Том Кокс

Хвостатые беседы. Приключения в кошачьих владениях и за их пределами

В память о Джинн Фрэнсис и Киффере

Tom Cox

TALK TO THE TAIL

Перевод с английского Т. Борисовой

Компьютерный дизайн В. Воронина

Печатается с разрешения литературных агентств Johnson & Alcock Ltd. и Andrew Nurnberg.

Говорят, вопросительный знак произошел от египетского иероглифа. Он изображал кошку, идущую прочь. То есть вопросительный знак – это хвост. И означает он, в общем-то, что вас просто-напросто игнорируют. Кристофер Уокен. Правила жизни. Американский журнал «Эсквайр», июнь, 2009

Если бы звери умели говорить, собака без стеснения выложила бы все, что у нее на уме, зато кошка с ее редким тактом не произнесла бы лишнего слова. Марк Твен

Медведь никогда не думает перед сном: «Что-то я сегодня не очень хороший медведь». Он всегда – прекрасный медведь. Человек же себя прекрасным не ощущает. Мы вечно к чему-то стремимся, к некоему совершенству. Стивен Фрай

Пес ест пса, кошка ест мышь; скандаль, мама, круши мой дом. The Band. Rag Mama Rag

Дитя войны

Шесть дней в неделю в Ист-Мендлхеме стоит тишина. Лишь порой долетит из центра добродушная ругань старичка, созывающего уток на хлебное угощение, или заиграют в парке престарелые участники кавер-группы. Обычные безобидные звуки британского рыночного городка: далекий крик бестолковых птиц да принесенная ветром песня «Придет ли день». Неуверенные голоса исполнителей настаивают на том, что день придет. Однако с семи часов пятничного вечера и до трех часов субботнего утра Ист-Мендлхем, подобно множеству других британских рыночных городков, оживает. Попади вы на улицу в такое время, своими глазами увидели бы очередную колонизацию Дикого Запада, только вместо лошадей здесь «Субару». Визжат покрышки, не утихают прилюдные споры, исполняются первобытные брачные ритуалы, а накопленная за целую неделю энергия сгорает в пенном пламени ее величества «Стеллы Артуа».

С возрастом начинаешь смотреть на это философски. Еще недавно я жил в лондонской квартире. Там каждую среду в девять вечера – минута в минуту – в дюйме от окна моей спальни молодая парочка затевала громкий спор о том, беженец их ребенок или нет. Ночь же вторника могла смело претендовать на звание дамской. Как это? Очень просто: дама из верхней квартиры ночь напролет громко занималась сексом. Ее вопли напоминали альбом «Скримаделика» группы «Primal Scream». Потом у меня был дом, деливший с соседями общую стену. Его трясло чуть ли не двадцать четыре часа в сутки: сосед-диджей, парень с пустыми глазами, устраивал регулярные «репетиции», а грустный исполинский пес, питомец мамочки диджея, подгавкивал. Стены моего нынешнего жилища, к счастью, принадлежат только мне, и одна ночь пьяной эйфории под окнами – малая цена за шесть дней спокойствия.

Хотя нельзя утверждать, что эти стены – очень надежная защита. Честно говоря, до лета 2007 года я ни разу не задавал себе вопрос: что чувствуют люди, когда в субботу в три часа ночи их дом атакуют трое мужчин с садовыми ножницами. Если бы я все же об этом задумался, то вряд ли сумел бы представить, какой жуткий, прямо-таки заводской грохот сопровождает подобную акцию. Я выглянул в окно и вздохнул с облегчением. Упомянутые мужчины пытались всего лишь украсть кусок водосточной трубы. Я-то испугался, что они решили перестроить мое жилище под собственное питейное заведение. У меня даже возникло желание их поблагодарить. Но сделал я совсем другое: спросил, какого черта им надо (правда, теперь я не совсем уверен, что использовал именно эти слова). Незваные гости тут же исчезли. Я чувствовал себя смельчаком, был очень горд – минут двадцать примерно: оказалось, они просто ходили за секатором побольше, а то со старым у них дело как-то не заладилось. Словом, нам с женой Ди пришлось вызвать полицию.

История с секатором произошла всего за неделю до визита двух изможденных джентльменов. Я полюбопытствовал, какие именно превратности судьбы взгромоздили гостей на мой мусорный контейнер и заставили лезть через мой забор в мой сад, на что гости неубедительно ответили: «Мы не грабить, приятель, честно!»

Справедливости ради надо сказать, следующая пятница выдалась спокойной. Мою машину обворовали только через две недели после визита джентльменов.

Спустя еще две пятницы Ди разбудила меня в три часа ночи со словами: «В спальне кто-то есть». Учитывая предыдущие события, неудивительно, что я поступил, как любой уважающий себя мужчина-защитник: вскочил, голый и бесстрашный, сгреб цветочную лейку и приготовился к бою.

Когда я еще жил с родителями, нас дважды грабили; однако оба раза меня не было дома. Теперь же я напряженно слушал ночь. Ни шороха, ни звука; тишина, казалось, вот-вот задушит. Где бы ни был злоумышленник, он сохранял мертвую неподвижность. Он? Наверное, он. Одна читательница моего блога про кошек недавно пригрозила переехать к нам со всеми пожитками и котами. Но она ведь пошутила, правда? Я замер, сведя дыхание до минимума. Глаза постепенно привыкли к темноте. Что там за шторой?!

Вот он, страх и ужас любого взрослого человека, который всю жизнь неустанно работал-созидал, и теперь ему есть что терять. Кошмар самой темной ночи – представлять мы его представляем, но в реальность не верим.

– Где? – прошипел я в надежде, что мое шипение совершит невозможное: достигнет ушей Ди, минуя уши врага.

Я вдруг вспомнил одного фермера: он пристрелил двух подростков, залезших к нему в дом, и люди объявили фермера кровожадным сумасбродом. Теперь-то я понимал, каково ему было. «Ага, ты больше не считаешь идиотами Чарлтона Хестона и всю Национальную стрелковую ассоциацию, да?» – хихикнул бесенок у меня в голове. Я потыкал во мрак носиком пластмассовой лейки.

Конечно, можно было бы вооружиться получше. Почему, например, я не схватил керамическую прикроватную лампу? Ужасная оплошность. Даже вон та книга в обложке и то весит больше. Но лейку я увидел первой, и раз уж так вышло, главное – пустить ее в ход без неуместных колебаний.

– Под кроватью, – сообщила Ди.

– Черт, нашла время шутить! – произнес я довольно громко.

– Я не шучу. Оставь его в покое. Утром выйдет.

Жена спятила? Неужели она предлагает мне проигнорировать залезшего в дом чужака – может, даже не одного? Мол, пусть орудует дальше? Я посмотрел на нее новыми глазами. Вдруг это Ди все подстроила? Я семь лет прожил с незнакомкой! Теперь меня ждет страшная расплата за наивность…

– Возвращайся в постель.

Какого черта! Лучше взглянуть судьбе в лицо. Я включил свет. Теперь грабитель или маньяк мог бы легко закончить свое грязное дело и расправиться с нами. Но он неспешно вылез из убежища, прыжком Тигры вскочил на одеяло и неуклюже плюхнулся на спину. Стало ясно: Пабло охотно откажется от бессмысленного насилия. Или хотя бы с ним повременит – при условии что усердный раб приятно и энергично помассирует захватчику пушистую грудь.

– Я вот иногда думаю, – протянул я, когда схлынуло напряжение. – Может, не надо называть наших котов «кто-то»?

Мне доводилось жить в домах, полных скрипучего темного прошлого. Но здание, где я обитаю сейчас – светлое, просторное, построенное в начале шестидесятых годов двадцатого века, – к ним не относится. Доказать я ничего не могу, однако совершенно уверен – здесь никто не умирал таинственной смертью. Не такой это дом. Он, подобно надувному батуту или видеоклипу «Spice Girls», напрочь убивает любую мысль о сверхъестественном. Тем не менее ночью по пятницам дом потрескивает и дрожит от таинственных звуков. Над полом стремительно мелькают непрошеные тени. По трубам эхом разносятся потусторонние голоса.

– Дарррррр-ррр-ен, брооооо-ссь. Оно ттттттебе надоооооо… Он просто ссссслаба-ааак…

От крыльца время от времени долетают стоны и рыдания банши.

– Мя-я-я-я-уу-у-а!

Тот, кто живет вместе с настоящим привидением, наверняка скажет – хуже этого ничего нет: постоянное ощущение, будто ты – нежеланный гость в собственном доме, гнетущая атмосфера, внезапный необъяснимый холод… Лично я не согласен. Что такого ужасного может сотворить фантом? Разбить парочку старинных ваз? Хлопнуть дверью со всей силой нерастраченного многовекового недовольства? Подумаешь! Способен ли призрак поймать кайф от таблеток и отодрать от вашего дома водосточную трубу? Нет. Это ниже его достоинства. В произведениях М. Р. Джеймса и Эдгара Аллана По описаны весьма жуткие воплощения загробной жизни, однако, несмотря на всю их злобность, вряд ли они стали бы напиваться до чертиков, воровать цветочный горшок и «для смеху» швырять его с высоты в утиное гнездо.

Спору нет, живи я в доме из легенды о всаднике без головы, кое-что временами доставляло бы мне неудобства: полуночное ржание, например, или обезглавливание «на бис». Но в таком доме, по крайней мере, было бы безупречно чисто. Что ни говори про безголовых всадников, у их лошадей нет привычки заявляться в спальню посреди дождливой ночи, сохнуть на одеяле и пачкать его копытами.

К тому же привидения обладают приятной недвусмысленностью. Если однажды выяснилость, что в вашем жилище обитает сверхъестественный сосед, то, услышав ночью глухой удар, вы можете смело утверждать: «А, наш древний Кладбищенский Сторож опять ищет локон своей задушенной жены». Вам не надо лежать ночь напролет, не смыкая глаз, и гадать, что это был за звук: то ли в дом вломился наркоман, то ли о плинтус стукнуло черепом убиенной мышки.

Я же обречен на вечную неизвестность. У меня несколько котов, я живу в британском рыночном городке; мой дом встроен в холм возле главной дороги, а дорога ведет к бочкам со спиртным. Это самый оживленный маршрут в Ист-Мендлхеме, здесь в ночь с пятницы на субботу рычат форсированные моторы «Пежо» и «Субару». Понятия не имею, почему мои коты решили совместить свою еженедельную ночную пирушку с пирушкой человеческой. Да, пушистые интриганы, безусловно, ведут подпольную вторую жизнь, и все же вряд ли они с девяти до семнадцати работают в колл-центре, а перед выходными устраивают себе сеансы релаксации.

Я с трудом верю, будто в пятницу днем все шесть моих бандитов начинают думать: «Знаете, эти пять дней меня так вымотали… Постоянно спишь на диване, раз за разом вылизываешь мягкое место. Опять же – все твои прихоти выполняют. Тяжело. Нужно развеяться». Тем не менее в ночь после рабочей недели они убивают больше полевок, чем всегда, и мяукают особенно громко. Их жажда странствий, драк и загулов становится неутолима.

Ночь с пятницы на субботу – бессонный кошмар даже без котов. А уж с котами… Они устраивают жуткий переполох, причем в опасной близости к другому, человеческому, переполоху, и это усиливает мою тревогу. Я бодрствую по той же причине, которая не дает мне уснуть в самолете: тешу себя крайне важной иллюзией контроля. Я не просто сторожу дом от незваных двуногих гостей – мне кажется, если я не сомкну глаз, то не дам моим котам попасть под машину.

Я живу в странном доме с необычной планировкой. Несколько лет назад, когда мы с Ди подумывали его продать, потенциальный покупатель хотел выйти на улицу через шкаф. Дом называется «Перевернутым», он встроен в холм, комнаты расположены под землей и напоминают пещеру. Главная спальня находится ниже гаража, а перед домом есть семифутовый забор. Мы с Ди возвели его в безнадежной попытке удержать в саду Медведя с Шипли, не пустить их на дорогу. Я слышу, как коты с глухим звуком приземляются по ту сторону забора, мчу из спальни вверх по лестнице и, бывает, успеваю их перехватить. Иногда я заглядываю под машину, а оттуда на меня возмущенно смотрит Медведь. Порой я ловлю Шипли у передней двери и не даю ему совершить самоубийственный прыжок. Тогда кот, сидя на пороге, осыпает меня градом вопросов.

