«В детские годы отец научил Ника двум вещам: охоте и рыбной ловле […] Эта страсть никогда не теряла силы, и Ник до сих пор был благодарен отцу за то, что он пробудил ее в нем». Отцы и дети (1933)

Глава 1

Детство в Мичигане

Оук-Парк – Отец и сын – Озеро Валлун – Индейский поселок – На Биг-Ривер – Ник Адамс – Канзас-Сити

ОУК-ПАРК, ЧТО В ИЛЛИНОЙСЕ, – это городок «широких газонов и узких лбов»… И именно там Эрнест Хемингуэй родился 21 июля 1899 года – в этом маленьком пригороде, расположенном в нескольких километрах от Чикаго. Атмосфера там была, скажем так, весьма консервативная: сады в хорошем состоянии, много церквей, евреи ведут себя скромно, черных вообще нет, алкоголь практически отсутствует. Дома в викторианском стиле четко выровнены вдоль идеально прямых улиц. Итак, 21 июля, в восемь утра, по адресу № 439 по Норт-Оук-Парк-Авеню, Грейс Хемингуэй родила своего первого сына в доме своего отца, Эрнеста Холла. Это был большой белый дом с башенками и верандой, дом в стиле своих владельцев: традиционный и буржуазный. Именно здесь Эрнест провел первые годы своей жизни, годы без драм или мучений, которые позволят ему позднее сказать: «Я не помню ни одного несчастливого дня! Я не был уж очень хорош в футболе, но разве это несчастливое детство?»

Достойная представительница своего города, Грейс в глазах соседей слыла прогрессисткой, идеи которой вызывали подозрения. После обучения пению в Нью-Йорке она начала карьеру певицы контральто и даже добралась до Мэдисон-Сквер-Гардена в 1895 году. К сожалению, плохое здоровье (ее глаза, похоже, не выносили яркого света проекторов…) и брак с молодым доктором Кларенсом Хемингуэем притормозили ее карьеру, которую и без того трудно было бы назвать многообещающей. Но вовсе не ее художественные наклонности в основном шокировали окружающих, а показная симпатия к книгам Джейн Адамс, лидера христианского социализма, а также верность идеям суфражисток, боровшихся за предоставление женщинам избирательных прав. К счастью, Грейс была доброй христианкой, даже добросовестной, она принесла свои музыкальные таланты на службу хора приходской церкви, и все было хорошо.

Уверенная в своих идеях и гордящаяся своими убеждениями, Грейс настоятельно рекомендовала молодому Эрнесту пойти по ее стопам. И пусть хор и виолончель, похоже, не слишком возбуждали его, Эрнест, без сомнения, воспользуется позднее образованием, буквально навязанным ему его матерью, регулярно водившей его в оперу или в Художественный институт Чикаго.

Тем не менее с течением времени, несмотря на многие признаки взаимной привязанности, их отношения сошли на нет. Все, похоже, началось со смерти дедушки Эрнеста по материнской линии. С помощью оставшегося после него наследства Грейс построила, в соответствии с его планами, новый дом на Кенилворт-авеню. Дом в новом стиле, автором которого считался Фрэнк Ллойд Райт, создатель «домов прерий»[4]. Фасады под мрамор, музыкальный салон на балконе, кабинет для мужа и отдельная комната для каждого из шести детей – новый дом Хемингуэев отражал все социальные устремления его хозяйки. А она, все более и более занятая своими художественными и религиозными делами, постепенно вообще забросила материнские обязанности, доверив все горничной, няне и своему супругу, который стал отвечать за покупки и за кухню.

Не будучи еще в состоянии это четко сформулировать, Эрнест, видимо, плохо переносил вид отца, слишком сентиментального, чтобы быть сильным, менее удачливого, чем его властная жена, которой он уступил роль главы семьи. Плюс у него возникало все больше и больше обид на морализаторство матери. В письме из Канзас-Сити от 16 января 1918 года Хемингуэй не без некоторого волнения пытался успокоить мать: «Не огорчайся, не плачь и не беспокойся, что я перестал быть хорошим христианином. Я такой же, как прежде, молюсь каждый вечер и верую так же крепко. То, что я – веселый христианин, не должно тебя беспокоить […] Я никогда не спрашивал Билла [Смита], какую церковь он посещает, потому что это не имеет значения. Мы оба верим в Бога и Иисуса Христа. Я прошу тебя, не начинай критиковать моих лучших друзей»[5].

Окончательный раскол между матерью и сыном оформился после самоубийства отца в 1928 году. Хемингуэй не находил в себе больше сил сдерживаться – и теперь корил ее за эгоизм и нерациональные расходы, в то время как его отец испытывал серьезные финансовые трудности. По свидетельству Чарльза Т. Лэнхема, с которым Хемингуэй позднее будет работать в Красном Кресте, он больше не называл свою мать иначе, чем that bitch, «эта сука».

* * *

С отцом все обстояло совсем по-другому. Там не было никакого скрытого соперничества или какого-то давления, а имело место скорее соучастие, которому Хемингуэй будет оставаться верным до конца жизни. Конечно же, Кларенс воспринимал рождение своего первого сына как повод для гордости, но еще и как освобождение. С ним, с сыном, можно было наконец-то бежать от матриархата Оук-Парка и разделить свою привязанность к природе.

Великий знаток лесов Мичигана и индейской культуры, в частности индейцев оджибве, Кларенс с раннего возраста научил сына сложному искусству охоты и рыбалки. Когда Эрнест на десятый день рождения получил свое первое ружье, отец подарил ему всего три патрона. Таким образом, он показал ему, что каждый выстрел должен быть исключительно точным, наверняка, чтобы не калечить животное. Кроме того, от отца Эрнест научился определять места скопления форели, как правильно закидывать удочку, как насадить муху, как подготовить лагерь, разжечь костер, поставить палатку. Короче, он научился от него всему, что десятилетний мальчик мог бы только мечтать получить от отца.

В книге «Отцы и дети»[6], через пять лет после самоубийства отца, Хемингуэй написал: «Пока еще Ник не мог писать об отце, но собирался когда-нибудь написать, а сейчас перепелиная охота заставила его вспомнить отца, каким тот был в детские годы Ника, до сих пор благодарного отцу за две вещи: охоту и рыбную ловлю […] Эта страсть никогда не теряла силы, и Ник до сих пор был благодарен отцу за то, что он пробудил ее в нем».

Дальше Ник в этой книге признается, что после пятнадцати лет у него не осталось ничего общего с отцом. Именно в этом возрасте Хемингуэй и сам увидел слабость того, кто был «как большинство сентиментальных людей, жесток и беззащитен в одно и то же время». Образ отца был тем самым испорчен с подросткового возраста: Кларенс, очевидно, перестал быть героем первых лет, исключительным стрелком и знатоком леса, а оказался существом слабым, порабощенным женщиной, «с которой у него было не больше общего, чем у койота с белым пуделем».

Самоубийство Кларенса завершило уничтожение идеализированного образа отца. Хемингуэй оказался достаточно трезвым, чтобы сказать устами Роберта Джордана из романа «По ком звонит колокол» (1938): «Я никогда не забуду, как мне было гадко первое время. Я знал, что он cobarde. A ну-ка, скажи это на английском языке. Трус. Когда скажешь, сразу становится легче, и вообще ни к чему подыскивать иностранное слово для сукина сына. Нет, он не был сукиным сыном. Он был просто трус, а это самое большое несчастье, какое может выпасть на долю человека. Потому что, не будь он трусом, он не сдался бы перед этой женщиной и не позволил бы ей заклевать себя».

