Julie Anne Long

It started with a scandal

© Julie Anne Long, 2015

© Перевод. М. В. Келер, 2015

© Издание на русском языке AST Publishers, 2016

Глава 1

– Учитывая ваши… обстоятельства, миссис Фонтейн, я уверена, вы понимаете, что даже согласие на собеседование с вами… весьма необычно. Но это исключительная ситуация… Да и семья Редмондов замолвила за вас словечко.

Столь большое количество слов требовало тщательного подбора и бережного к ним отношения в виде нескольких непродолжительных пауз.

Обстоятельства. Ситуация.

Выдержав скрытый укор, как она делала это годами, Элайза готова была скрежетать зубами.

– Я понимаю, – мрачно проговорила она.

– Это не означает, что вы не сможете успешно выполнять свои обязанности. И я очень надеюсь, что вы не повторите действий миссис Гордон, чей темперамент оказался несовместимым с работой…

Должно быть, миссис Гордон была той самой рыдающей женщиной, которую Элайза встретила по пути в Адлин-Хаус. Миссис Гордон тащила чемодан, тихо и сердито бормоча что-то про «бессердечную тварь».

– …Потому что у хорошей экономки должен быть ясный ум и зрелое мировоззрение, – продолжала миссис Уинтроп. Она ненадолго прервала поток слов, чтобы, прищурившись, посмотреть на Элайзу.

Элайза надела свое самое строгое платье и безжалостно заколола волосы в пучок примерно тремя сотнями шпилек. Она кивнула, пребывая в уверенности, что выглядит достаточно зрелой и ничто вроде фривольной кудряшки не испортит общего впечатления, крепко переплела пальцы рук, лежащих на коленях, словно лишь это могло удержать ее нервы, готовые разлететься на части. По крайней мере, благодаря этому Элайзе удалось скрыть дрожь.

Вот бы шесть лет назад ей удалось так же крепко стянуть шнурки своего корсета! Увы, этого уже не исправить – молоко пролилось… и все такое прочее.

– …И как вам известно, я нанята графом Ардмеем. Он предложил мне заняться подбором экономки в качестве знака любезности его семье… – Миссис Уинтроп не прекращала говорить ни на минуту с тех пор, как Элайза пришла сюда четверть часа назад. – Что касается нынешней прислуги, здесь не будет управляющего или дворецкого – это относительно небольшой дом, а владелец у него временный. Так что экономка возглавляет небольшой штат прислуги, который состоит из…

Что-то, без сомнения, большое и стеклянное с силой было брошено на приличном расстоянии от них и разлетелось на тысячи звенящих осколков.

Обе женщины замерли.

Элайза предположила, что именно такой звук издадут ее нервы, если наконец разлетятся на кусочки. В наступившем молчании дождь с силой забарабанил по окнам, словно желая предупредить ее: уходи, уходи, уходи, пока не поздно.

Ох, если бы у нее был выбор!

Миссис Уинтроп откашлялась:

– Скорее всего он никогда не станет целиться в вас. Но все равно, видите, с одной рукой у него все в порядке, так что если вам покажется, что он в настроении кинуть что-нибудь, лучше уйти с его глаз долой.

Элайза понадеялась, что это всего лишь черный юмор. Боже, как на это ответить? Она опустила глаза на побелевшие костяшки своих пальцев. Они были словно хрустальные шарики – в них ей помощи не найти. И она решила глубокомысленно кивнуть.

– Насколько я понимаю, это, слава Богу, случается редко, – пояснила миссис Уинтроп. – Я говорю о настроении принца кидать предметы.

– А мы всегда должны рассчитывать на удачу, – быстрее и более сухим тоном, чем хотела, проговорила Элайза.

Брови миссис Уинтроп взметнулись, словно птицы, выпорхнувшие из куста. Несколько мгновений она внимательно смотрела на Элайзу.

Элайза затаила дыхание.

А потом на лице миссис Уинтроп промелькнула улыбка, которая походила на уголек, вылетевший из далекого походного костра. Такие Элайза видела, долгие недели плутая в метафорическом темном лесу.

– Ну хорошо, миссис Фонтейн, я с удовольствием представлю вас лорду ла Вею, принцу дома Бурбонов. Если только он расположен с вами побеседовать.

Как ни странно, говорливая миссис Уинтроп приумолкла, ведя Элайзу по лабиринту темных коридоров Адлин-Хауса. Фитили свечей здесь давно не подрезались, и некоторые чадили в подсвечниках неровным дымящим огнем. Элайза нахмурилась. Дом был довольно большой, но в комнатах, мимо которых они быстро проходили, огонь в каминах либо едва теплился, либо не горел вовсе. Она украдкой провела пальцем по деревянной панели и собрала заметный комочек пыли.

Где же прислуга, о которой ей говорила миссис Уинтроп?

Они поднялись на один пролет мраморной лестницы с гладкими скромными перилами, и миссис Уинтроп наконец остановилась у двери, за которой, похоже, находился кабинет хозяина дома.

В кабинете было темно и тихо, как в пещере, но огромное пляшущее пламя в камине отбрасывало яркие отблески, освещая полированные ножки туго набитого диванчика, пару роскошных стульев, инкрустацию на маленьком круглом столике, позолоту на рамке карты, а также подставку большого глобуса, пустой хрустальный графин и крохотный, лишь наполовину наполненный флакончик с опием – болеутоляющим средством доктора Сиднема на буфете.

Взгляд Элайзы остановился, дойдя до сверкающих ботфортов, стоявших у камина. А потом поднялся по ним вверх.

В ботфортах стоял мужчина. Очень высокий мужчина.

Элайзе показалось, что он просто огромного роста. Огонь отбрасывал его тень почти до того места у двери, где находилась она. Элайза невольно отступила на шаг назад, как будто спасаясь от потока лавы.

Лицо мужчины было обращено к окну, словно он кого-то ждал.

Элайза с любопытством проследила за его взглядом, но увидела все тот же беспрестанный косой дождь, напоминающий прутья тюремной решетки.

Облако осколков поблескивало вокруг – то, что осталось от вазы, судя по всему.

– Лорд Ла Вей…

Элайза бросила на миссис Уинтроп встревоженный взгляд. Голос женщины, который, казалось, не знал усталости, теперь едва звучал. Как будто ей не хватало воздуха для того, чтобы громко произносить слова.

Мужчина повернулся. Медленно, как будто был земным шаром на своей оси или скульптурой, которую вращал Создатель, чтобы представить завершенную работу.

«Voila!» [1] – промелькнуло в голове у Элайзы. Попытка напускной храбрости.

Слишком поздно. Она уже судорожно вздохнула и напрягла все свои мышцы, как существо, натолкнувшееся на лесной лужайке на хищника и пожелавшее притвориться невидимым.

Он был ярким представителем исключительной породы – аристократии. Элайза могла бы купить билет, чтобы поглазеть на него, как когда-то маленькой девочкой смотрела на животных в Королевском зверинце в Лондоне, куда однажды ее привел отец.

Лорд Ла Вей не был молод. В его лице не было мягкости – ни в очертаниях рта, ни в пылающем взоре, ни в суровых прямых углах подбородка. Его красота отличалась строгостью и неоспоримостью. В нем явно ощущалась сила, словно он появился из земли благодаря бурной подземной деятельности, почти так же, как вырываются из нее горные хребты. Элайза вспомнила, что ей о нем говорили.

Корсар. Солдат. Принц. Сила. Неистовство. Привилегированное положение.

Лорд Ла Вей – живое воплощение всего того, для чего он и предназначен.

«Неужели мы так явно демонстрируем свое прошлое?» – спросила себя Элайза. Если это так, то она явно попала в беду. Отрицать бесполезно – он ее пугает.

Но через мгновение это состояние разгневало Элайзу. Она была уверена, что после событий последних пяти лет уже ничто не напугает ее. Она не может себе позволить чего-то бояться. Элайзе казалось, что она заслужила право никогда больше ни испытывать страха.

Элайза расправила плечи. Жизнь полна испытаний – так она когда-то сказала своим ученикам.

Но это было еще до того, как жизнь подвергла ее испытаниям.

Женщина, которую миссис Уинтроп привела в его кабинет, была маленькой и бесцветной. Она была одета в скромное платье из прочной серой шерсти с длинными рукавами и высоким воротником. Темные волосы. Возраст ее на вид он определить не смог.

Ее взор сразу упал, как только она встретилась с ним глазами. Причиной тому была защита, или страх, или, возможно, обаяние. Он привык ко всему. И это его не интересовало.

Эта женщина, непримечательная во всех отношениях, если не считать ее позы – почти агрессивно неподвижной, – напомнила ему вынутую из ножен шпагу.

При мысли об этом принц слабо улыбнулся. Он понял, что улыбка получилась неприятной, когда обе женщины чуть вздрогнули.

– Я хотела бы представить вам миссис Элайзу Фонтейн, милорд.

Миссис Фонтейн сделала изящный реверанс.

– Можете оставить нас, – сказал принц миссис Уинтроп, даже не взглянув на нее.

Миссис Уинтроп бросилась прочь, как кролик, выпущенный из силков.

Взгляд миссис Фонтейн снова поднялся, как у человека, с трудом взбирающегося по склону утеса, дрогнул, но удержался на месте.

Элайзе понадобилась вся ее сила духа, чтобы не опустить голову после бегства миссис Уинтроп.

– Прошу вас, садитесь, миссис Фонтейн.

Она замерла. Его родной французский следовал по пятам за согласными и превращал гласные в ласку. Элайза почти воочию увидела сильный и бесконечный всплеск фонтанных [2] струй, когда он произносил ее имя.

– Миссис Фонтейн? Неужели миссис Уинтроп привела ко мне претендентку на работу в моем доме, которая не говорит по-английски?

Тон принца был полон стали, прикрытой шелком, однако он был утонченно вежлив. Элайза могла с легкостью представить себе, как таким же тоном он отдает приказание обезглавить того, кто привел к нему столь глупую и немую претендентку.

– Прошу простить меня, лорд Ла Вей. Я знаю, что значит «садитесь».

Элайза попыталась изобразить на лице улыбку. Она знала, что в ней есть обаяние, которое, правда, слегка заржавело от долгого неупотребления, учитывая, что она спрятала его подальше после того, как с нею приключилась беда.

– Так будьте любезны продемонстрировать мне это свое знание, – произнес он.

Принц жестом указал на стул, обитый бархатом шоколадного цвета. Возможно, и сама она для принца что-то вроде стула, несмотря на исходящие от него чары. Элайза почувствовала себя абсолютно обессиленной, хотя, возможно, это и к лучшему.

Элайза осторожно и, надеялась она, грациозно села на самый край стула, чтобы, если возникнет необходимость, тут же сорваться с места, и сложила руки на коленях.

Боже!.. Стул оказался таким мягким. Он бережно и почти сладострастно прижался к ее ягодицам. Высокая, веером расширяющаяся кверху спинка манила к себе, как руки любовника. Ее прежняя жизнь, в каком направлении ни посмотри, показалась такой узкой и усыпанной шипами, что охватившая Элайзу расслабленность настолько поразила ее, что едва не выбила из колеи.

Элайза робко сдвинулась на дюйм глубже, когда лорд Ла Вей сам медленно уселся на стул напротив.

В Суссексе он приходит в себя после нападения, говорили ей. Теперь Элайза почему-то думала, что это было не нападение, а апоплексический удар.

Она видела два лица, отражавшихся в полированной поверхности стола: его – мастерски отесанное, как благородное дерево, ее – маленькое и белое, как будто ничего не выражающее.

– Великолепно! Мы установили, что вы действительно знаете, что значит сесть. Это очень хорошо, потому что я не выношу лгунов. – Говоря это, принц снова чуть улыбнулся. И по ее мнению, он сделал это для того, чтобы смягчить слегка вызывающую фразу.

Элайза, в свою очередь, тоже напряженно улыбнулась. «Демонстрирую свою способность улыбаться», – мелькнуло у нее в голове.

– Какова, по-вашему, ваша квалификация, миссис Фонтейн?

Как интересно выразился лорд Ла Вей. Как будто он единственный может судить о том, есть ли у нее вообще хоть какая-то квалификация.

– Я прошла обучение… – Элайза была шокирована собственным голосом, прозвучавшим как гнусавое кваканье, хотя, возможно, все дело было в напряженной атмосфере, создавшейся в результате его высокомерной манеры держаться. Она откашлялась. – Меня обучали управлять чудесным домом, начиная от необходимости твердо придерживаться сметы расходов и заканчивая принятием решений о покупках для дома, приготовлением выпечки, лекарств и настоев из лечебных трав, наймом и увольнением…

– Где?

– Прошу прощения?… – Элайза недоуменно заморгала.

– Я имею в виду дом, – медленно и четко артикулируя, пояснил лорд Ла Вей. – Где был этот, как вы выразились, чудесный дом?

– В Нортумберленде.

– Кому вы служили в этом доме?

Элайза помедлила. Ее сердце забилось быстрее.

– Этот дом принадлежит моим родителям. Там я выросла и получила образование. – Элайза не стала говорить, что в этом доме ее больше не ждут.

Если принц захочет узнать ее историю, ему придется вытягивать ее из Элайзы, задавая вопрос за вопросом.

Лорд Ла Вей смотрел на нее так пристально, что ей стало казаться, будто он подносит к ее лицу кончики двух горящих сигар.

Хотя, возможно, ему все известно, несмотря на то что говорила миссис Уинтроп. Иногда у Элайзы было такое чувство, что весь мир обо всем знает, хотя, конечно, не такая уж она важная особа. Но на свете существует достаточно Редмондов и Эверси, которые позаботятся о том, чтобы фабрике скандалов хватало сырья.

Сердце Элайзы билось так сильно, что ей казалось, будто кто-то наносит по ее грудной клетке тупые удары. Сдавшись, она скользнула на последние два дюйма в объятия кресла.

Плечи лорда ла Вея были так широки под гладким, безупречно сшитым сюртуком, что Элайза спросила себя, находила ли хоть она женщина покой в его объятиях? Или весь смысл его существования сводится к тому, чтоб заставить женщину чувствовать себя напуганной и незначительной?

– Почему же сейчас вы ищете место экономки в хорошем доме?

Элайза задумалась. По крайней мере, теперь она знала, как правильно использовать слово, которое считала омерзительным.

– Мои обстоятельства изменились, – ответила она.

Его брови подскочили вверх – принц явно был удивлен.

Поскольку Элайза уже пребывала в уверенности, что видит лорда ла Вея в последний раз, у нее хватило смелости выдержать его взгляд, что было совсем непросто, потому что он обладал способностью выглядеть одновременно приветливым и вселяющим ужас. У него были глаза необычайного – красно-коричневого с золотом – цвета, как порция бренди, приправленного солнечным лучом. Элайзе стало любопытно, становятся ли они ярче, когда он смеется.

Если он смеется.

Еле заметные коричневатые тени легли у него под глазами, кожа, похоже, растянулась от усталости. Свежий шрам, розоватый и тонкий, как лезвие ножа, протянулся по его скуле на два дюйма. «Как ему, должно быть, больно», – подумала Элайза. Впрочем, шрам ничуть не портил его внешности, скорее подчеркивал: этот человек красив и опасен.

Элайза заподозрила, что теперь она понимает, о каком нападении на него шла речь. В ней шевельнулось нечто, напоминающее симпатию. Правда, оставалось опасение, что на него напала уволенная экономка из-за того, что он был невыносим.

В тишине слышно было, как верхнее полено в камине упало, прогорев, – пламя издало яростный треск.

– Обстоятельства… – наконец ироничным тоном произнес принц, – имеют несчастливую тенденцию так поступать.