– Ты что здесь делаешь?! Ночь на дворе, тебя в такое время тут быть не должно! Я через эту дверь вообще обычно не хожу. Не та дверь! Я возмущен!

Я отвечаю:

– Ну, теоретически дом мой, и я могу ходить куда хочу. Я за тебя переживаю. Ты ведь сейчас вернешься, да? А как только я лягу и закрою глаза, снова сиганешь через забор.

– Конечно, сигану. Я ведь кот, я упрям от природы.

– Где твой светоотражающий ошейник?

– В канаве. Я тебе не неженка, на моем мертвом теле не будет никаких голубых блестяшек! Я тебе кто? Чертова бурманская кошка?

Пятничная ночь продолжается. Под моими окнами небольшая группка местных жителей наконец заводит бессвязную дискуссию в тупик и с трудом отлипает от стены дома. На несколько часов наступает блаженное спокойствие. Заканчивается оно с воплями Ральфа и Шипли: коты извещают о своем возвращении из полуночных странствий.

Входя в дом, я делаю это благопристойно и скромно, не жду поздравлений. Но для Шипли каждое благополучное протискивание сквозь миниатюрную дверцу – подвиг, достойный фанфар. Родной город бурно приветствует супер-успешного эстрадного комика, ура! К нам прибыл олимпийский бегун!

Шипли попал в нашу семью «довеском» к своим двум братьям, Ральфу и Брюеру (которого, к сожалению, уже нет с нами). Я не устоял перед шаловливым черненьким заморышем и упросил Ди забрать его в придачу. К чести Шипли, в первую ночь он сумел придушить свою неукротимую ежесекундную потребность быть в центре внимания. Шипли тихонько лег в ногах, а Брюер с Ральфом свернулись калачиком в наших с Ди объятиях. То был единственный случай, когда Шипли уступил хорошим манерам. Наутро он ясно дал понять: отныне его жизнь невозможна без звукового сопровождения. Разумеется, в роли автора, аранжировщика и исполнителя выступал сам Шипли. Сначала у него прорезался голос – эдакое «мяяуаа», которое принадлежит коту лишь на треть. Остальные две трети делят между собой вздорная декоративная собачка и не в меру ретивая обезьянка: пока вы восхищенно ее разглядываете, она уже взлетает на дерево с вашим кошельком. За голосом последовал скачок роста, и заморыш превратился в жилистого кота.

Выглядит он мускулистым, но худым. Когда мои друзья берут Шипли на руки, то удивленно ахают: «Что в нем столько весит?!» Бьюсь об заклад, я знаю ответ: грандиозная самоуверенность. В школе у меня были приятели, невысокие и тонкие, как тростиночка, которые искренне считали себя зрелыми атлетами. Однако среди котов я подобного самомнения не встречал. Шипли – первый.

В нашей спальне очень тяжелая дверь, к тому же под ней вплотную лежит ковер. Открыть ее трудновато даже человеку, что уж говорить о коте. Но для Шипли на рассвете она не помеха. В комнатах нет видеокамер, поэтому я не знаю, как именно он ее открывает. Обычно я мысленно рисую сцену, где Шипли задействует миниатюрную стремянку и десятидюймовый таран из давно увядшего кабачка. Думаете, после столь тяжких трудов Шипли с удобством устраивается в спальне отдохнуть? А вот и нет. Визиты его мимолетны, кошачье расписание насыщенно. Меня совсем ненадолго приглашают насладиться великолепием Шипли, после чего он спешит по неотложным делам.

– Это я! Я пришел! – сообщает Шипли, открыв дверь и быстро пряча кабачок со стремянкой; увидеть их я не успеваю.

– Как мило, – сонно отвечаю я. – Ты и вчера утром в это время приходил.

– У меня на спине дождь!

– А я при чем?

– Очень даже при чем. Сам знаешь – не вытрешь меня в ближайшие семь секунд, я испачкаю грязными лапами все одеяло. Не поможет – начну потрошить журналы возле кровати. Или отыщу мягкое местечко у тебя на руке и стисну его зубами; буду держать, пока не сделаешь что скажу.

– Слушай, тебя не мучает вопрос, какие отдаленные последствия для режима человеческого сна будет иметь тот факт, что каждое утро в промежуток с пяти до половины седьмого утра человеку в лицо орет кот?

– Нет, не мучает. Я понятия не имею ни об отдаленных последствиях, ни о перспективе. Я живу только настоящим, думаю исключительно о своих желаниях, здесь и сейчас. А потому всегда буду намного счастливее тебя. И вообще, заткнись и вытри с меня эту мокрую гадость.

– Меня обругал кот! Разве это нормально? Вряд ли. Разве обычные коты у обычных людей так себя ведут? Уверен, что нет. Может, хоть обнимешься со мной, раз уж пришел?

– Знаешь, я бы с радостью, но меня беспокоит журнал «Прайвит ай» в гостиной. Смущает что-то лицо Гордона Брауна на обложке. Хочу поточить об него зубы. Дело безотлагательное, сам понимаешь. Прости.

Каждый кот будит меня по-своему. Причем они не перестают совершенствоваться. Возьмем, к примеру, Бутси. На ночь я всегда снимаю свое любимое кольцо и кладу его на прикроватную тумбочку. Так вот, одно время Бутси повадилась ударом лапы отправлять кольцо в корзину для бумаг. Проделывала она это ежедневно между половиной седьмого и семью часами утра два месяца подряд. Непосвященный зритель мог бы предположить, что таким образом кошка проявляет любовь к блестящим предметам. Идея не лишена основания, поскольку Бутси всегда отличалась изысканным вкусом. Однако, стоило мне проснуться, как она сразу же теряла к кольцу интерес. Выходит, не так все просто.

Теперь Джанет. Для моей побудки он использует метод «хороший кот/вонючий кот». Метод был изобретен кошками Древнего Египта: по их мнению, они недополучали внимания, которого заслуживали в силу своего божественного происхождения. Сперва Джанет зарывается под одеяло и тычет ледяной нос мне в пятку. Быть жертвой такого маневра довольно приятно. Поэтому, если он не срабатывает, кот пускает в ход тяжелую артиллерию: волочет огромный неуклюжий зад к моей подушке и приступает к его вылизыванию в двух дюймах от моего лица. Мало того что мне сразу хочется сбежать подальше от кровати, так еще все остальные коты в комнате, верные правилу «синхрочавка», начинают делать то же самое. Затем неизбежно приходит Шипли, следом – Ральф. Этот вылизывает у себя под хвостом так старательно, что еще немного – и Ральф вновь проглотит вчерашнюю землеройку. В спальне звучит неповторимый «попо-хор». Я бы непременно его заснял и выложил на «Ютьюб», не будь у меня уверенности, что кто-то подобное уже сделал.

Самые требовательные у нас – Ральф и Шипли. Я не считаю себя кошачьим папой, однако для этой парочки я – первый и единственный хозяин. Росли они исключительно под моим чутким руководством, и их поведение наводит на мысль о моей родительской несостоятельности. Они – ни то ни се: самоуверенные в одном и совершенно беспомощные в другом. Ральф в отличие от Шипли не способен открывать дверь спальни, зато умеет вопить собственную кличку. Сколько раз я пытался выведать причину вопля! Задавал множество вопросов – от: «Тебе что, ногу оторвало?» – до: «Опять приснилось, как хорек дразнится?». Но ничего вразумительнее «Раааааааууууаааальф!» в ответ я не получал.

Завывает Ральф обычно по ночам. Первое время я думал, что у кота некая разновидность сезонной депрессии, поскольку в жаркую погоду приступы воплей накатывали на него редко. Однако в конце лета 2007 года, вскоре после садово-инвентарной атаки на дом, мы с Ди серьезно встревожились. Частота вокальных упражнений Ральфа возросла, и он переместил их поближе к спальне.

Казалось бы, в эпоху, когда коты все успешнее завоевывают Интернет, отыскать объяснение любым их странностям – дело двух минут. Я напечатал в поисковике «усатый-полосатый», «когда» и «сходит с ума», но ничего не нашел. Ди предположила, что Ральфа волнует одна пушистая белоснежная кошечка, которая временами призывно машет хвостом у нашей садовой калитки. Жена окрестила красавицу Блудней. Ди очень проницательна во всем, что касается таинственных явлений, однако угадывать горести Ральфа у нее выходит плохо (мы даже не сразу распознали в котенке мальчика). Словом, она ошибочно приняла его вопли за любовные призывы.

По-моему, единственная вина Блудни состояла в том, что у нее был на редкость выразительный и кокетливый хвост. Я, конечно, не большой знаток котикета, но вряд ли такой хвост – преступление, из-за которого надо во всю глотку орать собственное имя. Блудня хотя бы не стала затевать драку со своим кавалером за шторами в нашей гостиной, как это сделала огромная соседская кошка в 2002 году[1].

По правде говоря, причину воплей Ральфа мы знали почти с самого начала – вот только не хотели с ней разбираться, поэтому что-то выдумывали и искали котов отпущения вроде Блудни.

Раньше наши бандиты ладили довольно неплохо. Случалось, конечно, всякое. Например, Ральф с Шипли устраивали ежегодную потасовку: первый молотил головой второго о бетонную веранду – напоминал, кто тут главный. Или Шипли тихонько заскакивал на кровать и играл в «ладушки» с неповоротливой тушкой сонного Медведя. А как-то раз тот же Медведь вылетел в сад через стеклянные двери – Бутси нанесла изящной лапкой свой знаменитый хук справа. Но все это были драки шуточные, без серьезной вражды. Довольно долго я убеждал себя, будто противостояние Ральфа и Пабло – из той же категории. Однако, если один кот мутузит другого с такой силой, что дважды за неделю ломает кошачью дверцу, то проблема серьезнее.

Когда-то Пабло обитал вместе с другими бродячими котами в большом заброшенном доме, где регулярно оплодотворял своих многочисленных родственниц. Я представляю себе некий кошачий вариант коммуны хиппи – разве что мочой воняет поменьше. В результате такого образа жизни Пабло попал к нам с тремя базовыми потребностями: а) съесть все, что влезет; б) завести дружбу с каждым котом в округе; в) хотя бы раз в день потереться интимными местами обо что-нибудь мягкое. Бутси охотно взялась удовлетворять потребности б) и в), мы с Ди выбрали пункт а), но остальные коты восприняли появление неугомонного рыжего дуралея скептически. Для интеллектуала Медведя Пабло проблемы не представлял: Медведь его просто-напросто не замечал. А вот самовлюбленному, озабоченному и не особо умному Ральфу взгляды новичка на жизнь казались чересчур примитивными. То была межвидовая война: извечное противостояние жизнерадостного рыжика и замученного полосатика. Во всяком случае, я так предполагал. В одном я не сомневался: с приходом осени Ральф начал страдать от Пабло уже не только морально, но и физически.

В 2007 году на вопрос, сколько у меня котов, я отвечал: «Шесть». Но я лгал – на самом деле их было семь. Просто все семеро никогда не жили в доме одновременно. Первый состав был таким – Медведь, Шипли, Джанет, Ральф, Бутси и Пабло-летний. Ежегодно примерно в сентябре Пабло-летний исчезал, а на смену ему приходил другой кот, по имени Пабло-зимний. Тоже рыжий, с теми же привычками, что и у Пабло-летнего, с таким же умственно отсталым видом из-за вечно высунутого кончика языка. Однако дальше сходство заканчивалось. На зиму Пабло грандиозно, устрашающе толстел. Наверное, то был результат его бездомного прошлого. Ни один кот в мире не умел так раздуваться. Думаю, Ральф – самый крупный из моих питомцев – тяжело переносил подобную метаморфозу: на его глазах с приходом холодов тощий сосед вдруг превращался в гигантский рыжий помпон.

Действительно ли Ральф думал, что зимой через кошачью дверцу в дом приходит совсем другой кот – такой же надоедливый и бестолковый, как прежний, только толще? Я бы понял, если бы подобную ошибку совершил непроходимый болван Джанет. Но Ральфа я считал умнее. Хотя вряд ли его ума хватало на то, чтобы помнить, как Пабло точно так же прибавлял в весе в предыдущие две зимы и постепенно худел до летних размеров, начиная с марта.

