Читать онлайн книгу «Почти англичане» автора Шарлотта Мендельсон

* * *

Мы в Трансильвании, а Трансильвания – это не Англия. Наш уклад жизни отличается от вашего, многое здесь покажется вам странным. Брэм Стокер, «Дракула»

Невероятно трудно стыдиться родного дома. Чарльз Диккенс, «Большие надежды»[1]

Значения венгерских слов и выражений, употребляемых в тексте, приведены в конце книги.

Пролог

Четверг, 29 декабря 1988 года

Они об этом еще не знают, но волк уже у ворот.

Семь часов, лунный вечер, исход декабря: ужасное время для вечеринки, а гости вот-вот прибудут. После всех приготовлений и хлопот жильцы квартиры номер два в Вестминстер-корте совершенно выбились из сил, а ведь столько еще нужно успеть! С пяти часов все на ногах: натирают до блеска каждую безделушку, пылесосят полы под многочисленными коврами, раскатывают тесто, нарезают огурцы; дел невпроворот, если хочешь, чтобы вечер прошел безупречно, то есть именно так, как он и должен пройти. Сейчас, пока Маринины бабушки прилегли отдохнуть, она вместе с мамой стоит в своей комнатке перед шкафом, смотрит в зеркало и старается не паниковать.

– А школьный джемпер нельзя надеть? – спрашивает Марина. – Он из овечьей шерсти, это стильно.

– Наверное, недостаточно стильно, – говорит ее мама Лора. – Ты же знаешь, они терпеть не могут… неважно. А как тебе зеленое платье?

– Может, длинную юбку? Где она? Ох, а бабушка что говорит?

– Не знаю, – отвечает Марина, и влажный блеск в ее глазах не предвещает ничего хорошего. – Я в любой одежде уродина, я…

– Дорогуша, – раздается голос с порога. Рози, Маринина бабушка, и не думает отдыхать: сегодня ей исполняется восемьдесят, и она не из тех, кого стоит разочаровывать. – Как жалко, что ты не хочешь быть красивой. Смотри, что у меня есть.

Марина оборачивается, и Рози протягивает ей блузку: оливковый атлас, расшитый резвящимися газелями.

– Лора, дорогуша, – добавляет Рози. – Ты тоже сегодня старайся.

С Лориной свекровью нельзя не считаться. Человек без железной воли не стал бы крупной фигурой в мире дамского белья. Лора сглатывает комок.

Нахмурившись, она изучает свое отражение: взмокшие волосы, стыдливо-бледная кожа англичанки, родившейся вдалеке от моря. «Спаси меня», – думает Лора, когда в зеркале мелькает рябая рука.

Та неуверенно кивает и спрашивает вполголоса:

В любой другой день у Лоры от этих слов встрепенулось бы сердце, но сегодня бдительность притупилась – все мысли заняты резкой укропа.

– Дорогуша, – снова доносится от двери, – быстрее. Надо ложить саль-фетки.

– Иду, – откликается Лора и, повернувшись к дочери, шепчет: – Милая, позже поговорим, обещаю. Хорошо?

Часть первая

До чего же людям нравятся вечеринки, особенно по случаю больших юбилеев! Некоторые гости, почти такие же старые и нетерпеливые, как виновница торжества, явились всех раньше с огромными коробками конфет и вызывающе глядят по сторонам. Всякий раз, когда в прихожей раздается звонок, Марина или ее мама бросается к двери. Проще оставить ее открытой, но обитатели Вестминстер-корта озабочены безопасностью, и на то есть причины. Бейсуотер – район с подмоченной репутацией; раз или два за вечер какой-нибудь незнакомец неизменно пытается просочиться в дом. Лучше не испытывать судьбу, поэтому двери закрыты.

Как бы там ни было, внизу, во второй квартире, шум стоит неимоверный. Все едят, курят, сплетничают и знать не знают о незваных гостях.

Глядя на тех, кто спешит укрыться в доме от дождя, зарядившего на убогой улочке, трудно заподозрить этих людей в способности производить столько шума. В Гайд-парке, на дневном моционе, их легко принять за обычных пожилых лондонцев в предвкушении тихого вечера – с чашечкой чая, котлеткой и журналом «Рейдио таймс».

Во всяком случае, сами они видят себя именно так.

А вы подойдите ближе. Их обычное обращение – «дорогуша». Присмотритесь: разве такую жестикуляцию встретишь в Суррее? Как драматичен изгиб их бровей! А волосы, зачесанные назад, разве не наводят на мысли о «Носферату»? Эти люди подчеркнуто официальны, и вместе с тем энергия бьет через край: вы будто попали в театральную костюмерную пятидесятых годов, а не в тесную лондонскую квартирку в полуподвале. В сумках у них – маковые пироги с локоть длиной и пралине в бархатистой обертке, привезенные контрабандой из Берна. Их духи пахнут как воздух в сотне универмагов. Что они говорят? Ни слова, ни звука не разберешь. Их язык совершенно непроницаем – мегмашитататлан, эрёк кевалошаг, – а если и услышишь родную речь, то искаженную дактилем: «Пи-кадилли», «сти-ральная ма-шина», «Вест-минстер-корт»; знакомые слова, укрытые снегом, лапником и темнотой.

А где же Мариночка, внучка этого дома? Скромно сидит в ногах у бодрой юбилярши, разменявшей девятый десяток? Любезничает с юным бухгалтером, благосклонно выслушивая комплименты в адрес вышитого передника? Только что была здесь и так нарядно одета: конечно, не по последней моде, но, учитывая все обстоятельства… И всегда вежливая – семье есть чем гордиться! Очень странно: куда она подевалась?

– Бульдог сюлетешнап! С днем рожденья, Рози! – восклицают гости. – Кезет чоколом! Целуем вашу ручку! – Некоторые и целуют: кто ручку, кто щечку; самых юных подводят к виновнице торжества – выказать почтение.

Поглядишь на них, и французы покажутся сдержанными, англичане – неповоротливыми. Поцелуи, дружеские щипки – будто вихрь кружит по квартире, а в центре него два поколения ее обитателей, три старушки и брошенная жена.

Марина, этим вечером известная как «Ма-ринака» и «Ма-ца», заведует верхней одеждой. Шкафы в прихожей забиты мехами, дубленками и плащами; в комнате двоюродных бабушек море головных уборов поглотило обе кровати. И хотя до Бескрайней Степи им еще далеко, одежды все больше: растут горы беретов и фетровых шляп, прибывают теплые кожистые клешни перчаток.