Воспоминания об отце выбивали его из колеи, «он понимал своего отца, и прощал ему все, и жалел его, но чувство стыда в себе побороть не мог».

В школе Эрнест был неплохим учеником. Но в гораздо большей степени, чем успехами в учебе, его годы в средней школе Оук-Парка были отмечены первыми шагами в писательстве. В литературном журнале лицея «Табула» он опубликовал свои первые рассказы, в том числе «Суд Маниту». Кроме того, Эрнест входил в состав редколлегии газеты «Трапеция», куда он каждую неделю писал стихи и спортивные репортажи, выдержанные в сатирическом стиле Ринга Ларднера[7]. В дополнение к этим первым литературным эссе Хемингуэй очень много читал, практически заглатывая книги целиком. Шекспира для начала, потом – Диккенса, Стивенсона. А еще – «Следы африканской дичи» Теодора Рузвельта, своего героя, фигуры, созданной его фантазиями о совершенном человеке. «Он стоит в основе не только популярного имиджа ковбоя, переросшего свою изначальную функцию пастуха коров, чтобы превратиться в икону, но также и всего американского духа, в котором переплетены протестантские ценности, противостояние с природой и национальная идентичность»[8]. Все это, похоже, уже привлекало молодого Хемингуэя. Тем не менее, пожалуй, больше других поразили его Киплинг и Твен. «Вся современная американская литература вышла из одной книги Марка Твена, которая называется «Гекльберри Финн», – скажет он позднее, отдавая очень простую, но максимально эффективную дань создателю «Тома Сойера».

Хемингуэй, хоть и был очень прилежным учеником, больше всего любил спорт. И если в его футбольном таланте еще можно сомневаться, то он точно был отличным пловцом и большим любителем бокса. Комплексуя в течение многих лет по поводу своего небольшого роста, из-за которого ему приходилось выслушивать насмешки товарищей, Эрнест прибавил 20 сантиметров за три месяца в течение лета 1914 года. Уверившись в своих силах, он тут же начал провоцировать своих недавних «палачей» в поисках долгожданной мести: «Один тип из нашей команды давал мне взбучку в раздевалке каждый день в течение двух лет, но после того, как я стал таким же большим, как и он, я хорошенько взгрел его, и это навсегда остановило его атаки»[9]. Так молодой Хемингуэй показал удивительную для мальчика его возраста решительность. После того как он обратился к своему отцу за уроками бокса, Кларенс записал его в тренажерный зал в Чикаго, где его тут же отправили на ринг, и на первых же минутах ему сломал нос молодой А’Херн, средневес достаточно высокого уровня. Чего Хемингуэй не знал, так это того, что этот не слишком добросовестный клуб придумал все это для того, чтобы прикарманивать плату от новичков, сделав так, чтобы они испугались приходить еще раз. Однако на следующий день Хемингуэй явился на очередной урок с огромной повязкой на носу.

Эта воля пригодилась Эрнесту и во время пребывания в Виндемере, в небольшом коттедже, построенном его родителями у озера Валлун, между озерами Гурон и Мичиган. Дом этот, очень просто меблированный в отличие от дома в Оук-Парке, являлся истинным убежищем для Эрнеста, ценившего очарование деревенской жизни. Там, во время походов в «еще нетронутый лес», он усердно оттачивал свою рыбацкую технику, научился стрелять рябчиков и пополнил знания о диких животных и природе. Он также открыл для себя прелесть молодых индианок оджибве с их «плоскими животами» и «маленькими упругими грудями» – с ними он практиковал ту часть своего образования, которой пренебрегли его родители. Если Оук-Парк, слишком завязанный на образе матери, не появляется в творчестве Хемингуэя, то дням, проведенным в Мичигане, посвящено немало его самых трогательных рассказов типа «На Биг-Ривер» (это вообще настоящее признание в любви к рыбной ловле) или «Индейский поселок» и «Трехдневная непогода».

* * *

К сожалению, жизнь состоит не только из каникул и охоты. В 1917 году Кларенс и Грейс настаивали на том, чтобы Эрнест продолжил обучение в Оберлине, штат Огайо, как того требовала семейная традиция. Но Хемингуэй решительно отказался и сообщил родителям о своем желании стать журналистом. Устав спорить с сыном, Кларенс через своего брата Тайлера нашел ему место в «Канзас-Сити Стар», одной из лучших газет в Соединенных Штатах.

В поезде на Канзас-Сити, 15 октября 1917 года, Хемингуэй, вероятно, еще не понимал, что страсть к путешествиям уже взяла его за горло. Перед ним открывался мир, весьма далекий от убогости Оук-Парка: в Канзас-Сити «преступления процветали, и вершился самосуд». Это был мир насилия, проституции и алкоголя, наркотиков и убийств; это был мир грязных делишек и мошенничества всех разновидностей; мир, который говорил на языке улиц, на живом и образном языке, который Хемингуэй освоил очень даже быстро.

Первоначально поселившись у своей тетки, Эрнест сразу же выдал новый квартал за «достаточно суровый» пансион – чтобы успокоить родителей. На самом же деле он проводил свои дни в дымной атмосфере редакционной комнаты «Стар», где постоянно раздавались звонки телефонов и стоял треск пишущих машинок. Его взяли на испытательный срок, и Эрнест сразу же приспособился к основным правилам «Стар», изложенным в «стилистической библии» основателем газеты Уильямом Рокхиллом Нельсоном: «Используйте короткие фразы. Параграфы тоже должны быть короткими. Английский язык должен быть энергичным. Будьте позитивны, а не негативны». Это – в теории. Практику же Эрнест познал с Лайонелом Моисом, звездой редакции. Это с ним и с другом Тедом Брамбеком он бродил по задворкам и учился слушать чужие рассказы в бильярдных и больничных коридорах. Именно в это время Хемингуэй начал чувствовать некоторую симпатию к миру темных личностей. Он был так далек от лицейского мирка Оук-Парка, и эта жизнь, полная гангстеров, чернокожих и барменов, очень возбуждала любопытство молодого репортера. Этот вкус он сохранит на всю жизнь, часто связывая себя искренней дружбой с буфетчиками, посыльными из отелей и кубинскими торговцами.

Хотя Хемингуэй всегда мог постоять за себя, романтизм его прозы, конечно же, связан с его энергией в журналистике. Подозрительный по отношению к критикам, чья литературная чувствительность для него была эквивалентна смеси «счетчика Гейгера и пинбола», Эрнест однажды сказал своему другу Хотчнеру: «Если профессора действительно хотят знать, что я приобрел за время пребывания в «Стар», вот то, что я там узнал: как протрезвить пьянчугу»[10]. За пределами этой формулы Хемингуэй всегда говорил, хоть большая часть его творчества и навеяна биографическим вдохновением, что не существовало никакой связи между его жизнью и его книгами. Но в то время подобные вопросы еще не возникали, и для него наиболее важным было, наконец, начать жить за счет писательства.

Несмотря на беспокойную жизнь, которую Эрнест вел в Канзас-Сити, он начал скучать. Рутина редакции бледнела на фоне непреодолимой привлекательности доносившихся отзвуков конфликта в Европе. После отказа взять его в армию из-за проблем с левым глазом Эрнест стал искать способ, как бы ему оказаться на театре военных действий. В письме, написанном в апреле 1918 года, он заявил родителем, что не может «оставаться дольше» вне войны. Между тем Американский Красный Крест набирал работников «Скорой помощи» для итальянского фронта. Возможность была слишком хороша, и Хемингуэй обратился туда. Несмотря на волнение, он задавался вопросами. Как он поведет себя перед лицом опасности? Окажется ли он на высоте того представления, что он имел о самом себе? Будет ли ему страшно?