Что же послужило последней каплей и подвигло Ральфа на месть? Их стычки стали ожесточеннее. В человеческом мире, чтобы пробудить такую вражду, нужно либо переспать с женой противника, либо подсидеть его, либо нанести удар кому-то из его близких. Вряд ли хоть что-то из перечисленного имело место между Ральфом и Пабло. Разве что первое. Однако у Ральфа точно не было ни романтических, ни сексуальных видов на Бутси, а Пабло ни в коей мере не претендовал на овечью шкуру, украшающую спинку дивана в гостиной, – к этой шкуре Ральф прибегал за плотским утешением. Пару раз Пабло тоже попробовал ею воспользоваться, но Ральф лишь презрительно фыркнул.

Поначалу я думал, что перед нами – классическая ситуация «агрессор – жертва», где Ральф выступает в роли агрессора. Однако постепенно я начал прозревать насчет добродушного шалопая Пабло. Может, он и большой пушистый помпон – особенно когда падает на кровать и просит почесать живот, – но у него есть убийственные когти-скальпели. Однажды во время ремонта кошачьей дверцы я прочувствовал это на собственной шкуре: Пабло принял мою руку за Ральфа и достойно ее наказал[2].

Скоро все закоулки в доме превратились для Ральфа в огненно-рыжий кошмар. Особенную опасность представляла лестничная площадка второго этажа. Как-то раз я застал там удивительную картину: Ральф с Пабло оба повисли в воздухе вниз головой, в трех футах от пола. Никаких веревок или страховочных канатов не наблюдалось. Обычно я сразу бегу их разнимать, но тут… Я на мгновенье замер, не в силах отвести глаз от восхитительного танца. Прежде чем две пушистые головы шлепнулись вниз, прошло, по-моему, не меньше трех секунд. Это напоминало сцену из «Матрицы». Правда, в фильме персонажи после боя: а) не разбрасывали вокруг себя тучи шерсти и б) не прятались с надутым видом под диван.

После схваток Ральфа и Пабло приходилось убирать гораздо больше шерсти, чем после игривых боев между Джанетом и Шипли. Если бы мне хватило мудрости ее сохранить, то максимум через полдюжины стычек шерстяной запас позволил бы слепить нового кота: рыже-полосатого гибрида по имени Рабло, который принес бы в кошачью вселенную мир, раз и навсегда положив конец национальным конфликтам.

Хотя сомнительно, что Рабло справился бы там, где не сработали ни «умиротворяющие» кошачьи спреи, ни валериановые капли, ни педагогические беседы. Мое вмешательство тоже не помогало, а иногда и вовсе вело к катастрофе. Однажды я выхватил Пабло у Ральфа из-под носа и осторожно, чтобы не прищемить рыжику хвост, закрыл дверь спальни. В тот же миг у меня в руках взвыла пушистая воздушная сирена с напрочь отсутствующим выключателем. Я в жизни не слышал, чтобы кот издавал такие душераздирающие вопли. Лишь через бесконечные двадцать секунд я понял, что это – не боевой призыв к противнику, а крик боли: я умудрился-таки защемить дверью хвост Пабло, только не со стороны ручки, а со стороны петель. Заглаживал вину я довольно долго, с применением ударных доз паштета – рискованный прием, ведь Пабло, распробовав лакомство, никак не желал смириться с тем, что человек не выдает вкусную пасту по первому требованию.

Дистанционная работа требует изрядной самодисциплины. Но если постоянно выступать в роли миротворца между котами, дисциплина рушится. После того как Ди вышла на работу в приют для лошадей, мне пришлось самому утихомиривать Ральфа с Пабло и утешать их раненое самолюбие. Это стало отнимать львиную долю моего времени. При помощи богатого арсенала несчастных мордашек Ральф умел вызывать сочувствие как никто другой, и его нежные чувства я оберегал с особым усердием. Что делать, если, спеша на трель дверного звонка, ты наступил на кота и слетел с лестницы, зашибив ногу и ободрав руку? Сторонний наблюдатель ответит: «Срочно бежать за отъезжающим курьером и забирать у него DVD-диск, обзор которого тебе нужно подготовить для сегодняшней газетной колонки. Если же догнать курьера не успел, тогда лучше всего выпей чаю и успокойся». Я выбрал третий вариант: помчал за упомянутым котом, рассыпался перед ним в извинениях и пообещал никогда больше так его не травмировать. Причем мне и в голову не пришло, что он вообще-то сам виноват, – сидел, балбес, на ступеньках.

Иногда я напевал Пабло собственную версию «Вены» Билли Джоэла:

– Умерь свой пыл,

Мой рыжий кот,

Ты слишком смелый,

Рыжий кот.

Если к нам входил Ральф, я немедленно переключался на «Полосатого любовника» – переработку знаменитой «Шальной любовницы» Фила Коллинза и Филипа Бейли.

– Полосатый любовник,

Он пукнет – ты и не услышишь.

Согласен, мой вариант пока далек от совершенства.

– Какая у Пабло шикарная шуба! – порой говорил я Ди.

Она в ответ поджимала губы и переводила взгляд на Ральфа: тот сидел у меня за спиной на своей возлюбленной овечьей шкуре. Я поспешно добавлял:

– А бакенбарды Ральфа! Видела, до чего густые? Роскошно!

Не стану перегибать палку и утверждать, будто в присутствии Ральфа я с осторожностью поедал апельсины и морковь, однако мысль такая, честно говоря, была.

Конечно, я проявлял немалую заботу и о благополучии Пабло, но становилось ясно – рыжик постепенно берет верх. Ральф, наверное, уже давно отступил бы, однако их борьба зашла слишком далеко. На кону стояли честь и гордость. Периодически в игру вступал Шипли – он подстрекал Пабло. Правда, лишь для собственного развлечения. Ральфу же с Пабло к тому времени стало не до веселья: их противостояние переросло в нечто совсем бессмысленное. Впрочем, на войне так всегда. Наступает миг, когда самые беззащитные ее участники уже не могут вспомнить, за что сражаются.

Ральф совсем перестал использовать кошачью дверцу. Теперь он по три часа просиживал на улице под окнами спальни и выл:

– Рааальф!

Я ворочался в кровати. Как быть? Впустить полосатика, поощрив тем самым его слабость? Попытаться уснуть в таких условиях?

– Я-уу Раальф! – через полчаса добавлял он.

Видимо, переживал, что мы не догадаемся, кто именно горланит под окнами, как последний дурак.

– Не поддавайся, – советовала Ди. – Впустишь его – он поймет, что из тебя можно веревки вить, и больше никогда не пойдет через кошачью дверцу.

В ее словах была логика, однако кое-что меня смущало. Во-первых, лапки Рольфа не способны вить веревки. Зато они способны на другое. Я словно наяву видел, как одна такая лапка – замерзшая, несчастная – в отчаянии скребется в кухонное окно соседнего дома, ищет там любви, окончательно поставив на мне крест.

Во-вторых, совет исходил от полусонного создания, наделенного редкой способностью. Способность обнаружилась давным-давно, еще во время нашей самой первой семейной ссоры. Предмета спора сейчас уже не помню – но точно не уборка. Кончилось тем, что Ди уснула, а меня осенила блестящая мысль: если я выскоблю-вычищу квартиру сверху донизу, то это каким-то образом докажет мою правоту везде и во всем, на веки вечные. Забавная логика. План не сработал. Пока я пылесосил, Ди крепко спала. В результате я успел осознать свою неправоту в ссоре, а отдохнувшая жена пробудилась в идеально убранной квартире. В последующие годы я узнал, что Ди способна спать не только под шум пылесоса, ревущего рядом с головой. Ее не беспокоили и звуки погромче. Словом – да, моя жена практична и мудра; однако следует учитывать, что вопли несчастных, чрезмерно ранимых котиков никогда ей не мешали. (Несчастные, чрезмерно ранимые котики, видимо, тоже об этом знали и никогда не пытались разбудить Ди – ведь рядом был другой объект, понаивнее и поотзывчивее.)

К проблеме Ральфа с кошачьей дверцей проявили интерес друзья и родственники. Моя знакомая Вики, специалист по кошачьему поведению, поддержала идею Ди – установить вторую дверцу. Ориола, мама Ди, – любительница птиц и нелюбительница котов – возразила:

– Много хлопот, да и дорого. Может, лучше избавитесь от всех котов? Со временем привыкнете без них.

Оригинальный, однако невыполнимый совет дала другая знакомая, Лиз. Она прекрасно умела решать не только кошачьи, но и компьютерные проблемы.

– Попробуй впускать-выпускать кота через окно.

Я предложил пригласить Вики к нам – пусть глянет на банду.

– Да уж, глянет и скажет, что мы – ужасные хозяева, – с опаской заметила Ди.

– Значит, перед ее приходом не забудь вынуть Бутси из сушилки.

– Ты же понимаешь, о чем я. Вики – спец.

Сама Вики именует себя консультантом по кошачьему поведению; другие иногда зовут ее «кошачьим мозгоправом» и «кискиным доктором» – последнее определение она не любит больше всего. Если человек посещает по двести пятьдесят котовладельцев в год, ему простительно не только думать по-кошачьи, но и временами рычать, мурлыкать или презрительно фыркать. Однако, увидев Вики воочию, очень трудно заподозрить ее в кошколюбии.

Она подрулила к дому на спортивном автомобиле с такой низкой посадкой, что тот едва вскарабкался по пологой подъездной дорожке. Любовью к кошкам от гостьи и не пахло, она скорее походила на хозяйку лабрадора. Вики понимает котов как никто, но сама держит только одну мурлыку, породы девон-рекс. Вики очень привязана к своей красотке, однако не боится ее ругать.

– Мангус жутко приставучая, – сообщила гостья, опуская на пол гостиной кожаный мешочек. – Да и вообще, знаешь, я не фанат аристократов. Предпочитаю мурлык беспородных.

Кожаный мешочек не очень сочетался со строгим деловым нарядом и мощной машиной. Интересно, что там? Нет, не интересно, а страшновато. Эта потрепанная, благоухающая таинственными формами жизни котомка напомнила мне мой старый школьный портфель. Я как-то решил довезти в нем домой куриное карри, приготовленное на уроке труда.

– Да, пованивает, – кивнула Вики.

Она поведала, что воссоздать содержимое мешочка не сможет – не вспомнит точных пропорций кошачьей мяты и валерианы. Однако средство волшебное.

– Выявляет любые проблемы.

Словно по команде явился Шипли и нырнул мордой в хмельные глубины котомки. Следом вплыла Бутси и нырнула мордой в хмельные глубины Шипли. Тут же этажом ниже громко хлопнула кошачья дверца, что-то заскрежетало. Мы подбежали к окну и увидели отступающего Пабло. Через секунду в комнату вошел Ральф. На морде его была написана вселенская скорбь.

– Они уже по четыре раза на дню дерутся, – пожаловался я Вики.

– Драки – не всегда плохо. Значит, конфликт идет в открытую. Хуже, когда проблемы замалчиваются.

Мудрое умозаключение. Выходит, мы ухитрились избежать неприятностей, о которых и не подозревали. Я возблагодарил свою счастливую звезду. Отлично. Плохо, конечно, что Пабло временами с дикой злостью впивается когтями Ральфу в зад и выдирает огромные клочья шерсти. Ее вполне хватит на головной убор индейца. Зато рыжик не унижает врага сарказмом, замаскированным под шутки и сомнительные комплименты.

– Смотри, он забыл язык спрятать, – улыбнулась Вики, указывая на Пабло. – Такой милый.

Я не стал рассказывать ей о том, что у Пабло это не забывчивость, а стандартное устройство. Меня больше беспокоило другое – как бы мои коты не показали себя полными идиотами. Кажется, Шипли в этом отношении уже прошел точку невозврата. Над котомкой торчали только его задние лапы. Что он там нашел?! В голове всплыла сцена из фильма «На игле» – когда Юэн Макгрегор сунул голову в унитаз и волшебным образом попал в бассейн с наркотиками.

Первое пятно мочи Вики нашла только через час.

– Совсем маленькая метка, – сообщила гостья и указала на перила, возле которых часто дрались Ральф с Пабло.

Она вспомнила, как однажды в доме у клиента облокотилась о стену, а та настолько прогнила от кошачьих «излияний», что рука Вики проделала дыру и вышла в другой комнате. Вики назвала наше жилище «гармоничной кошко-системой» и вновь посоветовала установить вторую кошачью дверцу – возможно, драчунов это утихомирит.