Воздух в квартире отдает туберозой, тмином и чесноком – неизменным душком центральноевропейского гостеприимства. Марине, впрочем, не до радушия. Последний час все только и делают, что тискают ее щеки, восхищаются красотой ногтей и густотой ресниц, поучают, советуют, сватают. Это выше человеческих сил, а впереди еще целый вечер. Скоро, после краткой передышки, чужие взгляды снова начнут раздевать ее и оценивать, словно какой-нибудь фрукт. Марине не привыкать. Ее с детства учили относиться к расспросам и поцелуям так, будто нет ничего приятнее, – как бы ни клокотало в груди. Вот только Марина уже не та, что раньше. Чужое внимание невыносимо, потому что жизнь превратилась в сплошное несчастье, и винить в этом некого, кроме себя. Марина предала семью, сбежала от них, а теперь отчаянно хочет вернуться.

Это один из мудрых и вдохновляющих принципов, которые она собирает с недавних пор; их уже сорок три – шесть на латыни, – но пользы от них никакой. Они не спасли от худшего в ее жизни выбора: Кум-Эбби, школы-пансиона. Марина захотела стать другим человеком, сбежать всего на два года, а теперь пожинает то, что посеяла.

Марина сидит на краю широкой кровати Жужи, младшей из двоюродных бабушек и самой красивой – она спит на шелковых подушках, чтобы не было морщин. «Жужи скривилась бы, если б меня увидела», – думает Марина, вытирая нос и избегая смотреть на свое отражение в зеркале над туалетным столиком. Слезы уродуют, и, чтобы остановиться, она кусает пупырышки на внутренней стороне губы, чувствуя вкус отваги: кровь и железо. Пусть у нее нескладное тело и вездесущие веснушки, нужно быть смелой, несмотря ни на какие изъяны. В их семье женщины всегда были смелыми.

В гостиной (и столовой по совместительству) вечеринка в самом разгаре. Чего тут только нет: холодный суп из кислой вишни, куриный паприкаш, лапша в масле, голубцы, краснокочанная капуста, кисло-сладкий огуречный салат, холодный крумплишалата с корнишонами, шнитт-луком и горячим паприкаш крумпли с сосисками. Кто-то поймал последнего в Лондоне карпа (или окуня? или леща?), сделал из него (кажется, все-таки из «него») заливное с морковью, и надо же, несмотря на сомнительное происхождение – не озеро Балатон, а какой-то пруд неподалеку от Вейбриджа, – угощение, по общему мнению, вышло на славу. Розины сестры – непорочная Ильди и красавица Жужи – сияют, как ангелы сквозь туман. Тут и шницель, и паштет из гусиной печенки, и польская салями, и любимые Ильдины полочинта с начинками на любой вкус: грецкие орехи и ром, творожный сыр, изюм и лимон, и даже (если среди гостей вдруг найдется вегетарианец) шпинат с едва различимой ноткой бекона. Кто-то принес огромный, кольцом закрученный бычий язык, на вид ровно такой, как вы и боялись. А в темной кухне, в дымке розовато-желтого света из окна на общую лестницу, один-одинешенек на блюде чешского хрусталя ждет своего часа гвоздь вечера, кулинарный шедевр – «птичье молоко», iles ﬂottantes[2] или мадартей – пышногрудый остров из сваренных в сахаре яичных белков, наполовину утопленный в море ванильного крема.

– Прекрасно! – восклицают гости: одно из редких понятных слов в непроницаемой стене разговора. Им приятно, что Ильди в свои восемьдесят два года готовит еду, которую они помнят: пропускает нокедли через машинку, рубит оленьи кости, растапливает масло. Ну не дивная ли семейка! Конечно, уже не те, что раньше, но, дорогуша, кто из нас тот? Марина, что ни говори, ужасно хорошо воспитана: такая уважительная, такая вежливая; недавно поступила в школу для английских аристократов – и кто знает, чем все обернется.

Среди гостей уйма кузенов с уменьшительными именами одно сумасбродней другого: Пуби, Гоби, Лоци. Один из них явился с супругой, которая зажала у окна Лору и учинила допрос.

– Дорогуша, – говорит она, – ты расскажи что-нибудь.

Лора, хотя и прожила тринадцать лет бок о бок с пожилыми венгерками, наблюдая за их повадками, как незадачливая Джейн Гудолл[3]; хотя и была когда-то замужем за сыном Рози; хотя и подарила ей единственную внучку, – но уменьшительного имени так и не получила. Венгерский дух не подхватишь, как насморк: сестры ввели их с Мариной в свой дом, окружили заботой, осы́пали поцелуями, но Лора так и осталась для них непонятной домашней зверушкой.

– Нет, правда, – говорит она. – Я ведь даже…

– Про-фессионально го-воря. Ты знаешь, однажды я была директор музея? Очень большой музей в Чехо, – самодовольно сообщает кузенова жена, позвякивая браслетами на дряблом запястье. – А ты? Ты больше не сек-ретер у прекрасный доктор?

Кузенова жена качает головой. Эта женщина в летах одета в блузку, безрукавку и брюки капри (Рози называет такие бирючками). У нее безукоризненная, хотя и слишком яркая губная помада, модные очки впол-лица и бронзовая копна волос; по сравнению с остальными внешность почти заурядная.

– И… – Она протягивает Лоре пачку розовых сигарет «Собрание». – Ты одинокая, да?

– Жить с другими – удача, но одиночество. Я знаю это. – Обе женщины переводят взгляд на Лорино обручальное кольцо, давно потерявшее смысл.

– Вечер, выходной. Что ты делаешь столько время? Учишь язык? Играешь инструмент?

– Не говори, – театрально шепчет кузенова жена. – Ты имеешь бойфренд?

Лора ждала этого весь вечер. Когда вокруг столько венгров, непосредственных и безудержно любопытных, иначе и быть не могло. Бедняжке Рози они докучать не станут: исчезновение ее младшего сына Петера, который бросил жену и дочь, – не тема для всеобщего обсуждения. Зато учинить допрос Лоре – это по-честному.

– О Петере? Нет, конечно, нет. С тех пор как… ну, вы знаете, – с тех пор, как он прислал открытку…

– Да-да, я видела это. Ты не знаешь, где он живет столько годов, это ужасно. Ты много плакаешь, дорогуша, я тебя понимаю. – Кузенова жена ударяет себя по хрупкой груди. Лора не сомневается: уж кто-кто, а ее собеседница не один десяток лет счастлива в браке.

