в плоть – раздались крики раненых. Я бросил взгляд на Кинетрит и поблагодарил Всеотца за то, что она цела. Синелицые кричали. Брам по прозвищу Медведь, Бодвар и Ирса Поросячье Рыло готовили крюки. Наши лучники тоже пускали стрелы. Жалко, у меня не было камушка, чтобы катать в пересохшем рту. В душе поднялся страх, но я знал: он уступит место куражу, что помогает воину рубить врага направо и налево. Колени задрожали. Скоро дрожь побежит наверх, разжижая внутренности, и в конце концов дойдет до рук и даже челюсти, а во рту останется горький привкус.

– Держатся носом к нам. – Улаф взглянул на корабли из-за щита. – Думают, мы им брюхо подставим.

– Браги ударит по первому кораблю! – прокричал Сигурд.

Я удивился и, решившись выглянуть, увидел, что второй корабль синелицых собрался перекрыть путь снеккарам с юго-востока, предоставив первому разбираться с нами. «Смелый ход», – подумал я.

– Тебе бы топор побольше, Ворон, – усмехнулся Сигурд.

За секирой идти было уже поздно, и не успел я ему ответить, как на «Фьорд-Эльке» заревели – кормчий Къяр и те, кто управлял парусом, поставили драккар боком к кораблю синелицых, и воины принялись метать копья и стрелы в башенку. Весла синелицых ударили по воде – капитан пытался развернуть корабль носом к северу, чтобы длинный «клюв» встал между нами и «Фьорд-Эльком», однако мы на попутном ветре неслись к проливу впереди – там синелицым нас не догнать, будь у них даже две сотни весел. Спустив парус, Браги совершил смелый шаг – с поднятыми веслами «Фьорд-Эльк» был беззащитен против синелицых, которые пытались зацепить его «клювом» и использовать свое преимущество в высоте. Йормунганд дернулся, щеря пасть на врага, вставший поперек ветра парус захлопал, но этого оказалось недостаточно, чтобы замедлить нас. Не успели синелицые схватиться за весла, как «Змей» грудью ударил по их левому борту. Воздух наполнил треск ломающихся весел. Гребцы кричали – многим проломило ребра рукоятями весел. И тут же мы увидели над собой темные лица воинов, искаженные ненавистью и яростью.

Прикрывшись щитом, он рубил торчащее между кораблями весло своим огромным мечом. Свейн Рыжий уже сокрушил два весла секирой и отхватил половину третьего. Из медвежьей шкуры на его могучих плечах торчали две стрелы, но он не обращал на них ни малейшего внимания. Я вонзил свой топорик в весло, тот застрял, а корабли двигались, так что мне пришлось бросить топорик и взять в руки меч.

– Браги со своими, должно быть, уже у них на борту, – прокричал Пенда, принимая на щит удар копья.

Стрела Хедина пронзила горло синелицему на башенке, тот покачнулся и упал за борт. «Фьорд-Элька» не было видно, но битва шла уже на палубе, значит, Браги и правда был там. Я посмотрел на восток – второй корабль синелицых улепетывал, а к нам на подмогу шла ладья датчан.

Ирса с Бодваром вонзили крюки в борт и изо всех сил тянули канаты.

– Ловите! – Сверху мелькнуло лицо со спутанной грязной бородой и тут же исчезло.

Сигурд поймал завязанный узлом конец веревки, потом зачехлил меч и повернулся к нам со свирепой гримасой на лице.

– Идете, сукины сыны? – прокричал он и начал взбираться на борт к синелицым.

В воздухе молнией сверкнуло копье. Я успел отскочить, и оно, скользнув по шкуре на плече, вонзилось в щит стоящего за мной скандинава. Стрелы только так отскакивали от шкур – Сигурд не зря велел нам в них облачиться, эта уловка многим спасла жизнь. Я перекинул щит за спину и, подтянувшись на веревке, вспрыгнул на палубу к синелицым. Там царил хаос. Одни синелицые бились с другими – по всей видимости, рабами. Одетые лишь в истлевшие рубища, они походили на мертвецов, выползших из могил, а руки и плечи у них были мускулистыми, как у гребцов. Некоторых сковывала одна длинная цепь, но дрались они с отчаянной яростью и этим напомнили мне датчан, чей снеккар как раз заходил с кормы. Я закрылся щитом и кинулся в гущу битвы.