Я допускал, что Вики из дружеских побуждений не говорит мне всей правды. Да и «гармония» – понятие относительное. Среди клиентов Вики встречались разные люди. Например, мужчина, которому кот сильно расцарапал крайнюю плоть во время «махательного инцидента». Или женщина, которая в первые же двадцать секунд знакомства сообщила: она знала своего кота в предыдущих семи жизнях, у нее раздвоение личности, и ее покойный отец был убийцей. По сравнению с ними у нас, конечно, гармония.

Как ни странно, после визита Вики что-то вдруг изменилось.

До этого мои питомцы, как все коты, в основном проводили жизнь во сне. Теперь же наш дом и вовсе стал напоминать кошачий опиумный притон. Что Вики с ними сотворила? Неужели все дело в волшебном мешочке? Она извлекла оттуда старые любимые игрушки котиков – драгоценную мышку и осьминога. Или поросенка с паучком? Они выглядели такими изгрызенными и замусоленными, что я не разобрал.

Вики ничуть не походила на заклинателя котов. Она с ними не шепталась, не хватала за загривок и не шипела, если те начинали хулиганить. Однако, даже расспрашивая меня об их поведении, Вики краем глаза явно за ними наблюдала. Через полчаса она уже четко знала, кто есть кто: беззаботный олух (Джанет), Наполеон в юбке (Бутси), жизнерадостный боец (Пабло), нервная рок-звезда (Ральф), дежурный шутник (Шипли) и ранимый чародей (Медведь).

Котов же, словно по мановению волшебной палочки, тянуло туда, где была Вики. Некоторые кошачьи психотерапевты-мистики составляют для хозяев гороскоп их питомцев. Вики ничего подобного не делала. Зато она умела по-своему общаться с мурлыками – не раскрывая рта и не глядя в их сторону. Этакий кошачий вариант «Сияния» Стивена Кинга. Основные черты характера моих питомцев будто стали ярче, хотя это потребовало от них слишком много сил – после ухода Вики все пушистики часов на пятнадцать впали в легкую кому.

Следующим утром я застал Ральфа и Пабло в гостиной. Они сидели в пяти футах друг от друга, подобрав под себя лапы. Кошатники называют такую позу по-разному: упакованная курица, уточка, чайный чехол, монорельсовый кот.

– Ты только глянь! – позвал я Ди.

– Ого! Ничего себе! – воскликнула она. – Чехольчики?

Посторонний человек не понял бы нашего удивления. Дело в том, что «чайный чехол» был исключительной прерогативой Медведя и Шипли, а никак не Пабло с Ральфом. Последние двое всегда любили свернуться калачиком или вальяжно раскинуть лапы. Застать рыже-полосатую парочку в столь нехарактерной позе – все равно что увидеть черепаху, сидящую за письменным столом.

С Вики мои коты, по-видимому, переживали то, что обычно переживал я со всеми хорошими учителями и тренерами. Пока голос наставника отчетливо звучал в голове, я успешно следовал его инструкциям, но, как только голос начинал затихать, проблемы возвращались. Через неделю после визита Вики котов покинуло состояние буддистского просветления, и драки вокруг кошачьей дверцы возобновились. Однако к тому времени мастер Джим из конторы под названием «Джим починит» закончил долбить заднюю стену на верхнем этаже нашего дома. У нас появился новый кошачий вход-выход, призванный исцелить все неврозы Ральфа.

Предприятие было недешевым, однако вполне могло рассматриваться как жирная точка в конце затяжного проекта. В проект этот уже входило столько всего! Комната внизу, которую, по сути, использовали только коты – в качестве огромного половика. Специальные накидки чуть ли не на каждом кресле и стуле. Деревянный «кошачий мостик», соединивший балкон с крышей теплицы. Забор – чтобы не пускать котиков на дорогу. Все это делало наш дом не просто удобным для котов, а словно умышленно сконструированным под их капризы и нужды.

Интереса к новой дверце Ральф не проявил; впрочем, меня это не озадачило. Она выходила на балкон, который летом Медведь использовал в качестве личного пентхауса – здесь, вдали от собратьев-неинтеллектуалов, он наслаждался закатом своей холостяцкой жизни. Медведя Ральф не боялся, но все же предпочитал обходить стороной. Пришлось вступить в игру мне. Я выходил на балкон и ласково подбадривал Ральфа, пока тот брел ко мне по мостику с крыши теплицы. Затем я возвращался в дом и оттуда заманивал упитанного котика внутрь, просунув угощение сквозь дыру в стене. Дело было утомительным и нудным, однако я старательно убеждал себя, что повторенье – мать ученья и что скоро Ральф привыкнет. Тем не менее спустя три недели ничего не изменилось. Я начал немного переживать.

– Это игра на выжидание, – утешала Ди. – Докажи ему, что ты упрямее.

Сколько еще ждать?! Я и так уже давно не пускал кота в дом через обычную дверь – форменное издевательство над ранимой душой. Я пробовал не реагировать: лежал в кровати, пока Ральф под окнами спальни рассказывал мне, что он «Рааальф!». Проходил час, вопли временами стихали, но ненадолго. Ральф, судя по всему, никуда не спешил, а потому победа была ему обеспечена.

Окончательно сломался я примерно через месяц после визита Вики. Это произошло во время финальной части утреннего ритуала – той, где я обычно выходил на балкон и звал: «Ральфик!», а сидящий на теплице кот переставал орать: «Рааальф!» и отвечал мне трогательным писком.

– Он так пищит, потому что считает тебя мамочкой, – говорила Ди. – Он бы, наверное, и грудь тебе сосал, если б ты разрешил.

К тому времени Ральф уже начал использовать новую дверцу, но каждый раз только после длительных уговоров. Я звал его с теплицы на балкон, оттуда кот пулей влетал в дом – часто под неусыпным оком Пабло, который наблюдал за происходящим с глубокомысленным видом и высунутым языком.

В то лето для защиты спальни от утреннего солнца Ди установила над теплицей неплотный ивовый экран. Он к тому же приглушал грохот от кошачьих прыжков на крышу. Обычно коты перебегали с балкона на теплицу по деревянной доске, но Ральф относился к ней с подозрением. Четырехфутовую «пропасть» он предпочитал перепрыгивать.

Итак, я в очередной раз ласково позвал: «Ральфик!» Кот рванул ко мне с верхушки ивового экрана, лоза просела, не дав возможности оттолкнуться вперед, и Ральф, из-под которого словно выдернули скатерть, шлепнулся на землю, растопырив лапы.

Пролетел он футов десять, не больше, и явно не пострадал. Но я все равно на ощупь сунул ноги в первую попавшуюся обувь и помчался вниз спасать кота. Тот нервно облизывался в зарослях формиума, морда вновь выражала вселенскую скорбь. Сумей я взглянуть на происшествие объективно, я бы пришел к выводу, что Ральф сам виноват в своих бедах: именно он первый начал тиранить Пабло, именно он совершил этот дурацкий прыжок. Однако оценивать объективно своих котов я не способен в принципе. Последний раз я испытал столь острое чувство вины, когда Ральф изувечил беременную крысу, а я в гневе швырнул в него пустой картонкой.

Я понял, что проиграл. Уже завтра утром – или даже сегодня днем, – стоит Ральфу попросить, и я открою ему дверь. Разве это так уж страшно? В детстве у меня было два кота и ни одной кошачьей дверцы. Зато сейчас мне не надо тратиться на будильник, спасибо котам. К тому же утро – лучшая пора дня: для работы, для воздушных ванн, для самой жизни. Люди, способные спать под вопли своих питомцев, столького лишены!

Я присел на перила веранды, глянул на пруд в конце сада и прислушался к звукам провинциального британского городка в половине седьмого утра: хлопанью вороньих крыльев, нестройному кряканью, далекому громыханию поезда из Нориджа в Лондон. Ральф, который уже восстановил чувство собственного достоинства, притрусил ко мне, потерся носом о ладонь и пронзительно мяукнул. Звук вышел, может, несколько «девчачий», однако Ральф – кот, а в кошачьем царстве традиционные представления о «девчачести» не действуют. И никакая я ему не мамочка, ничего подобного! Мы с Ральфом – просто два приятеля, вышедшие подышать свежим воздухом. Скоро мы оба пойдем по своим мужским делам. Ральф будет планировать следующую битву, есть мясо – мужчины любят мясо – и спать в вальяжной позе, не обращая внимания на чужие осуждающие взгляды. Я же уберу пивные банки, которые набросали нам во двор ночные спорщики, вернусь в дом, скину наконец блестящие туфельки Ди и возьмусь за работу. Ну а пока мы с Ральфом посидим еще немного вместе, насладимся непривычной тишиной.

Животные, которых мне хотелось украсть.

Номер один – барашек Пипл

Имя:

Барашек Пипл

Профессия:

Баран

Место жительства:

Зоопарк Банхема, Норфолк, Великобритания

Краткая биографическая справка:

Слова «овца» или «баран» никак не ассоциируются с понятиями «прирожденный рассказчик», «эрудированный жизнелюб» или «философ Ален де Боттон». Но барашек Пипл сильно отличается от своих собратьев. Его нельзя сравнивать даже с той овцой, в которую влюбляется герой Джина Уайлдера в фильме «Все, что вы хотели знать о сексе, но боялись спросить». Домом барашку Пиплу служит небольшой загон в зоопарке, расположенном в шести милях от меня. С одной стороны этого загона живут невероятно избалованные карликовые козочки, а с другой – вислобрюхая свинья. Насколько я могу судить, она беспробудно спит в одной и той же позе с лета 2003 года.

Соседи барашка Пипла взирают на мир с видом «нам все должны». Барашек же не таков. Он опирается передними копытами на ограждение и провожает идущих мимо посетителей живым умным взглядом. Обращают ли они на барашка внимание? Улавливают ли исходящие от него флюиды добра? Конечно, нет. Люди слишком заняты, бегут вперед – к сурикатам.

Хочу спросить этих посетителей: чем вам так дороги сурикаты? Какая от них польза миру? Они только и умеют, что сидеть на задних лапах с недовольным видом – будто унюхали какую-то гадость (которая им втайне нравится). Если вы любите подобные зрелища, незачем ходить в зоопарк – сидите дома и наслаждайтесь повторами телепередач с Фионой Филлипс. Излучает ли сурикат профессорский ум и обаяние? Похож ли сурикат на мудреца, который носит очки, жует курительную трубку и цитирует раннего С. Дж. Перельмана? Нет. И все же вы думаете: «Кому в зоопарке интересен баран?» Ну а мне ближе другая точка зрения: «Раз барашек попал в зоопарк, значит, это уникальный экземпляр – настоящий герой среди овец и баранов».

Плюсы:

Великолепные званые обеды. Опрятный газон без малейших трудов. Беспроигрышный аргумент в частых спорах на тему «Разве овцы на что-нибудь годятся?».

Минусы:

Я вообще-то люблю сам косить газон.

Соловей мой, соловей

– Ну же ну, Джо, видала? Ну же ну, Джо, гляди! Том, ну же ну, выключай эту ересь и иди смотреть!

Дело происходило в 1994 году, в родительском доме. Я наверху в своей комнате слушал первый альбом «Smashing Pumpkins» и безуспешно пытался соорудить себе прическу, как у Джима Моррисона с плаката на стене. Мама внизу мастерила войлочную мышку. Папа стоял у кухонного окна и был взволнован. Взволнован папа был почти всегда, поэтому лучше сказать – он был взволнованнее, чем обычно. Верным признаком повышенного волнения служила присказка: «Ну же ну».

Присказку эту отец употреблял, сколько я его помнил. И примерно столько же мы с мамой пытались папу от нее отучить. Как все настоящие северяне и около северяне, рожденные в середине двадцатого века, папа использовал «Ну же ну» в качестве грубоватой замены культурному общепринятому «Ну и ну». Вставка «Ну же ну» означала, что папа хочет нашего внимания, причем немедленно. Мы с мамой могли сколько угодно игнорировать призыв – продолжать мастерить удивительного войлочного грызуна или страдать над прической, по-прежнему напоминающей копну соломы, – да только зря. В конце концов нас всегда вынуждали покориться.

В юности папино «Ну же ну!» злило меня не меньше, чем авангардный джаз, который папа включал в половине седьмого утра. Я уже собрался припомнить ему загубленный сон, когда глянул в окно и увидел, как посреди нашей лужайки хорек вцепился в глотку кролику.

– Видали? – воскликнул папа. – Обалдеть!

– Боже, какой ужас! – хором ахнули мы с мамой.