Вопросы сыплются один за другим. По крайней мере, не устает напоминать себе Лора, намерения у этих людей самые добрые. Когда она гостит в Кестонбридже – тихой камбрийской деревушке, куда тихий Лорин отец перебрался после кончины тихой Лориной матери, – соседи, которые знают их двадцать лет, даже здороваются с ней через силу. Здесь же ее принимают как дочь: непутевую, но родную. Не стоит пренебрегать людской добротой. С тех пор как Петер сбежал, а они с Мариной поселились в Вестминстер-корте, Рози и слышать не хотела о переезде, даже после того, как в квартиру перебрались ее сестры – Ильди, ограбленная в пригородном автобусе, и овдовевшая Жужи. Они делят с Лорой стол и кров. Все равно что расти в волчьей стае.

Беда в том, что они думают, будто знают ее. Им невдомек, что, как бы сладко Лора ни улыбалась, как бы кротко ни отвечала, всегда найдется место или занятие, которое больше ей по душе. А также мужчина, о котором никто не должен знать.

Никто и не узнает. Мысль о том, что у брошенной мужем Лоры после десяти с лишним лет целомудрия могут иметься некоторые, хм, нужды, не приходит им в голову. Впрочем, утаишь ли что-нибудь в этом доме? Марина так наблюдательна – вдруг она уже догадалась?

Пожалуйста, не сейчас, думает Лора, и все-таки беспокоится. Когда вокруг столько любопытных глаз, тайное в любую минуту может стать явным.

– Неважно, – радостно объявляет кузенова жена, костлявой рукой беря Лору за локоть и подталкивая к толпе. – Однажды, когда ты будешь старая женщина, как я, ты будешь понимать. Мужчины уходят. Дети уходят. Смерть остается.

Под восторженные крики гостей из-за стола поднимается Рози.

На взгляд англичанина, случись ему оказаться в этой компании, Рози – самая обычная бабушка: очки на цепочке, истертое обручальное кольцо. Однако внешность обманчива. Рози необычайно умна и бесстрашна, даже по меркам своих соотечественников. Ее младший сын Петер, бывший муж Лоры, не без причин называл свою мать Аттилой. Лоре, чьи познания более прозаичны, свекровь представляется Боадицеей[4] в обличье мисс Марпл. У нее совершенно седые волосы, собранные в пучок, и черные брови; щеки дряблые и рябые от старости; но взгляните на эти скулы – вы думаете, она легко забывает? Подумайте еще раз.

На столе перед ней вместо именинного пирога – не по ошибке, а по традиции – стоит диош торта с ромом и грецкими орехами, испеченный ее любящей старшей сестрой Ильди. Рози, не забудь задуть свечи – на удачу.

Юбилярша, по общему мнению, выглядит превосходно. В выходном темно-красном платье она не столько красива – у Рози для этого слишком суровый вид, – сколько притягательна какой-то особенной статью, точно русская шпионка. Да и зачем ей, самой умной из сестер, отдавшей многие годы карьере, заботиться о красоте? Разве не достойна она восхищения? Наперекор всем несчастьям – ужасной истории с бедным покойным мужем, исчезновению Петера – она трудится не покладая рук. Поразительно! Только взгляните: Маринака так любит бабушку! Рози не грозит одиночество, а за это разве не стоит благодарить судьбу?

Фотовспышки освещают ее лицо и (говоря по правде, немного чаще) лицо Жужи, ее младшей сестры – красавицы с дивной кожей, здоровыми зубами и прокуренным смехом. Те, кто полвека назад, еще в Паласлани, знал прославленных сестер Каройи – Китти-Ильди-Рози-Франци-Жужи, – уверяют, что, когда последняя выходила на улицу, движение замирало. Ее поклонники сводили счеты с жизнью, и ни замужество, ни раннее вдовство не ослабило чары. Даже на сегодняшний праздник явился кое-кто из ее женихов, представительных седовласых «мальчиков» в красивых костюмах; и богач Эдди Биро, и Тибор Андре с дуэльным шрамом, исколесивший весь мир, – все они терпеливо ждут, что спустя столько лет Жужи сделает выбор.

У Рози, овдовевшей почти так же рано, как Жужи, и еще более незаслуженно, женихов, разумеется, нет. Она заносит нож. Она улыбается.

– Когда будет приходить доктор, как ты думаешь?

Лора медленно оборачивается. Ильди, старшей сестре ее свекрови, восемьдесят два года. Она никогда не была замужем, до сих пор посещает вечерние курсы, способна без видимой паники приготовить ужин на пятьдесят человек, но сейчас отчего-то встревожена. Разумеется, доктор Алистер Саджен с супругой приглашены: у него лечатся все пожилые венгры и чехи в округе. Так легко и волнительно представить выдающегося врача на их истертом диване зеленой кожи за светской беседой. Рози будет гордиться.

– Э-э, – говорит Лора чуть громче, чем нужно. – Ну…

«Осторожно», – шепчет ей в ухо голос здравого смысла. Лора, впрочем, никогда не умела быть осторожной: ни в свои бестолковые двадцать шесть, когда ее, неудавшуюся учительницу, обрюхатил под сенью каштана в Кенсингтонских садах красивый и донельзя испорченный Петер Фаркаш; ни в следующие три года, когда она растила Марину в холодной съемной квартирке, пока Петер изображал из себя художника, просаживал последние деньги родителей, а потом и вовсе бросил семью в беде. Вот и теперь, больше десяти лет спустя, деля трех-с-половиной-комнатную квартиру свекрови с тремя старухами и шестнадцатилетним подростком, Лора перешла всякие границы осторожности. А иначе как объяснить, что она пустила к себе в постель наименее подходящего для этого человека: Алистера Саджена, ее очень даже женатого работодателя?

Марина на кухне, отмывает ножи от крема. Здесь жарко, а на ней полно одежды: черная шерстяная рубашка с огромным Жужиным медальоном, килт, плотные матовые колготки и эдвардианские полусапожки. Марина знает – по крайней мере, не сомневается, – что выглядит отвратительно: к чему тогда эти надежды, что в нее влюбится чей-нибудь симпатичный внук?

«К тому, – отвечает она себе, истязая заусенцы посудной щеткой, – что ты вечно думаешь, будто новая жизнь ждет тебя за каждым углом – а ведь она может вовсе не наступить».

Эта мысль созрела недавно, и Марине сложно ее принять. Мода всегда казалась ей делом мудреным, но подружки из Илингской школы разбирались в этих вопросах ничуть не лучше, и Марина была спокойна. Их коллективное невежество ее и сгубило – она только сейчас начала это понимать. Пока ровесницы развивали вкус, экспериментировали с укладками и тенями для век, выясняли, что им к лицу, а что нет, у Марины, Кэтти, Кейт и Урсулы находились дела поважней: к примеру, выучить названия всех шекспировских пьес.