В последних строках его рассказа «Индейский поселок» Ник Адамс спрашивает у отца:

«– Трудно умирать, папа?

– Нет. Я думаю, это совсем нетрудно, Ник. Все зависит от обстоятельств.

Они сидели в лодке. Ник – на корме, отец – на веслах. Солнце вставало над холмами. Плеснулся окунь, и по воде пошли круги. Ник опустил руку в воду. В резком холоде утра вода казалась теплой.

В этот ранний час на озере, в лодке, возле отца, сидевшего на веслах, Ник был совершенно уверен, что никогда не умрет».

«Умирать – очень просто. Я смотрел смерти в лицо, и я это знаю». Письмо к семье. Милан, 18 октября 1918 года «Избранные письма». Карлос Бейкер, Галлимар (1986)

Глава 2

Итальянские раны

Красный Крест – Фоссальта-ди-Пьяве – Ночь перед высадкой – «Прощай, оружие» – Агнес фон Куровски – Джеймс Гэмбл – Милан

6 АПРЕЛЯ 1917 ГОДА, после нескольких месяцев размышлений, Конгресс США наконец-то объявил войну Германии. А через несколько недель Хемингуэй получил в Оук-Парке телеграмму, призывающую его прибыть 13 мая в штаб-квартиру Красного Креста в Нью-Йорке. Разместившись в небольшом отеле в Гринвич-Виллидж, он получил все необходимое и даже успел воспользоваться преимуществами униформы, чтобы соблазнить молодую актрису Maэ Maрч. Всегда готовый ввязаться в дело, Эрнест подумал о браке и на остатки своих сбережений купил обручальное кольцо. Но все сорвалось, потому что 23 мая 1918 года младший лейтенант Хемингуэй отправился на борту «Чикаго» в Европу.

Ослабленный несколькими прививками, он познал, что такое морская болезнь, во время этого путешествия. Но его больше беспокоил страх, несмотря на виды Атлантики. Нет, не страх смерти, а скорее страх того, что он может оказаться не на высоте своих идеалов мужества и чести. В его рассказе «Ночь перед высадкой», когда корабль идет в водах Бискайского залива, Ник Адамс опорожняет бутылку со своим другом Леоном Косьяновичем:

«– Мы не должны думать о том, что струсим. Мы не из таких […] Послушай, Ник, ты и я – в нас что-то есть.

– Я знаю. Тоже это чувствую. Остальных людей могут убить, но не меня. Я в этом абсолютно уверен».

* * *

1 июня Хемингуэй прибыл в Бордо, затем переехал в Париж, который как раз начала обстреливать «Большая Берта»[11]. Тогда в первый раз он услышал звук пушки. Через пять дней Эрнест отправился на поезде в Милан, а потом – в городок Скио (регион Венето), что находился в нескольких километрах от австро-венгерских позиций, но все же слишком далеко от огня, о котором он мечтал. Очень скоро Эрнест получил первое задание: собрать тела, разбросанные повсюду после взрыва на заводе боеприпасов. Если младший лейтенант просто выполнял свою работу, то будущий писатель уже начал мысленно делать кое-какие заметки. Мы можем найти следы этого в «Трактате о мертвых», в новелле, написанной между 1929 и 1931 гг., в которой рассказчик пытается показать войну с методичностью натуралиста. В ней Хемингуэй точно описывает свое удивление от того, «что человеческое тело разрывается на части не по анатомическим линиям, а дробится на куски причудливой формы, похожие на осколки снарядов». Тела, распухшие от солнца, также были отмечены им следующим образом: «Жара, мухи, характерное положение тел и множество разбросанных по траве бумаг – вот приметы, которые остаются в памяти». А ведь был еще и запах, который, похоже, больше всего поразил молодого санитара, – запах смерти под палящим солнцем.

После нескольких месяцев размышлений о войне и смерти в лесах Мичигана Эрнест наконец увидел все это – жестокое, сухое и нелепое. Однако он довольно мало соприкасался с войной в течение первых недель своего пребывания в Италии. Жизнь в Скио напоминала жизнь в милом пригороде. Между двумя поездками на фронт для раздачи сигарет и шоколада солдатам Хемингуэй сотрудничал с «Чао», военной газетой, а также проводил время за дегустацией местных ликеров в ожидании новостей с фронта – ничего особенно захватывающего для молодого человека, мечтавшего испытать себя и открыть самого себя перед лицом опасности. Эрнест скучал и писал своему другу Теду Брамбеку: «Я должен оставить санитарную службу и попытаться увидеть, где она – война».

* * *

В конце июня он вызвался добровольцем на posto di ricovero, на станцию «Скорой помощи» в окопах в Пьяве, в нескольких десятках километров к северо-востоку от Венеции. Там он разместился в красивом доме и каждый день объезжал на велосипеде позиции, имея при себе противогаз. Несмотря на грохот итальянских пушек в жаркой ночи начавшегося лета, несмотря на бои, шедшие теперь уже гораздо ближе, чем это было в Скио, Эрнест написал своей подруге Рут Моррисон в письме от 22 июня, что он «в сущности, много развлекается».

Войну Эрнест в конце концов нашел, когда 8 июля, примерно около полуночи, получил в Фоссальта-ди-Пьяве осколочное ранение от снаряда, упавшего всего в метре от него. Он собрал не менее 227 осколков в результате взрыва и, несмотря на это, не бросил тащить на спине раненого товарища. Пока он добирался до укрытия, его еще раз ранила пулеметная пуля, пробившая ему правую ногу. Он не почувствовал боли, разве что у него сложилось ощущение, что его «резко ударил ледяной снежный ком», и лишь потом он увидел свои штаны, полные крови, как будто это было «смородиновое желе». В ожидании отправки в госпиталь Эрнест был меньше озабочен своими ранами, чем ранами других, и он даже позволил себе полюбоваться зрелищем боя, где повсюду били полевые батареи, раздавались крики и шел обмен пулями под небом Италии, освещенным световыми снарядами. Он был серьезно ранен, и можно легко представить себе облегчение и гордость, которые он должен был чувствовать, так естественно выполнив долг храбрости, что принесло ему две медали, Croce di Guerra (Военный крест) и Серебряную медаль «За доблестную службу». Мы до сих пор не знаем, что на самом деле произошло в ту ночь, ибо у Хемингуэя рано вошло в привычку щедрое приукрашивание фактов. Хотя, может быть, в рассказе «В другой стране», написанном в 1926 году, он и признался, что не был таким уж отважным, как ему хотелось бы: «Поначалу ребята очень почтительно относились к моим медалям и интересовались, за что я их получил. Я показал им орденские книжки, в которых высокопарным языком, изобиловавшим такими словами, как fratellanza и abnegazione[12], в сущности – если отбросить эпитеты – было написано, что наградили меня за то, что я американец […] Тем не менее я никогда не стыдился своих наград и иногда, после нескольких коктейлей, представлял себе, будто и я совершил все то, что совершили они, чтобы их заслужить».