Его губы чуть дрогнули в уголке. Если это была улыбка, то она не дошла до его глаз. Похоже, ирония – его родной язык.

Элайзе было страшно даже просто смотреть на принца в наступившей тишине. Эта тишина оказалась столь напряженной, что, когда лорд Ла Вей слегка побарабанил пальцами по столу, она едва не подскочила.

– Нынешняя прислуга ленива и непокорна. И поскольку я попросил прислать мне несколько вещиц, которые представляют для меня ценность, – серебро и фарфор, к примеру, – меня стало тревожить воровство. Разумеется, хороших слуг всегда трудно найти, особенно для такого хозяина, как я. Я многого жду от них и мало на что надеюсь, знакомясь с ними. Какие качества помогут вам добиться от прислуги преданности и хорошей работы и почему вы считаете, что сможете оправдать мои ожидания?

Элайза не произнесла этого вслух, но про себя дополнила его предложение словами: «…Там, откуда люди уходят с рыданиями». Такого хозяина, как он? Без сомнения, мир не вынесет еще одного такого человека.

Она глубоко вздохнула:

– Я преподавала в классах, полных непослушных детей с самыми разными характерами, и знаю, как заставить их учиться и полюбить учебу. Я знаю заботы домашней прислуги, знаю поведение этих людей и готова разговаривать с ними и ими управлять. Я на себе испытала определенные… скажем, трудности работы экономкой и могу приспособиться. Я безупречно организованна. Ко всему прочему, у меня хорошо работает голова. И я ничего не боюсь.

«Кроме вас», – добавила она мысленно.

Она только что бессовестно солгала человеку, который утверждает, что не выносит лжи.

Элайза подозревала, что лорд Ла Вей именно так смотрит на мужчин, прежде чем принять решение, стоит ли проткнуть их насквозь. На его лице застыло сдержанно заинтересованное, сосредоточенное выражение. Для него она не женщина, а проблема, которую надо изучить, код, который надо расшифровать, решение, которое надо принять спокойно и взвешенно. Ее тщеславие может сразу же быть задето.

Но сейчас для нее ничто не имеет значения, даже то, как поступит лорд Ла Вей.

– Вы можете занять эту должность с испытательным сроком в две недели, миссис Фонтейн, – лениво проговорил принц. – Приступайте к работе.

Элайза застыла. А потом почти невыносимое облегчение обдало жаром ее лицо, затуманило ей зрение. В одно благословенное мгновение бесконечно более безопасная и мягкая версия этого человека проплыла перед ее глазами.

Придвинув к себе один из смятых, а затем расправленных листков на столе, принц стал изучать его, а про нее как будто забыл.

Элайза высвободила руки из напряженного узла и рассеянно провела влажными ладонями по юбке, прежде чем снова сжать их.

Она была горда тем, что ее голос зазвучал чисто и спокойно:

– Благодарю вас. Вы не пожалеете о своем решении, лорд Ла Вей.

– У меня редко бывают причины сожалеть о своих решениях. – Он произнес эти слова холодно, почти рассеянно, глядя на корреспонденцию, а не на нее. На сей раз он был снисходителен к своей рабыне. – Вы можете идти, миссис Фонтейн.

Вставая, Элайза украдкой провела рукой по спинке стула, словно это было какое-то экзотическое животное. В благодарность за уют.

Принц поднял глаза как раз в тот момент, когда миссис Фонтейн, уходя, быстро сделала лишний шаг у двери его кабинета. Это подозрительно смахивало на начало… какой-то игры.

Он нахмурился.

Боже, как же его донимали все эти мелочи в ведении хозяйства! Странно, но когда весьма схожие мелочи касались управления кораблем, ему это нравилось. Все дело в том, что управление кораблем – работа для мужчины, а ведение домашнего хозяйства – дело женское.

Однако лорд Ла Вей сомневался, что миссис Фонтейн справится. Почему ее должен ждать успех там, где три женщины уже потерпели неудачу? Двух из них он уволил, третья сбежала сама.

Само собой, он уже кое-что знал о ней – то, что достойная миссис Уинтроп сочла нужным рассказать ему. А то, что миссис Фонтейн может исполнять работу экономки и качество ее рекомендаций подтвердили Редмонды. Так уж вышло, что его ближайший друг, граф Ардмей, женат на представительнице этой уважаемой семьи.

Если и существовала какая-то выгода от всех этих людей и событий, приведших к его ссылке для выздоровления в Пеннироял-Грин графства Суссекс, – головорезов и королей, совращений и обезглавливаний, утонченных удовольствий и мучительной боли, драк на шпагах, перестрелок и столкновений с пиратами, полного разрушения его образа жизни до тех пор, пока от него не осталась лишь холодная как камень, безжалостная решимость, способная его восстановить, – так это его умение так же легко и быстро понимать людей, как он понимал пять языков. Вопросы были нужны ему лишь для того, чтобы отвлечь человека, пока он его спокойно оценивает.

Поза миссис Фонтейн, ее манера говорить, способность смотреть ему в глаза, связывать вместе официальные и убедительные английские предложения – все это выдавало в ней более воспитанного и образованного человека, чем обычная экономка. Она горда. Гордые люди часто отлично работают; гордые люди также нередко считают, что они выше своей работы. Гордым людям трудно пользоваться лестницей для прислуги.

Интуиция подсказывала ему, что у миссис Фонтейн вспыльчивый характер.

Она краснела и поглаживала мебель, как будто никогда раньше не видела бархата.

А еще, подозревал он, миссис Фонтейн находится в некотором отчаянном положении. Он кое-что знал об этом.

Но когда она говорила, блестящий черный локон выбился из туго заколотого шпильками пучка и повис у нее на виске, напоминая скрипичный ключ. Похоже, она этого не заметила. Это так не вязалось с ее четкой речью и напряженной позой, что все мысли вылетели из его головы. Принц забыл, что хотел сказать. Он почти забыл о необходимости думать.

Лорд Ла Вей вздохнул. Он расстроил миссис Фонтейн. Но это не важно. Без сомнения, она уйдет через пару недель, а ему остается только надеяться, что отчаявшаяся экономка не прихватит с собой оставшееся серебро.

Обаяние начинало казаться излишним в свете неотложных дел. Само собой, оно не помогло ему защититься от банды головорезов, напавших на него в Лондоне. В результате принц остался с существенно уменьшившимся количеством крови, немного сократившимся количеством денег, с несколькими новыми шрамами и в долгу перед последним человеком на свете, которому он хотел бы быть обязанным за свою жизнь.

А лорд Ла Вей всегда платил по долгам.

Он встал и медленно, скованно повернулся к окну. Дождь перестал, начало выглядывать солнце, небо розовело.

Щеки миссис Фонтейн покрылись румянцем, когда он сказал ей, что она может получить работу. Это напоминало восход солнца над нежным пейзажем. Он опустил голову, делая вид, что отвлекся, чтобы пощадить ее чувство собственного достоинства.

Но до этого он успел заметить одну крохотную деталь – ямочку у нее на подбородке. Ла Вей представил себе, как прижимает к ней кончик пальца, – именно так.

Возможно, это еще одно доказательство того, что он был прав, сократив количество принимаемой им настойки опия.

Глава 2

– Ну хорошо. А теперь, Джек, покажи мне Большую Медведицу.

Они лежали в темноте на ее кровати, глядя в окно. Ночь была ясной, и небо усыпали звезды. Элайза одной рукой обнимала сына, а его маленькая твердая голова вжалась в ее подмышку. Джек барабанил пяточками по матрасу и издавал какие-то неясные звуки.

Он никогда полностью не успокаивался. Сыну было уже шесть лет, но Элайза замечала, что его руки и ноги в постоянном движении, что он может танцевать, прыгать, создавать, разрушать, раздражать и никогда не бывает по-настоящему спокойным, за исключением того времени, когда спит. Во сне его конечности расслаблялись, а румянец на щеках исчезал, что заставляло ее всякий раз изумляться.

С тех пор как Джек появился на свет, жизнь Элайзы стала одновременно изысканно-прекрасной и пугающей. И так, возможно, будет всегда. Сын был даром, который стоил почти всего остального.

– Она пря-мо… та-ам, мама! – Он указал пальчиком на окно спальни.

– О, очень хорошо! Но… что я говорила тебе об этих звуках? Пожалуй, мы могли бы спеть песенку, если тебе хочется пошуметь. Только тихонько!

– Песенку о Колине Эверси?

– Боже мой, где только ты… Точно не эту песенку.

– Я услышал ее от Лайама, – кротко ответил Джек на ее недоговоренный вопрос.

Ну конечно! Юный Лайам Плам работал в пабе и помогал в доме священника. Лайаму было позволено звонить в церковный колокол, а это наполняло Джека благоговением и завистью. Лайам с радостью выполнял любую случайную работу в деревне. Быстрый и умный, он был ненамного старше Джека. От жизни в лондонских трущобах его спасли капитан Чейз Эверси и его жена Розалинда, а полученное им на улице образование было, дипломатично выражаясь, разнообразным.

Джек стал вместе с Лайамом брать уроки у викария в его доме, и ему тоже позволяли помогать там с уборкой.

– Да он же такой известный, этот Колин, – заявил Джек матери надменным, уверенным тоном. – Однажды я видел его, он ехал верхом. Крупный малый.

Похоже, слово «малый» Джек тоже слышал от Лайама. Надо ей тактично потолковать с викарием, ведь у того такие утонченные манеры и изысканная речь.

Колин Эверси действительно был известен как самый отчаянный парень, который избежал виселицы и исчез прямо на глазах у толпы, состоявшей из тысячи, не меньше, человек. О нем сложили роскошную балладу. Баллада стала такой популярной, что веселые пьянчужки, студенты университетов и, похоже, все те, кто любит петь во время работы, все еще горланили ее в пабах и на улицах. К ней то и дело добавляли новые строфы весьма фривольного содержания.

– Ты совершенно прав. Я помню, когда мы видели Колина Эверси на коне. Представителей семейства Эверси можно встретить повсюду в Суссексе, как и Редмондов. Они очень важные люди в Пеннироял-Грин, так что всякий раз, когда ты их увидишь, ты должен быть очень вежлив с ними и относиться к ним с уважением. Если ты еще раз натолкнешься на Колина, поклонись и обращайся к нему как к мистеру Эверси. И уж, конечно, не называй его «малый». И не пой ему эту песенку.

– Мистер Эверси, – послушно повторил Джек.

– Отлично! Так и подобает джентльмену.

Элайза почувствовала, что Джек буквально засиял от удовольствия, что его похвалили, он даже немного изогнулся.

– Ну а теперь, раз уж мы заговорили о больших людях, я хочу сказать тебе кое-что очень важное, Джек. Мы переезжаем отсюда в большой красивый дом – он тут совсем рядом. Там я буду заботиться о… большом человеке.

Джек молча выслушал ее.

– Так мы навсегда оставим мисс Эндикотт и эту комнату? – Он спросил это с любопытством, а не с печалью. И потому ее голос не дрогнул, когда она подтвердила:

– Да, нам пора уезжать.

Элайза произнесла эти слова с нарочитой веселостью, чтобы все было похоже на игру.

Джек перестал барабанить ногами по кровати.

– А почему, мама?

– Потому что этот джентльмен знает, что мы лучше всех будем заботиться о доме и о нем. Я стану получать хорошее жалованье. У нас будут чудесные комнаты, а у тебя – собственная спальня. Там нам будет лучше и очень весело.

Джек задумчиво выслушал мать.

– Все равно было лучше, когда здесь жила Харибда.

Они обитали в крохотной комнатке под самой крышей. Учительница, которая занимала ее до них, вышла замуж за маркиза – подумать только! – и забрала с собой мягкую и веселую кошку Харибду.

– А мы сможем оттуда смотреть на звезды?

– Думаю, да. Там мы сможем смотреть на звезды из наших окон, а весной даже выходить ночью на улицу и любоваться звездами.

Если только ей удастся так долго удержаться на месте экономки.

Господи! Она сделает все для этого.

– Он большой? Он Великан? У него есть курица, которая несет золотые яйца?

Как это типично для Джека – говорить с надеждой, а не с тревогой о возможности встретить великана. Элайза подозревала, что отвагу такого рода он унаследовал от нее, учитывая, что его отец едва ли был образцом храбрости. Хотя она никогда не считала себя особенно смелой, пока у нее не появился сын.

И теперь Джек был ее отвагой.

– Курица несла бы золотые яйца, если бы она у него была, но ее у него нет. – Элайза в ответах сыну старалась подобрать слова наиболее точные, построить фразу длиннее и лучше, потому что Джек умен и принимает новые слова так же, как некоторые люди принимают щенков и котят. – Хозяин нашего нового дома большой и богатый. Но, конечно, не такой большой и богатый, как сказочный Великан на бобовом стебле. Зато он принц.

Теперь в темной комнате этот титул показался ей совершенно абсурдным. Никогда, даже в самых нелепых предположениях, она не представляла себе, что будет работать на принца.

Хотя она также никогда не могла представить себе и того, что случится с Эдвардом Блейлоком. Или с Джеком.

Джек выслушал ее невозмутимо. Он же ребенок, а по его мнению, случиться может все что угодно. В саду вполне мог появиться единорог, и он не стал бы суетиться из-за этого. Но попросил бы дать ему для единорога морковку.

– А если он сейчас принц, то потом станет королем?

«Должен бы стать, с таким-то эго», – подумала Элайза. Возможно, в том-то и беда, что власть, возросшая в нем за многие поколения, теперь не имеет применения и направлена лишь на прислугу.

Затруднительное положение – мысленно Элайза стала отдавать предпочтение этому слову, которое нравилось ей больше, чем слово «обстоятельства», – превратило ее в настоящего философа, хотя по природе своей она всегда была прагматиком. Например, считается, что человек не получит награды за все хорошее, что сделал, пока не покинет земной юдоли. Но если вы совершите единственный, пусть и героический, проступок, вас, похоже, ждет полная мук жизнь. Конечно, ее жизнь представляла собой назидательную историю для всех непокорных юных леди в академии мисс Эндикотт. Не следовало ли ей хотя бы по этой причине оставаться там учительницей?

Элайза пробовала приводить свои логические доводы мисс Эндикотт, которая привыкла к скачкам ее рассуждений и обычно получала от них удовольствие. Увы, ни одно из них не помогло ей на этот раз. Слишком много раз Элайза оставалась Элайзой: говорила то, чего не следовало и кому не следовало, и этот неподходящий человек оказывался изощренно, отвратительно мстительным. И для мисс Эндикотт не имело ни малейшего значения, что она была права.

Элайза – прагматик до мозга костей – это понимала. В любом случае ее увольнение было делом времени. Правда, мисс Эндикотт обратилась за поддержкой к одному из представителей семейства Редмондов, который был перед ней в долгу, – она изо всех сил старалась скрыть, к кому именно из Редмондов она обратилась, – и ей удалось договориться о собеседовании на место экономки для Элайзы. И теперь это место экономки в доме угрюмого принца могло спасти Элайзу от нужды и от жизни, которую она боялась даже представить себе.

Потому что она не могла больше вернуться домой к родителям…

Если она будет осторожной, лорд Ла Вей даже не увидит Джека. Жилье для прислуги и остальная часть дома были двумя параллельными мирами. Некоторые младшие слуги всю жизнь проживали в больших особняках и ни разу не встречали хозяев.

– Он не из таких принцев, Джек. Не из тех, которые становятся королями. Но он очень важный человек, и он выбрал нас, а это большая честь, – объяснила Элайза. – Он знает, что мы сделаем все возможное, чтобы как можно лучше заботиться о его доме и о нем самом.

– А он хороший?

Она скривила рот.