Потом Марина перешла из Илинга в Кум-Эбби и поняла, что безнадежно отстала.

Как? Во-первых, она не знает, что должно ей нравиться, а что нет. Например, красный цвет – цвет ее пухового одеяла и любимого джемпера – слишком обыкновенный, а она об этом не догадывалась.

Во-вторых, даже пробуя что-то новое, она может, сама не заметив, выставить себя на посмешище. Эта мысль ее ужасает. Это и застрявшая в зубах еда.

В-третьих, Марина от природы непривлекательна.

Ее семья не желает признать простую истину: кто-то умеет хорошо выглядеть, а другим это не дано. Легко вертеться перед зеркалом и красить ресницы, если ты симпатичная. А если нет? Все решат, что ты слишком много о себе возомнила: думаешь, будто достаточно челку поправить – и ты красавица; но очки, прыщеватые плечи, жуткие коленки и мальчиковые брови не спрячешь. Некоторым не суждено стать красивей. Упорствуя, они только выставят себя дураками. Марина этого не допустит.

Список напастей легко продолжить. Она робкая, неуклюжая, низкорослая; у нее нет отца; она боится кошек, темноты и будущего. Она хочет стать врачом, но знает, что это ей не по силам. Без Кембриджа ее жизнь будет кончена. А еще у Марины есть тайна, о которой в Кум-Эбби не ведает ни одна душа: она живет с пожилой родней в маленьком темном уголке Венгрии – будто принцесса из сказки. Или тролль.

Говорить об этих секретах стыдно, и она хранит их в прогнившем сердце. Быть может, думает Марина в эту минуту, ее сердце и есть корень всех зол. Ибо, формально невинная, она уже познала взрослую любовь. За тысячу миль отсюда, в Дорсете, живет Саймон Флауэрс, предмет ее тайного обожания. Музыкант, приходящий ученик старших классов, будущей осенью он поступит в Кембридж, а сейчас проводит время с семьей, собирает перед триместром тетрадки по физике и пишет сочинения, в которые вкладывает всю чистоту своей непорочной души. Никто не знает о Марининой страсти – не в последнюю очередь потому, что это запрещено школьными правилами. Есть и другие резоны: Марину станут дразнить, а это невыносимо; семья и слышать не хочет о мальчиках – «как ми-и-инимум» до поступления в Кембридж; а еще Саймон Флауэрс – деятельный участник Христианского союза.

Они учатся в разных классах, но Марина хорошо его знает – благодаря своей наблюдательности. Возможно, Саймон даже имеет к ней интерес. Однажды он улыбнулся ей в капелле: неслыханное дело для старшеклассника, особенно такого обаятельного и одаренного. Да, формально они ни разу не разговаривали, но Марина так сверлит его глазами, что Саймон не может не знать о ее чувствах – они оглушительны. Она думает о нем каждые пять минут и строит планы на будущее, их пылкое интеллектуальное будущее. От мысли о разлуке ей физически больно, поэтому она все сильнее верит, что встреча, которая перевернет ее жизнь, – дело ближайшего времени. Ей помогут мысленные лучи. Когда ты очень хочешь кого-то увидеть, он обязательно явится.

А что, если нет? Ни одна из бесчисленных подростковых трагедий не причиняла ей столько страданий, как простой вид этих чувствительных рук, кожаного портфеля, очков в тонкой оправе. Без Саймона Флауэрса ее жизнь пойдет прахом. Марина больше не сможет никого полюбить – ведь первая любовь не повторяется. Она читала Тургенева. Она знает.

– Скорее, – шепчет Ильди, бабушкина сестра. – Где красивая пепельница для миссис Добош?

Миссис Добош поднимает голову – точь-в-точь балетная прима – и пристально глядит на Марину. Ей, как начальнице Рози, полагается самое удобное кресло. Это к ее приходу из-за батарей вычистили всю пыль – вдруг заглянет!

– Вот, – любезно улыбается Марина. – Я специально помыла.

– Маринака, дорогуша, – говорит миссис Добош. – Ты не рассказываешь про Кум-Эбби. Тебе там нравится, как я и думала. Ты рада. Я вижу, что ты хорошо кушаешь. Бюст растет.

– Конечно, ты рада. Это прекрасная школа. Прекрасная возможность.

– Да, – отвечает Марина, – я очень рада. Спасибо, что посоветовали ее, миссис Добош.

Когда-то Лора вела в меру интеллектуальную жизнь. Ее заботили судьбы Европы, голодающие дети, сокращение лесных площадей. Теперь-то ясно, что все это было притворством, а сама она – только сумма потребностей, на которые реальность, увы, и не думает отвечать. Освободиться от доктора Саджена, стареющего любовника. Найти способ всюду носить с собой если не Марину в заплечной сумке, то хотя бы чистый запах ее детства в нюхательной капсуле. Разрубить узел вины, долга и финансовых трудностей, который с каждым днем затягивается все туже. Найти новое жилье для независимой взрослой женщины с дочерью.

Четыре месяца назад, до наступления учебного года, все это было терпимо. По сравнению с домишком ее отца в Кестонбридже или дорогущей квартирой-студией за пределами кольцевой автострады Вестминстер-корт казался большой удачей. Жить в доме бабушек, в окружении их культуры, любви и еды, было Марине на пользу, а то, что Лора им не кровная родня, никого не смущало. Потом Марина поступила в пансион, и все развлечения, которые Лора наобещала себе – дневные походы в кино, визиты к друзьям в Бате и Бристоле, – так и остались в мечтах. Она хотела лишь одного: чтобы дочь вернулась домой.

Связь с Алистером Садженом только все усложняет. Он вот-вот объявится на пороге с Мици, своей женой, которой Лора с недавних пор буквально одержима. Мици Саджен – живая легенда, воплощение энергичности и плодовитости. В то время как Лоре на пятом десятке похвастать особенно нечем – ни машины, ни дома, ни мужа, лишь одна дочь, – Мици превосходит ее во всем. Кроме четырех детей она произвела на свет сотни, если не тысячи, пастельных рисунков: танцующие цыганки, счастливые бродяги, грудные младенцы. Ее варенье настолько близко к совершенству, насколько это возможно без легендарных тарпских слив «немтудом» с берегов Тисы. Мици шьет занавески и брачные постельные покрывала. Она устраивает занятия аэробикой для пожилых пациентов Алистера.