Но его раны были реальными, о чем свидетельствовали многочисленные кусочки железа, удаленные из его ноги, которые он потом в течение многих лет хранил в бумажнике. Однако раны были не только физическими, но и моральными. Хоть его нога и действительно напоминала «лошадь, помеченную пятьюдесятью владельцами», но она еще и спровоцировала множество бессонных ночей, во время которых Эрнеста преследовал образ смерти. Потому что раны имеют удивительное свойство – они делают смерть более ощутимой, напоминая каждый раз о жестоком сражении и боли. Тем не менее эти раны были очень важны для будущего писателя, и в 1954 году Хемингуэй заявил Хотчнеру, что «каждый настоящий писатель должен быть тяжело ранен в жизни, прежде чем он начнет писать серьезно. Когда получил рану и пережил это, можно считать себя счастливым – о ней надо писать, и к ней нужно оставаться таким же привязанным, как ученый в своей лаборатории. Не стоит обманывать или притворяться. Надо просто честно извлечь пользу из своего ранения». Мысль о том, что жизнь – это борьба, Эрнест пока еще не сформулировал четко, но в его будущих произведениях будет много героев с ранами или увечьями: Джек Барнс в романе «И восходит солнце», Гарри Морган в романе «Иметь или не иметь», Сантьяго в повести «Старик и море» или еще полковник Кантуэлл, в уста которого в романе «За рекой, в тени деревьев» он вложил следующую фразу: «Я люблю только тех, кто воевал или был искалечен. Среди остальных тоже есть славные люди, я к ним отношусь хорошо и даже с симпатией; однако настоящую нежность я питаю только к тем, кто был там и понес кару, которая постигает всех, пробывших там достаточно долго».

Всего в 20 лет Хемингуэй уже был человеком с ранениями, и он рано насытился опытом войны. В письмах, что он писал родителям, он пытался как-то успокоить их относительно своего состояния, но тем не менее за завесой иронии мы можем почувствовать страх: «Снаряды не так уж страшны, если нет прямого попадания. Конечно, может задеть осколком. Но при прямом попадании на тебя градом сыплются останки товарищей. Буквально сыплются». И там же: «В этой войне нет ничего смешного. И это так. Не скажу, что война – ад […], но раз восемь я предпочел бы угодить в преисподнюю»[13].

* * *

Позже Эрнеста перевезли в Милан, в роскошный особняк, превращенный в госпиталь. Независимо от проблем со здоровьем его восстановление шло неплохо: он каждое утро получал настоящий американский завтрак, мог есть на террасе, лежа в плетеном кресле и слушая между редкими звуками ПВО голоса медсестер, весьма чувствительных к очарованию этого молодого офицера, элегантного и довольно красивого. Среди них Эрнест быстро отметил некую Агнес фон Куровски, уроженку Филадельфии, в которую он не замедлил влюбиться. Агнес было 26 лет, и это была красивая девушка с серыми глазами и ярко-рыжими волосами. Высокая, с «мужественной» походкой, она, видимо, пришлась по вкусу Хемингуэю, который каждый день ждал ее появления со все возрастающим нетерпением.

Пока ее не было, Эрнест тайком пил мартини и коньяки, которые приносил ему в том числе и его друг капитан Джеймс Гэмбл, герой войны и аристократ из Филадельфии. Хемингуэй любил вести с ним продолжительные беседы об искусстве и итальянской живописи. Став первым раненым американским солдатом в Милане, Хемингуэй не испытывал недостатка в визитерах, которые вместе с частыми письмами от членов его семьи позволяли ему спокойно дожидаться возвращения Агнес. В августе месяце та записалась добровольцем на ночную смену, и ночи теперь проводила большей частью… в комнате Эрнеста. Днем они вместе гуляли по городу, беря лошадь с коляской. Они ходили в галереи, обедали в ресторане, делали покупки и даже слушали оперные произведения, такие, как «Кармен» и «Богема». Очень скоро Эрнест влюбился в нее и снова стал планировать женитьбу, хотя очевидная легкость Агнес в поведении с мужчинами несколько беспокоила его. «Я не хотел влюбляться в нее, – говорил он потом устами Фредерика Генри в романе «Прощай, оружие». – Я ни в кого не хотел влюбляться. Но, видит бог, я влюбился и лежал на кровати в миланском госпитале, и всякие мысли кружились у меня в голове, и мне было удивительно хорошо».

Но 15 октября Агнес перевели в госпиталь Флоренции, где она должна была пробыть в течение шести недель. Хемингуэй воспользовался этим, чтобы открыть для себя Италию, и посетил город Стреза на озере Гарда, где познакомился с графом Греппи. Потом вернулся на несколько дней в Скио, чтобы повидаться со своими друзьями из IV взвода, а также провел немного времени в Бассано, где он имел возможность испытать на себе страшный эффект нового коктейля на базе смеси рома и эфира. В конце октября он возвратился в миланский госпиталь, где письма Агнес, которые он читал по два раза в день, позволили ему дождаться ее возвращения в город 11 ноября. И они вновь вернулись к своим сладким ночным привычкам бродить вдоль каналов и порой добираться до Сан-Сиро, чтобы посмотреть скачки. Но Агнес снова призвали, на этот раз – на север от Тревизо, и Хемингуэй плохо перенес разлуку именно в тот момент, когда они только собрались пожениться. Письма, которыми они обмениваются каждый день в течение этого периода, едва скрывали тревогу Эрнеста: а правда ли она поехала в Тревизо добровольцем? Что стоит за этим новым отъездом? И, конечно же, Эрнест спрашивал себя, а действительно ли Агнес любит его. Но, успокоенный нежными словами своей молодой невесты, он решил вернуться домой, чтобы зарабатывать на жизнь и наконец жениться.

21 января 1919 года корабль «Джузеппе Верди» из Неаполя прибыл в порт Нью-Йорка. На причале Хемингуэя ждали два человека, один из которых был репортером «Нью-Йорк Сан» – ему Эрнест дал интервью в качестве «первого американца, раненного в Италии». В Оук-Парке он не без труда вернулся к жизни, весьма серой по сравнению с той, что он вел в Италии. В рассказе «Солдат дома», написанном в 1924 году, он так описал свою праздность: «В городе ничего не изменилось, только девочки стали взрослыми девушками […] Ему не хотелось возвращаться домой. И все-таки он вернулся. И сидел на парадном крыльце».

Девочки на самом деле изменились, и многие стали приятными молодыми женщинами, которым Хемингуэй, слишком поглощенный своей историей с Агнес, оказывал не слишком много внимания. «Попробуй прийти в себя, – писал он Биллу Хорну, – среди 6 000 000 самок, в большинстве своем незамужних и возрастных, и 8 000 000 самцов, в большинстве своем жирных и разложившихся, требующих эмоций из вторых рук. Все эти люди хотят испытать ужас, но по доверенности! Боже мой, как же мне надоела эта страна». Тем не менее Эрнест прекрасно видел все те преимущества, что он мог извлечь из своей войны, ибо одно агентство из Чикаго тут же заказало ему серию лекций, с помощью которых он сумел заработать 172 доллара. Эту сумму Эрнест отложил для своей будущей свадьбы с Агнес, но, к сожалению, в начале марта 1919 года он получил из Италии удивительную новость: Агнес собиралась выйти замуж… за одного итальянского офицера. Эрнест был ранен во второй раз, но эту рану любви он сумел прижечь, прибегнув к помощи продолжительной «лечебной выпивки».

Менее чем за год Эрнест распрощался с детством, и лейтенант Хемингуэй, герой Италии, дважды награжденный там, уже не имел ничего общего с бывшим лицеистом из Оук-Парка. Он видел войну и смерть, испытал дружбу, скрепленную огнем, он любил и страдал, и весь этот опыт через десять лет послужит ему в работе над его первым произведением, имевшим большой успех: над романом «Прощай, оружие».