Впрочем, здесь, в темноте, рядом с человеком, которого она любит больше всех на свете, получив обещание крыши над головой хотя бы пока на две недели, Элайза могла быть снисходительной. Правда, теперь она спрашивала себя, не наклонил ли он голову для того, чтобы позволить ей залиться краской и изящно потерпеть неудачу без свидетелей. Впрочем, такое милосердие казалось весьма странным под его, как ни крути, безжалостным взглядом.

– Он учтив и хорошо воспитан, – ответила Элайза. – Если ты будешь очень вежливым, то, возможно, у тебя тоже будет большой дом, когда ты вырастешь.

«Никогда не лишне воспользоваться случаем и сказать ребенку что-то нравоучительное», – подумала она.

– Так это же здорово! – воскликнул Джек, что было равносильно его благословению. – А там мы можем снова читать «Историю матушки Туоддл и чудесных дел ее сына Джека» Бенджамина Табарта?

Речь шла о сказке о Джеке на бобовом стебле. Она назвала сына Джоном, но они оба предпочитали имя Джек именно из-за этой сказки.

Наклонившись над сыном, Элайза зажгла свет и открыла книгу.

– Пусть это будет песенкой, мама, – попросил Джек.

– Что ж, хорошо. Дай-ка мне минутку подумать…

Крепко прижав к себе сына, Элайза запела:

Когда Джек пошел на ярмарку с коровой

И вернулся домой с бобами вместо нее,

Его мать закричала: «О, Джек,

Ну почему же у тебя не все дома?»

Но Джек посадил бобы и однажды обнаружил

Стебель, тянущийся прямо в небеса.

Он взобрался на него и…

Он… взобрался на него и…

Черт, она загнала себя в угол словом «небеса», но ничего страшного не произошло, потому что Джек уснул, даже не успев прочитать молитву на ночь.

Она помолится за них двоих.

Элайза встала, чтобы еще раз посмотреть в окно. Она не заскучает по этому виду, когда будет смотреть на безлесые холмы, потому что, стоит ей вытянуть шею, как она увидит окружающие их деревья. Элайза вспомнила охватившее ее восхитительное удивление солнцу и легкому ветерку, ласкавшему открытые участки ее тела, которые никогда не видели солнечные лучи и мужские глаза. Глаза Эдуарда, так похожие на глаза Джека. Какой же простой и искренней была ее радость, когда он двигался над нею! Какой же неблагоразумный поступок она совершила!..

Элайза считала, что в переносном смысле это было сродни тому, чтобы продать свои волшебные бобы. Однако взамен она получила Джека.

И теперь им нужно всего лишь одолеть Великана.

Как и было приказано, Элайза прибыла в дом лорда ла Вея ранним утром следующего дня. Она смотрела на лестницу для прислуги, крепко держа Джека за руку.

Какая ирония в том, что им надо неизменно подниматься наверх, под самую крышу особняка, в то время как ее социальный статус неуклонно движется в противоположном направлении.

Неожиданно от реальности «обстоятельств» у Элайзы началось головокружение, кровь резко прилила к голове. Она вдруг поняла, почему у человека может возникнуть желание запустить во что-нибудь вазу. Сейчас она хотела сделать именно это.

Маленькая ручка в ее руке была причиной всех ее поступков.

– Ура! Мы будем спать на самом верху. Джек, оттуда лучше всего видно звезды! – проговорила Элайза. – Я обгоню тебя!..

Джек, к своему восторгу, выиграл, и они вместе осмотрели свое новое жилище.

Комната была довольно просторной, во всяком случае, по сравнению с их бывшей комнатой в академии мисс Эндикотт, и была бы довольно уютной, если бы там не оказалось холодно, как в могиле. Очаг был мертвым, темным и грязным, тяжелые портьеры – раздвинуты, открывая взору главного виновника холода – большое окно в старой раме, сквозь которую в комнату со свистом пробирался студеный воздух. Если Элайза задержится в Пеннироял-Грин дольше, чем на две недели, весной сквозь это окно в комнату будет проникать много солнечного света. Видавший виды толстый ковер был тому свидетелем. Когда-то ковер явно был приятного темно-зеленого цвета, но сейчас превратился лишь в выцветшее напоминание об этом.

Элайза посмотрела в окно на залитые дождем луга, на пологие склоны холмов, усеянные дубовыми и березовыми рощицами. Отсюда можно видеть всю дорогу, ведущую к дому викария. Что ж, у этого вида свое очарование.

Когда Элайза с силой потянула портьеры, чтобы задвинуть их, в воздух поднялось облако пыли и она закашлялась.

Элайзе было известно, что небольшой штат прислуги получал от владельца дома уменьшенное жалованье, когда у дома не было арендатора. Когда особняк был сдан в наем, арендатор – лорд Ла Вей – стал платить слугам полное жалованье. Он жил здесь уже больше месяца. Вот только, черт возьми, интересно, что все это время делали слуги?

Элайза намеревалась доставить себе радость, выясняя это.

Хорошо было бы получить полный список дел, которые надо завершить, и иметь рядом людей, которым можно было отдавать прика… то есть, которых можно было бы организовывать. Она не из тех, кто предпочитает неопределенность. А раз уж ее будущее определено хотя бы на две недели, она может позволить себе быть веселой. Элайза намеревалась быть лучшей из всех когда-либо живших экономок!

Она повернулась от окна и увидела огромную связку ключей, лежавших на письменном столе. Весьма рискованно было оставлять их тут, учитывая, что ключи отрывают доступ в кладовки, шкафы с фарфором, серебром и бельем, да и вообще со всеми ценными вещами, находящимися в доме. Ключи – символ ее нового статуса. Элайза слега сдвинула связку – ключи звякнули приятно, но зловеще.

Элайза опустилась на кровать, и та многообещающе закачалась. В комнате стоял небольшой письменный стол с лампой и маленькой скромной вазочкой, невзрачный деревянный стул. Немного глянца и проветривания, букетик цветов в эту крохотную вазу, несколько рисунков Джека, развешенных по стенам, и здесь можно будет почувствовать себя как дома.

Вскочив с кровати, Элайза заглянула в крохотную комнатенку, примыкающую к ее комнате.

Джек стоял на своей кровати, слегка согнув ноги в коленях, чтобы удержать равновесие. Увидев мать, он замер.

– Было бы очень стыдно сломать кровать, едва приехав в дом, а затем заставить тебя спать в гамаке на улице. Может, тебе не стоит прыгать по кровати?

Мальчик усмехнулся:

– Хорошо, мамочка! А я действительно мог бы спать в гамаке?

– В гамаках спят только матросы, – ответила Элайза. – У тебя же есть удобная кровать. Представь, что спишь на облаке в небе, потому что я уверена, что тебе будет казаться именно это.

Джек обдумал ее слова.

– А я мог бы спать в амбаре? На стоге соломы, которую я там видел?

– Мог бы, если бы был козой, но, как это для тебя ни печально, ты родился мальчиком, – ответила Элайза.

Джек рассмеялся:

– Ты такая смешная, мама!

– Да, смешная, – согласилась она. – Мы разожжем огонь, Джек, потому что здесь, в облаках, немного холодно. В один прекрасный день, который наступит совсем скоро, ты сможешь помогать горничной разжигать камин. Каждый мальчик должен уметь разводить огонь.

– Ура! – закричал Джек. Он упал на попку и игриво покачался из стороны в сторону, но потом послушно замер, увидев, что мать предупреждающе приподняла брови.

– Ну, мой дорогой сын, что скажешь? Тебе нравится твоя комната?

Его комната была почти такая же, как и ее, только меньше, и тут, к счастью, не было сильного сквозняка.

– Она великолепна, – высокопарным тоном произнес Джек. Это было его новое любимое слово. Все вокруг него было «великолепно». Джек считал, что выглядит очень взрослым, когда произносит это слово. – А когда я увижу Великана?

– Великан находится в своей части дома, а мы останемся в своей. Ты будешь очень занят уроками, продолжишь помогать викарию, а он, быть может, даже позволит тебе позвонить в колокол, так что тебе будет не до Великана. И мы не должны его беспокоить. Пообещай мне это, Джек!

– О! Хорошо, мамочка! Это потому, что он может нас съесть? Я могу очень быстро бегать. Быстрее, чем Лайам.

Похоже, его ничуть не тревожила возможность быть съеденным Великаном. Сестра жены викария говорила Элайзе, что в жизни маленьких мальчиков нередко бывает период, когда они считают себя абсолютно непобедимыми.

– У Великана много еды, так что ему ни к чему есть людей. – «Во всяком случае, в прямом смысле», – подумала Элайза. – Но все равно лучше держаться от Великана подальше, чтобы он мог заниматься своими важными делами.

Какими бы ни были его дела. Элайза вспомнила о том смятом, а затем разглаженном письме, которое видела на письменном столе лорда ла Вея, о целой стопке корреспонденции, о разбитой вазе.

Джек соскочил с кровати и подбежал к окну.

– Отсюда видна церковь! И корова! И кто-то верхом на лошади, и экипаж, и…

– А еще ты видишь Мегги и Лайама Плама, которые идут за тобой, чтобы вы вместе пошли на уроки в дом викария. Можешь разглядеть вдали две маленькие точки?

– Ура!

Джек быстро сбежал вниз по лестнице, а Элайза последовала за ним более сдержанным шагом.

Их обоих сегодня ждут уроки.

Глава 3

В кухне Элайза увидела группу людей, сидевших вокруг большого стола, в руках каждого были карты. Из ртов двух женщин торчали сигары. Над столом клубился дым.

Из судомойни тянуло вонью немытой посуды. Легкий налет пыли и жира покрывал, похоже, все поверхности – кухню явно не чистили песком и не подметали довольно продолжительное время. Это было ужасно и в то же время великолепно, потому что ничто так не нравилось Элайзе, как возможность что-то улучшить.

Элайза тряхнула внушительной связкой ключей – те сердито зазвенели.

Никто из играющих не шелохнулся. Потом один из слуг с маху шлепнул карту на стол – остальные что-то забормотали. Все были поглощены игрой. Кто-то уронил пенсовые монетки.

Элайза сердито закашляла. Все разом повернулись и недоуменно посмотрели на нее.

– Мушка на пять карт, да? – задорным тоном спросила она.

Играющие уставились на нее с отвисшими от удивления ртами и пустыми глазами, так как явно не знали, что сказать в ответ на ее вопрос, несмотря на то, что играли они, конечно же, в мушку на пять карт.

– Вам-то че? – наконец медленно произнесла одна из женщин, не вынимая изо рта сигары, подскакивающей на губах, когда она говорила. У нее было широкое апатичное лицо и такой большой лоб, что на него можно было бы проецировать силуэты, а ее саму можно было бы впрячь в плуг. На Элайзу эта женщина произвела удручающее впечатление. Она решила, что это прачка, потому что с виду та могла бы самого дьявола выколотить из белья, а Элайза подозревала, что им всем это вскоре понадобится.

– Добрый день, – поздоровалась она. – Я – новая экономка, миссис Фонтейн. Вот мне «че».

Пять пар бровей одновременно взлетели вверх. Крупная женщина прищурилась.

Что бы только Элайза ни отдала, чтобы узнать, о чем они сейчас думают!

Большая женщина вынула сигару изо рта и принялась лениво помахивать ею.

– Ну что ж, здрасьте, миссис Фонтейн. Вам надо закинуть в кассу шиллинг, если захотите играть с нами. – Она медленно улыбнулась. У нее был тяжелый, оценивающий взгляд.

– Прошу прощения?… – язвительным тоном спросила Элайза.

– Его светлость не задержится тута дольше нескольких месяцев. И нам, слугам, надо держаться вместе. Идите сюда, садитесь, миссис Фонтейн. Китти, чайник! – Женщина отодвинула ногой стул, а та, кого она назвала Китти, подтолкнула к ним чайник и сосуд, весьма смахивающий на флягу с виски. – Это будет самая простая работа, какая у вас когда-либо была, – продолжила женщина.

Слова «нам, слугам» все еще эхом отдавались в голове Элайзы.

«Я – одна из них». Она смотрела на грязные чепцы и фартуки, на рукава, закрученные до загрубевших локтей, на бледные, нездоровые лица – результат жизни, проведенной за тяжелой работой в помещении.

Шею Элайзы обдало жаром, и она взмолилась, чтобы краска не поднялась выше, на ее лицо. Ей казалось, что ее приперли к стене словами «нам, слугам». «Начинай, если собираешься продолжить», – всегда говорил ее отец.

«А сейчас ничто не имеет значения, кроме Джека», – напомнила себе Элайза.

– Да, мы должны держаться вместе, – твердо заявила она. – А теперь встаньте, пожалуйста. Все! Сейчас же!

Сама королева не могла бы говорить таким бескомпромиссным тоном, да еще с такой уверенностью, что ее послушают.

– Прошу прощения, миссис Фонтейн. Что нам сделать? – В голосе «прачки» звучала издевка.

– Встать и поклониться, приветствуя меня, а я в ответ сделаю реверанс. Во всяком случае, я обращаюсь к тем, кто хочет сохранить работу здесь, – проговорила Элайза приветливым тоном, но голос ее был полон стали. – Когда будете кланяться, называйте свое имя и должность, чтобы я могла познакомиться с вами.

Взгляды заметались от одного игрока к другому, как бильярдные шары, и наконец устремились на большую женщину, которая, вероятно, была предводительницей бездельников. Это признание она, должно быть, получила, выиграв состязание в армрестлинге.

– Быть может, позднее, миссис Фонтейн. – Женщина передразнила приветливый тон Элайзы, но умудрилась придать зловещее звучание и ему. – Мы просто хотели немного передохнуть, как видите.

– Передохнуть после чего? Скажите мне, ради Бога, – спросила Элайза еще более сладким голосом.

Противницы хотели обойти одна другую в фальшивом добродушии.

– Мы утомились, проигрывая Рамзи пенни за пенни. Я себе все нервы этим истрепала, вот что.

Судя по тому, куда устремились взгляды всех сидящих за столом, Рамзи был человек, перед которым лежали столбики монет.

Раздался громкий смех, который перешел в покашливание, когда Элайза наградила их ледяным взглядом и демонстративно промолчала.

– Да будет вам, миссис Фонтейн! Мы тут служим с тех пор, как построен дом. Мы тут старожилы, как мебель.

Старожилы, дьявол их забери! Да они не слуги, а паразиты!

– Ага, значит, если вы тут в качестве мебели, означает ли это, что вас не чистили по крайней мере несколько недель? – весело поинтересовалась Элайза. – Вот вы и стали такими же унылыми, как неосвещенные коридоры в особняке, покрылись жиром, как очаг здесь, в кухне.

Теперь уже несколько пар решительно недружелюбных глаз не мигая смотрели на нее с явной враждебностью.

Элайза спокойно и уверенно смотрела на них. Их было больше, но она не на шутку рассердилась и замерла, как притаившаяся кошка. Она умела пугать – точно так же, как это делает кошка. И никто доподлинно не знает, на что способно это животное.

– Хе-хе, – издала неуверенный звук одна из горничных. Звук напоминал не то смех, не то ворчание.

Понятно, что они не могли понять, откуда взялась ее уверенность, в этом все и дело, ведь, к примеру, кошки могут запугать даже более крупных, буйных животных. Под подушечками на их лапках скрываются на удивление острые когти.

С одной стороны, хорошая битва – это именно то, что нужно Элайзе, и будь она проклята, если позволит кому-то помешать ей сохранить крышу над головой Джека и над своей собственной головой.

С другой стороны, ее сердце неистово колотилось о грудную клетку. Если все будет продолжаться в том же духе, ему долго не выдержать. Оно не билось так яростно с тех пор, когда она и Эдуард… Впрочем, сейчас не время вспоминать об этом.