– Ш-ш-ш-ш. – Папа, похоже, не замечал, что во всем доме гремят только он сам да «Smashing Pumpkins». – Молчите и слушайте.

Я и правда слышал нечто, даже сквозь стекло. Неужели этот звук издает животное? Однако на механический он точно не походил. Казалось, некая тайная, темная, скрипучая часть кролика решила заговорить, минуя рот и голосовые связки. Смысл не облекался в слова – слишком уж примитивным, нутряным и глубоким он был.

– Что же мы стоим? – прошептала мама. – Бедняга молит о спасении.

– Я выйду и хлопну в ладоши. Может, он сумеет убежать, – предложил я.

– Нет, – отрезал папа. – Не вмешивайтесь в природу. Да и гляньте: у него горло перегрызено.

Действительно, кролику было уже не помочь. Хорек протащил его по лужайке и исчез за живой изгородью. Мы вернулись к прерванным делам, все – даже отец – в потрясенном молчании. В сумерках я тихонько вышел в тапочках на мокрую от росы лужайку и уставился на дыру в кустах, куда хорек уволок добычу. На душе все еще кошки скребли. Однако на помощь явился принцип «с лужайки долой – из сердца вон». Раз в саду нет окровавленного кролика, значит, я по-прежнему живу не в мире окровавленных кроликов, а в мире, где царит безупречная шевелюра Джима Моррисона и звучит пьянящий гитарный перебор из второй композиции альбома «Гиш» группы «Smashing Pumpkins».

Уже несколько месяцев я слушал сквозь открытое окно ночные звуки. Они шли то ли из полей, то ли – жутко подумать! – откуда-то ближе. В темноте раздавались гортанные вскрики неизвестных существ. Так встречали свой ужасный медленный конец маленькие пушистые создания. Когда убивают людей, те кричат, и это понятно. Но животные, оказывается, тоже кричат. Открытие меня ошеломило. Неужели полевка, пронзенная когтями неясыти, верит: если запищать громче, то на вершине холма возникнет крошечная армия полевок, задует в рожки, выстроится пирамидкой и выдернет собрата из лап совы? А кого звал на помощь кролик? Впрочем, на данном вопросе я предпочитал не зацикливаться.

Наш дом стоял в паре миль от деревушки Окволд. Три месяца назад мы переехали сюда из пригорода Ноттингема. Я был страшно недоволен: в здешней глухомани я лишился возможности посещать сомнительные тусовки, где играли сомнительный инди-рок – мое тогдашнее увлечение. Мама до переезда работала в городской начальной школе и теперь наслаждалась покоем. Здесь она могла беспрепятственно слушать на рассвете неумолчный птичий хор и творить удивительные поделки из ткани. Папа же и вовсе осуществил давнюю мечту. Конечно, нам доводилось жить в сельской местности и раньше, но в такой глуши – никогда. Место было по-настоящему уединенным и стояло в окружении густого леса.

Если не считать двух соседних домов да ферм, другого жилья в радиусе мили не имелось. Меня в то время целиком поглотил неблагозвучный гитарный дурман, я ослеп и оглох для остальных красот мира и потому решил поскорее отсюда сбежать. Желание это стало совсем нестерпимым через два дня после переезда. Именно тогда местный егерь принес нам подарок на новоселье.

– Это… заяц? – спросил я, когда папа закрыл за новым знакомым дверь.

– Ага. Прелесть, да?

– Нет, ужас. Как так можно?!

Отец разглядывал мертвого зайца без опаски, но и без особой уверенности. Несмотря на свой наивный восторг, папа явно не знал, что делать с подарком дальше. Освежевать? Сразу кинуть в кастрюлю? Повесить над входной дверью для защиты от нечистой силы? В прошлом соседи, конечно, преподносили папе гастрономические подарки, однако домашний бомбейский пирог в исполнении индийских молодоженов не вызывал подобных затруднений.

Мы застыли под заячьим взглядом – точно так же, наверное, и сам зверек недавно застыл в безжалостном свете автомобильных фар. И тут произошло немыслимое: одно заячье веко зашевелилось, из-под него вылезла синяя муха и поползла по рукаву папиной кофты.

Вечером я пересказал новости своей девушке Дженни, и мы оба пришли к выводу, что наша чаша терпения переполнена. Как заявил Моррисси в альбоме «Мясо – это убийство», мы не примиримся с собой, если не станем вегетарианцами!

Простодушная магия зайцев заворожила меня еще в семь лет – когда в руки попала книжка Кита Уильямса «Маскарад». Сколько раз я продирался сквозь ее головоломки! На любом другом этапе моей жизни печаль при виде мертвого зайца, несомненно, была бы вытеснена восторгом – ведь я получал возможность рассмотреть кумира в подробностях. Но в горячие восемнадцать лет все видится иначе. Выходит, человек может убить дикого зверя и принести его ко мне в дом? Мысль эта не просто противоречила моему убеждению «все живое надо любить». Она подрывала мою веру в то, что полноценная жизнь бывает лишь в городах и лишь у людей в возрасте от семнадцати до двадцати пяти лет.

Отец же смотрел на мертвую зверушку совсем иначе. Убийства он не одобрял, однако радость от приобщения к дикой, кровожадной стороне деревенской жизни заглушала дурные мысли.

Вид животных всегда вызывал у папы бурные эмоции.

– Охренеть! Гляньте! Черт, ну и экземпляр! – орал он, завидев из окна машины огромного быка в поле, и бил по тормозам.

Мама, наученная горьким опытом, резко хватала руль.

В новом доме каждый день приносил папе новые восторги.

– Твою налево! Ах ты ж боже мой! – слышал я его крик.

В устах любого другого главы семейства это означало бы, что он только что оттяпал себе полпальца или обнаружил родственника, лежащего без чувств на кухонном полу. Мы же с мамой знали – либо папа заметил на соседнем холме гончих, возвращающихся с охоты, либо егерь принес нам очередную партию фазанов.

Папа работал подменным учителем – уже больше десяти лет. В те дни, когда школе не требовались его услуги, он сидел у себя в кабинете: рисовал красками быка, сфотографированного в очередной поездке, или лошадь, пасущуюся позади дома, или моего кота Монти. Если я тоже был дома – работал над рефератом или над самиздатовским музыкальным журналом, – папа нередко звал меня во всю мощь легких, просил сделать кофе. Я шел вниз, готовил напиток, относил его в кабинет и ставил у папы под рукой. Там забытый кофе остывал рядом с восемью предыдущими чашками.

– Гляди-ка, – порой говорил папа, кивая за окно.

– Что? – отвечал я, поднимая голову в небо и не видя ничего интересного.

– Да ястреб же! Вот ты недоумок.

Чужим людям, приходившим к нам домой, наверняка было странно слышать ругательства отца в мой адрес. Но я-то знал, что львиная доля его брани служит вовсе не для оскорблений. Для нас обоих выражения вроде «недоумка», «падлы» и «засранца» выполняли ту же роль, какую в отцовско-сыновних отношениях обычно выполняют слова «дружище», «старик» и «сынок». Папа всегда ругался много. Когда несколько лет назад он наконец-то направил поток сквернословия на меня, я почувствовал себя взрослым и гордым. Я словно дорос до атеистической версии бар-мицвы.

– Ну да.

– Что значит «ну да»?

– По-моему, это просто птица. Тут кругом полно птиц. Я уже привык. Да и выглядят они все одинаково.

– «Одинаково»?! Все выглядят одинаково?! Что ты несешь? Счастья своего не понимаешь. Вот черт, в голове не укладывается. Ну ты и идиот. С ума сойти. Джо-о-о! Поднимись к нам, послушай, что несет Том! С ума сойти!

Наша семья еще никогда не жила в таком тихом и спокойном доме. Однако шумные отцовские восторги быстро положили тишине конец. Папа наверняка мог бы нырнуть в деревенский быт намного глубже: например, поучиться верховой езде или принять приглашение одинокого пожилого соседа Фрэнка «пострелять лисиц». Мог бы, да не стал. Тем не менее мой родитель отлично вписался в местную жизнь, и скоро к нему потянулись животные со всей округи. Их влекла к папе дружественная природная сила.

Из двух близлежащих ферм по прямому назначению использовали только одну. Владел ею брюзга по имени Уоррен, про которого говорили: если на его чумазом лице мелькнет улыбка, оно отпадет. Другая ферма принадлежала Паттенам и служила для разведения скаковых лошадей – мама называла ее «лошадиным приютом». Как-то раз один скакун выбежал на узкую проселочную дорогу. Первым на месте происшествия оказался папа. Он своим «Фордом-Мондео» перекрыл дорогу в одном конце, уговорил проезжего водителя сделать то же самое в другом конце, а сам помчал на ферму сообщить Паттенам про удравшего подопечного. Но по дороге папа просунул голову в нашу дверь и громыхнул:

– Том, иди глянь. Живее, черт возьми! Бегом сюда!

Спасение лошади положило начало договоренности, по которой спаситель имел право в любое время брать на ферме Паттенов навоз. Папа сиял от радости, как дитя. Однажды, правда, он вернулся от них возмущенный и с пустой тележкой: хозяев не оказалось дома, и папе помешали махать лопатой два сердитых ирландца в компании с разъяренным жеребцом.

– Как начали мною командовать! – рассказывал родитель. Он стоял передо мной в мокасинах, безразмерной тенниске и обвисших штанах, испачканных навозом и вчерашним майонезом. – Падлы такие! Открывай, говорят, ворота и показывай, куда ставить этого монстра. Чтоб я к такому подошел?! Да будь я проклят! Он бы мне копытом в лоб дал, точно. Я что, черт возьми, похож на конюха?!

Еще через несколько дней к нам в дверь постучали, папа пошел открывать. Вернувшись, он сообщил, что его попросили пристрелить оленя.

– Это забава, что ли, такая? – полюбопытствовал я.

Мы прожили здесь уже год, так что подобное развлечение меня бы не удивило.

– Нет, дурья твоя башка. Оленя сбили машиной и попросили меня положить конец его мучениям. Он лежит на заднем сиденье той самой машины. Я отправил водителя на ферму к Уоррену.

Через двадцать минут, когда мы втроем ужинали карри, раздался жуткий грохот.

– Охренеть, – изрек папа. – Надеюсь, это Уоррен пристрелил оленя. А то с него станется пристрелить водителя – за то, что тот оторвал его от чая.

Один из сараев в глубине сада папа с мамой выделили для декоративных карликовых кур. Их было восемь: Эгберт, Панк, Паника, Бедлам, Генриетта, Эгата, Снегоступка и Луноход. Я тоже принял участие в уходе за ними, научил их заскакивать ко мне на колени и угощаться объедками с моей руки. Однажды Генриетта в большой тревоге примчала на кухню с наполовину снесенным яйцом. Мы с мамой были тут как тут. Для спасательной операции мы использовали миску с теплой водой и несколько пар резиновых перчаток. Дело кончилось благополучно, однако я по здравом размышлении решил не рассказывать о нем приятелям на еженедельной тусовке в ноттингемском ночном клубе «Рок-сити».

Впрочем, большинство «звериных» приключений семейства Кокс выпадали все-таки на папину долю. С одной стороны, это было понятно: он постоянно жил в состоянии повышенной боеготовности, всегда первым хватал телефон и бежал открывать двери. С другой стороны, звери, по-моему, выделяли папу среди остальных – менее интуитивных – людей, считали его своим. Когда мама готовила мясо, возле нее частенько крутились папа и Монти. Вели они себя, конечно, по-разному. Кот, несмотря на весь свой ум, не мог поторопить маму фразой: «Ну же ну, Джо, скоро будет готово, ну же ну?» Поэтому он довольствовался проникновенным взглядом и легким похлопыванием когтистой лапой по маминой ноге. Однако цель и у папы, и у Монти была одна. Наш петух Эгберт, демонстрируя полное равнодушие ко мне, неизменно наскакивал на папу, стоило тому выйти в сад и показать пернатому спину.

– Опять он на меня напал, Джо, – жаловался папа маме. – Засранец чертов. Представляешь? Почему петух никогда не трогает Тома?

– Эгберт, наверное, думает, что папа хочет приударить за курочками, – по секрету говорила мне мама. – А может, петуху просто не нравятся крики. Он ведь у нас спокойный.