* * *

Хотя роман «И восходит солнце», опубликованный за три года до этого, уже имел своих читателей, но именно «Прощай, оружие» действительно стал первым шедевром Хемингуэя. Во-первых, опубликованный в виде фельетонов в «Скрибнер’с Мэгэзин», роман вышел в свет в 1929 году. Тираж составил 31 000 экземпляров, и книга имела мгновенный успех, да такой, что более чем 20 000 экземпляров было продано в первые месяцы. Затем пошли многочисленные адаптации как для театра, так и для кино, что выдвинуло Хемингуэя на литературную авансцену, сделав его вполне обеспеченным человеком.

Хемингуэя часто спрашивали об автобиографической стороне его книг. Это вопрос, который критики и читатели очень любили и любят задавать. Но не надо забывать, что со времен Артюра Рембо «я – это другой», и что герой и писатель – это два разных человека. В предисловии к «Человеку на войне» Хемингуэй пишет, что «степень верности истине должна быть настолько высокой, что то, что [автор] изобрел на базе того, что он знает, должно формировать более правдивую историю, чем точные факты». Это удалось сделать в романе «Прощай, оружие», ибо многие критики не могли поверить, что Хемингуэй не участвовал в отступлении от Капоретто, о котором рассказывает книга. Тем не менее мы должны признать, что Хемингуэй-автор все-таки предпочитает оставаться в тени своего героя. Как и тот, Эрнест был санитаром на итальянском фронте; как и он, влюбился в медсестру в миланском госпитале. Но Фредерик – не Эрнест, и сражение при Пьяве – не отступление от Капоретто, и Агнес – не Кэтрин Баркли. «Прощай, оружие» станет для Эрнеста возможностью сублимировать эту несчастную любовь, и смерть Кэтрин в швейцарском госпитале, без сомнения, является символом его разрыва с Агнес фон Куровски.

Такое вот жонглирование реальными фактами и вымыслом Хемингуэй более или менее формализовал в своей теории invent truly, «правдивой лжи», что является просто способом завуалирования реальности вымыслом. «Большая ложь более вероятна, чем правда, – напишет он позднее. – Если бы фантасты не писали, они бы, возможно, стали очень искусными лжецами». С этой точки зрения, правду у Хемингуэя, возможно, лучше искать в его романах, чем в различных заявлениях, сделанных для прессы. В одном интервью, которое он дал в Оук-Парке по возвращении в США, Эрнест преувеличил свои подвиги и даже претендовал на то, что он сражался на стороне итальянских партизан и что у него удалили из тела без анестезии двадцать восемь пуль. Ранение, полученное Фредериком при поглощении спагетти, не может быть славным, но оно, конечно же, более правдиво, чем история, рассказанная Эрнестом о своем ранении.

Эта история в любом случае показывает абсурдность и нелепость войны. «Все герои мертвы», – скажет Хемингуэй, и в войне, конечно же, нет ничего романтического или даже героического. Это лишь бессмысленная бойня, и каждый должен перенести это по возможности с гордостью. «Прощай, оружие» – это одновременно и попытка излечиться от ран, полученных в Италии, и переосмысление и новая конкретизация понятий, которые, столкнувшись с суровой реальностью, потеряли большую часть своего первоначального смысла. Его Фредерик говорит, что его «всегда приводят в смущение слова «священный», «славный», «жертва» и выражение «напрасно» […] Ничего священного я не видел, и то, что считалось славным, не заслуживало славы, и жертвы очень напоминали чикагские бойни, только мясо здесь просто зарывали в землю. Было много таких слов, которые уже противно было слушать, и в конце концов только названия мест сохранили достоинство […] Абстрактные слова, такие, как «слава», «подвиг», «доблесть» или «святыня», были непристойны рядом с конкретными названиями деревень, номерами дорог, названиями рек, номерами полков и датами».

К «абстрактным словам» Хемингуэй относится так же подозрительно, как и к великим чувствам. В романе «Прощай, оружие» нет ни малейшего желания прославлять войну, которой Эрнест не хотел бы сказать ничего, кроме как попрощаться. И любовь в нем самом умерла: Хемингуэй – мужчина без женщины. Эти раны отметят для Эрнеста конец невинности и начало длительного посвящения. После расставания с Агнес Хемингуэй написал, что «столкновение идеалов, которые мы имеем в пьесах, никогда не было приятной музыкой для ушей». Но после испытания огнем, по словам Роже Асселино, «очищенный идеал светится новым блеском», а жизнь обретает смысл.

* * *

В то время Хемингуэй не был еще признанным автором, которым он станет очень скоро. В Оук-Парке, глубоко задетый тем, что произошло в Италии, он познал бессонницу и короткие, но интенсивные фазы депрессии, с которыми он боролся с помощью чтения и алкоголя. С гордостью отпраздновав возвращение своего сына, его родители снова начали давить на него, чтобы он продолжил учебу. Они с трудом переносили его бездействие, не могли видеть, как он запирается в своей комнате или бродит в одиночку в течение нескольких недель в Виндемере, куда он уехал ловить форель, чтобы проветрить голову. Они устали от того, что они считали предательством своего «наследия», и Грейс писала своему сыну вечером того дня, когда ему исполнился 21 год: «Ну же, мой сын Эрнест, не овладевай собой; не переставай бездельничать и искать только свое удовольствие; занимая, меньше всего думай о возврате; зарабатывай на жизнь за счет всех и каждого; расходуй, не считая и глупо, все, что ты зарабатываешь, на роскошные вещички для себя самого; никогда не переставай играть своим красивым лицом, чтобы обмануть маленьких девочек, таких же глупых, как и доверчивых, и пренебрегай своими обязанностями перед Богом и Иисусом Христом; другими же словами, не начинай вести себя как мужчина, и все, что тебя ждет, – будет банкротством: у тебя кредит без обеспечения». И Грейс запретила Эрнесту возвращаться и жить в доме, пока он не овладеет «ситуацией».

Шок для Хемингуэя был весьма жестким, но у него тем не менее случались отдельные короткие задания для двух газет – «Торонто Стар» и «Уикли Стар». Кроме того, его первые «серьезные тексты» (например, рассказ «Наемники») были отвергнуты в «Редбуке» и «Сатедей Ивнинг Пост». Хемингуэй копил разочарования и жил в меланхолии воспоминаний о войне и Европе. Он писал Джеймсу Гэмблу: «У меня дьявольская ностальгия по Италии, особенно когда подумаю, что мог бы быть сейчас там и с тобой. Честно, вождь, даже писать об этом больно». Что же касается Соединенных Штатов, то Хемингуэй выражался так: «Я патриот и готов умереть за эту великую и славную страну. Но жить здесь – черта с два!» К счастью, ситуация в скором времени изменится, потому что, приглашенный в Чикаго Биллом Хорном, осенью 1920 года Хемингуэй познакомился там с молодой женщиной 29 лет – с Хедли Ричардсон.

«Открыть весь этот новый мир книг, имея время для чтения в таком городе, как Париж, где можно прекрасно жить и работать, как бы беден ты ни был, все равно что найти бесценное сокровище». Праздник, который всегда с тобой (1964)

Глава 3

Литературный Париж

Хедли Ричардсон – Гертруда Стайн – Швейцария – Фрэнсис Скотт Фицджеральд – Шекспир и К° – «И восходит солнце» – Австрия – Полина Пфайффер

В ЧИКАГО подпольная торговля алкоголем, ставшая популярной и прибыльной из-за «сухого закона», привлекала со всей страны толпы жуликов всех мастей. По ночам на выходе из джаз-клубов слышалась стрельба, а утром на тротуаре находили пару трупов. Коррупция и насилие правили бал, а девушки с короткими волосами обрезали свои юбки, чтобы танцевать под «негритянскую музыку».