Элайза лихорадочно обдумывала ситуацию. Лорд Ла Вей прав в одном: опытных и верных слуг меньше, чем зубов у курицы. Однако ей также было известно, что прислуге уже не до иерархии. Возможно, здешние слуги распустились и забыли о естественном ходе вещей, потому что, во-первых, игнорировали свои обязанности, а во-вторых, над ними не было никакого начальства. Точно так же старые столбы забора начинают крениться в ту или иную сторону.

Элайза выразительно потрясла связкой ключей.

– Итак. Мы, слуги, заслуживаем уважения друг от друга, не правда ли? А уважение выражается в поклоне и реверансе. Так, может, начнем?

Элайза взглянула на горничную, которая только что неуверенно засмеялась. Ее бледное лицо с огромными глазами было обрамлено чепцом с обвисшими оборками. Казалось, ей не терпится показать свое одобрение словам Элайзы. Она встала и присела в реверансе.

– Меня зовут Китти, мэм, Китти О’Киф. Я – горничная. Прислуживаю за столом. Рада познакомиться с вами.

Элайза спокойно кивнула и сделала реверанс в ответ.

Мужчина, который, похоже, выиграл все деньги, неуклюже встал. Он был высок и долговяз, с бледно-серыми глазами и с носом, напоминающим нос корабля, что придавало ему некоторое достоинство, которого он, кажется, не заслуживал.

– Рамзи, Уильям Рамзи, лакей. – Он поклонился.

«Хм! Неплохой поклон, между прочим. Не исключено, что когда-то он был отличным лакеем».

– Мэри Тамуорт, – представилась еще одна женщина. Из-под ее чепца выбивались пряди светлых волос, она была высокой и угловатой, с длинными руками и костлявыми запястьями.

«Такими руками удобно тянуться к канделябрам и обрезать фитили у свечей», – подумала Элайза.

– Джеймс Питт, лакей. – Он поднялся с места и оказалось, что он такой же высокий, как и Рамзи. В целом обладатель спокойного лица и живых темных глаз выглядел очень даже неплохо.

– Отлично! – воскликнула Элайза, словно все они были ее ученицами – восьмилетними девочками, которых можно облагородить с помощью дисциплины, поощрений и беспрерывного потока дел, отвлекающих от всего остального.

Кажется, похвала озадачила слуг больше всего остального. Создавалось впечатление, что Мэри Тамуорт испытывает к ней жалость, будто Элайза была медлительным ребенком, который еще не выучил правил игры, из-за чего над ним все смеются.

Элайза повернулась к крупной женщине, которую приняла за прачку.

Это угрожало превратиться в игру в гляделки, пока та не пробормотала ироничным тоном поверх сигары:

– Долли Фармер.

Это было произнесено скорее как название какой-то знаменитой битвы, в которую, начала подозревать Элайза, их знакомство может перерасти.

А потом Долли Фармер стала подниматься со своего стула. Она поднималась и поднималась. И в высоту оказалась почти такой же, как в ширину. Ее руки по толщине не уступали буханкам хлеба, а грудь вздымалась, как горный кряж.

Долли Фармер смотрела на Элайзу сверху вниз тяжелым, изумленным взглядом.

– Я – прачка и кухарка, миссис Фонтейн. – Представившись, она сделала едва заметный, насмешливый реверанс.

– А еще – выбивальщица ковров, миссис Фармер, – добавила Элайза. – В ближайшее время нам придется немало поработать. Начнем сегодня же.

– Вы так думаете, миссис Фонтейн? – В голосе Долли слышалось некоторое удивление.

– Да, я уверена.

Элайза смотрела на Долли Фармер пристальным взглядом, пока та не начала двигаться.

– Вот что, – заговорила Элайза. – Возможно, вас не обучили должным образом заботиться о джентльмене такого высокого положения, как лорд Ла Вей, но мы немедленно займемся этим. Дом долго стоял пустым?

– Как же он может быть пустым, если мы находимся тут? – усмехнулась Долли.

Несколько человек захихикали.

– Я имею в виду, долго ли дом был без арендатора – такого, как лорд Ла Вей? – спокойно уточнила Элайза. – Все вы находитесь здесь с его позволения, а теперь – с моего.

Эти слова утихомирили слуг.

Неожиданно звонок для слуг яростно затрезвонил.

Элайза вздрогнула и резко повернулась. Ей показалось, что она услышала за спиной новый взрыв смеха.

Но нет – все замерли.

– Его светлость вызывает вас, миссис Фонтейн, – прошептала Китти О’Киф. – Это ваш звонок. – И она почему-то перекрестилась.

«Господи, я совершенно не хочу попадаться ему на глаза! Нет, стоп. Может, он и принц, но брюки надевает точно так же, как и любой другой мужчина: по одной штанине за раз. Я познакомилась с ним и успела разглядеть, что ни из одной его штанины не торчит остроконечный хвост. К тому же человек не может носить ботфорты, если вместо ступней у него раздвоенные копыта».

Правда, Элайза не видела заднюю часть брюк принца, зато переднюю часть разглядывала достаточно долго, чтобы понять, что его чресла занимают в них немало места.

Неудобно, что сейчас ее мысли заняты такими вещами.

Долли Фармер смотрела на Элайзу с таким видом, словно хорошо знала, о чем она думает. Глаза великанши мерцали.

– Вечно он переходит на свое лягушачье кваканье, когда сердится, а сердится он всегда. И не моргает, когда говорит. Он кричит. Спрашивал у миссис Гордон, не глупа ли она, с такой же легкостью, с какой говорил бы о погоде.

– Он оскорбляет нас. Задевает наши чувства. – Это сказала Мэри Тамуорт.

«А еще он бросается предметами», – едва не добавила вслух Элайза. Это была бы мрачная шутка, особенно если представить себе взгляд принца.

– Я бы тоже была недовольна, если бы свечи в холлах не были подрезаны и заменены, в каминах не горел огонь, а весь мой дом был грязным. Думаю, мы должны выполнять пожелания лорда ла Вея независимо от того, как он предпочитает их выражать. Его желания – для нас закон, люди добрые.

Звонок снова яростно затрезвонил.

Нервы Элайзы неистово откликнулись на этот перезвон. Она откашлялась:

– Ну ладно, хорошо. Когда я вернусь…

– Если вернетесь, – пробормотал кто-то.

– Надеюсь, в судомойне будет так чисто – или будет становиться так чисто, – что нам захочется сесть там на пол. Я поделюсь с вами рецептом мыла…

– Обычно для чистки мы используем песок или что-то вроде. – Долли Фармер скрестила руки как ремни нагрудного патронташа.

Элайза наградила ее таким уничтожающим взглядом, что та наконец-то заморгала.

– Стало быть, мыть и чистить вы умеете. – Элайза всплеснула руками в деланом восторге.

Долли прищурилась и, закинув голову назад, опустила глаза на Элайзу, оценивая ее.

– Я поделюсь с вами рецептом мыла, – повторила Элайза с таким видом, будто ее и не перебивали. – Отныне мы будем пользоваться мылом, потому что нам не надо носить воду из колодца. Но для начала подойдет и песок, так что им и воспользуйтесь для мытья кухни и судомойни, поскольку мыла у нас в достаточном количестве еще нет. Судя по вашем виду, вы из тех людей, которые гордятся хорошо выполненной работой, поэтому я уверена, что мне не придется просить вас дважды.

Это была откровенная ложь, а также некоторый риск, но Китти чуть вытянулась, слегка улыбнулась и вздернула подбородок. Именно на это и рассчитывала Элайза. Все, что ей было нужно, – это одно податливое звено в цепочке, чтобы внушить остальным свое представление о порядке. Этому она научилась, еще преподавая в школе девочкам.

– Да, миссис Фонтейн, – сказала Китти. Она снова присела в реверансе, что было уже ни к чему.

– А пока Долли и Китти наводят порядок в судомойне, я хочу, чтобы свечи в холлах и коридорах подрезали, сгоревшие – заменили, зажгли канделябры в главном холле. Там сейчас темно как в могиле, и если мы не хотим казаться экстравагантными, гостям должно быть приятно в этом доме, не говоря уже обо всех нас. Этим займетесь вы, Мэри. Джеймс и Рамзи, разведите огонь в каминах главных комнат и в моей комнате. Если нужно, почистите очаги. Я проверю вашу работу, когда вернусь. Уверена: вы меня не разочаруете.

Долли Фармер медленно вынула сигару изо рта и так же медленно затушила ее в блюдце, весьма напоминавшем севрский фарфор. Элайзе пришло в голову, что на месте блюдца Долли представляла ее лицо.

– Все, что прикажете, миссис Фонтейн, – промурлыкала она.

– Запомните на будущее: я не желаю звонить более одного раза, миссис Фонтейн, – вместо приветствия произнес лорд Ла Вей. Он даже не повернул к ней головы, так что о ее приближении, должно быть, догадался по шороху ее домашних туфель.

А потом он все-таки повернулся. Медленно…

Элайза спросила себя: он сделал это для большего эффекта? Возможно, он считал, что простой женщине из обслуги понадобится время, чтобы приготовиться к противостоянию, поэтому его поступок можно было расценить как акт милосердия.

Но для противостояния его присутствию потребовалась вся ее сила духа, которую Элайза обрела с таким трудом. Слова принца проникли в самую глубину ее существа. Произведенный ими эффект оказался раздражающим и неприятным напоминанием о том, что она кроме всего прочего – женщина, и что, возможно, самое главное, – молодая женщина.

Сочившийся сквозь окно солнечный свет умудрился окрасить принца золотом и показать ей милые морщинки, расходящиеся лучами из уголков его глаз. Он либо много щурился, глядя в прицел винтовки или в окуляр подзорной трубы, либо все же улыбался время от времени. Элайзе так хотелось, чтобы верным было второе предположение. Вероятно, ему еще нет и сорока, но он явно старше тридцати, в этом Элайза была готова поклясться.

– Миссис Фонтейн, – вновь заговорил лорд Ла Вей, – вы меня не услышали? Может, у вас плохо со слухом?

Ах, как все-таки хорошо, что он достоин порицания!

– Примите мои извинения, лорд Ла Вей, – довольно спокойным тоном возразила Элайза. – Я хорошо слышу. Видите ли, я знакомилась со слугами и отдавала им распоряжения, поэтому и не смогла прийти сразу.

– Здешние слуги – это всякий сброд, – угрюмо проговорил лорд Ла Вей. – Вечно шастают вокруг. Ясно, что они ни на что не годны. Иногда по утрам камины растоплены, иногда – нет. Иногда мне приносят кофе, иногда – нет. Эта комната… Посмотрите: мебель покрыта слоем пыли, камин весь грязный… – Он яростно взмахнул рукой, из-за чего стал особенно похож на француза. – Дом построен хорошо, но жить в нем неприятно. – Он прищелкнул языком и добавил: – Дом – некрасивый.

Последние слова лорд Ла Вей произнес почти тоскливым тоном или скорее усталым.

Это интригует.

Элайза решила, что сейчас не время сообщать принцу, что в кухне слуги играли в мушку на пять карт, курили, пили виски и ели сыр. Внешний вид дома не станет лучше, если на столбах ворот появятся головы прислуги. Она не может отвернуться от слуг, потому что в таком случае в доме никогда не будет порядка.

– Слугам не хватало руководства, – заметила она спокойно.

Лорд Ла Вей рывком вскинул голову и внимательно посмотрел на нее. Элайза была готова поклясться, что на его лице промелькнуло нечто, похожее на удивление.

– Серьезно? – безучастно проговорил принц.

Элайза в ответ лишь посмотрела ему прямо в глаза.

Неужели он позвал ее только для того, чтобы отругать? Впрочем, Элайза считала, что ее работа состоит в том, чтобы слушать.

Лорд Ла Вей, казалось, не собирался продолжить разговор, и она решила проявить смелость.

– Лорд Ла Вей, мне нужна ясность, касающаяся моей работы экономкой, если вы позволите.

– Вам нужна ясность? Ваша роль – добиться, чтобы за домом следили безупречно. Я бы хотел, чтобы здесь было удобно жить, а под удобством я подразумеваю чистоту и всю возможную роскошь, какой только можно достичь в этом забытом Богом уголке Англии. Я жду, чтобы слуги прислуживали мне, когда я буду принимать гостей и проводить мероприятия, которые, надеюсь, будут увлекательными и стильными. Я не желаю, чтобы меня беспокоили по пустякам, подробно рассказывая, как можно всего этого достичь, если только в этом нет крайней необходимости. Вы будете получать распоряжения в рамках финансовой сметы, которую я вам передам. Вы же потрудитесь вести бухгалтерские книги. – Вдруг, к удивлению Элайзы, лорд Ла Вей вытащил и бросил ей лист бумаги. – Полагаю, финансовая смета окажется разумной и предельно точной. Уверяю вас, я могу рассчитать до зернышка, сколько пшеницы понадобится команде корабля в походе, ни больше ни меньше. Иными словами, вы будете исполнять обычные обязанности экономки, миссис Фонтейн. Нанимая вас на двухнедельный испытательный срок, я надеялся, что вы с ними уже знакомы.

Лорд Ла Вей говорил все это с еле сдерживаемым нетерпением и намеком на снисхождение, отчего ей захотелось его пнуть. Но, похоже, она может сломать ногу, а он в своих ботфортах даже не покачнется.

К счастью, поскольку взрывной характер нередко подводил Элайзу, она научилась многое выражать словами.

К тому же, ради всего святого, разве можно назвать Пеннироял-Грин местом, забытым Богом? В церкви никогда не было такого количества прихожан с тех пор, как красавец преподобный Силвейн занял место викария.

Однако несмотря на то что вся она напряглась под напором этого потока высокомерия, Элайза смогла заговорить спокойным голосом:

– Благодарю вас. Я передам ваши разъяснения слугам. Мои обязанности предполагают найм и увольнение прислуги по моему усмотрению?

Ее вопрос вызвал быстрый скачок его бровей.

– Вы будете работать в рамках той сметы расходов, которую я для вас составил, – заявил лорд Ла Вей. Судя по тону, принц был весьма озадачен тем, что ему приходится повторяться. – Это означает: если, по вашему мнению, вы можете выполнять мои требования с большим или меньшим количеством слуг или с другими слугами и делать это в соответствии с указанными мною критериями… не стесняйтесь, спокойно наносите ущерб рядам прислуги.

Это было почти остроумно, но у лорда ла Вея слегка побелели губы. Элайза видела это. Скверный характер погубит его. Возможно, он шел по жизни, постоянно находясь в ярости, пораженный несовершенством мира, обреченный на разочарование, но все же пребывая в надежде дать людям пример своей собственной безупречностью.

Гордость предшествует падению – всегда. У Элайзы было множество прекрасных качеств, но она тоже могла быть упрямой и своенравной, в чем были вынуждены признаться даже те, кто любил ее. Этот человек не убьет в ней надежду.

Элайза откашлялась:

– Лорд Ла Вей, ваше последнее жилище…

– Было на корабле, – договорил он нетерпеливо – точно так же, как он все говорил и делал. – Мне казалось, что это понятно.

Наступила пауза. Достаточно долгая, чтобы заинтересовать Элайзу.

– Франция… – безучастно начал лорд Ла Вей. Он произнес это слово так, будто Франция была его любовницей, которая ему изменила, поэтому он был вынужден ее убить, однако по-прежнему любит ее. – У меня были дома в Париже, Провансе, Версале. Моя сестра сейчас в Париже. Мое поместье… мой дом – в Провансе.