Более того, она венгерка. В 1956 году, когда Лора – восьмилетняя дочка двух безнадежно английских почтовых служащих, называвших друг друга «мамочка» и «папочка» и мечтавших только о том, чтобы прожить незаметную жизнь, – когда Лора училась прыгать через резинку, смелая Мици, всего на три года старше, тайком пробралась на кожевенную баржу и отправилась навстречу будущему.

Гости и не думают уходить. Торт, эта симфония шоколада и сливок, еще не съеден, да и остального – «Собрания», кофе, марципановых фруктов и нерассказанных сплетен – осталось вдоволь. Сестры – те еще хохотуньи: Ильди в уголке шепчется с Жужи, а у той от смеха слезы бегут по румяным щекам. Еды на столе все больше. Фанни Пельцер, старейшая Розина подруга, принесла огромную, с годовалого ребенка, коробку конфет «Моцарткюгельн», украшенную его, Моцарта, глупым девичьим личиком.

– Прекрасно! – восклицают стайки мельтешащих кузенов. Лора улыбается и кивает, пока от притворства не сводит скулы. Ее пугают все эти люди – не в меру заботливые, обидчивые, любопытные; она им не ровня, а сегодня вечером – меньше всего.

Что, если с появлением Алистера, чья страсть (или, во всяком случае, мысль о ней) так ее возбуждает, Лора засияет сквозь одежду? Кто-нибудь непременно заметит; конечно, не Ильди – она для такого слишком нежна и невинна, но Жужи с ее поразительным нюхом на секс или Рози, чьи мысли непроницаемы, как у белого медведя… Тут и конец всему.

Ей нужно поразмыслить. Придется искать убежище в ванной. С гостями так себя не ведут, но пусть думают что хотят. Она робко пробирается на кухню под градом банальностей, прокладывая поцелуями дорогу, и, что бы ни говорили губы, в голове звучит только одно: пожалуйста, пожалуйста. Пожалуйста. Но о чем она просит? О любви, уединении, покое? Или, напротив, о чем-то, что изменит текущий порядок: к лучшему или к худшему – все равно?

Меньше недели осталось до отъезда Марины. Еще один вечер потрачен впустую. Лора едва видела дочь и тем более не говорила с ней, ни разу не обняла, не вдохнула запах ее волос, не простонала как сумасшедшая, прижимая ее к себе. Лечь бы сейчас лицом на холодный кафель и зарыдать, но нельзя; и Лора берет себя в руки, прочищает нос, умывает лицо, будто немного разочарованная домохозяйка, готовящая повидло на встрече Женского института[5]; кто-то, кем она так легко могла стать.

На носу висит водяная капля. Рядом с дочерью Лора – особь другого вида, лабрадор, родивший лосося. Если Алистер заговорит с Мариной, она ему хотя бы ответит? С ней всегда так: люди считают ее обычным нервным подростком, чью холодность легко растопить. Лора морщится, видя, как от дружелюбных насмешек дочь каменеет, словно маленький строгий ученый. Разве такая застенчивость и колючесть в одном человеке – это нормально? С тех пор как Марина поступила в Кум-Эбби, стало лишь хуже, а почему – она ни за что не признается. Покажи им себя такой, какая ты есть, желает ей Лора, наблюдая, как дочь односложно отвечает на все вопросы. Густые хмурые брови и толстая темная коса делают ее похожей на маленькую русскую поэтессу, решившую покончить с собой из-за любви.

«Солнышко, – думает ее мама, – однажды тебя заметят. Но не сейчас. Пожалуйста, не сейчас».

Раздается звонок, и Марина тут же все понимает. Когда твой любимый рядом, ты всегда это знаешь: так уж оно устроено. Ее, как магнит к металлу, как пришельца к летающему блюдцу, тянет вперед, сквозь толпу пожилых венгров: только бы увернуться от щипков! Стоит ли удивляться ее интуиции? Она нашла бы Саймона Флауэрса где угодно – в песчаной буре, в лавине; ее тело гудело бы, как антенна, или что там антенны делают? О, как она гудит! Зная силу ее любви, разве можно представить, что это кто-то другой? Он сжалился и пришел за ней.

– Кто там? – спрашивает один из гостей, подойдя к домофону. Нет ответа, что само по себе знак. У Марины в груди тяжело колотится сердце, а органы никогда не врут. Она пожелала, и он явился: горячий металлический луч ее страсти вытянул Саймона Флауэрса из дома (номер двадцать девять по Милл-роуд, Стаурпэйн, Блэндфорд-Сент-Мэри, графство Дорсет, почтовый индекс DT11 2JP), где он живет с родителями и двумя младшими сестрами, – прямо в ее объятия.

– Я выйду, – говорит она, хотя все на нее смотрят. Под кожей бьется электрический пульс. Неужели ее желание вызвало Саймона к жизни? Раньше, отправляясь в город за бесплатной газетой для Жужи, или заполняя пробелы в своих познаниях о Тюдорах в Национальной портретной галерее, или наблюдая за людьми на эскалаторе и подставляя их взглядам свой более выгодный профиль, Марина не сомневалась: в следующий миг – или в следующий, или нет, в следующий – ее судьба переменится. Все, что было для этого нужно, – встреча с большим семейством аристократов или с добрым преподавателем. Они разглядели бы в Марине красоту и чувствительность, о которых другие не подозревают, и приняли бы ее в свой круг.

В эти каникулы, в эпоху Саймона Флауэрса, все стало иначе. В конце концов, должен ведь он бывать в Лондоне – навещать престарелых родственников или покупать мадригалы. Всякий раз, выходя из квартиры, Марина готовится поймать на себе его взгляд.

И сегодня это случится. Сегодня ее жизнь изменится. Марина налетает локтем на дверную ручку, но не чувствует боли. Воздух в полуподвальном коридоре – чистый кислород. Она, как на крыльях, проносится по блестящему синему линолеуму, обегает лифт, этот ледериново-ореховый гроб, в котором когда-то мечтала о поцелуях обветренных губ, и теперь, после блужданий в пустыне, может мечтать снова. Она заглянет в милое ученое лицо Саймона, и он спасет ее, избавит от девственности, преобразит Кум-Эбби и откроет дорогу в блистательный взрослый мир. Что с того, если пансион не оправдал ее ожиданий? Что с того, если тамошние мальчики, такие пугающие, и девочки, такие чужие, называют жителей Кума и Мелкума крестьянами?

Марина взбегает по лестнице и вырывается в вестибюль, где лампа дневного света благословляет своим сиянием молодую любовь.

Вечеринка определенно сменила тон: стала тише и напряженней, словно среди гостей затаился прелюбодей и все почуяли приближение бури: оскорбления, слезы. Когда Лора была подростком, публичное проявление эмоций влекло за собой пожизненный вежливый остракизм. Родня ее мужа принимает драму как должное.