Я ничуть не стал бы возражать, если бы меня исключили из этой суеты. С удовольствием прожил бы день без новостей о гибели и увечьях животных. Прекрасно обошелся бы без общения с соседями. По вечерам, если родители уходили, я в ужасе ждал, что стук в дверь возвестит об очередном раненом олене. Мы с Дженни считали себя любителями животных – но животных обычных: котов, собак, песчанок. Оставаясь дома одни, мы хотели спокойно слушать пластинки группы «Smiths», а не спасать зверей.

Однажды Дженни пошла вниз на кухню за шоколадным мороженым и вдруг завизжала. Меня прошиб холодный пот. Началось!

– Что такое? Ты там жива? – крикнул я.

– Тут… какая-то штука в холодильнике. Жуть!

Иногда, конечно, мои друзья реагировали не совсем адекватно на необычную мамину стряпню. Один гольфист, например, впал в прострацию при виде баклажана. Однако Дженни была девушкой искушенной – вряд ли ее могла испугать замороженная муссака.

– Вон… оно, – потащила меня к холодильнику Дженни. – По-моему, его надо выкинуть. Это негигиенично.

«Оно» оказалось закупоренным целлофановым пакетом с бурым ушаном, которого Монти убил и приволок в кухню на прошлой неделе. Самое странное – я не испытал особого потрясения. Минуту спустя я обнаружил за кульком с сахарной кукурузой сверчка – и тоже остался на удивление безмятежен. Хотя я все же сделал для себя вывод: в будущем за угощением для друзей надо ходить самому.

– Подумываю сделать чучело, – вернувшись, пояснил папа. – Ушаны ужасно редкие. Жаль, что Монти его убил. Хочу как-то компенсировать. Нельзя ж выкидывать такое добро в мусорник, а?

В английской глуши встречаются люди, которые спокойно хранят в холодильнике мертвых барсуков и не переживают по поводу общественного мнения. Раковины у этих людей забиты старой шерстью, а подоконники усеяны пустыми коробками из-под молока. Спешу заметить – мой отец не такой. Однако к сорока с лишним годам он приобрел кое-какой опыт в таксидермии, а потому набитые чучела животных воспринимал нормально.

Лет десять тому назад папа трудился не только подменным учителем. Он занимал еще и расплывчатую должность творческого работника при центре учебных материалов неподалеку от Ноттингема. Фарнли-Хаус, огромный георгианский особняк, стоял на вершине высокого холма в окружении лесов. Изнутри дом напоминал логово чудаковатого викторианского филантропа-затворника и служил приютом для не менее чудаковатой компании. В нее входили беглецы из учительских комнат Восточного Мидленда: Род, бывший учитель английского языка, который сходил с ума по самурайским мечам и постоянно попадал в аварии на мотоцикле; таксидермист Бен, куривший самокрутки; а также мужчина с орлиным носом, носивший длинные светлые локоны и кожаные штаны. Звали его иногда Майком, но чаще Цеппелином, и у него была отвратительная привычка в самый неожиданный момент тыкать людям под коленки.

Единственный ребенок двух учителей, я давно привык сам находить себе развлечения в полупустых двухсотлетних зданиях. В начальной школе на Клермонт-роуд, где я учился, а мама преподавала иностранцам английский, я быстро исчерпал познавательно-развлекательные возможности электронной машины «Биг-трак» мистера Честера и волнистых попугайчиков мисс Дейвис. Поэтому время между школьным звонком и концом маминой работы мне скрашивало лишь воображение. Однако коридоры Фарнли-Хауса таили множество открытий: то никому не известный зал с пыльными сумчатыми, то покрытое паутиной витринное убранство времен тридцатых годов. Вещи эти хранили в коробках из орешника и вынимали раз в сто лет.

Бродя коридорами Фарнли, я обходил стороной кабинет таксидермиста Бена, хотя порой и заглядывал в приоткрытую дверь. Запах внутренностей и формальдегида был невыносим, к тому же я боялся Фреда – филина Бена. Фред сидел у Бена на плече и суровым, но одобрительным взором наблюдал за тем, как хозяин скоблит грудную клетку горностая или белки. Когда нас с Беном познакомили, он посадил Фреда мне на плечо. Птичке явно не понравилось, а я чуть не рухнул – размером филин оказался в половину меня, девятилетнего. Устоял я лишь благодаря папиной поддержке.

Фред сопровождал Бена повсюду – иногда даже на папины уроки, где Бен изредка рассказывал детям о своей работе с животными. За пять лет преподавания отец уяснил, что в мире временных учителей царит закон «съешь сам – или будешь съеден». Поэтому набитые зверушки играли неоценимую роль отвлекающего маневра: они превращали папу в чучельника. Так он избегал участи затравленного подменного учителя. Папины коллеги обычно быстро привыкали к тому, что в углу учительской торчит безжизненная лиса или детеныш капибары. Как-то, правда, одна заместительница директора захотела было возмутиться при виде дохлого филина на соседнем столе, но тут Фред очень медленно повернул к ней голову и одарил недобрым взглядом.

Папа рассказывал, как однажды мама Бена наводила порядок в холодильнике и обнаружила там усопшую морскую свинку по имени Тутлс. Свинка сто лет назад была питомцем маленького Бена (следует добавить, что умер зверек своей смертью). Так вот Бен, к тому времени напрочь про Тутлса позабывший, проплакал весь день.

– Когда Фред умрет, Бен сделает из него чучело? – спросил я у папы.

– Возможно. Отдаст таким образом дань уважения.

– А пока Фред живой, Бен не станет его набивать?

– Нет. Конечно, нет.

– Бен что, любит только мертвых животных? А живые ему почему не нравятся?

– Не знаю. Спроси у мамы. Мне надо дорисовать козу, так что давай поговорим позже, ладно?

Однако интерес Бена в таксидермии не ограничивался лишь мертвыми созданиями. Однажды я пришел домой из школы и обнаружил папу в гостиной. Он стоял на коленях перед журнальным столиком, на котором лежал белый шар размером с огромный кулак.

– Ну же ну, Том. Гляди-ка!

– Что это?

– Ш-ш-ш-ш! Тихонько, а то разбудишь.

Я присмотрелся. У шара были лапки и глазницы.

– Жаба?

– Да. На ней защитный зимний кокон. Можешь взять в руки, если хочешь, только осторожно – если ее побеспокоить, она рассердится и выпрыгнет из «домика». Еще и укусит, наверное.

Я поднял шар и увидел внутри лишь воздух – никакой амфибии. После этого отец поведал мне правду. Утром Бен заскучал и устроил вылазку в лес за Фарнли-Хаусом, отыскал там жабу, усыпил ее хлороформом и принес к себе в кабинет. Затем намазал беднягу пастообразным материалом для стоматологических оттисков, не забыв оставить щель для дыхания, и дал застыть. В конце рабочего дня наш таксидермист вернулся в лес, разрезал затвердевший материал и выпустил жабу. Та побрела прочь на заплетающихся ногах, точно одурманенный заложник на редкость доброго террориста. Бен склеил «панцирь» и одолжил его на вечер папе.

Фарнли-Хаус курировал некий Малкольм – вечно пьяный коллекционер живописи, которому было за шестьдесят. Если он и догадывался о выходках сотрудников, то виду не подавал. Мы, например, так и не узнали, чья именно рука коряво переправила надпись в конце подъездной аллеи с «Центра учебных материалов Фарнли-Хаус» на «Центр лечебных одеялов Фарнли-Хаус». Причем нормальную вывеску вернули только через месяц – раньше никто не озаботился.

В фойе Фарнли висела огромная картина кисти Альберта Уайнрайта, изображавшая обнаженного юношу. Как-то папа десять дней подряд методично рисовал на бумаге различные детали нижней одежды – стринги, плавки, шикарные семейные трусы в гавайском стиле, – затем вырезал их и крепил юноше на промежность. Утром приезжал Малкольм. Папа с Цеппелином прятались на балконе и сверху наблюдали за реакцией куратора. Обычно он секунд тридцать изучал картину недоуменным взглядом, после чего просто шел по своим делам. Ни разу не заметил Малкольм и целый выводок ежат, которых принес Бен, – хотя малыши в два счета расправлялись с остатками сырных бутербродов в учительской.

Вскоре к папиным обязанностям добавили контроль за учебными материалами, которые центр предоставлял школам. Изредка папе звонили с просьбой прислать утконоса или подлинный мушкет восемнадцатого века, однако в целом дела в Фарнли шли вяло.

К тому времени наш дом стал приютом для множества животных, к которым, по мнению папы, в Фарнли относились без должного уважения. Удивительно, но я лишь через двадцать лет понял, что белый медведь в прихожей – это странно. Вместе с пониманием пришли вопросы. Как папа уместил чучело в багажник машины? Действительно ли Полу Эбботу запретили у меня ночевать лишь потому, что он «не мог спать в чужом доме без света»? Или все не так просто? Когда Пол закрывал глаза, что именно его пугало? Банальный мрак – или мысль о гигантских когтях и огромной зубастой морде в нескольких футах под кроватью?

У белого медведя, честно говоря, был немножко слабоумный вид и чуть перекошенная морда, поэтому настоящего страха в сердца гостей мишка не вселял. Гораздо больше жути навевал детеныш аллигатора, который спал в ногах моей кровати летом 1985 года. Он быстро завоевал мне популярность у одноклассников. Как-то у нас остался ночевать Даррен Кестембаум, и я подсунул ему, спящему, чучело под нос. После этого случая по классу мистера Хайланда пополз слушок, будто я держу дома живого аллигатора. Слух я не поддерживал, но и не опровергал.

К сожалению, когда мы с одноклассниками начали активно приглашать друг друга в гости, чучело уже переехало к Цеппелину и, соответственно, к его бабушке. Последняя подтыка́ла зверушкой щель под дверью – чтобы не дуло. Однако моих новых друзей, которые в отсутствие аллигатора угощались лишь рисовым пудингом, вполне утешило явление папы в обнимку с чучелом оцелота.

– Это Тибблз, – объявил родитель. – Я взял его в обществе защиты животных. У Тибблза не самый лучший характер, но с друзьями он ладит.

Когда Фарнли-Хаус закрыли, его коллекция разошлась по заведениям поменьше, а многих животных попросту разобрали по рукам. Белый медведь, все хорошенько обдумав, решил в конце концов поселиться у сторожа Эрика – тот жил в маленькой квартирке недалеко от центра Ноттингема и не страдал от обилия гостей женского пола. Оцелот отошел Цеппелину и стал ездить на задней полке его «Форда-Капри» первой модели. Оцелоту часто составлял компанию сурок, вместе они выгодно выделяли Цеппелина среди прочих кавалеров Восточного Мидленда – те довольствовались пушистыми кубиками на зеркале да хвойным освежителем.

Неясыть, лису и африканскую бамбуковую крысу папа забрал к нам. Все они еще несколько лет выполняли роль то домашних стражей, то обучающих пособий, то реквизита для розыгрышей. О дальнейшей судьбе зверушек история умалчивает. Подошло ли к концу их посмертное существование? Или продолжается несмотря ни на что? Не превратись я внезапно в юношу и не утрать на время увлечение миром природы, я бы, конечно, за этим проследил.

– А, старенькая такая? – протянула мама, когда я спросил у нее про бамбуковую крысу. – Не знаю… У нее под конец лапа отпала, точно помню. По-моему, я отвезла крыску на ярмарку старинных вещей, и там ее купила моя подруга Сандра. Ой нет, наверное, не ее, а лису.

Словом, единственным животным, которое пережило мои подростковые годы, стал вовсе не дикий зверь, а вест-хайленд-терьер. Я звал его Рагсом, в честь электронной собаки из фильма Вуди Аллена «Спящий». В одиннадцать лет я этот фильм просто обожал. Наш Рагс, правда, не умел так обаятельно вилять хвостом, как его тезка, и не мог похвастать такой же белоснежной мягкой шерсткой. Зато летом мы уезжали в отпуск – иногда на целый месяц, а он послушно сидел в окне и охранял дом. Насколько я знаю, в общество защиты животных на нас никто не жаловался. Хотя в 1988 году мы, по возвращении из Италии, застали у своей калитки бледных встревоженных соседей. Бедные Деннис и Рома! Каких моральных сил стоило этим милым людям поведать нам трагическую весть: наш любимый песик за все две недели «ни разу не шевельнулся».

В конце восьмидесятых – начале девяностых Рагс выдержал несколько переездов и дотянул до дома под Окволдом. Прожив в нем два года, однажды летом верный пес, не сломленный возрастом и частыми трепками со стороны кота Монти, пустился в свое самое героическое и самоотверженное приключение.