«Были» – это слово причиняет ему боль. Когда-то и у Элайзы был дом, в котором ее ждали, работа, которая ей нравилась, любовник, которому, полагала она, можно доверять. Элайза с сочувствием отнеслась к тому, что принц использовал прошедшее время.

Ей слишком хорошо известно, что произошло с французскими аристократами во время революции. Вероятно, его собственность конфисковали, украли или уничтожили. Казнь следовала за казнью. Целый поток смертей и разрушений. Аристократы, убегающие из страны, если у них была на то возможность…

«Обстоятельства», как он сказал, к несчастью, имеют обыкновение меняться.

Элайза чувствовала, что этот человек не примет ее сострадания. Хотя не исключено, что все эти события не причинили ему существенного вреда, как подушки, которыми из катапульты палят по стенам крепости.

– Я все это верну, – лениво проговорил лорд Ла Вей.

И тогда она почувствовала некоторое потрясение, словно его вера, его уверенность, его сила просочились в ее кровь. Принц был таким человеком – в этом Элайза не сомневалась, – за которым его люди пойдут куда угодно.

А тем, кто встанет на его пути, не избежать последствий. Или тем, кто его разочарует…

Элайза всегда считала себя человеком большой силы воли. Но мощь его характера была сравнима с прогулкой против сильного ветра. И сейчас ей пришлось собраться, чтобы в ее словах не зазвучала робость.

– Я подумала, что, быть может, есть способ, который поможет мне сделать этот дом более удобным для вас на время вашего пребывания здесь…

Он рывком поднял руку, останавливая ее.

– Удивите меня, миссис Фонтейн. – Лорд Ла Вей произнес эти слова язвительным тоном. – Если вы добьетесь успеха там, где другие потерпели неудачу, я буду удивлен.

Элайза вонзила ногти в ладони и досчитала до десяти – молча и быстро. Она заставила себя сделать три глубоких вдоха, прежде чем снова заговорить.

– Благодарю вас за этот вотум доверия, лорд Ла Вей. – Она была горда тем, как благодушно и даже почтительно прозвучали ее слова, потому что еще никогда в жизни не делала более саркастического замечания.

Лорд Ла Вей слегка прищурился. Он отлично понял, что она на самом деле имела в виду. Этот дьявол отлично выучился вообще не моргать. Возможно, в результате необходимости подолгу смотреть в подзорную трубу, прицел винтовки, ну и так далее.

А потом принц вздохнул, наполнив до отказа легкие воздухом, отчего его широкие плечи восхитительно расправились под сюртуком.

– Возможно, вам будет полезно вот так воспринимать ваши обязанности: вы – первый помощник капитана, я – капитан этого насквозь продуваемого суссекского корабля. Вы будете заботиться о припасах, моральном облике и здоровье его команды.

Элайзу так ошеломила и очаровала эта аналогия, что она улыбнулась.

И тут в выражении его лица что-то изменилось. Его холодный, изучающий взгляд вдруг стал задумчивым, слегка удивленным и почти взволнованным. На переносице залегла едва заметная морщинка, а потом он чуть повернул голову к окну.

Элайза снова подумала об узнике в темнице. Это, конечно, нелепо, потому что он – хозяин дома и, без сомнения, может уехать отсюда, когда захочет.

Она была готова поклясться: лорд Ла Вей только сейчас понял, что она – женщина, причем не такая уж невзрачная.

Ее тщеславие могло быть удовлетворено, если бы сама мысль об этом не была столь тревожной. Возможно, он излучает обаяние, если оно вообще у него есть, и дарит его тем, кого считает достойным, но сейчас он корит себя за то, что потратил его часть на нее.

Однако эти вспышки капризов, сарказм… Ей казалось, что она смотрит на этого человека сквозь заросли колючек.

Наступила еще одна неловкая пауза.

– А вы… звонили с какой-то определенной целью, милорд? – наконец поинтересовалась Элайза.

– Да, разумеется. – Больше он ничего не сказал.

Элайза мысленно отругала себя, не зная, стоит ли ей продолжать разговор.

Голос лорда ла Вея зазвучал немного раздраженно, когда он все-таки заговорил и снова повернул к ней голову.

– Будьте добры, поднимите перо с пола – оно у письменного стола.

Ее глаза расширились, а затем уперлись в пол.

Перо для письма действительно лежало на полу почти под столом.

Элайза в замешательстве взглянула на принца.

Лорд Ла Вей по-прежнему смотрел в сторону.

А потом она покраснела…

Было ли это доказательством его превосходства? Произвольная команда посреди дня для выполнения лакейского задания, просто потому что это в его власти? Или ему захотелось увидеть, как муслин платья обтянет ее поясницу, когда она наклонится?

Увы, никакого разъяснения не последовало. Он просто ждал.

– Разумеется, милорд, – сказала Элайза. Потому что именно этот ответ она должна давать на все его просьбы.

С побагровевшими щеками Элайза сделала два шага к письменному столу и, наклонившись, чтобы опуститься на колени – медленно, грациозно, – заметила, кажется, тот самый скомканный листок бумаги, который видела вчера. На нем было нацарапано несколько слов, и написаны они были явно пьяным человеком – столько клякс было на листке и такими неровными были буквы. Она также увидела шарик воска, и печать, и чернила, и песок, пустой графин из-под бренди и маленький флакон настойки опия, еще не пустой.

Элайза довольно долго простояла на коленях, чтобы заметить, что и в кабинете принца ковер покрыт пылью. Святой Боже!

Медленно поднявшись, она бережно положила перо на стол, словно возвращала птенца в гнездо. Вставая, Элайза разглядела одно из слов, написанных на листе бумаги: «Мари-Элен».

Она повернулась, придала своему лицу загадочное выражение и сложила на груди руки.

– Это все, лорд Ла Вей?

– Да, это все, – ответил он.

Некоторое время они смотрели друг на друга, находясь по разные стороны пыльного ковра.

– Хотите, чтобы я наполнила графин бренди?

– Вы недолго продержитесь на своем месте, если будете постоянно спрашивать меня, как и что делать, миссис Фонтейн.

Святая Богородица! Верхушки ее ушей запылали от попытки сдержаться и светились, как сигнальные огни маяка, – их было видно, поскольку волосы она заколола так, что они не прикрывали уши.

Лорд Ла Вей с любопытством смотрел на нее. Возможно, он ждал, что ее макушка приподнимется, и оттуда повалит густой пар.

– Ковры в этой комнате тоже необходимо выбить, – спокойно сказала Элайза.

Лорд Ла Вей резко отвернулся, схватил перо и стал вертеть его в руках.

Элайза была почти уверена, что он отвернулся, чтобы скрыть улыбку.

– Не намекаете ли вы на то, что в этой комнате, кроме ковров, надо выбить еще что-то, миссис Фонтейн? – лениво спросил он, пододвигая к себе письмо.

Но когда он снова повернулся к Элайзе, все еще держа перо в руке, его лицо вновь обрело бесстрастное выражение. Проникавшие в комнату сквозь окно солнечные лучи образовали над его головой нечто напоминающее золотую корону. И это казалось вполне уместным.

– Вы можете идти, – сказал принц настолько раздраженным тоном, будто она должна была это понять и без слов.

Глава 4

Элайза побаивалась возвращаться в кухню. Зато теперь она шла по мягко освещенному коридору: в ответвлениях сверкающих канделябров горели свечи с обрезанными фитилями. Она испытала бы больше радости, если бы свечи не освещали пыльные полы и грязные стены. Ее лицо от переживаний было разгоряченным и таким чувствительным, словно с него в буквальном смысле содрали кожу. Элайза замедлила шаг, чтобы иметь более достойный вид, когда поняла, что стремительно несется прочь от кабинета.

В ней теплилась надежда, что прислуга еще не закончила отмывать кухню, потому что добрая порция тяжелого труда была бы прекрасным средством для того, чтобы умерить ее ярость. И еще она молилась о том, чтобы завтра был пригожий день и она смогла бы самого дьявола выколотить из грязных ковров.

Лишь малое удержало Элайзу от того, чтобы поставить на место ковра лорда ла Вея. Выражение лица, с каким он произнес слово «Франция» и слово «дом». Элайза прекрасно знала, что значит тосковать по дому. И это малое, как и тени под его глазами, прокладывало дорожку к нему. Она на это надеялась.

О, очень надеялась!

Это либо так, либо лорд Ла Вей – всего лишь очередное наказание за день блаженства в объятиях беспомощного ученика адвоката. Элайза досадовала на принца еще и потому, что утром надела свое темно-зеленое шерстяное платье – теплое, да, но и отлично подчеркивающее цвет ее лица и глаз, а он этого не заметил!

– Вы не одолеете меня, лорд Ла Вей! – мрачно пробормотала она.

Она уже грозит ему, а ведь это всего лишь первый день ее работы.

Джек поможет ей выстоять. Подумав о Джеке, Элайза слегка поежилась, словно принц забросал ее перьями для письма и теперь она отряхивала их с себя.

– Благодарю вас, Мэри, – сердечно сказала она, проходя мимо горничной, которая подрезала очередную пару свечных фитилей.

Мэри кивнула в ответ, и на ее лице появилась робкая улыбка.

Это воодушевило Элайзу. Она может очаровать, может вдохновить. Она обыграет каждого в этом чертовом доме, включая угрюмого лорда ла Вея. Возможно, все, что нужно слугам, – это благодарность, руководство и расположение.

Чем дальше она уходила от кабинета, тем лучше становилось ее настроение. Запах щелока дошел до нее, прежде чем она вошла в кухню, вместе с порывом свежего ветра – окна там были приоткрыты.

Служанки, согнувшись, прилежно оттирали грязь: Китти – с плиты, Долли – с пола, причем она орудовала шваброй с такой яростью, с какой солдат забивал бы порох в пушку. Они обе закатали рукава и, потея, старались изо всех сил. Судя по всему, им доводилось заниматься уборкой и раньше, потому что в кухне стало заметно чище. Со стола убрали все следы карточной игры: сигарный пепел, оскверненную тарелку севрского фарфора и корку сыра. В очаге поблескивал песок.

– Отличная работа, леди, – с теплотой проговорила Элайза своим ободряющим учительским голосом.

Китти оглянулась на нее через плечо, но тереть не перестала.

– Благодарю вас, миссис Фонтейн, – отозвалась она и улыбнулась.

Долли устремила на Элайзу взгляд своих блестящих глаз.

– Да, благодарю вас, миссис Фонтейн, – приветливо сказала она. – Мы хотим угодить вам.

Возможно, это было действительно так, хотя не исключено, что Долли просто насмехается над ней.

Элайза вздохнула. Пусть пока убирает. А там видно будет. По крайней мере, у нее есть разрешение уволить Долли, если в этом возникнет необходимость.

Воспользовавшись солнечным светом, льющимся в кухню сквозь окно, Элайза села за безупречно чистый стол и развернула листок со сметой расходов, который дал ей лорд Ла Вей.

Не считая слегка дрожащего почерка – у него действительно проблемы с алкоголем? – которым были написаны цифры и пункты, финансовая смета представляла собой настоящее произведение искусства. Образец. Точный, конкретный и суровый.

Как и сам этот человек. Лорд Ла Вей подумал обо всем – от свечей до кофе и сыра, от льняного семени до щелока, яиц, пшеницы, ваксы для обуви и конечно же жалованья, достаточного, чтобы сводить концы с концами.

Элайзе не пришло в голову спросить, какие блюда он хотел бы на обед, но мысль о том, чтобы еще раз встретиться с принцем, ее пугала. Это было все равно что выйти на солнце с кожей, покрытой опасными солнечными ожогами.

– Долли, а что лорд Ла Вей обычно ест на обед? – спросила Элайза.

– Все, что стоит перед ним, миссис Фонтейн.

Элайза сделала еще одну попытку.

– А он отдавал предпочтение какой-то определенной еде? Может… пироги, горошек в соусе, куропатка, рагу из говядины, хорошая отбивная, филе единорога?…

– Он обычно только бранится, миссис Фонтейн.

– Я уверена, у лорда ла Вея более утонченный вкус, чем вы думаете.

Долли помолчала.

– Я не могу говорить об… аппетитах его светлости, миссис Фонтейн. Но он ест то, что я ставлю перед ним.

Элайза бросила на нее проницательный взгляд из-под полуопущенных ресниц. Глаза Долли метнулись в сторону. На ее лице появилась хитрая улыбка.

Долли Фармер всегда говорит намеками или сейчас делает это намеренно? Может, такой тон предполагает местный диалект? Может, все в округе говорят намеками?

Создается впечатление, что слуги забрасывают пищу в комнату принца и убегают, как смотрители за животными в зверинце.

– А что он любит пить или есть по утрам? – не сдавалась Элайза, чувствуя, что ее терпению приходит конец.

– Кофе, – с готовностью сообщила Китти, радуясь, что может дать ответ хотя бы на один вопрос.

– В доме часто бывают гости?

– Граф Ардмей, – с таким же энтузиазмом начала перечислять Китти, почтительно понизив голос. – И еще графиня. И еще мисс Вайолет Редмонд…

Элайза едва не поперхнулась.

Ну конечно, лорд Ла Вей принимает графа. Он же, черт возьми, принц дома Бурбонов. И разве она не слышала, что он служил на корабле вместе с графом Ардмеем?

– Леди тоже приходят, – добавила Долли.

Леди? Неужели?

– Леди? – вслух спросила Элайза, надеясь услышать какое-то разъяснение.

– Да, – кивнув, подтвердила Долли.

Элайза не думала, что эта часть Суссекса изобилует проститутками. Но Долли подразумевала именно то, что сказала. Вероятно, она имела в виду миссис Снид и ее компанию, которые заявлялись без предупреждения ко всем новым обитателям Пеннироял-Грина, особенно к мрачным одиноким лордам, не балующим благожелательностью и снисходительностью окружающих.

– И чем вы угощаете гостей?

– Если есть пироги, угощаем пирогами.

– Не должно быть никаких «если»! В доме всегда должны быть пироги! – На то она и экономка, чтобы требовать. – Сейчас в доме есть пироги? – Элайза отметила, что сила и высота ее голоса увеличиваются.

– Пироги и тому подобные угощения – забота экономки, миссис Фонтейн, – медленно и терпеливо объяснила Долли, словно Элайза была безнадежной идиоткой. – Загляните в кладовую.

Элайза встала, причем сделала это очень быстро. Кладовая по бедности могла бы сравниться с буфетом старой мамаши Хаббард [3]. Несколько печальных картофелин с проросшими глазками, пытающихся произвести себе подобных, несколько сморщившихся яблок, мешок с мукой и мешок с зерном, несколько банок с консервированным мясом, маринованные и сушеные овощи, сахар, огромное количество банок с консервами, абсолютно несоразмерное с числом живущих в доме людей, половинка, вероятно, купленной в лавке и завернутой в бумагу буханки хлеба и головка чеддера, от которого уже отрезали кусок.

Элайза начала испытывать симпатию к человеку, который – о Боже! – имел право на некоторый комфорт. Он не должен был питаться здесь так, словно находится на корабле.

Сев за стол, Элайза снова взглянула на финансовую смету лорда ла Вея. Она быстро составила и собственные расчеты. Ни единого пенни не предполагалось потратить на то, что можно было истолковать как роскошь. Правда, в некоторых домах даже мыло считалось роскошью, не говоря уже о лакеях.

Ее провал в роли экономки был предусмотрен в бюджете.

Словно услышав ее мысли, оба лакея – Джеймс и Рамзи – вошли в кухню, смеясь и подталкивая друг друга. Похоже, они были поражены, увидев ее, без сомнения, уже забыв, что в доме появилась новая экономка.

– Игра в мушку на пять карт запрещена навсегда, – приветливо проговорила Элайза.