– Убейте их! – проревел Улаф, щитом расквашивая синелицему нос, а потом вонзая ему меч в ногу.

Другой синелицый с криком взмахнул кривым мечом. Я принял удар на свой клинок и, рванувшись вперед, со всей силы ударил противника в лицо рукоятью. Его глаза наполнились ужасом, рот перекосило – я сломал ему челюсть. Он попытался отшагнуть, но сзади напирали. Я подсек ему опорную ногу, он качнулся и выронил щит. Я перехватил клинок и разрубил синелицему глотку. Хлынула кровь. Синелицые заманили нас в ловушку, чтобы убить и ограбить, а теперь умирали, потому что недооценили противника. Многие сбрасывали с себя кожаные панцири, оставляли оружие и прыгали за борт навстречу верной смерти – до берега было слишком далеко, – потому что предпочитали утонуть, нежели погибнуть от наших клинков.

Тут я заметил того, кто бросил нам веревку. Стоя на коленях, он душил синелицего, глаза которого выпучились, как у выброшенной на берег рыбы. Среди датчан я его раньше не видел. По жилистым рукам и обожженной солнцем коже я догадался, что он – раб синелицых. Остальные гребцы трусливо жались на скамьях, вцепившись в весла и закрывая голову руками.

К правому борту подходил первый из снеккаров – датчанам не терпелось влиться в битву. Квельдульф с «Фьорд-Элька» крутнулся назад, обдавая меня кровавыми брызгами из зияющей раны на лице. Противник тут же ударил его копьем в грудь, и Квельдульф рухнул на колени. Кругом лилась кровь, воины кричали, опьяненные восторгом битвы. Звон мечей и удары щитов о щиты заполнили весь мир.

– В стену! – громогласно вторил ему Улаф, прорываясь к ярлу.

И вовремя – в таком хаосе велика вероятность, что тебя случайно убьет кто-то из своих же, а не враг. Встав в строй, мы предотвратим еще больший хаос и сметем врага смертоносной стальной волной.

– Больше им нас не одурачить! – заявил Свейн Рыжий, вставая в стену щитов, которая уже почти заняла всю ширину палубы. Датчане построили свою стену на корме. В кольчугах и с оружием синелицых они выглядели грозно, хоть и несколько странно. Оказавшиеся между двух смертоносных валов, враги попытались было тоже встать в строй, однако не знали, в какую сторону повернуться. Многие рабы по-прежнему прятались на скамьях, закованные в цепи и оттого беспомощные или слишком перепуганные, чтобы сражаться; другие лежали в лужах крови, заплатив слишком высокую цену за свободу. Выжившие, включая того, кто бросил нам веревку, сгрудились у мачты, переминаясь с ноги на ногу и не зная, к кому примкнуть, чтобы остаться в живых. Воины бросались оскорблениями, зажимали кровоточащие раны, задыхаясь, хватали ртом воздух, стонали от боли или молча умирали.

Мы сомкнули щиты, уперлись ногами в качающуюся палубу и застыли в ожидании, тяжело дыша иссохшими, как кости дохлой собаки, ртами.

– Скандинавы! – прокричал грязнобородый, который помог нам взобраться на корабль. – Не убивайте нас. Я из Аггерсборга.

– Что, еще датчане? – пробормотал Брам Медведь себе в бороду, покрытую засохшей кровью.

– Мы – рабы у этих псов, – продолжал грязнобородый, с ненавистью глядя на оставшихся в живых синелицых, которые испуганно таращились на нас, словно побитые псы.

Их было человек тридцать, вооруженных и готовых к бою, но они видели, что второй корабль уплывает, бросая их на произвол судьбы.

– Я гну спину на этих псов уже два лета, но я всегда знал, что однажды с севера приплывут храбрые, как Тюр, воины и порешат сукиных сынов. Мое имя Ингвар.

Сигурд выступил вперед, и, судя по лицу Ингвара, тот понял, что перед ним ярл.