Но об этой-то эпохе, хотя и такой красочной, Эрнест практически не будет говорить или скажет очень мало. Его занимало другое. По вечерам, которые он проводил с друзьями, выпивая и разговаривая о преобразовании мира, Хемингуэй довольно быстро заметил Хедли Ричардсон, пианистку из Сент-Луиса с голубыми глазами. Джазовые «заведения» и литературные беседы не смущали его, а она в полной мере оценила очарование Эрнеста, который вместе со своей большой итальянской шляпой и более или менее «приукрашенными» военными рассказами произвел на нее сильное впечатление. Несмотря на пару флиртов, затеянных Эрнестом без особого энтузиазма, они оба начали переписку, которая из просто дружеской быстро стала любовной. Большего и не нужно было, чтобы Хемингуэй, всегда быстрый, когда дело доходило до любви, предложил Хедли выйти за него замуж. Всего в 20 лет Эрнест сделал уже свое третье предложение руки и сердца… но Хедли вовсе не обязательно было это знать.

3 сентября 1921 года Эрнест и Хедли поженились в небольшой методистской церкви, в нескольких метрах от Хортон-Бей, и после краткого медового месяца в Виндемере молодая пара переехала в один из самых убогих кварталов Чикаго. Это не было отчаянной бедностью, но и обеспеченным их положение назвать было трудно, потому что если Хедли получила нормальное наследство, то Эрнест подал в отставку со своей должности в «Содружестве кооператоров», небольшой газете, для которой он писал в течение некоторого времени. Молодожены мечтали все «сделать красиво» и думали, как бы им обосноваться в Италии, которую они оба знали. Однако Эрнест познакомился в Чикаго с Шервудом Андерсоном, признанным писателем, сборник рассказов которого, вышедший в свет в 1919 году, восхитил Хемингуэя. Вероятно, тронутый энергией и волей Эрнеста, Шервуд быстро проникся симпатией к этому молодому журналисту с литературными амбициями. Когда Хемингуэи поделились с ним своим желанием покинуть Америку, чтобы обосноваться в Европе, Шервуд порекомендовал им Париж. К тому же он предложил дать Хемингуэю рекомендательные письма к Гертруде Стайн, Эзре Паунду или Сильвии Бич и в них похвалил «исключительный талант» молодого человека. 8 декабря 1921 года Эрнест и Хедли сели на пароход «Леопольдина», шедший в Париж, «лучший город для того, чтобы позволить писателю писать».

* * *

В то время Париж, несомненно, был культурным центром всего мира, городом редкой привлекательности и энергетики. Едва выйдя из войны, французская столица переживала теперь один из самых богатых периодов в своей истории: Сезанн, умерший в 1906 году, еще не стал «классиком»; Пруст только что опубликовал роман «У Германтов»[14]; Пикассо закладывал основы своего кубизма; Жид находится на пике, а о Кокто судачил весь Париж. Город был полон лохматых калек, начинающих поэтов, светских львов всех видов и наследниц Сафо. Город также привлек к себе небольшую общину американских художников и интеллектуалов, стремившихся избежать «возвращения к порядку», бушевавшему по другую сторону Атлантики. Акт конгрессмена Волстеда, усиливший запрет на распространение алкоголя и цензуру, был направлен на то, чтобы отслеживать малейшие следы любой непристойности, и его сторонникам удалось уличить Маргарет Андерсон и Джейн Хип, директора «Литл-Ревью», в публикации в виде фельетона первых страниц «Улисса» Джеймса Джойса. Американским художникам нужно было искать место где-то вне этого, например в Париже. Эзра Паунд считал этот город «поэтической сывороткой», которая одна может «спасти английскую литературу от самоубийства и запоздалого разложения, а американскую литературу – от самоубийства и раннего разложения».

Итак, незадолго до Рождества 1921 года Эрнест и Хедли приехали в Париж. Они провели первые несколько дней в небольшом отеле на улице Жакоб, а затем поселились в доме № 74 по улице Кардинала Лемуана, что в V округе. Их квартира не имела всех современных удобств: небольшая и сравнительно темная, она обогревалась печкой, и у Хемингуэев в качестве ванной был лишь большой таз, который прятали в шкафу. Но они были молоды, влюблены, и город раскрывал им свои объятия: они бродили по нему, пораженные красотой памятников, обаянием книготорговцев и низкими ценами в ресторанах. Помимо артистического соперничества, американцы пользовались благоприятным валютным курсом, что было весьма кстати, так как у Хедли была рента в 3000 долларов в год. При этом зарплата Хемингуэя в качестве иностранного корреспондента «Торонто Стар» не превышала 75 долларов в неделю. Тем не менее ничто не мешало счастью пары и неуемной энергии Эрнеста, который пристрастился писать первые рассказы, вдохновленные воспоминаниями о Мичигане. Он работал каждый день с энтузиазмом, как в маленькой комнате, что он снял на улице Декарт, так и в кафе, где он любил разместиться, как это было модно в то время. «Тетрадь в синей обложке, два карандаша и точилка […], мраморная столешница, запах утренней влажной уборки, много пота и платок, чтобы его вытирать, плюс удача – вот и все, что тебе было нужно». На удачу он носил в кармане каштан и кроличью лапку. Это были его талисманы, и так он создал свои первые рассказы, придумав образ Ника Адамса. «Париж очень старый город, – пишет Хемингуэй в книге «Праздник, который всегда с тобой», – а мы были молоды, и все там было не просто – и бедность, и неожиданное богатство, и лунный свет, и справедливость или зло, и дыхание той, что лежала рядом с тобой в лунном свете». Но Хемингуэй работал с некоей даже ожесточенностью, а «того, кто работает и получает удовлетворение от работы, нужда не огорчает».

* * *

Эрнест работал мужественно и прилежно, но он также знал, что не нужно пренебрегать ни удачей, ни социальными отношениями. Благодаря письмам Шервуда Андерсона он в первые же месяцы в Париже встретился с поэтом Эзрой Паундом. После кратковременного проживания в Венеции Паунд прибыл в 1909 году в Лондон и познакомился там со всеми ведущими авторами того времени. Он был личным секретарем Йейтса[15] во время Второй мировой войны, а также знал Форда Мэддокса Форда, Генри Джеймса, Джозефа Конрада, плюс сотрудничал с многочисленными литературными журналами. В Париже, где он поселился в 1920 году, Паунд быстро стал одним из столпов американского авангарда. Для Хемингуэя эта встреча имела решающее значение. «Открыть весь этот новый мир книг, имея время для чтения в таком городе, как Париж, где можно прекрасно жить и работать», – это был неожиданно выпавший шанс.

И действительно, нетрудно представить себе состояние возбуждения, в котором должен был пребывать Хемингуэй: в течение едва ли нескольких недель он женился, оставил свою семью, свою страну, переехал в Париж и встретился с одним из величайших англоязычных писателей. «Эзра был самым отзывчивым из писателей, каких я знал, и, пожалуй, самый бескорыстный, – пишет Хемингуэй в книге «Праздник, который всегда с тобой». – Он помогал поэтам, художникам, скульпторам и прозаикам, в которых верил, и готов был помочь всякому, кто попал в беду». В обмен на несколько уроков бокса Эзра действительно дал Эрнесту ряд советов, ибо он был не только признанным поэтом, но и вполне приличным литературным критиком. Именно под его влиянием, в частности, Хемингуэй создал «экономичный стиль», который позже станет его визитной карточкой, и также благодаря ему он открыл для себя великих русских авторов – Тургенева, Достоевского и особенно Толстого, своего учителя.