Лакеи с опаской смотрели на нее, как будто, выйдя на прогулку, натолкнулись на незнакомое млекопитающее и теперь гадали, не будет ли оно кусаться.

Джеймс и Рамзи – в этом Элайза с отчаянием вынудила себя признаться – совсем не похожи на лакеев, хоть и довольно высокого роста. Рост их отличался всего лишь на какой-то дюйм. На них были чистые сюртуки, хоть и разные по покрою и цвету. Элайза не заметила оторванных пуговиц. На шейных платках не было ржавых или чернильных пятен. К ее удивлению, их ботинки сияли.

– У вас такие блестящие ботинки, – удивленно проговорила она. – И ваши шейные платки белоснежные…

– У меня есть собственный рецепт ваксы. Весь секрет в купоросе и яичном белке, – с гордостью произнес Рамзи.

– А я вывожу пятна на шейных платках винным камнем и солью. Это мой семейный рецепт, – сообщил Джеймс, явно соревнуясь с Рамзи. – Хотя его светлость этого не заметил – какое ему до этого дело? Вот у Редмондов и Эверси лакеи сейчас носят такие ливреи!.. – Он опечалился и добавил: – Они дьявольски элегантны. – Джеймс сказал это Рамзи, и тот удрученно кивнул.

Оба грустно вздохнули.

– Вы должны называть хозяина «лорд Ла Вей», а не «его светлость», – автоматически поправила Джеймса Элайза. Впрочем, замечание было обоснованным.

Хм! Выходит, нельзя сказать, что лакеи совсем необученные. Они даже гордятся своими умениями. И в них есть небольшая доля тщеславия. Возможно, им даже хочется приносить пользу.

Элайза ощутила прилив сочувствия. Эти двое лакеев смахивали на сморщенные яблоки в тележке торговца фруктами – такие покупаешь, если не можешь позволить себе ничего другого. Такие яблоки можно использовать для…

– Яблочные пироги! – неожиданно воскликнула она.

Элайза знала, как приготовить настоящий яблочный пирог. Такой, который приведет в восторг любого мужчину. И в доме есть все, чтобы испечь дюжину таких пирогов, прежде чем она отправится за покупками.

– Ни к чему оскорблять нас, миссис Фонтейн, – насупился Рамзи.

– Да нет, вы тут ни при чем. Я просто хотела… Не важно. Кстати, будьте так добры сказать мне, есть ли у вас позвоночник? По вашему виду этого не определишь – с таким трудом вы двигаетесь. Но у вас есть отличные плечи. Так продемонстрируйте хоть немного гордости – расправьте их, пожалуйста.

Подумать только! Негодование лорда ла Вея, оказывается, заразительно.

Но, надо признать, эффективно. Возможно, Джеймса и Рамзи удивил польстивший им приказ, высказанный их новым командующим с явным раздражением, но они сделали то, что Элайза велела.

Она прищурилась, представив их в ливреях. Если лорду ла Вею нужен дом полная чаша, он не должен позволять этим неудачникам появляться на его ужинах и приветствовать гостей, да и, как он выразился попросту, шастать вокруг. Но если лакеи будут в новых ливреях… Элайза даже слегка засияла от этой мысли.

– А где вы были только что? – спросила она.

– У его светлости гости – мы их встречали.

Элайза вскочила.

– Кто? – вскричала она.

– Граф и графиня Ардмей.

В это мгновение ее звонок запрыгал и зазвенел.

На секунду у Элайзы подвело живот – она вспомнила, что стала служанкой и что теперь ее можно вызывать звонком.

Все замерли, все взоры обратились на нее.

– Они обычно пьют чай дарджилинг, – сочувственно прошептала Китти, словно знала, что песенка Элайзы спета и уже скучала по ней.

Филипп Ла Вей принимал своих гостей, графа и графиню Ардмей, в одной из гостиных комнат, в которой словно по волшебству запылал ревущий, пляшущий огонь.

Принц в замешательстве смотрел на огонь в камине, который вполне мог быть случайностью. Редко, но бывало, что то тут, то там в доме в каминах вдруг вспыхивал огонь. Возможно, надоедает ничего не делать даже слугам.

Ла Вей повернулся к своим гостям, которые уже расположились на диванах с таким видом, словно делали это прежде с десяток раз, – так, собственно, оно и было.

– Если вы еще хоть раз посмотрите на меня с таким сочувствием и сожалением, я велю вас прогнать, леди Ардмей.

Вайолет Ардмей до замужества носила фамилию Редмонд. Ла Вей называл ее леди Ардмей лишь в тех случаях, когда сердился, но последнее время он почти всегда был рассержен.

– И кто же получит это приказание? Один из этих убогих лакеев, которые открыли нам дверь? Честно признаюсь, Филипп, у них такой вид, будто они совершили преступление в Сент-Джайлзе и воспользовались твоим домом, чтобы скрыться от правосудия. Я бы очень хотела, чтобы ты переехал к нам, мы бы за тобой присмотрели.

Оказаться под одной крышей с влюбленным графом, Вайолет и их новорожденной дочерью Руби?… Да он скорее предпочтет, чтобы на него снова напали шесть головорезов.

Ла Вей познакомился с графом Ардмеем, когда тот был просто капитаном Флинтом и они оба служили на корабле «Фортуна».

– Если хотите, я позвоню, чтобы вам принесли чай, – сказал принц. – Может, заключите пари, отзовется ли кто-то на звонок?

– Конечно! Я и забыла, что ты нанял новую экономку. Ту самую, с которой тебе помогла наша милая миссис Уинтроп?

Ла Вей яростно дернул звонок.

– Ничуть не сомневаюсь, что миссис Фонтейн сейчас в отведенных ей покоях пакует сундуки, готовясь сбежать отсюда, – лениво заметил Ла Вей.

– Но об этом не стоит печалиться, Филипп. Скорее о тебе надо побеспокоиться, – сказала Вайолет, пытаясь вернуться к теме разговора.

– Ха! – Он пожал одним плечом. – Без конца одно и то же, графиня, но, как видите, я благоденствую.

– Разумеется. – Вайолет обменялась взглядами с мужем, что не ускользнуло от внимания ла Вея.

– Сколько? – спросил он у графа, имея в виду пари.

– Фунт стерлингов.

Именно в это мгновение в дверях появилась чуть запыхавшаяся миссис Фонтейн.

– Слушаю вас, лорд Ла Вей? – сказала она.

Ее щеки порозовели, а на висках плясали две черные пружинки волос. Без сомнения, они воспользовались случаем выбиться из прически, когда она бегом поднималась по лестнице. Похоже, волосы миссис Фонтейн поддаются укрощению не больше, чем ее взрывной характер. Впрочем, было что-то героическое в ее попытке справиться с ними.

Неожиданно она показалась ему такой молодой.

Вместо приветствия Ла Вей рефлексивно повернулся к окну, словно среди облаков внезапно появилось солнце. Но нет. Небо оставалось серым. Озадаченный, он слегка нахмурился.

Странно, что это ощущение приходит к нему вместе с появлением миссис Фонтейн.

Сунув руку в карман сюртука, он пожал плечом и вручил графу фунт стерлингов, который тот с готовностью принял.

Элайза взглядом следила за его действиями, но ее лицо оставалось непроницаемым.

– Будьте добры, принесите чаю графу и графине Ардмей, миссис Фонтейн.

– Разумеется, – сказала Элайза, кивая. – Это для меня большая честь.

Она сделала такой реверанс, словно встречала самого короля, – это было долгое и грациозное приседание, которое, казалось, продлится вечно. Все присутствующие в гостиной с замиранием наблюдали, как она опускается в реверансе, а затем поднимается.

«Как успокаивающе это действует – словно листок отрывается от ветки», – с удивлением подумал Ла Вей.

– Хотите слегка перекусить? – Он повернулся к графу и графине.

Элайза оцепенела.

Зная, что в доме едва ли найдется еда, которую вообще можно подать к столу, не говоря уже о том, чтобы попотчевать ею графа и графиню, Ла Вей со своего рода злобным любопытством раздумывал, что же она принесет на подносе.

– Я ничего не хочу, спасибо. Мы не можем задержаться надолго, – сказала Вайолет.

– Очень хорошо. Я быстро вернусь. – Элайза сделала еще один реверанс – быстрый на этот раз – и выскользнула из гостиной так же стремительно, как и появилась в ней.

– На мгновение мне показалось, что она молится, – задумчиво проговорила Вайолет.

– За мою скорую кончину, без сомнения, – бросил Ла Вей. – Хотите заключить пари на то, вернется ли она?

Граф усмехнулся:

– Готов поставить еще один фунт стерлингов. Спорю на то, что вернется.

Они подождали несколько мгновений, пока стук домашних туфель миссис Фонтейн по мраморному полу коридора не затих вдалеке.

– Есть кое-что еще более неудачное, чем брак, Филипп, – беспечно заметила Вайолет.

Ла Вей бросил на нее насмешливый взгляд:

– В следующий раз я велю этим лакеям-шутам не встречать тебя у дверей.

– Спасибо, мой дорогой, – сухо проговорил граф. – Это лучше, чем быть обреченным на вымученную похвалу.

Вайолет только рассмеялась. И наградила мужа такой улыбкой, от которой у любого мужчины подогнулись бы пальцы ног, а голова наполнилась мечтами о темной комнате и мягкой постели, а потом по-дружески похлопала его рукой по бедру.

Ни один из мужчин и не думал запугивать имеющую дурную репутацию бывшую Вайолет Редмонд. Однажды она застрелила пирата, чтобы спасти жизнь мужу. С тех пор они стали менее бдительными, чем могли бы быть, когда вели при ней деловые разговоры.

Эти деловые разговоры обычно касались насилия и денег.

Чуть раньше Ла Вей сжал руку в кулак, и теперь с усилием разжимал ее. Рану на руке ему быстро зашили – как и другие раны. Шрам был таким, словно сам дьявол вцепился в нее когтями и стал кусками рвать мышцы, из-за чего Ла Вей был вынужден теперь придумывать новые ругательства с единственной целью – преодолеть боль.

– Все они и ты погибли бы, Ла Вей. Ты – единственный, кто остался в живых, – сказал Ардмей. – Не считая меня, разумеется.

Ла Вей кивнул. Лживое смирение надоело им обоим. Они многое пережили – вместе и порознь.

Они оба сколотили неплохие состояния, будучи каперами, и заработали еще больше, выполняя приказы-капризы короля. Им приходилось расследовать тайные заговоры против короны и охотиться за пиратами, которые угрожали безопасности и доходам английских торговцев, а следовательно, – безопасности и спокойствию граждан Англии.

В качестве каперов они были столь успешными, что корона теперь пользовалась их уникальными способностями и в других тайных обстоятельствах, требующих определенной хитрости, обаяния, грубой силы, готовности отправиться в опасные места, а также виртуозного умения обращаться с оружием. Это было выгодно для каждого из них – вместе и порознь.

И это едва не оказалось смертельным для Филиппа ла Вея.

Но он получал огромное удовлетворение от работы. Для него каждый пленный, каждая шпага, выбитая у неприятеля, каждый убийца, планам которого он не давал сбыться, каждая предотвращенная смерть или потеря были способом компенсировать те утраты, которые едва не погубили его семью, не изменили его образ жизни.

И это действительно было очень прибыльно.

Но ла Вею и Ардмею не удалось передать правосудию пирата ле Шата. По правде говоря, они не то чтобы не смогли поймать его, а попросту дали ему уйти.

Истинная причина этого была довольно сложной. Каждый находящийся в этой гостиной знал только часть тайны ле Шата, но ни один из них не поделился ею с другими.

У Филиппа была особенно неприятная и нелепая причина радоваться тому, что этот человек утихомирился и находится на свободе. В кармане его камзола на оторванной от листа бумаги полоске было написано указание, о котором не знал больше никто в мире; написано оно было человеком, известным в торговых кругах как мистер Хардести, однако на самом деле он был кое-кем другим: «Если вы считаете, что вам известно, как отблагодарить меня за свою спасенную жизнь, можете найти меня…»

О, награда за поимку ле Шата! Эти деньги решили бы… почти все проблемы ла Вея. Однако если он будет долго и серьезно думать об этом, то едва ли сможет сдержать порыв швырнуть в стену какой-нибудь увесистый предмет.

Подумать только! А ведь когда-то он был известен своим шармом.

Стопка полученной принцем корреспонденции росла день ото дня. А несколько писем буквально молили о срочном ответе.

– Так ты хочешь таким способом вернуть свое состояние, Филипп? – упорствовала Вайолет. – Ты умрешь раньше, чем это у тебя получится.

Ла Вей фыркнул:

– Спасибо тебе за веру в меня, Вайолет.

Тем не менее в нем все росла уверенность в том, что она права.

Графиня заулыбалась, услышав, что он наконец обратился к ней по имени.

– Только подумай о земных удовольствиях, которых ты лишишься, если умрешь. Прошу тебя, пожалуйста, позволь нам устроить бал или ассамблею в твою честь, – продолжала настаивать она.

– Что ж, – коротко бросил Ла Вей. – Мне это должно понравиться. Но не сейчас.

Пока он и представить себе не мог, что сможет танцевать, потому что из-за ран все еще чувствовал скованность, только не хотел признаваться в этом. Вот ведь ирония: вальсирование для него сейчас не менее важное умение, чем фехтование. Впрочем, в высшем свете искусство вращаться зачастую сродни искусству фехтования.

Наступило неловкое молчание, во время которого леди Ардмей еще раз переглянулась с мужем. Потом она откашлялась.

– Мне написала леди Придо, – наконец заговорила Вайолет. – Она недавно была здесь, в академии мисс Эндикотт. Ей надо было обсудить кое-какие вопросы, касающиеся ее младшей сестры. И скоро она снова будет в Лондоне. Может, хоть это тебя вдохновит?

Ла Вей смутно припоминал, что сестра леди Придо учится в академии мисс Эндикотт – учебном заведении, которое известно в здешних краях как школа для непослушных девочек. Но Вайолет говорила преувеличенно небрежным тоном, а это означало, что она скрывает свои мотивы.

Ла Вей криво усмехнулся:

– Я тоже получил от нее письмо.

А потом ему стало трудно сдержать улыбку при мысли об Александре: она была неотделима от воспоминаний о более счастливых в его жизни временах. У их семей были общие интересы, когда они были моложе, и у родителей существовала надежда, что Александра и Филипп когда-нибудь поженятся.

С возрастом Александра превратилась в жизнерадостную, красивую и невероятно уверенную в себе женщину. Она забавляла Филиппа. Ее семья была не такая высокородная, как семья Бурбонов, богатство Придо – не таким огромным, а власть – не такой всемогущей.

Именно поэтому большинство членов семьи Придо сохранили головы и деньги во время революции.

Бурбоны вернулись к власти во Франции, а даже будучи маленькой девочкой, Александра любила влияние и власть. И хотя Филипп был далек от трона, он все еще был Бурбон.

От Александры Ла Вей получил пространное послание, но не знал, как на него ответить.

Принц сжал в кулак причинявшую ему боль руку, когда в дверном проеме появилась миссис Фонтейн. В руках у нее был поднос с чайником и чашками. Все замолчали.

Балансируя, словно на натянутом канате, со спиной, прямой, как бизань-мачта, Элайза преодолела расстояние межу дверью и столом, за которым они все собрались.

В наступившей тишине было слышно, что чашки на подносе слегка позвякивают, когда она двигается.

У Элайзы тряслись руки.

Странное желание охватило ла Вея: ему захотелось подойти к ней и ласково забрать поднос. «Я не такой уж грозный!» Но потом ему пришло в голову, что это утверждение – правда лишь отчасти, потому что за долгие годы службы королю он действительно стал грозным.