По узкому переулку, где стоял наш дом, ездило не слишком много транспорта. Зато тот, что ездил, прекрасно мог бы вписаться в какую-нибудь безумную компьютерную гонку: мешанина из лошадей и грузовиков для перевозки скота (рядом имелся ипподром); тракторов и комбайнов, угнанных «Фордов» и патрульных машин. Далеко не все участники этого карнавала вызывали улыбку, но был среди них один… Каждую неделю мимо нас катил инвалидный электроскутер, управляемый тучной дамой в очках, и на крыше его гордо восседал джек-рассел-терьер.

Я понятия не имею, где эта дама-инвалид жила и куда она путешествовала каждый вторник, но вид у нее был весьма целеустремленный. Ехала она всегда строго посредине улочки и хранила полную невозмутимость на воинственном лице, если за ней вынужденно плелся какой-нибудь фермер или местный лихач. Джек-рассел вел себя точно так же. Порой за скутером выстраивалась очередь из трех-четырех машин. Моя спальня и папин кабинет выходили окнами в проулок, и мы часто бросали работу, чтобы полюбоваться забавной процессией. Однако в тот день, когда дама попала в аварию, мы с папой работали в саду по другую сторону дома.

– Охренеть! Это ты? – вопросил папа, щелкнув садовыми ножницами.

– Что – я?

– Так офигительно заскрипел. Как тетка из шоу «Монти Пайтон».

– Сто лет уже так не делаю.

«Пааааааааам!»

– Вот опять. Дошло? Точно как тетка из скетча про спам.

– Дошло. Только это не я. Я даже губами не шевелил!

Мы оба рванули на каркающий звук – прочь из сада, через калитку, вниз по тропинке в сторону фермы Паттенов.

Колесо, торчащее из канавы шагах в двадцати от тропы, мы заметили одновременно. Скутер крепко застрял, его возница застряла внутри еще крепче. От нее-то и исходили странные звуки. Поначалу, наверное, она звала: «На помощь!» Но время шло, надежда на человеческое вмешательство таяла. Крики постепенно переродились в отчаянные, безысходные мольбы к милосердным воронам.

Чтобы перевернуть скутер с застрявшей внутри дамой – ее, как мы узнали, звали Берил, – нам с папой пришлось залезть в канаву и изо всех сил поднатужиться. Позволь мы себе кряхтеть-пыхтеть, было бы чуть легче. Но мы, красные от напряжения, толкали и тянули молча. Наши стенания в сложившихся обстоятельствах звучали бы бестактно – учитывая комплекцию Берил. Когда скутер встал на колеса, я испытал невероятное облегчение. Не только потому, что Берил оказалась цела и невредима, но и потому, что не пришлось звать на помощь Фрэнка, как предлагал папа. Наш сосед-лисоненавистник ужасно меня возмущал. Он наверняка прихватил бы с собой ружье в надежде избавить от мучений кого-нибудь мордатого и четырехлапого.

– Пааааааааам! Что произошло? – произнесла Берил. – Ехала себе, ехала и вдруг потеряла контроль и улетела с холма.

Мы убедились, что скутер на ходу, и папа спросил, не отвезти ли ее домой.

– Нет-нет. Я сама, пааааам! – ответила Берил.

Вернувшись к вертикальной жизни, она почему-то не перестала издавать каркающие монти-пайтоновские звуки.

– Я вас тут частенько вижу, – сказал папа. – И на крыше собачку вашу. Ей, похоже, нравится.

– А, да, мой Билли. Он там, наверху. – Берил ткнула в сторону крыши скутера.

Мы с папой нервно переглянулись и еще раз осмотрели крышу. Никаких сомнений – собаки не было.

– А… Ну да. Точно? – спросил папа у Берил.

Сердце у меня ушло в пятки. Как мы могли забыть о джек-расселе? Может, он перелетел через живую изгородь в поле? Или полураздавленное собачье тело так и лежит на дне канавы? Неужели все-таки придется звать Фрэнка с ружьем?

– Уверена. Наверху, на небесах. Теперь-то он счастлив. Я его, бедолагу, на прошлой неделе усыпила.

Мы, естественно, не хотели демонстрировать радость по поводу кончины Билли, однако на наших лицах проступило неприкрытое облегчение.

Следующая реплика Берил добила нас с папой окончательно.

– Но ваш-то дружок в порядке, надеюсь? Я видела его у вас за окном. Белая кудрявая лапочка. Такой умница, всегда на страже. Не то что Билли. Тот в жизни не сидел спокойно.

Папа никогда не был мастером-джедаем в умении взвешивать каждое слово – обычно говорил сразу, что в голову приходило. Но тут он благоразумно помедлил. Эта женщина только-только потеряла своего, возможно, единственного друга. Не огорчит ли ее весть о еще одной собачьей смерти?

– А, вы о Рагсе? Он отлично себя чувствует. Он у нас живее всех живых.

На протяжении следующих шести месяцев Берил продолжала ездить по проулку. Рагс всегда стойко ее приветствовал. Иногда я или папа для убедительности пересаживали пса на другое окно или подпирали его подушкой. Однажды я при появлении Берил взял Рагса на руки и помахал его лапкой. Она вроде бы ничего не заподозрила, но я оказался близок к провалу, как никогда. Хрупкие суставы Рагса чуть не выдали меня с головой. Больше я таких представлений не давал. Мне было двадцать с небольшим, и я обожал устраивать розыгрыши. Однако я не имел ни малейшего желания пугать престарелых леди, салютуя им оторванной собачьей конечностью.

К тому времени Монти своими задними лапами уже основательно подпортил Рагсу шубку. Челюсти пса начали крошиться и обнажили некую субстанцию, похожую на затверделые опилки. Я подумал, не отнести ли беднягу на перетяжку. Только кем я тогда стану? Одно дело – быть хозяином набитого пса и совсем другое – знать, где таких псов лечат.

Рагс выдержал еще один переезд, в нынешний дом моих родителей на границе Ноттингемшира и Линкольншира. Деревушка Калтертон так и пышет сельским духом, она окружена заливными лугами и фермами, однако обычные «Рендж-Роверы» ездят здесь чаще угнанных машин. Соседи не просят папу кого-нибудь пристрелить, ему не приходится устраивать облаву на сбежавшего жеребца и перекрывать дорогу своим автомобилем. В Калтертоне обитает очаровательная шетландская пони по имени Глэдис, хозяева которой позволяют ей бродить по всей округе. Но Глэдис очень благовоспитанна. Она, в отличие от двух подопечных шетландцев Паттенов, никогда не забредает без приглашения к соседям на кухню и не ворует там кошачий корм.

Монти не стало много лет назад, а последняя кошка родителей, Дейзи, умерла от рака в 2007-м. Ушан со сверчком так и не превратились в чучела, поэтому в новый дом они не переехали. В 2004-м мне позвонила мама и сказала, что ее самая старая декоративная курочка, Эгата, наконец испустила дух. Перед тем она много раз вводила всех в заблуждение, засыпая «мертвым сном». Новость меня опечалила и одновременно сбила с толку: я-то пребывал в уверенности, что Эгата умерла еще в 1997-м.

– Так и есть, – подтвердила мама. – Но я потом решила переименовать Снегоступку в Эгату. Ей, по-моему, так больше нравилось.

Что же касается Рагса… Хотел бы я сказать, что был с ним до печального конца, но на самом деле исчезновение Рагса я заметил далеко не сразу. Произошло это в 2007 году. Я регулярно проведывал родителей. И вот как-то во время такого визита я, до того уже несколько недель не вспоминавший о старом псе, вдруг растерянно оглядел гостиную. В ней не хватало привычного затхлого духа. Думаю, мама поступила несколько жестоко, когда отправила Рагса на переработку вместе с садовыми отходами. Однако я вынужден спросить себя: что бы в такой ситуации сделал я? Едва ли здесь подошли бы похороны с кремацией. Сомневаюсь, что, изъеденный молью, Рагс заинтересовал бы собой какой-нибудь музей или интернет-покупателя. У мамы было много друзей, питавших мистическую страсть к ретродиковинкам. Только вряд ли эти друзья нашли бы место для Рагса в своей антикварной лавке.

У нас с родителями было много общих интересов, вот только по времени они никак не совпадали. Пока мама с папой слушали Нила Янга, я увлеченно играл в гольф. Теперь я бы предпочел иметь родителей, слушающих Нила Янга, а они сводят меня с ума громким французским рэпом или африканской какофонией. Мало того, сейчас, когда уже слишком поздно, я мечтаю возвращаться в дом, куда без приглашения забредают шетландские пони и воруют еду у семи полубездомных котов. В дом, где с холодильника на меня высокомерно посматривает оцелот. «Ну почему, когда хочется, у родителей нет ни одного приятеля с филином?» – гадаю я, размышляя над этим жестоким парадоксом.

В пруду на заднем дворе мама с папой теперь держат раскормленных ярких рыбок. Еще родители хвастают, что в их саду временами находят приют королек, овсянка, дрозд-белобровик и несколько черных синиц. Летом в гостиной мама проводит занятия по рисованию с натуры и распахивает настежь застекленные двери. Культурную атмосферу престарелого собрания оживляют веселые зяблики и лазоревки – прыгают на заднем фоне, клюют семечки и орешки. Как-то раз натурщица, полулежавшая в расслабленной позе, заметила на птичьей кормушке большого пестрого дятла и вскочила с криком: «Черт побери! Это кто, ту́пик?!»

– Ну откуда тупик в Калтертоне? – вздыхала мама.

История забавная, но я в ней, честно говоря, на стороне натурщицы. Ничего не имею против птиц, однако мне интересны лишь пернатые крупной весовой категории. Наверняка в будущем – видимо, когда родители уже заведут себе другое хобби – мой скрытый орнитологический ген наконец проснется. Ну а пока птицы для меня – лишь пятнышки в вышине. Я не испытываю желания рвануть к ним туда или спустить их сюда.

– Не пора ли вам завести нового питомца? – часто спрашиваю я маму.

Она отвечает, что думала об этом, но ей не хочется беспорядка.

Я предлагаю собаку.

– Ой, нет. Слишком много мороки.

– Тогда козлика?

– У-у… Вряд ли. Они с папой начнут бодаться.

– А свинки? Свинки очень дружелюбные.

– Да. И можно забыть о поездках в отпуск.

Обычно мама благосклонно воспринимает мое предложение завести кота. Мы даже намечаем поездку в приют для животных, но она всегда передумывает.

– Не знаю… Может, попозже. Хочу жить в чистом доме.

У мамы откуда-то взялось дикое представление, будто маленький клочок шерсти и редкая рвота одного-единственного котика создают «грязь».

Мама видела, как выглядят мои ковры, если их три-четыре дня не пылесосить, поэтому я с удивлением слышу ее слова:

– Могу, если хочешь, забрать кого-нибудь из твоих котов. Они у тебя хоть ласковые. А из приюта не известно, кого принесешь.

Я отрицательно мотаю головой и удивляюсь маминой наивности. Неужели непонятно, что «ласковость» не была заложена в моих бандитах генетически? Я вырабатывал ее много лет, потакая кошачьим капризам. Без копченого лосося и под страшный грохот папиных шагов она мигом испарится.

– Что обсуждаете?

В кухню входит папа с голым торсом, в мешковатых штанах и с электрической зубной щеткой в одной руке. В другой руке у него пакет с личинками комара – корм для рыб, купленный в воскресенье на рынке. На ладонях шариковой ручкой нацарапан список дел: «СВАРИТЬ ПТИЦАМ ОВСЯНКИ», «ПОЗВОНИТЬ В УПРАВУ» и «КОМПОСТ?». Папа открывает рот, чтобы поучаствовать в нашем разговоре, но тут видит двух уток, приземлившихся в пруду.

– Ах, вы падлы такие! Опять воду баламутить! Шеи, к чертям, посворачиваю!

Он швыряет на кухонный стол жужжащую зубную щетку и бежит в сад.

Вскоре я иду за ним. Папа стоит у воды. Он нашел старую рубашку, забытую вчера во дворе, натянул ее на себя. Молодец. Шею уткам родитель не свернул – в глубине души он их любит, это все пустые угрозы. Но птиц папа испугал, и в сад вернулось спокойствие.