– Это ты нам веревку бросил? – спросил Сигурд.

– Да, господин, – не без гордости ответил Ингвар, склонив голову.

Все остальные рабы были синелицыми. Они глядели на нас в отчаянии, гадая, что их ждет.

– Я – Сигурд, ярл, а это мои волки. Ведом ли тебе их язык? – Он указал окровавленным мечом на кучку синелицых.

Те бормотали что-то на своем странном языке.

– Разве станет скандинав есть собачье дерьмо? – спросил он, вызвав ухмылки. – Мой приятель знает их поганый язык. – Он указал на раба, который гордо стоял среди остальных.

Из одежды на нем была только набедренная повязка. Под блестящей от пота черной кожей перекатывались мускулы, а тело, как и у Ингвара, покрывали шрамы от кнута.

– Мы скованы одной цепью, – сказал он, потрясая ржавыми оковами на ноге. – И долго гребли бок о бок.

– Пусть скажет синелицым, что мы пощадим их, если сложат оружие.

Ингвар смотрел на него ошеломленно, но я понимал, что Сигурд прав – нет нужды рисковать жизнью.

– Господин, эти сукины сыны заслуживают смерти, – возразил Ингвар. – Они заманили вас в ловушку и собирались убить или взять в рабство. Даже тебя, ярл Сигурд, они били бы и обращались бы с тобой хуже, чем с вьючным животным. – Глаза его потемнели. – Убей их.

– Только скажи, Сигурд, и мы отправим этих драугров обратно в могилы! – вскричал Рольф с кормы под одобрительные возгласы датчан.

– Придержи язык, пес шелудивый, если не хочешь его лишиться! – предупредил Улаф, наставляя палец на Ингвара. – Делай, что тебе велят, или опомниться не успеешь, как будешь стоять посреди своих вонючих кишок.

Скривившись, Ингвар жестом приказал своему приятелю выйти вперед и передал ему приказ ярла. Синелицый кивнул, повернулся к тем, кто все это время держал его в оковах, и сквозь зубы бросил им несколько слов. Синелицые не сдвинулись с места.

– И?.. – спросил Сигурд. – Им что, не терпится оказаться в подземном царстве?

Один из синелицых заговорил с приятелем Ингвара, и тот повернулся к Сигурду.

– Они тебе не доверяют; говорят, язычники – посланники Сатаны.

Было очень странно слышать норвежские слова из уст синелицего раба.

– Говорят то же, что и христиане, хотя совсем на них не похожи, – рассмеялся Сигурд, потом обратился к Улафу: – Видишь ли, Дядя, эти ходячие мертвецы нам не доверяют. Может, оружие сложить, чтоб поверили?

– Может, еще задницу им подставить? – усмехнулся Улаф.

– Они говорят, Аллах Всемогущий их защитит. Они будут сражаться, – передал его слова приятель Ингвара.

– Этот Аллах, наверное, один из их богов, – предположил я.

– У них только один бог, – пояснил товарищ Ингвара.

– Ну, точно как христиане, – сказал Сигурд, глядя на Улафа и пожимая плечами. Потом поднял щит и обратился к Рольфу: – Готовы?

Стоявшие за синелицыми датчане загрохотали щитами.

– Да, Сигурд! Моих воинов даже Глейпнир не удержит, так они рвутся в бой, – отозвался Рольф.

– И чтоб ни одного в живых не осталось, – приказал он.

Стиснув зубы, я поднял щит и принялся высматривать, кого из синелицых убить первым. Пенда ослабил завязки на шее, а Свейн похлопал по рукояти своей огромной секиры.

Неожиданно на палубу со стуком упал меч. Из строя синелицых выступил седобородый воин с носом, похожим на клюв. Он стоял, высоко подняв подбородок, и глядел на нас, словно мы – кадка с дерьмом, которую нужно вытряхнуть. Несколько синелицых встали было впереди него, угрожающе подняв кривые мечи, однако клювоносый сказал им что-то резко и повелительно, и они, покорно опустив головы, отступили назад.

– Это тот самый злобный троллий сын, которому нравится сечь кнутом прикованных к палубе гребцов, – пояснил Ингвар. Слова его сочились желчью.