– Благодарю вас, миссис Фонтейн, – проговорил Ла Вей ворчливым тоном, когда поднос был наконец благополучно поставлен на стол.

Элайза сделала книксен, развернулась – очень осторожно, будто все еще держала в руках поднос, – и грациозно направилась к двери.

Тут Ла Вей поймал себя на том, что стоит, замерев, не в состоянии противиться дурацкой радости, охватившей его из-за того, что ей удалось внести в комнату поднос, не выронив его.

Элайза с достоинством вышла из гостиной.

Ла Вей был настолько поглощен наблюдением за миссис Фонтейн, что едва не вздрогнул, когда граф откашлялся.

Обернувшись, принц увидел, что Вайолет и граф Ардмей молча смотрят на него. Граф протянул руку ладонью вверх.

Филипп вытащил из кармана очередную фунтовую купюру и вдруг со смущением осознал, что очередное проигранное пари доставляет ему некоторое удовольствие.

Глава 5

Когда сумерки начали широкими мазками окрашивать в розовато-сиреневый цвет оставшиеся на небе облака, Элайза вышла из дома через кухонную дверь и собралась бежать к дому викария. Она рассчитала, что если поторопится, то доберется туда за десять минут. Теперь вся ее жизнь была расписана по минутам, вот как сейчас.

Прохладный воздух приятно холодил ее щеки, которые сегодня от душевного волнения и раздражения то розовели, то багровели несчетное число раз. Щеки не должны так часто менять свой цвет.

Элайза размышляла о том, что скажет лорд Ла Вей, если увидит, что она несется как сумасшедшая, теряя по пути шпилек из волос больше, чем может себе позволить. Но иного выбора, чем бег, у нее не было.

Она воспользовалась возможностью ускользнуть из дома, когда лакеи впустили в него темноволосого и худощавого джентльмена с холодными глазами и гранитной челюстью. Пришедший не захотел ни чаю, ни чего-либо еще. Лорд Ла Вей сам встретил гостя с односложной, типичной для него фразой: «Я не хочу, чтобы нас беспокоили», – захлопнул за собой дверь кабинета. Крепко захлопнул.

«Слишком поздно, – с радостью подумала Элайза. – Подозреваю, вы уже обеспокоены».

Она пробежала мимо большой черной лошади, свободно привязанной к кусту, как будто всадник упал с нее и бросил поводья. Голова Элайзы едва удержалась на шее, когда она увидела королевский герб на седельных сумках – стоящего на задних лапах льва на лазурном поле, – но у нее не было времени выяснять, что к чему. Кто знает, что замышляет лорд Ла Вей.

Ее заботы куда более обыденные.

Слава Богу, что граф и графиня Ардмей не захотели ничего есть. Элайза не помнила себя такой неловкой, испуганной, неуклюжей и двигающейся так неуверенно, как будто она ступает по палубе корабля, даже в свой первый день работы учительницей в академии мисс Эндикотт.

Весь день она чувствовала себя актрисой, которой дали прочитать пьесу лишь перед премьерой и вытолкнули на сцену перед недоброжелательно настроенными зрителями, вооруженными предметами, которые они намеревались метать в исполнителя за малейшую оплошность.

Однако бывали в ее жизни дни и похуже. Например, тот день, когда она сообщила мисс Эндикотт, что ждет ребенка. Элайза прошла через это, как проходила через все остальное, призвав в союзники гордость, жизнерадостность и воспитание. Сегодня все это в совокупности могло привести к ее увольнению.

Какое нахальство с его стороны заключать на нее пари!

Это Элайза заподозрила в тот момент, когда лорд Ла Вей отдавал фунтовую купюру графу Ардмею – крупному мужчине, только более грубо скроенному и в большей степени экзотичному, чем принц, который напоминал скалу, отполированную волнами времени и опыта. Ее отец ухаживал за больными и ранеными из мелкопоместного дворянства всего Нортумберленда, но никогда она не видела таких людей, как граф Ардмей и лорд Ла Вей.

Перед тем как уйти, Элайза велела Долли приготовить мясной пирог из тех продуктов, которые можно было найти в кладовой.

Дом викария показался ей сущим раем после сурового дома лорда ла Вея: шумный, яркий, теплый, едва не лопавшийся от рыжеволосых детей – отпрысков сестры миссис Силвейн. Некоторым из них суждено отправиться в академию мисс Эндикотт, в этом Элайза была почти уверена.

Что-то непонятное, оказавшееся предназначенными для букетов цветами, слишком яркими и пышными для того, чтобы их мог позволить себе викарий, было расставлено повсюду в вазах и банках.

Это что-то новое.

– По-моему, слишком роскошно для украшения дома, преподобный Силвейн, – заметила миссис Фонтейн.

Его смех перешел во вздох.

– Я только что сказал, что все это походит на джунгли. Думаю, это тропические цветы. – Высокий и красивый преподобный Адам Силвейн осторожно дотронулся до экзотического цветка. – Их прислала моя кузина Оливия. Она попросила разложить их на кладбищенских могилах. Вероятно, не все ее ухажеры знают, что она уже обручена, и настойчиво продолжают присылать ей букеты из оранжерей. Боюсь, в конце концов Ланздаун будет вынужден вызвать их на дуэль.

Элайза рассмеялась. Лорд Ланздаун был женихом Оливии Эверси. Такой жених ее семье и не снился, с тех пор как Лайон Редмонд – брат Вайолет Редмонд, старший из всех Редмондов и наследник – исчез, навсегда забрав с собой, как поговаривали, ее сердце. Никому и в голову не приходило, что Оливия подумает о другом мужчине.

И никто не рассчитывал, что Ланздаун окажется столь настойчивым.

– Я принесла яблочные пироги, преподобный. – Она протянула викарию сверток. – Хочу обменять их на одного вашего подопечного.

Жена священника рассмеялась, а затем крикнула:

– Джек, куда ты подевался?

То, что Элайза сделала по любви, жена преподобного, Айви Дагган, прежде имевшая дурную репутацию, делала за деньги. Она была профессионалкой среди падших женщин. Разница между ней и Элайзой состояла в том, что Айви никогда не была женщиной приличной и никого не разочаровала, а вот Элайза разочаровала всех.

Однако Айви удачно вышла замуж за викария Адама Силвейна, который сумел вернуть прихожан в церковь Пеннироял-Грина и Суссекса с помощью обаяния, бескорыстия, исключительного упрямства и сногсшибательной внешности. Вместе они являли собой воплощение доброты и признания. И они были в числе немногих, кто знал об… обстоятельствах Элайзы.

Айви наклонила голову набок.

– Джек! Да он… здесь!

Что-то непонятное ворвалось в комнату и обхватило Элайзу за талию.

– Мама!

Элайза обняла сына и приподняла его. Но он уже стал слишком тяжелым для таких объятий.

– Добрый вечер, мой любимый! Нам надо бежать. Спасибо вам за все, преподобный. Могу я задать вам вопрос? Боюсь, он касается того, сможете ли вы оказать мне еще одну услугу…

– Мы сделаем для вас все, что в наших силах, миссис Фонтейн, вы же знаете.

– Моя новая работа… Боюсь, я больше не смогу приходить за Джеком вечерами. Я и сейчас поступила рискованно. Только в субботу у меня на полдня будет выходной. Вы не знаете кого-нибудь, кто мог бы отводить Джека домой? В обмен, скажем, на… яблочный пирог?

Вся ее жизнь была сплетена в сложную сеть предметов для обмена и услуг по времени, умениям и знаниям, не использованных отрезов ткани и подержанных вещей, трав, печеностей, сыров и книг, советов и обучения.

– Я уже большой мальчик, мама! Я могу сам ходить домой!

– Я буду это делать. – Это сказал стоявший в дверях брат Айви Шеймус.

Парень украдкой бросил на Элайзу хитрый взгляд, говоривший о том, что он бы не прочь приобнять ее за талию.

Что в Шеймусе Даггане приятно удивляло, так это то, что он никогда не старался притвориться тем, кем не был, а был он очаровательным повесой, который сделает все возможное, лишь бы избежать честной ежедневной работы ради веселья и удовольствия.

Самым опасным в Шеймусе была его своеобразная красота, яростно кружившая головы женщинам, мечтающим поймать на себе его взгляд. По правде говоря, Шеймус был восхитителен: всегда готов рассмеяться, быстро влюбиться и быстро забыть о том, что он, как говорят, уже влюблен, когда какая-то очередная красотка привлекала его внимание, не прочь повеселиться, отпустить двусмысленную остроту и даже подраться.

В результате он получил среди местных кличку – Бесстыжий Дагган.

Викарий взял его под свою опеку и заставлял напряженно трудиться, чтобы тот не попал уж в слишком большую беду. Впрочем, дело это оставалось скользким и весьма деликатным, его можно было сравнить разве что с попыткой слишком крепко удержать в руке мокрый кусок мыла.

Дети любили Шеймуса. С тех самых пор, как он приехал в Пеннироял-Грин, почти все старшие мальчики удвоили словарь ругательств и знали, откуда берутся дети, а он с удовольствием вгонял в краску маленьких девочек.

Шеймус Дагган стоял, прислонившись к дверному косяку. Его зеленые глаза мерцали, а губы растянулись в дразнящей улыбке. Элайза невольно улыбнулась ему в ответ. Все улыбки в этом доме были для нее настоящим бальзамом на душу.

Элайза видела Шеймуса с детьми его сестры. Она была абсолютно уверена, что Джек будет рядом с ним в безопасности и не узнает чего-то неприличного.

– Вы очень добры, мистер Дагган, благодарю вас.

– Если хотите, я и сейчас провожу вас, миссис Фонтейн.

– В этом нет необходимости, – хором проговорили все взрослые.

Его улыбка стала еще шире.

– Да нет, я серьезно. Я с радостью буду отводить Джека домой вечерами, мне это совсем не трудно.

– Еще раз спасибо вам, мистер Дагган. А теперь нам надо поторопиться… И я попрошу вас еще об одном одолжении, преподобный Силвейн. Вы не будете… возражать, если я возьму несколько букетов?

– Этим вы окажете мне одолжение. Возьмите цветы, миссис Фонтейн.

На следующее утро Филипп Ла Вей проснулся с легкой улыбкой. Ему приснился такой приятный, домашний сон: он как будто услышал легкое позвякивание подноса с углем, видел спину женщины в мягком белом чепце, уловил шорох разжигаемого огня и почувствовал, что в мире все хорошо.

Через час или около того принц проснулся во второй раз, потому что ему стало слишком тепло. Обычно он спал без ночной рубашки, так что это был редкий случай, когда он перегрелся.

Приподняв голову с подушки, Ла Вей внимательно осмотрелся. В камине горел огонь. Выходит, это был не сон? Указательным пальцем он нарисовал в воздухе плюс – одно очко в счет миссис Фонтейн за то, что заставила слуг выполнять их работу. По крайней мере сегодня.

Филипп приподнялся в постели и замер, а его рука автоматически потянулась к пистолету, который всегда лежал на ночном столике рядом с подушкой. Ему показалось, что за дверью кто-то шепчется.

После нападения утра стали для него самой тяжелой частью дня – тело болело, суставы отказывались сгибаться, и даже напряжение в чреслах не всегда приносило удовольствие. Однако инстинкт выживания научил его превозмогать боль, поэтому он подкрался к двери и приложил к ней ухо.

– Итак, Мэри, запомни: он всего лишь мужчина. Он по очереди сует ноги в штанины. Не похоже, чтобы он кусался.

– Так, может, у него нет зубов? Он уже не молод, миссис Фонтейн.

Неужели до него донеслось сдавленное хихиканье?

Филипп не расслышал, что ответила на это миссис Фонтейн.

– Но он проснется, когда я зайду? Когда я разжигала огонь, он спал.

Это сказала Мэри, горничная. «Трусиха!» – подумал Филипп. Ее слова даже немного развеселили его.

– Ну хорошо, сегодня я сама это сделаю. Но потом это будет твое дело.

Через мгновение в дверь громко постучали.

Филипп успел запрыгнуть в кровать и натянуть одеяло до подмышек.

– В чем дело? – раздраженно спросил он хриплым голосом. Все части его тела, требующие бережного отношения, так и завыли от боли, вызванной его резкими движениями.

Дверь распахнулась – в комнату быстро вошла миссис Фонтейн.

– Доброе утро, милорд, я просто оставлю вам поднос и раздвину…

Ла Вей искоса посмотрел на миссис Фонтейн. Она была куда более свежей, чем бывает человек в это время дня. Во всяком случае, она так выглядела в проникающем сквозь гардины утреннем свете.

Она застыла и смотрела на него дольше, чем следовало.

«Она еще слишком молода для апоплексического удара, но кто знает?» – такая мысль позабавила ла Вея.

– Что это еще за дьявольщина? – спросил он.

– Это?! – как попугай, отозвалась Элайза. Буквально как попугай, потому что голос ее прозвучал громко и хрипло.

– Да будет вам, миссис Фонтейн, мы же установили, что вы не глухая. Я спрашиваю про то, что у вас на подносе. – Принц решил привставать – простыня сползла с его груди, как снежная лавина.

– Кофе и два яблочных пирога, – протараторила Элайза. Слова вырывались у нее с такой скоростью, словно их из клетки выпустили на свободу.

– Яблочных?…

– Я оставлю поднос здесь, хорошо? – жизнерадостным тоном спросила Элайза, поворачиваясь к нему спиной.

Ла Вей слышал, как позвякивает посуда, пока она обходила диван, чтобы поставить поднос на прикроватный столик.

А потом Элайза раздвинула гардины.

– О! – Поток солнечного света хлынул прямо ему в лицо. «По крайней мере, хоть дождя нет!» – подумал Ла Вей.

Она удалилась с такой скоростью, словно была видением. Дверь плотно захлопнулась за ней.

Элайза прислонилась спиной к двери, вцепившись в ручку, как будто не хотела выпускать принца из спальни. Или, возможно, чтобы самой не вернуться туда.

Несколько мгновений она невидящим взором смотрела на Мэри, которая топталась в коридоре. Хотя, пожалуй, не таким уж невидящим был ее взор. Элайза подумала, что еще нескоро забудет то, что сейчас увидела.

– Он взял у вас поднос, миссис Фонтейн? – спросила Мэри шепотом, как будто они только что предложили бифштекс чрезмерно разборчивому волку. – Мне как поступить завтра?

Элайза на минуту задумалась.

– Он действительно слишком неприветлив по утрам, – медленно проговорила она, притворяясь, что проявляет мученическое великодушие. – Пожалуй, лучше мне самой подавать ему завтрак.

Ла Вею требовалось слишком много времени на одевание по утрам, поскольку ни одна часть его тела не желала гнуться, как полагается. Если он начинал ускорять этот процесс, ему приходилось делать паузы и напрягаться. Филипп отчаянно бранился, пока не появлялось ощущение, что он готов продолжить.

Труднее всего было надеть сюртук. Впрочем, бриться левой рукой было не легче. Ла Вею и в голову не пришло, что в Эссексе он задержится дольше, чем на две недели, поэтому он даже не подумал о камердинере.

Филипп как-то слышал, как темпераментный кок на его корабле с тоской говорил о жене как о человеке, который «поможет стянуть сапоги». Ла Вей представил себе, как просит об этом Александру Придо, если она станет его женой, и слышит ее заливистый смех. Александра привыкла, что рядом с ней находится целая армия слуг, готовых выполнить любое ее приказание.

Филипп сжал правую руку, которая чаще всего была причиной его гнева и плохого настроения. Подойдя к двери кабинета, он остановился. Что-то там определенно изменилось.