Или, может быть, все ждут Садженов, думает Лора и в ту же секунду слышит телефонный звонок. В гостиной так шумно, что она спешит в спальню мужниных теток, к аппарату на столике между кроватями.

– Алло? – пересохшим голосом повторяет Лора, а потом тихо-тихо, почти одними губами, добавляет:

– Кто там? – спрашивает свекровь из дверей. – Висонтлаташра, дорогуша – скорее, миссис Вольф уходит.

– Наверное, ошиблись номером, – отзывается Лора, и линия отключается.

Ни Саймона Флауэрса, никого. Марина прижимается спиной к входной двери, прячась от взглядов людей на автобусной остановке. Ее обдает холодная волна отвращения к себе.

Душевная боль в груди говорит, что Марина больше никогда не полюбит. Ни один человек в Кум-Эбби, кроме Саймона Флауэрса, не вызывает у нее ни малейшей симпатии. У него есть качества, которых недостает остальным: ум, изящество, даже красота, если вы достаточно чувствительны, чтобы ее увидеть. Марина все бы ему отдала – возможно, даже рискнула бы впустить его в дом.

Саймон бы удивился, узнав, что в ее глазах это важное, едва ли не ритуальное событие. Для Марины почти вся жизнь – сплошной ритуал. У нее есть способности, хотя ей не очень ясно, как они действуют. Она всегда подозревала, что спасти родню от голода, нищеты, болезней и нерадивых врачей, потешающихся над иностранным акцентом, смогут только ее медицинский диплом и неусыпное бдение до конца жизни. Однако двух или трех недель в новой школе хватило, чтобы понять: все ее страхи, словно осмотический процесс, которому сама Марина служит проводником, берут начало в Кум-Эбби. Школа будет для семьи не спасением, а проклятьем. Маринины одноклассники пышут здоровьем, а родные – слабы и хрупки и без нее становятся еще уязвимей.

Возможно, не тоскуй она так по дому – и ответственность давила бы меньше; да только дни тянулись, а тоска и не думала уходить. Марина скучала по бабушкам, их морщинистым локтям, нежным прожилкам их шей; спешила на помощь всякий раз, завидев старушку с тяжелыми сумками. Что, если, разлучившись с семьей, она медленно убивает их на расстоянии?

Однажды морозным ноябрьским вечером, идя в буфетную мимо развалин аббатства, Марина заметила многозначительно сверкающий камень и принесла над ним обет. В сиянии новых псевдогазовых фонарей она пообещала оберегать семью от боли, скорби и смерти. Я справлюсь, поклялась она, чего бы это ни стоило. Дезинфицировать квартиру. Объявить карантин. И, само собой, позаботиться, чтобы ни один человек из Кум-Эбби не переступил порог их дома.

Кроме Саймона Флауэрса – мальчика, которого одобрит даже ее семья. Столь велика была Маринина любовь, что она решила: стоит рискнуть. Вот только Саймона Флауэрса здесь нет. Как сокрушительна мысль, как…

– Привет, – доносится голос с автобусной остановки.

– Кто это? – Марина пытается разглядеть в темноте вожделенный силуэт, но вместо него видит бледного, глуповатого на вид мальчика с мышиными волосами, смутно знакомого. Ее лицо накаляется, как спираль чайника, подсвечивая воздух вокруг.

– Брось, – говорит мальчик, – ты меня знаешь. По школе.

– Нет, не знаю, – отвечает Марина, хотя уже вспомнила: это пятиклассник из Кум-Эбби, даже не с ее факультета, Гай как-то там. Капли дождя блестят в его шевелюре: Марина, несмотря на крушение надежд, не утратила наблюдательности. – Что ты здесь делаешь?

Дождь усиливается, будто кто-то вывернул вентиль. Мальчик наблюдает за работниками химчистки, которые выбрали этот момент, чтобы загрузить вешалки с одеждой в фургон.

– Странно, правда? Вышел купить компакт-диск на Куинсуэй.

– А потом должен был встретиться с матерью в Холланд-парке, но посеял деньги на такси. Мне сказали, тут на углу останавливается автобус. Только не говори, что здесь живешь.

Марина не умеет переносить оскорбления. Она цепенеет; насмешки могут на несколько дней вогнать ее в ступор.

– Хотя неважно, – добавляет Гай, ничего не заметив.

Марина хочет уйти, но боится, что он станет говорить о ней гадости в школе. Впрочем, не похоже, что он ее дразнит.

Пора возвращаться, но она как обычно медлит, а входная дверь тем временем открывается. Мальчик из Кум-Эбби вытягивает шею. Марина оборачивается. В проеме, словно дух мщения, темнеет старушечий силуэт, очерченный светом лампы: изумрудный халат до земли, сигарета, узорная заколка и большие золоченые клипсы – бабушка Жужи.

– Я пришла искать тебя, – говорит Жужи. – Все спрашивают. Ты пропустишь… Кто это?

Мальчик из Кум-Эбби округляет глаза. Что его удивило: тени для век, золотые волосы или акцент, который Марина едва различает, но знает – он есть. Люди часто спрашивают Рози, словно какую-нибудь туристку, давно ли она в Лондоне, и бывают заметно потрясены ответом: «Сорок лет».

Одной Рози хватило бы с лихвой, а Жужи – и вовсе катастрофа. Теперь, когда Марина поступила в Кум-Эбби, нужно, чтобы родня вела себя тише воды. В школе и так ходят слухи, что она из семейки фрицев.

– Вообще-то, – говорит Марина, – я как раз собиралась…

Однако мальчики из Кум-Эбби вежливы со взрослыми. Гай подходит и протягивает руку:

– Гай Вайни. Простите, я не знал, что вы здесь живете. Мы с вашей… м-м-м… дочерью…

– Дочерью? – просияв, восклицает Жужи. – Прекрасно! Какой милый мальчик! Школьный друг Марины?

Бабушки одержимы школой и настаивают, чтобы Марина приводила домой друзей. Им не понять.

– Вообще-то, – говорит она, – мы почти незнакомы. Он просто…

– Ждет автобус? – Судя по лицу, Жужи готова угостить его сигаретой. – Нет!

– Ничего страшного, – убеждает ее Марина. Гай утирает лицо рукавом.

– Вовсе нет, – говорит Жужи. – Не будь глупой. Мы не позволяем школьному мальчику уйти. Ужасно. Он голодный. Он…

– Друг Маринаки, – выдыхает она, словно произносит название редкого драгоценного элемента.