Его тут же нарушает лихой свист, которым папа обычно зовет рыб на обед. Я абсолютно уверен, что свист этот – плагиат, недоброкачественная копия звука, которым я подзываю своих котов. Зачем вообще свистеть рыбам? Однако я молчу и старательно изображаю интерес. Папа показывает мне сначала одного карпа кои – очень толстого, который съедает почти весь корм, – потом другого карпа кои – не такого толстого, но тоже весьма упитанного. Этот подбирает угощение, которое не заглотил толстый. Папа ложится на живот, свешивает голову через край пруда, любуется. Он явно ждет, чтобы я лег рядом. Как в детстве, когда мне было семь лет: мы тогда вместе соорудили пруд и запустили туда плавунцов, собранных на озере в конце дороги.

Над нашими головами что-то шумит, и папа резко переворачивается на спину.

– Ах ты ж черт! – кричит он, глядя в небеса. – Гляди! Канюк. Вот это да!

Я поднимаю взгляд и успеваю заметить огромную черную тень, стрелой мелькнувшую над домом. Выглядит невероятно. Такую птичку я вполне способен оценить, это вам не крошечные точки в вышине. Я подыскиваю слова, чтобы выразить свое изумление.

– Весьма… впечатляюще.

Слова эти искренние, но, стоит им вырваться, и я понимаю, что звучат они безлико, даже насмешливо. Опять я дал маху. А ведь птица меня действительно потрясла.

Папа встает, стряхивает со штанов траву.

– «Весьма впечатляюще», значит? Больше ничего сказать не можешь? – ворчит он и идет в дом дочищать зубы. – Счастья своего не понимаешь.

Выдержки из дневника кошатника

11 декабря 2007

Сегодня под задней дверью жутко орал какой-то кот. Хорошо, у моих красавцев нет такого кошмарного голоса. Вышел во двор. Крикун оказался моим.

1 марта 2008

Сегодня Медведь слопал последнюю банку своих любимых консервов «Апплос». Он ел и непрерывно мяукал – будто намекал мне, как важно поскорее заказать новую порцию. Коты часто мяукают, выпрашивая еду. Но Медведь – первый на моей памяти, кто мяукает во время еды.

12 марта 2008

Видя, как мои коты обнюхивают друг другу носы, я каждый раз испытываю удивление: неужели они думают, будто с прошлой встречи что-то поменялось?

4 сентября 2008

Многие музыкальные группы на закате карьеры «работают над новым звучанием». Самое удивительное, что коты делают то же самое.

14 сентября 2008

В своей журнальной колонке скандально разведенная, скандально бездетная и скандально обожающая котов Лиз Джонс пишет, что ее бобтейл стал плохо себя вести. «Он постоянно на меня прыгает, – жалуется она. – Даже когда на мне новенький пиджак от Дриса Ван Нотена». Фраза эта интригует сама по себе, однако слово «даже» делает ее шедевром. Казалось бы, собаки должны отличать дизайнерские пиждаки от повседневных – ан нет. Кретины от культуры! Цинично, конечно, такое заявлять, но я не удивлюсь, если станет известно, что этот бобтейл даже не прочел сентябрьского выпуска «Вог».

18 сентября 2008

Все еще не могу поверить, но я только что употребил термин «размахивать лапами» в записке уборщице.

19 сентября 2008

Признаки того, что очередное лето в рыночном городке подходит к концу: 1) посвежело; 2) яблоки опадают; 3) Медведь не уходит далеко от дома; 4) Пабло-летний начал увеличиваться в объеме; 5) ночью никто не взломал мою машину.

13 октября 2008

«Над новым звучанием» теперь работают два кота. Дом стал напоминать берлинское содружество Игги Попа и Дэвида Боуи в конце семидесятых – только когтей побольше.

15 октября 2008

С интересом замечаю, что в арсенале Медведя появился новый звук, «моче-мяу». Не могу сказать, будто воспринимаю его однозначно плохо – он выполняет роль системы оповещения. Вроде дымовой сигнализации – только вместо дыма, понятное дело, моча.

21 октября 2008

Почему на страницах «Санди таймс» так мало знаменитостей делятся подробностями ежедневной уборки кошачьей рвоты? А ведь данное занятие распространено повсеместно.

24 октября 2008

Я люблю своих котов, и они, по-моему, хорошо ко мне относятся. Только временами у меня возникает неотвязное чувство, будто мурлычут они не столько ОТ меня, сколько НА меня.

5 ноября 2008

Обнаружил в почтовом ящике послание о пропавшем попугайчике. Побежал проверять кошачьи морды на предмет перьев. Вроде чистые. Упомянутый попугайчик отзывается на кличку Чарли, разговаривает и «совсем ручной». Я в состоянии совладать с целым ворохом религиозных брошюр, торчащих из почтового ящика. Но с таким душевным потрясением – нет, не могу.

13 декабря 2008

Начинаю раскаиваться в том, что дразнил Джанета за падение с перил – он только что тайком подполз к моей сумке для гольфа с явным намерением сделать туда «пи-пи».

16 декабря 2008

Много ли у твоего кота друзей на «Фейсбуке»? Да, если среди них есть целых четыре пушистика по кличке Мяу-Президент.

4 марта 2009

Несколько дней принюхивался к «аромату» внизу и искал, что сдохло. Мистика какая-то. Так может вонять только полусгнившая рыба, вся в личинках, застрявшая посреди кошачьего лаза. Оказалось – полусгнившая рыба, вся в личинках, застряла посреди кошачьего лаза.

14 мая 2009

Кошачья кличка месяца: Ф. Кот Фицджеральд (из книги Гаррисона Кейллора «Понтон»).

15 мая 2009

Шел по кухне. Случайно смахнул с батареи наволочку. Наволочка спланировала и легла плащом на очень горделивого кота. Он стал похож на жалкую копию супергероя. Очень горделивый кот побрел по кухне – уже совсем не такой горделивый. Откровение: не спешите прятать наволочки.

24 июня 2009

Я погладил бороду. Не самая увлекательная история, согласен. Но кое-что добавляет ей интереса: упомянутая борода была фальшивой, валялась после вчерашнего маскарада на полу в спальне, а я принял ее за кота.

28 июня 2009

Существует такая фраза: «Бывает, ты ешь Медведя, а бывает – Медведь ест тебя». Только в этой фразе не хватает еще одной правды жизни: бывает, Медведь ест «Рагу из кролика с цыпленком в нежном соусе», а ты жуешь рядом бутерброд с вареньем и давишься слюной от запаха кошачьих консервов.

17 июля 2009

Знакомый знакомого на музыкальном фестивале «Латитьюд» в Саффолке, сегодня: «Ой, вы же кошатник!»

Я (с обидой): «Не только».

Надпись на зонтике над моей головой: ««ПУРИНА» – ПИТАНИЕ ДЛЯ КОШЕК!»

20 июля 2009

По ошибке купил целую партию развесного корма «Феликс: какой на вид, такой и на вкус» (второе название «Как воняет, так и аппетит вызывает»). Похоже, коты собираются звонить в общество защиты животных.

25 июля 2009

Производителям кошачьего корма «Феликс: какой на вид, такой и на вкус» (второе название «Как воняет, так и аппетит вызывает»). Оказывается, вы не лгали (это не похвала).

4 августа 2009

Я изобрел новое блюдо – мешомлет. Настоящее кулинарное открытие. Удивительно, почему его не изобрели раньше. Примечание: считаю неубедительным ответ: «Потому что это просто смесь из жутко горелого омлета с одной кошачьей шерстинкой».

6 августа 2009

Странно: готов поклясться, что я написал в поисковике слово «кот». Судя по результатам, я отправил запрос про «все мыслимые и немыслимые кошачьи беды».

8 августа 2009

Ральф довольно сильно меня укусил. То было наказание за непростительную ошибку: я вычесывал его кошачьей варежкой всего лишь семь минут. Он-то, видимо, изучал какую-нибудь «Настольную книгу по уходу за избалованными ранимыми котами-идиотами» и рассчитывал на «законный» двадцатиминутный массаж. Варежка эта считается полезнее обычной щетки и вызывает у всех моих питомцев разную реакцию. Разную – но одинаково бурную. Джанет сначала беспомощно мяукает от каждого прикосновения, потом переворачивается на спину и начинает грызть обидчицу. Медведь шустро трусит прочь. Бутси с Пабло ее одновременно и любят, и ненавидят: улепетывают со всех ног и возвращаются за новой порцией сладостных варежкиных объятий. Ральф с Шипли мечтают о том, чтобы она терзала их круглые сутки. На себе я варежку не пробовал – опасаюсь последствий. Она представляет собой жалкую копию моей старой массажной варежки, но стоит дороже. Та была двусторонней: один бок жесткий, рельефный, а другой – мягкий, войлочный. Ди заставила меня ее выкинуть: мол, «уж больно она страшная». Нынешняя варежка, конечно, здорово вычесывает шерсть и массажирует, зато приводит к колото-резаным ранам. Доказательство – два маленьких, но удивительно глубоких прокуса на моем пальце. Так что спасибо, обойдусь как-нибудь без нее.

17 августа 2009

Многие считают, будто взрослые коты не плачут. Эти многие не знакомы с моими котами.

1 сентября 2009

Позвонили дядя Пол и тетя Джейн, рассказали, что вчера утром обнаружили в своей кровати черного, как дьявол, кота Эдди. Тот положил голову на подушку между хозяевами, а одеяло натянул по самые плечи – «прям мужичок». Не менее удивительная история произошла, когда Пол возился в саду и вдруг получил в лицо струей из шланга. Дядя подумал на соседей, но тут понял, что жидкость выпустил Эдди – кот решил пометить тот самый куст, под которым хозяин рвал сорняки. Но самое невероятное случилось, когда к Полу в супружескую постель залез сбежавший из клетки хомяк. И не просто залез, а устроился спать у хозяина под боком.

11 сентября 2009

В завтрашней «Таймс» выйдет моя статья о коррумпированном президенте Тайваня Чэне Шуйбяне. Ладно, не о нем. О котах.

14 сентября 2009

Смотрел фильм «Свистни по ветру» шестьдесят первого года. Дошел до котят в коробке. Следующие три сцены не видел – думал о том, что котята-актеры уже умерли.

18 сентября 2009

Я еще помню те лихие, вольные времена (минут тринадцать-четырнадцать назад), когда полы в кухне не были забрызганы кошачьей рвотой.

20 сентября 2009

Получил письмо из Италии, где вышла моя книга «Под лапой». «Я купить ваша книга “Человек и двадцать четыре лапы”… выходит в Италия… Спасибо за любовь к кошки, как нам». Кажется, я хочу переехать в Италию.

22 сентября 2009

Медведя только что во сне жутко потрепала собака. Не знаю, как, но я учуял йоркширского терьера.

7 октября 2009

Утром обнаружил за порогом спальни мокрую недожеванную дохлую мышь. Из чего делаю вывод, что сегодня важный день.

1 ноября 2009

Купил котам безопасную мышь «естественного вида», начиненную кошачьей мятой. Коты отвергли безопасную мышь «естественного вида», начиненную кошачьей мятой. Прямо как в детстве, когда мама уверяла меня, будто халва «еще вкуснее шоколада», только теперь в роли мамы – я.

17 ноября 2009

Сегодня у нас дома произошло большое семейное недопонимание. Моя фраза: «Коты иногда могут быть мерзавцами» вовсе не была официальным разрешением.

30 ноября 2009

Коты вновь стали приносить под двери гостевой комнаты головы и внутренности полевок. Попросил нагрянувших гостей обуть тапки.

Гости: «Это еще зачем?»

Я: «Холодно очень, о вас переживаю».

4 января 2010

Я наблюдаю за тем, что сегодня происходит в моем доме и за его стенами, и невольно вспоминаю известную скандинавскую поговорку: «Покажите мне немного снега, и я покажу вам кучу котов, которые ведут себя, как полные недоумки».

15 января 2010

Увидел на ковре в гостиной разноцветное яйцо. Подумал: «Опять проклятые коты свалили с полки расписное яйцо». Поднял яйцо. Настоящее. Смыл яйцо с рук.

2 февраля 2010

Обнаружил в кошачьем журнале запись: «Мышь. Местный консервативный клуб. Второй сморчок!» О чем это?

7 марта 2010

Только что спас утенка. Спас? Точнее, поднял его с ковра, забрал из-под носа у четырех скучающих котов. Птенчик неуклюже полетел в кусты.

Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию книги.

Примечания