Он осторожно вошел. Сделал всего два шага, а потом медленно, словно во сне, пошел по комнате. Теперь здесь мало что напоминало о нем.

Каждый дюйм поверхности его письменного стола, рамы картин на стенах, замысловатая резьба на стульях и скамеечке для ног, трещинки на ягодицах херувимов на камине – все было протерто от пыли и отполировано. Комната почти вибрировала от чистоты.

Огромный прямоугольник солнечного света лежал на ковре. Гардины явно снимали и выколачивали из занавесей пыль, и теперь они были аккуратно подвязаны золотыми шнурами до бокам от окон. В результате они стали на тон светлее, чем были вчера. Ковер, похоже, был выбит впервые. Коричневые, сливочные и темно-красные завитки снова стали яркими, а ноги ла Вея утонули в ворсе, когда он крался по своему логову, осторожный, как кот.

Филипп ощутил какой-то знакомый аромат – смесь запахов лимона, льняного семени и горящего дерева.

Этот аромат сбивал его с толку, и на мгновение он решил, что все происходит во сне, начиная от хихиканья за дверью спальни и заканчивая сверхъестественно чистым кабинетом. Иногда, во время морских походов, он просыпался с улыбкой на лице и тоже ощущал этот аромат.

А потом он его увидел…

На каминной полке стоял кувшин с большим букетом гиацинтов и лаванды. Это были цветы Прованса.

Из груди Филиппа вырвался короткий удивленный смешок. Он начертил в воздухе еще один плюс в пользу миссис Фонтейн.

Подойдя к камину, принц осторожно дотронулся до цветов. Они слегка увяли, словно их некоторое время сжимали в горячей ладони и только потом принесли в кабинет и поставили в кувшин. Хотя, возможно, их кончину приближал сильный огонь в камине.

И все же цветы были очень красивыми.

Вдруг Ла Вей почувствовал, что ему стало легче. Как будто груз, соразмерный букету из лаванды и гиацинтов упал с его плеч.

Ла Вей медленно огляделся, отыскивая другие маленькие сюрпризы. Графин для бренди был наполнен доверху и блестел. И искушал его.

Филипп развернулся к нему спиной, словно графин – та же уличная девка, подманивающая его к себе согнутым пальцем, и позвонил, вызывая миссис Фонтейн.

Глава 6

Миссис Фонтейн по-прежнему была невероятно свежа, хотя ей явно пришлось встать задолго до восхода солнца, чтобы заставить разленившуюся прислугу заняться уборкой.

– Еще раз доброе утро, миссис Фонтейн. Я хочу, чтобы вы сегодня забрали в городе мою корреспонденцию – в магазине «Постлетуэйтс Империум». Почтовая карета уже должна была приехать.

– Да, милорд. Разумеется. Не желаете ли на обед на этой неделе какое-нибудь особенное блюдо? Я пойду сегодня в магазин в городе.

– Я хотел бы биф бургиньон – говядину по-бургундски, – отвечал Филипп. – Но меня устроит и любое мясо с гарниром из горошка и с какими-нибудь другими распознаваемыми овощами. И вино. И еще, пожалуй, хлеб. Удивите меня, миссис Фонтейн.

– Мясной пирог вчера вечером…

– …Был вполне съедобен, – перебил он Элайзу. – Поскольку у нас нет хорошего шеф-повара, то я пока отдам предпочтение хорошо приготовленной простой пище. Не нужны неуклюжие попытки приготовить что-то изысканное.

– Спасибо за разъяснение, – спокойно отозвалась Элайза. – Я сообщу о ваших пожеланиях кухарке.

Она не сказала вслух: «Вы – грубый негодяй». Но в воздухе это так и витало.

Ла Вея это даже развеселило.

– Я чувствую, что должен вынести вердикт яблочному пирогу, – ворчливо заметил он.

– Очень хорошо. – Элайза выпрямилась и сложила руки на груди, как кающийся грешник.

– Как вам уже известно, я считаю, что человеку не следует лгать, если этого можно избежать, – напомнил Ла Вей.

– Да, вы ясно дали мне это понять, милорд.

Он же не садист. Однако ему нравятся драматические паузы. Поэтому он дал молчанию затянуться на минуту-другую.

– Это был настоящий рай на тарелке, миссис Фонтейн. Благодарю вас.

Лицо Элайзы медленно засветилось. От нее исходило сияние, как от… Как от мебели в кабинете!

Как он мог забыть простое удовольствие делать человека счастливым?

– Мне очень приятно, что пирог вам понравился, – серьезно сказала она, но в ее глазах приплясывали радостные огоньки.

– Я хочу, чтобы отныне мой день начинался так же, как сегодня, если только я не встаю до рассвета, – заговорил Филипп. – Пожалуй, за исключением такого яркого солнечного света. Быть может, более плавное появление света было бы предпочтительнее.

– Очень хорошо, милорд.

– Это все, – сказал Ла Вей и отвернулся к своим письмам, на которые он опять постарается заставить себя ответить. Скорее всего безрезультатно.

Но Элайза не двинулась с места, и он поднял голову, вопросительно приподняв брови.

– Лорд Ла Вей, – нерешительно начала она, – могу я задать еще один вопрос?

Он вздохнул.

– Я должен еще раз попросить вас экономить вопросы, миссис Фонтейн, поскольку мое терпение не безгранично.

Очередная пауза – экономка явно пытается сдержать себя.

– Я хотела бы переодеть лакеев в ливреи, – наконец промолвила она.

Лорд Ла Вей недоуменно смотрел на нее.

– В ливреи? – переспросил он.

– Да. – Ее спина стала еще прямее, словно она была деревом, готовящимся противостоять буре.

– В ливреи… – безучастно повторил Филипп. По его тону можно было предположить, что он дает ей последний шанс извиниться за грубое оскорбление, прежде чем вызовет ее на дуэль.

– В ливреи.

Ла Вей ошеломленно молчал.

– А что дальше? Вы попросите привести к ним девок и обеспечить их спиртным? – наконец проговорил он.

– Нет, этого я не попрошу, – ответила Элайза.

– Господи, ну почему лакеи должны быть более нарядными? Они всего лишь выполняют свои обязанности – вот и все. Да мне едва ли нужны два лакея! Это же не корабль. И мы не собираемся отправляться в путешествие, когда нам понадобится целая команда прислуги.

– Люди, которые гордятся своей работой, будут лучше служить вам, а ливреи помогут им обрести эту гордость.

Его терпению пришел конец.

– Благодарю вас, миссис Фонтейн, никто не знает этого лучше, чем я. Я был первым помощником капитана на «Фортуне» и лично набирал команду. К тому же одному Богу известно, какую награду я получил за вещи, которые покупал для любов…

Последний слог остался непроизнесенным, но он так и запульсировал беззвучно в утреннем воздухе.

Последовала бесконечная неловкая пауза.

Но порыв негодования и страстное желание выполнить свою миссию подтолкнули Элайзу вперед.

– Да, милорд. Потому меня и удивило ваше требование объяснить, для чего нужны ливреи.

Его брови предостерегающе подскочили вверх. Ла Вей почувствовал, что ее слова проскользнули сквозь потрепанную сеть самообладания, потому что в наступившем молчании он почти слышал не произнесенное ею слово «дьявольщина».

– Учитывая, что человек с вашим положением и авторитетом, владеющий таким домом, как у вас, имеет право на то, чтобы ему прислуживали и представляли его элегантные, изысканно одетые слуги – такие, как у ваших гостей, – смело продолжала Элайза. – И если вы начнете с покупки ливрей для лакеев, они сочтут, что они важны для вас, а преданности лакеев нет цены. Впрочем, возможно, цена вам известна. Потому что в вашей финансовой смете я не увидела расходов на преданность.

Он должен был разгневаться, поскольку ее речь рискованно приблизилась к нарушению субординации. Но, по крайней мере, ему с ней было не скучно.

Одни деревья валятся от долгого сопротивления сильному ветру, другие, напротив, прорастают в глубину более сильными корнями.

Лорд Ла Вей заподозрил, что знает, какого рода деревом будет миссис Фонтейн.

– Прекрасная речь, миссис Фонтейн.

Она улыбнулась напряженной, серьезной улыбкой.

Ла Вей вздохнул:

– Очень хорошо. Можете нарядить лакеев. По сути, ваши доводы настолько убедительны, что я уже требую, чтобы вы переодели лакеев. Но я не выделю на это дополнительных средств, если вы пришли ко мне ради этого. Считайте это проверкой вашей изобретательности.

Принц смотрел на лицо Элайзы, более выразительное, чем она предполагала. Впрочем, возможно, она и не понимала, что по нему можно было прочесть все ее эмоции. Наконец она приняла решение.

– Благодарю вас, лорд Ла Вей. Ничто не доставит мне такого удовольствия, как такая проверка.

– И только Господу известно, что я не смогу спокойно спать по ночам, если вы не будете получать удовольствия, миссис Фонтейн, – тихо проговорил он.

По правде говоря, он весьма извращенно получал удовольствие от себя самого.

Чувство, длившееся секунд двадцать, вмиг исчезло, когда Филипп, случайно взглянув на стол, увидел письмо от Мари-Элен, на которое он так и не ответил. Рядом лежало послание от адвоката в Париже, которого он боялся больше всего, под ним – письмо от деда.

Настроение ла Вея явно ухудшилось, он помрачнел, словно по небу только что проплыла очередная грозовая туча.

Заметив это, Элайза откашлялась:

– Если вам захочется бросить что-то в стену, лорд Ла Вей, я пришлю Мэри собрать осколки. Но должна вам сказать, что на это ей потребуется минут пятнадцать, ведь ей придется искать мелкие кусочки в ворсе ковра и за портьерами. Учитывая размер ее жалованья, цена этого для вас составит… – Она закинула голову, делая в уме подсчеты. – Около шиллинга.

Ла Вей изумленно смотрел на нее.

– Вижу, что вы ознакомились с моей сметой.

– Это действительно произведение искусства, – заявила Элайза совершенно искренне.

– А вы очень быстро произвели в уме расчеты.

– Я уже сказала вам во время собеседования, что у меня неплохо работает голова. Я не решилась бы вам солгать, лорд Ла Вей, особенно зная, как вы нетерпимы ко лжи, – рассудительно проговорила Элайза.

Несмотря на то что ее лицо, безмятежное, как у монашки, выражало почтительность и серьезность, ее выдавали глаза. Конечно, блеск мог быть отражением света, льющегося в окно, но Филипп не вчера родился, а потому узнал злую иронию, едва приметив ее.

Ла Вей задумался: сколько еще времени он будет терпеть этот обмен колкостями?

«Эта женщина обладает невероятным шармом, – подумал он. – Только он спрятан в ней так же надежно, как ее волосы заколоты шпильками. Она едва не лопается, пытаясь сдержать себя».

Миссис Фонтейн являла собой этакое приятное пособие для изучения контрастов: темные-темные глаза – бледный-бледный цвет лица, красные и весьма пухлые губы – брови тонкие, как знаки препинания.

В конце концов, раньше она была школьной учительницей.

Ла Вей заметил, что ее платье перелицовано – вполне умело, надо сказать, однако у подола можно разглядеть едва заметную выцветшую полосу. Он всегда замечал такие вещи. А поскольку Филиппу казалось, что он уже начинает узнавать свою экономку, то он был уверен, что она предпочла бы, чтобы он ничего такого не разглядел. Миссис Фонтейн – гордая женщина.

– Мне очень понравились цветы, – почти ласковым тоном сказал он.

Элайза повернулась к цветам, а затем – к лорду ла Вею, и покраснела от удовольствия.

– Я так рада этому, милорд. Должна заметить, что в вашей замечательной финансовой смете не нашлось места для цветов. Без сомнения, причина этого в том, что свежие цветы невозможно доставить человеку, находящемуся в море, поэтому вы и не включили их в бюджет. Хотя не могу не напомнить вам: здесь мы не в море.

Еще немного – и лорда ла Вея развеселило бы то, с какой изобретательностью миссис Фонтейн вела эпическую борьбу за власть самыми изощренными средствами, какие только можно было себе представить. По сути, она пыталась издеваться над ним, но так, чтобы он этого не понял.

Если не считать того, что сейчас она прекрасно осознавала, что он все понимает, в этом Ла Вей был абсолютно уверен.

– Как много замечаний вы испытываете необходимость сделать, миссис Фонтейн? – побормотал он.

Кажется, своими словами он привел ее в замешательство.

– А откуда появились эти цветы? – Ему действительно было интересно.

– Изобретательность, милорд.

– Неужели, миссис Фонтейн? Должно быть, вы получаете настоящее удовольствие от своей работы. В ней так много возможностей для изобретательности.

Лорд Ла Вей был готов поклясться, что слышит, как закрутились колесики ее хорошего отлаженного мозга в поисках подходящего ответа на его слова.

– Моя работа – это то, на что я надеялась, – наконец смело заявила она.

Похоже, это было искреннее замечание.

Ла Вей вздохнул. Знакомая боль начинала вонзать в него свои когти. Он с шумом втянул носом воздух и покосился на графин с бренди. «Всего один бокал, хотя еще только полдень…» Он не хотел становиться зависимым.

– Очень хорошо, – проговорил Филипп. – Пусть для лакеев доставят ливреи. И если это все, миссис Фонтейн, то вы свободны.

– Благодарю вас, лорд Ла Вей.

Он смотрел ей вслед. То, как быстро она двигалась, все линии ее тела – узкие плечи, тонкая талия, переходящая в аккуратные маленькие ягодицы, тонкая полоска бледной кожи над кружевным воротничком ее сизого платья – все напоминало ему певчую птичку.

Остановившись, миссис Фонтейн повернулась к нему, как будто знала, что его взгляд опустился на ее ягодицы, как только она оказалась к нему спиной. Он быстро поднял глаза, но в них не было и намека на смущение.

На несколько неловких мгновений их глаза встретились.

– Если вы позволите мне задать вам вопрос… – откашлявшись, заговорила Элайза.

Ла Вей прерывисто вздохнул.

– Оказывается, у вас есть еще вопросы! – с деланным терпением проговорил он и театрально взмахнул руками.

– Прошу меня простить. – Элайза, похоже, уже привыкла к его театральным жестам. В ее голосе слышалась настойчивость. – Я про лакеев, лорд Ла Вей… В ливреи какого цвета вы хотели бы одеть их?

– Вы хотите, чтобы я выбрал цвет?

– Цвета, – уточнила она. – Речь идет о нескольких цветах.

Ла Вей сердито взмахнул рукой, готовясь выставить ее вон. Но рука застыла в воздухе, когда его взгляд внезапно наткнулся на букет из лаванды и гиацинтов.

Это просто… Есть вещи – цветы из оранжереи, изысканные изгибы ножек стульев, тяжесть серебряной ложки тонкой работы, золоченая бронза и твердая древесина тропических деревьев, каррарский мрамор, севрский фарфор, ковры Савоннери… мелодические украшения – все это символы привилегий и образа жизни, сложившегося за долгие века. И будь он проклят, если все, что сделало его тем, кем он стал, все, за что его предки сражались и умирали, будет потеряно или даже отобрано силой. Он не позволит всему этому исчезнуть.

Впрочем, к чему отыскивать недостатки, если он всегда знает, чего хочет?

– Синий, миссис Фонтейн, – наконец ответил Ла Вей. – Изысканного глубокого оттенка. Представьте себе цвет чистого полуночного неба над Пеннироял-Грином. Возможно, с серебряной оторочкой для пущего эффекта.

Это были цвета ливрей его лакеев в Ле-Пьер-Держане.

В голосе лорда ла Вея, похоже, звучало нетерпение. Как будто это была самая очевидная вещь на свете.

Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию книги.

Примечания