Марина втискивается следом в крошечный лифт. Гай вдыхает натопленный воздух, и она живо представляет себе обмен газов в его альвеолах: кислород Фаркашей входит внутрь, микробы выходят наружу. Он поставит их жизнь под угрозу, а виновата в этом Марина, она – точка, на которой замкнуты все концы, как в петле ДНК. Гай даже не высокий и совсем не похож на киногероя. Он отвечает на вопросы, перекрикивая скрип шестеренок, а Марина глядит на его красное ухо и думает обо всем, что он увидит в квартире: часы-тарелка из Триеста, венгерская вышивка, глазурованные сковородники, стопка журналов «Роялти», куча словарей и шкаф-холодильник на ножках. Тут не до вежливости – обстоятельства чрезвычайные.

– Я… – встревает она. Лифт останавливается. Что, если упасть в обморок? – Вообще-то…

Гай открывает решетку. Марина медлит, прижав руку к ореховой облицовке. Жужи напирает сзади.

– Скорее, молодой человек, – говорит она. – Мы едим торт.

Момент упущен. Они входят в квартиру, и все, повернувшись, улыбаются сначала Гаю, потом Марине, как будто…

Жужи усаживает его на диван и приносит огромный кусок торта, зачем-то называя его «пирогом для бойфренда», и кофе, от которого Гай нервно отказывается, и все так взволнованно ловят каждое его слово, так жадно ищут признаки любви на Маринином лице, что это невыносимо. Гая отпустят не раньше, чем сотня ее родственников задаст ему все вопросы. Марина ерзает, краснеет, начинает потеть, а он ловит ее взгляд – этот младенец, пятиклашка, губитель – и улыбается.

На следующий день, в канун Нового года, они прибираются после завтрака. Места на кухне мало, всего для двух человек: нужна осторожная хореография. Марина, бедняжка, не может пройти мимо двери, не посадив синяк. И что, думает Лора, приключилось на этот раз? Не поэтому ли с ней стало так сложно?

Беда в том, что Марина может истекать кровью, но никогда в этом не признается. Хотя на ее лице отражаются все эмоции, гордость запрещает ими делиться. Она с детства такая – не признает ни боль, ни обиду, ни даже невежество, будто считает, что это ее бесчестит. Все равно что воспитывать маленького Габсбурга, рассеянно думает Лора.

– Милая, – говорит она, когда Марина второй раз за утро задевает бедром плиту, – у тебя правда все хорошо? В чем дело?

– Ни в чем, – с оскорбленным видом отвечает Марина.

Для подростка ненормально быть такой замкнутой. Неужели жизнь среди самых чопорных в мире пенсионерок заставила ее повзрослеть раньше времени? Или здесь замешан тот вульгарный мальчик, с которым Марина вчера была до того сдержанной и сердитой, что любая мысль (боже правый!) о романтических чувствах должна была запнуться и умереть? Или во всем виновата эта проклятая школа, где царят мелочность, самодовольство и скупердяйство? Лора постоянно ловит себя на ненависти к Кум-Эбби, а потом вспоминает, что это был выбор Марины, ее пламенная мечта. Если девочка ошиблась, то ни за что не признается.

Они смотрят друг на друга поверх ящика с ножами. Матерям положено знать, что творится на душе у детей, но Лора не такова. Больше всего на свете она боится, что не сумеет понять, когда дочери понадобится ее помощь. «Если бы она поговорила со мной… – скажет Лора позднее. – Если бы я только знала».

Марина совсем не думает о Гае Вайни – ей это часто приходит в голову. Близится зимний триместр; она поступила в Кум-Эбби всего четыре месяца назад и уже чувствует себя измотанной, больной и побежденной. Она идет в Чешский центр на «Доктора Живаго», потом на детский предновогодний утренник у миссис Добош – с лимонадом, кофе и настоящим цыганом-скрипачом, на которого неловко смотреть, – а сама даже притвориться не может, что осталась довольна. Ее почти семнадцатилетний лоб избороздили морщины. Она который день не может решить, какая одежда защитит ее от небывалого холода и сколько взять с собой фотографий. Все равно что на войну собираться. Вещи, прежде такие простые, обретают особенное значение. Безопасность семьи зависит от того, найдет ли Марина счастливый шарф; ее собственное будущее – от перьевой ручки, которая поможет поступить в Кембридж.

Кембридж. От одной мысли о нем у Марины перехватывает дыхание. Она хочет, должна попасть в Кембридж. Она в него влюблена, она без него никто. Теперь нельзя отвлекаться.

Поэтому никакие пятиклашки ее не волнуют. В Кум-Эбби Гай и смотреть на нее не станет. К тому же ее сердце принадлежит другому.

Школа, впрочем, заинтересована в том, чтобы ученики общались между собой. «Реестр» – украшенный гербом буклет – содержит все их адреса и телефоны. Марина не находит там Гая, но время от времени, перечитывая адрес Саймона Флауэрса, видит себя как бы чужими глазами: Фаркаш, Марина; Лондон, Пембридж-роуд, Запад, 2, Вестминстер-корт, квартира № 2, и телефон – 01 229 8753. Открытое приглашение.

На что похоже безумие? Можно ли незаметно спятить в автобусе, возвращаясь из магазина на Оксфорд-стрит, где ты покупала нафталиновые шарики? И нормально ли, закрывшись в туалете универмага, разрыдаться из-за рекламных щитов или мыслей о голодающих в дальних странах? Кто-нибудь должен знать.

Лора и рада кому-то довериться, но половина ее подруг перешла на темную сторону – Бейсингсток, Бедфорд, Донкастер, Сент-Олбанс, – а уцелевшие в Лондоне слишком нормальны, слишком замужни. У них есть собственные спальни, собственные дома; они окружены обожанием своих неряшливых вундеркиндов или ведут бесплодную, но сексуально насыщенную жизнь в мире моды и красоты. Разве их спросишь, не думают ли они, стоя на платформе метро, о том, чтобы прыгнуть на рельсы? Нет, это не депрессия: Лора не сидит в кататоническом ступоре дни напролет, у нее на такое нет времени. Да и кто дал ей право страдать? Ее жизнь в сравнении с жизнью не только голодающих детей Эфиопии, но даже мужниной родни легка и беззаботна; просто, когда Марины нет рядом, защитный слой понемногу отпадает.

Когда это началось – в день отъезда или в его преддверии? Так или иначе, Лора одна виновата. Нужно было остановить дочь. Испытание на материнство она провалила.