Эрнест не нуждался в рекомендательных письмах, чтобы пойти к Сильвии Бич. Ее книжный магазин «Шекспир и К°», расположенный в доме № 12 по улице Одеон, был местом встречи всех американских писателей столицы, местом, обязательным для того, кто хотел бы почувствовать биение сердца литературного авангарда. Там восточные ковры были навалены друг на друга, книги и журналы шли до самого потолка, и там можно было, если повезет, повстречать Жида или Ларбо, а также других, менее знаменитых, писателей. «Когда я впервые пришел в ее лавку, – напишет потом Хемингуэй, – я держался очень робко – у меня не хватало денег, чтобы записаться в библиотеку». Но Сильвия тут же прочувствовала шарм молодого человека, красивого и застенчивого, который, «казалось, пойдет дальше и быстрее, чем любой из молодых писателей»[16], которых она знала. И она предложила ему бесплатную библиотечную карту, которая дала Хемингуэю возможность читать не только русских авторов, но также и Стендаля, Флобера, Мопассана, а еще Томаса Стернз Элиота, Олдоса Хаксли и особенно Джойса, великого писателя, с которым он мечтал наконец познакомиться.

Хемингуэй регулярно видел его то тут, то там, особенно в пивной «Липп», что на бульваре Сен-Жермен, куда Джойс часто приходил поужинать с семьей. Но Эрнест был еще слишком робким и, конечно же, пребывал под впечатлением от славы автора книги «Улисс», которую Сильвия Бич опубликовала в 1922 году. Однако Эрнесту повезло, и ничто уже не могло устоять перед его обаянием и его интеллектом. Для Джойса это кончилось тем, что они стали друзьями, в особенности же – компаньонами по выпивке, а это было искусство, в котором Эрнест уже многим дал бы фору. Хемингуэю хватало ума не зацикливаться на обсуждении литературы и не щеголять собственным писательством, так как Джойс был «хороший человек, но – сущая дрянь, особенно если кто-то начинал говорить о писательском ремесле».

Тем не менее главной парижской встречей Эрнеста оказалась Гертруда Стайн. Лесбиянка, эрудитка, серьезный коллекционер произведений искусства, мисс Стайн, как Эрнест стал называть ее с тех пор, возглавляла небольшой храм на улице Флёрюс, где она жила со своей подругой Элис Б. Токлас. Ее квартира являлась возрождением литературных салонов прошлого века: там пересекались все, кто имел хоть какой-то вес в живописи и литературе, и репутации, как и карьеры, строились там или обрывались в зависимости от одного слова или настроения хозяйки. За несколько недель мисс Стайн, восхищенная «необыкновенной красотой» Хемингуэя, открыла для него двери своей квартиры. С тех пор он стал бывать там часто, как только заканчивал свой рабочий день, чтобы разогреться сливянкой и получить один из советов, что щедро раздавала хозяйка, которая, по-видимому, любила «давать уроки». Она быстро признала в Эрнесте неоспоримый талант и правила его рукописи, но она также поучаствовала и в потере невинности Хемингуэем, до которого уже в то время дошло, что все, что он еще не очень понимал, «конечно же, было связано с сексуальностью». И все потому, что хоть Эрнест уже и повидал войну, он по-прежнему находился под пуританским влиянием образования, полученного в Оук-Парке. У мисс Стайн же Эрнест узнал много нового, и он оказался таким послушным учеником, что его рассказ «У нас в Мичигане» она посчитала «inaccrochable»[17].

Через тридцать лет он напишет в книге «Праздник, который всегда с тобой»: «Теперь я пишу рассказы, которых никто не понимает. Это совершенно ясно. И уж совершенно несомненно то, что на них нет спроса. Но их поймут – точно так, как это бывает с картинами»[18]. Хемингуэй, вероятно, думал о Сезанне, которого он открыл для себя – вместе с Пикассо – на улице Флёрюс. «Живопись Сезанна учила меня тому, что одних настоящих простых фраз мало, чтобы придать рассказу ту объемность и глубину, какой я пытался достичь». Вот направление, которое Эрнест даст себе потом, – «написать одну, но верную фразу», избавлять литературу от всего, что загромождает искреннее выражение эмоций.

Первые месяцы в Париже стали для Эрнеста временем счастливым и интересным одновременно. Двери перед ним открывались одна за другой: менее чем за полгода он перезнакомился со всеми ведущими авторами, жившими в столице, и пока у него все было хорошо с Хедли. В Париже в Эрнесте также возродилась старая страсть, оставшаяся со времен Сан-Сиро, – лошади. С прилежанием, которое у него присутствовало во всем, чем он занимался, он быстро стал завсегдатаем и экспертом на ипподромах. Он оказался даже в то время единственным иностранцем, имевшим доступ на тренировки, и это считалось важным преимуществом, когда дело доходило до ставок. А Эрнест был более чем зритель, он был игрок, хотя, будучи эстетом, ценил он и представление: «Все так красиво в этом моросящем свете. Дега мог бы написать эту сцену и передать этот свет, так что все выглядело бы на холсте более настоящим, чем в реальности, – скажет он в 1950 году Хотчнеру, с которым они оказались в Париже. – Такой и должна быть роль художника. Нужно, чтобы на холсте или на печатной странице он схватывал вещь с такой правдивостью, чтобы его восторженность продолжалась в творчестве». Удивительно, но можно констатировать, что тридцать лет спустя литературные приоритеты Эрнеста останутся прежними: правда, честность и искренность. Все – литература, даже скачки. В настоящее же время, однако, Эрнест искал в них не вдохновение. Ему были нужны деньги. Он играл, иногда выигрывал достаточно и мог жить на это шесть или восемь месяцев, но, конечно же, и терял тоже, причем больше времени, чем денег. Ибо главным делом Эрнеста оставалась литература. Надо было писать, биться за каждое слово, узнавать это ремесло, чтобы стать, наконец, писателем.

За фасадом этой, казалось бы, беззаботной жизни Эрнест на самом деле жил в страхе не стать великим человеком, каким он уже начал себя ощущать где-то глубоко в душе. А для этого имелось лишь одно решение: работа, работа и еще раз работа. «Ничто не дается ему легко, – писала сценарист Дороти Паркер. – Он борется, создает слово, стирает его и начинает все сначала […] Это абсолютное мужество». Пот, удача, мужество, как на ринге, и так просто Эрнест бой никогда не бросит. Это то, что отличало его от американской богемы, которая за несколько лет захватила Париж. В статье для «Торонто Стар» от 25 марта 1922 года Хемингуэй не пожалел достаточно суровых слов, чтобы описать этих аферистов с бульвара Монпарнас: «Пена нью-йоркского квартала Гринвич-Виллидж была недавно снята большой шумовкой и перенесена в квартал Парижа, прилегающий к кафе «Ротонда» […] Странно выглядят и странно ведут себя те, что теснятся за столиками кафе […] Все они так добиваются небрежной оригинальности костюма, что достигли своего рода единообразной эксцентричности […] Почти все они бездельники, и ту энергию, которую художник вкладывает в свой творческий труд, они тратят на разговоры о том, что они собираются делать, и на осуждение того, что создали художники, получившие хоть какое-то признание»[19]. У Эрнеста не было «Ротонды» и не было выбора. Для него немыслимо было, чтобы его хоть чуть-чуть сравнивали с этими людьми, которые пользовались жизнью, не уважая ее и не работая. Для Хемингуэя существовал лишь один девиз: писать.