Повелитель синелицых рявкнул что-то товарищу Ингвара так, будто тот все еще раб, прикованный к веслу.

– А у него есть яйца, – уважительно произнес Брам.

Приятель Ингвара кивнул синелицему и обратился к Сигурду:

– Он говорит, убей его, а остальных отпусти. Иначе они будут сражаться, и тогда много твоих поляжет.

Я еще не знал, кого именно мы потеряли в бою, но сколько-то воинов точно шли по Биврёсту.

Сигурд провел по подбородку рукой с мечом, смерил взглядом синелицего, готового пожертвовать своей жизнью ради спасения остальных, и признал:

Обрадовавшийся возможности умилостивить богов, Асгот шагнул вперед, бренча вплетенными в волосы костями.

– Сигурд, Всеотцу придется по нраву, если мы принесем этого синелицего в жертву.

Какое-то мгновение ярл обдумывал слова Асгота, потом покачал головой.

– Один решит, что мы выкопали труп и снова его закололи, – произнес он, и даже Асгот признал, что идея была не самой лучшей.

– Говоришь, кнутом тебя бил? – обратился Сигурд к Ингвару.

– Да, даже когда мы быстро гребли, господин, – ответил тот.

Ингвар бросил на нас гневный взгляд; похоже, он был в ужасе от того, что мы дадим ускользнуть тем, кто держал его в плену. Но потом кивнул – не решился противоречить ярлу, да к тому же не знал, какая участь ждет его самого.

Приятель Ингвара передал слова Сигурда клювоносому, тот склонил голову и что-то пробормотал – наверное, молился своему богу; но даже после этого у него достало смелости потребовать, чтобы его людей высадили на берег прежде, чем он отдаст себя на расправу язычникам.

– Распотроши его, Сигурд, – сказал Брам Медведь.

– Я его кишки рыбам выброшу, – потряс секирой Свейн Рыжий.

– Дядя, сколько человек надо, чтобы управлять этим кораблем?

– При такой погоде, пожалуй, хватит десятерых, которые хоть немного умеют управляться с парусом. – Он поглядел на облако, которое, словно растущий ком стриженной шерсти, уплывало на северо-восток. – А вот если погода испортится…

– Отберите девять гребцов и скажите им, что я заплачу серебром, если они отведут корабль, куда я велю.

Ингвар покосился на своего приятеля, белки глаз которого казались желтыми на фоне темной кожи.

– Тут на один только парус десятерых ставить надо, ярл Сигурд, – сказал он. – Если ветер несильный.

– Тогда пятнадцать гребцов; каждый получит по две монеты или столько же серебра, – сказал Сигурд.

По лицу Ингвара было не понять, что он об этом думает.

– Дядя, остальных забери на «Фьорд-Эльк» и отвези к берегу.

– Может, еще накормить и напоить? – изумленно спросил Улаф.

– Нет, хватит того, что мы сохраним им жизнь, – ответил Сигурд, давая понять, что разговор окончен.

Разоруженных синелицых – рабов вместе с хозяевами – отвели на «Фьорд-Эльк». Браги не стал рисковать брюхом корабля ради синелицых – под наставленными копьями они попрыгали с борта там, где до кромки воды, лижущей золотистый песок, оставалось еще три длины лодки. Рабов среди синелицых было больше, и мы думали, что, освободившись, они накинутся на хозяев. Увы, бывшие рабы, словно стадо провинившихся овец, побрели прочь, а хозяева стояли на берегу и глядели в нашу сторону – верным слугам была ненавистна мысль, что господин оказался в нашей власти.

– Не стоит бить раба, – сказал Сигурд синелицему, – а то однажды он освободится и припомнит тебе все побои.

Тот или не понял его слов, или сделал вид, что не понимает, – взгляд его был холоден, как ветер в царстве Хель.