* * *

Для Эрнеста, великого путешественника, Париж будет идеальным портом приписки. Всегда склонный к депрессиям, ставшим следствием его ранений, Хемингуэй плохо переносил французскую зиму и предпочитал сосны, покрытые снегом, дождю и парижским платанам. К счастью, Швейцария и Италия находились недалеко, и молодая пара часто отправлялась туда, чтобы покататься на лыжах и отдохнуть от столичной жизни. В мае 1922 года Эрнест и Хедли побывали в Шамби-сюр-Монтрё, потом добрались до Милана – пешком, через Большой перевал Сен-Бернар. Через несколько недель они оказались в Скио, потом – в Фоссальта, где Хемингуэя охватили военные воспоминания. «Ради Бога, – написал он потом Биллу Хорну, – никогда не возвращайся туда ни при каких обстоятельствах, потому что прошлое мертво». В течение лета Хемингуэй съездил в Германию, и после короткой остановки в Париже вновь покинул столицу и отправился в Константинополь, где ему предстояло освещать греко-турецкий конфликт для «Торонто Стар». В декабре того же года Эрнест вернулся в Швейцарию, на этот раз в Лозанну, где проходила мирная конференция, и там он без колебаний взял интервью у Муссолини, которого назвал потом «самым большим блефом в Европе». Между тем в Париже Хедли уже была готова встретиться с мужем в Шамби, где они планировали покататься на лыжах. Чтобы дать Эрнесту возможность продолжать работу, она взяла с собой все его рукописи и копии. Но бесценный чемодан украли в поезде. «Хедли была в отчаянии, – напишет потом Эрнест. – Мне же было больше жаль ее, чем то, что у меня украли все написанное». В то время, однако, шок был очень силен. Эрнест сел в первый же поезд на Париж, обратился в службу потерянных вещей, вернулся в их квартиру и лишь тогда признал очевидное: все пропало. После стольких лет работы остались лишь два рассказа: «inaccrochable» «У нас в Мичигане» и «Мой старик», история про скачки. Именно эти два текста станут отправной точкой в первом сборнике рассказов Хемингуэя – «Три истории и десять поэм», опубликованном в 1923 году под маркой «Контакт Паблишинг Компани», возглавлявшейся Робертом МакЭлмоном. Тираж получился небольшим, практически символическим, но в конце концов в первый раз Эрнест получил возможность увидеть свое имя на обложке.

* * *

Если 1923 год ознаменовал собой реальный дебют Хемингуэя в литературе, то перевернуло жизнь молодого писателя событие совсем иного рода: Хедли, несмотря на все меры предосторожности, забеременела. Вряд ли можно было сказать, что эта новость была встречена с радостью. Едва узнав об этом, Эрнест побежал к мисс Стайн жаловаться на это столь неожиданное изменение. Он же был слишком молод и слишком беден, чтобы становиться отцом. И не помешает ли этот новый человек его работе? Подобные вопросы, очевидно, потрясли Хемингуэя.

«Мы притихли и перестали разговаривать, – напишет он в романе «Прощай, оружие». – Кэтрин сидела на постели, и я смотрел на нее, но мы не прикасались друг к другу. Каждый из нас был сам по себе, как бывает, когда в комнату входит посторонний и все вдруг настораживаются. Она протянула руку и положила ее на мою.

– Ты не сердишься, милый, скажи?

– Нет.

– И у тебя нет такого чувства, будто ты попал в ловушку?

– Немножко есть, пожалуй. Но не из-за тебя».

Его персонаж Ник Адамс, похоже, проявил не намного больше энтузиазма. Это была не то чтобы совсем уж «невезуха», но ребенок означал возврат в Соединенные Штаты, о чем ни он, ни его жена, похоже, совсем не мечтали.

26 августа 1923 года Эрнест и Хедли высадились в Торонто, где последняя предпочла рожать. Они оба покинули Париж без особого удовольствия, но Эрнесту удалось получить работу на полную ставку в «Торонто Стар» за 125 долларов в неделю, а этого было достаточно для того, чтобы потянуть новорожденного. Но уже на месте ничего не пошло так, как планировалось. Арендная плата оказалась непомерной, Канада походила на «свищ в заднице отца Семи наций»[20], а в газете к Хемингуэю все относились как к новичку. «Свободное время за пишущей машинкой в редакции – миф. У меня не было никакого свободного времени, ни на что […] Здесь все как в кошмарном сне. Работаю от двенадцати до девятнадцати часов в сутки и к ночи так устаю, что не могу спать. Вернуться сюда было большой ошибкой»[21]. К счастью, ошибка эта получилась краткосрочной. Через три месяца после рождения их первого сына, Джона Хедли Никанора, по прозвищу «Бэмби», Эрнест по совету мисс Стайн бросил журналистику и отплыл с Хедли обратно в Париж.

По возвращении, в январе 1924 года, супруги Хемингуэй обосновались на улице Нотр-Дам-де-Шам, в едва ли более удобной квартире, чем в первый раз. Их положение, надо сказать, существенно изменилось. Следуя чьим-то нелепым консультациям, Хедли вдруг заметила, что ее рента сократилась вдвое, а Эрнест теперь был безработным. Семейная касса была настолько пуста, что Эрнест ходил в Люксембургский сад «охотиться» на голубей, чтобы прокормить свою семью. Будучи постоянно голодным, он нашел новый способ заставлять себя трудиться. «Когда приходится экономить на еде, надо держать себя в руках, чтобы не думать слишком много о голоде. Голод хорошо дисциплинирует и многому учит. И до тех пор, пока читатели не понимают этого, ты впереди них». Хемингуэю быстро удалось обрести преимущество над всеми «бездельниками» с Монпарнаса, ибо его вскоре заметил Эдвард О’Брайен, который опубликовал его рассказ «Мой старик» в антологии лучших американских рассказов. Через несколько месяцев издательство «Бони и Ливрайт» из Нью-Йорка опубликовало сборник «В наше время», коллекцию небольших зарисовок без названия, в которых Хемингуэй уже затронул все будущие темы своего творчества: войну, смерть, любовь, мужество и корриду. Издание прошло незамеченным, но Эрнест с одобрения своих товарищей набрался смелости и поставил перед собой задачу совсем другого масштаба. «Я знал, что должен написать роман, – говорит он в книге «Праздник, который всегда с тобой», – но эта задача казалась непосильной, раз мне с трудом давались даже абзацы, которые были лишь выжимкой того, из чего делаются романы».

Чтобы работать, Эрнест обосновался в «Хуторке лилий», вдали от других кафе, посещаемых представителями богемы. Как обычно, он познакомился с официантами и нашел в них ту самую простоту, что ему так подходила. «Он любил маленьких людей Парижа, – говорила позднее Хедли, – водителей такси, владельцев магазинчиков, барменов, жокеев, боксеров, тех, кто, как он чувствовал, действительно разбирался в жизни»[22]. У этих людей Эрнест находил «настоящие» фразы, и их компания, на его вкус, была гораздо лучше компании самопровозглашенных писателей и иных представителей света, собиравшихся только для того, чтобы отвлекать его от работы. Кроме того, эта дружба оказалась взаимной. Типичный пример: когда Эрнест захотел купить картину «Ферма» художника и своего друга Миро, ему не хватало почти 100 долларов, а это была значительная сумма для молодого писателя, который больше не продал ни одного рассказа. «В день, когда я должен был заплатить деньги, я вошел (в «Хуторок лилий»), – рассказывал он Хотчнеру […] – Бармен спросил меня, что случилось, и я рассказал ему про картину. Он тихонько шепнул что-то другим гарсонам, и они сбросились, чтобы дать мне эти деньги».

Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию книги.

Примечания