– Ингвар, – продолжал ярл, – негоже, чтобы воин, рожденный во фьордах, прислуживал ходячему мертвецу. А еще хуже то, что этот обгорелый козлиный хрен бил тех, кто горбатился у него на веслах. – Сигурд поглядел на Орма Пучеглазого, который лежал со вспоротым животом, истекая кровью, – кольчуга не спасла его от копья синелицых. Дядя влил ему в глотку луковой кашицы и теперь, стоя рядом на коленях, принюхивался к ране. Потом посмотрел на Сигурда и покачал головой – рана пахла луком, а значит, живот Орма продырявлен и надежды нет.

Сигурд нахмурился и повернулся обратно к синелицему.

Тот ухмыльнулся. Его товарищ по веслу выступил было вперед, но датчанин остановил его движением жилистой руки.

– По мне кнут этого сукиного сына гулял чаще, чем по тебе. Добьешь то, что останется.

Однако добивать было нечего. Синелицый даже не пытался сопротивляться. Некоторым норвежцам такое поведение показалось малодушным и недостойным воина. Я же согласился с Флоки, который ругал синелицых за твердолобость. Отказ защищаться был не трусостью, а редкостной отвагой, достойной самого Тюра. Синелицый стоял на палубе собственного корабля, сцепив руки на груди, и принимал удар за ударом. Ингвар уже сбил кулаки в кровь, но даже с переломанным лицом и едва держась на ногах, синелицый не разжал рук, а только содрогался от боли. Он знал, что скоро пойдет на корм крабам, что, сопротивляясь, ничего не добьется и будет выглядеть жалко. Поэтому и принял смерть с таким хладнокровием, которое запомнится надолго. Может, воины на берегу и видели, как он умер, но они точно не признали своего господина в том, что осталось. И даже когда приятель Ингвара сбросил кровавую массу за борт, я все еще восхищался отвагой синелицего и думал, что его Аллах, должно быть, могущественный бог, раз наделил тех, кто в него верит, таким мужеством.

Примечания

1

Ярл – вождь скандинавского племени или предводитель войска викингов.

2

Трэллы – низшее сословие, рабы в эпоху викингов.

3

Одноглазый – одно из имен-кеннингов бога Одина. По преданию, он отдал глаз великану Мимиру в обмен на глоток из его источника мудрости.

4

Снеккар – боевой корабль меньшего, чем драккар, размера.

5

Умбон – железная серединная бляха щита, служившая для защиты руки воина.

6

Рифы (точнее риф-сезни) – продетые рядами в парус завязки для уменьшения площади паруса при сильном ветре (брать рифы, рифить).

7

Рей – подвижный поперечный брус, подвешиваемый за середину к мачте и служащий для крепления к нему паруса.

8

Гафель – брус, служащий для крепления верхней кромки паруса.

9

Ванты – канатные растяжки между мачтами и бортом парусного судна, служащие для придания мачтам устойчивого вертикального положения.

10

Лот – свинцовый груз или просто груз для измерения глубины, подвешенный на специальной веревке (лине).

11

Валёк – часть весла от уключины до ручки.

12

Булинь – снасть (веревка) для оттяжки нижнего края паруса.

13

Сейд – вид ведовства, известный по скандинавским сагам.

14

Шкот – снасть, которой растягиваются нижние углы парусов.

15

Тафл – настольная игра шашечного типа.

16

Драугр – в скандинавской мифологии оживший мертвец.

17

Язычник, огнепоклонник (араб.); так мавры называли викингов.

18

Традиционный скандинавский топор с равным правом определяется так же, как секира; оба этих термина уместны.

19

Беовульф – герой северного и англосаксонского эпоса, одолевший двух ужасных чудовищ.

20

Бимс – поперечная балка, поддерживающая палубу. Часть набора корпуса корабля.

21

Грендель – страшное чудовище из англосаксонской эпической поэмы «Беовульф».

22

Кнорр – грузовое или торговое судно викингов.

«Ворон. Волки Одина» » Джайлс Кристиан » серия «Ворон #3» » Историческая проза

Джайлc Кристиан Ворон. Волки Одина

Действующие лица

Скандинавы

Уэссекцы

Датчане

Синелицые

Греки

Боги

Прочие мифологические образы и понятия

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

* * *

Глава 4

Глава 5

Глава 6

* * *

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

Джайлc Кристиан
Ворон. Волки Одина