А может, думает Лора после очередного строгого самовнушения, женщине в ее возрасте естественно так себя чувствовать? Как это выяснить – непонятно. О таких, как она – без мужа, в разлуке с детьми, – не пишут в журналах. Когда в метро или на работе Лора натыкается на рекламу микроволновок, вяленых томатов, гранитных столешниц, шерохования мебели, гиацинтов, – ее душа возвышается. (Шепотом: на выставках немецкого экспрессионизма ничего подобного не происходит.) Она хочет объяснить всему миру, что можно быть в меру умной (да, постыдно невежественной и необразованной, но когда-то имевшей голову на плечах) и при этом мечтать о внесезонных пуховых одеялах, которых у нее никогда не будет.

А раз она неглупа, то почему у Мици Саджен есть всё: бытовая техника, карьера, Алистер Саджен, – а у нее ничего? Если бы Лора уделяла больше внимания гигиене и урокам живописи, Алистер был бы сейчас с ней? «Женщины твоего возраста, – день за днем напоминает она себе, – обычно не делят квартиру в полуподвале с двумя вдовами, двумя девственницами и морем цветочных горшков. За ужином никто не упрекает их в замкнутости. У них есть подруги. Даже любовники. Стоит ли удивляться, что за тринадцать лет такой жизни ты слегка приуныла?»

Марина по многу раз в день проверяет, ровно ли сидит телефонная трубка на рычагах – вдруг Саймон Флауэрс позвонит. Впрочем, лучше бы он не застал ее дома, иначе решит, что она или зубрила, или отчаянно ждет звонка, то есть практически шлюха. У мальчиков это любимая тема для обсуждения – кто шлюха, а кто фригидная. С тех пор как Марина узнала, что девочки делятся на эти две категории, она много часов провела в раздумьях, куда себя отнести. За этим занятием, вкупе с попытками одолеть химию и освоить азы джаза (будет полезно, когда они с Саймоном наконец познакомятся), каникулы пролетают быстро. Марина ощущает себя старухой, наблюдающей за мельканием дней. Все ее планы – проткнуть уши, подтянуть пресс, прочитать «Улисса» и поднатаскаться в медицине на случай непредвиденных обстоятельств – провалились.

Отчасти потому, что времени стало меньше. Старые ритуалы – всегда выбирать определенные маршруты, прикасаться к счастливым дверям, колготкам, карандашам и шампуню – разрослись и теперь занимают часы. От добрых примет зависит будущее. Бридстоу-Плейс обещает удачу, Пембридж Виллас источает заразу, а выбирая дорогу домой, лучше отказаться от Кольвиль-Террас в пользу Тальбот-роуд. Ни вид домов, ни названия улиц, ни безопасность (в этой части Лондона нет безопасных мест) по отдельности ничего не значат. Только их сочетание окрашивает вещи в светлые или мрачные тона; сулит защиту для семьи и Кембридж для Марины или предрекает запустение. Страшно подумать, сколько бед она по незнанию натворила в прошлом триместре, сколько накопила отравы! Теперь, когда до учебы осталось меньше недели, Марина твердо решила быть бдительной. Если случится что-то плохое, виновата будет она.

Пять вечеров спустя – когда Рози выкрикивает ответы на телевикторину («Белград, идиот!»), Ильди в ванной слушает концерт Римского-Корсакова, Жужи размышляет над флаконом «Опиума» («высший сорт»), который Бела Эсельбад подарил ей за спиной у жены, а Лора пытается вспомнить мамин рецепт кекса «Виктория» – раздается телефонный звонок.

На часах ровно половина девятого. Кто это может быть, если не тот аноним с вечеринки, герой необычайных Лориных грез? Фантазий, строго говоря; хотя в душе она знает – это не кто иной, как Мици Саджен. Связь с Алистером, любовная или не очень, будет раскрыта. У мужчин есть жены.

– Давайте не будем отвечать! – кричит она с кухни. Ей бы сидеть сейчас с ними, как послушной невестке, но здесь спокойней. Взор ласкают знакомые английские этикетки – «Типтри», «Твайнингс», «Тейт энд Лайл». Тихо, украдкой, Лора повторяет названия, словно отважный исследователь, который напевает государственный гимн, пока его каноэ идет ко дну.

Ее предложение игнорируют. К телефону подходит Жужи: ей чаще всего звонят. На ногах у нее махровые банные шлепанцы с надписью «Отель “Бристоль”, Баден-Баден» – подарок от миссис Добош, которая, подозревает Лора, и не думала за него платить.

Она откладывает мутовку. Сейчас они всё узнают.

– Алло, – говорит Жужи. – Ждите один момент, пожалуйста. Лора!

Лора вытирает передником лоб и приближается.

– Я… – начинает она, но Рози взглядом заставляет ее замолчать.

– Одноклассник, – с улыбкой шепчет Жужи, поправляя пояс сатинетовой пондьюлы. От ткани пахнет гвоздикой, которой Жужи, или вся венгерская нация, щедро пересыпает одежду от моли.

Лорин желудок возвращается на место. Она боком пробирается мимо серванта, кресел, книжной полки, обеденного стола и встает перед дверью в Маринину спальню. Руки испачканы в сахарной пудре – словно поражены редкой кожной болезнью.

Рози отводит взгляд. Жужи в солнцезащитных очках разворачивает глазированный каштан; она весь день ждала, что Лора займется ее педикюром. По Москоу-роуд с громыханием проносится автобус. Черный дрозд свистит на вишне возле подъезда. В квартире номер два все затихло.

Тишина, потом еле слышный шорох: задвигается ящик комода, щелкает колпачок ручки. Марина – надо же! – слушает джаз: кажется, Чарли Мингуса, одну из отцовских кассет, хотя они давно хранятся в чулане рядом с квартирой сторожа. Бедняжка, что о ней думают в школе?

Когда выдастся свободная минутка, думает Лора, отведу ее в музыкальный магазин, куплю что-нибудь современное.

Старухи молчат по-венгерски – ждут, что Лора постучит в дверь. Вот незадача: кто бы ни проектировал их квартиру, в складах он понимал больше, чем в людях. Впрочем, и рассчитана она скорее на милую английскую пару с ребенком, чем на семейство Каройи с их бесконечным потоком гостей. Маринина спальня (по сути, коридор с выходом в ванную и туалет) напоминает удава, который переваривает овцу. Никакой частной жизни – и Марининых бабушек это, похоже, вполне устраивает. Рози, Ильди и Жужи обходят глухим молчанием вопросы секса и готовы на любые уловки, лишь бы никто не увидел их входящими в туалет, но в остальном на удивление свободно относятся к женскому телу, вместе плещутся в ванне и расхаживают по дому в нижнем белье и резиновых тапочках. Да, Марина еще подросток, но уж слишком беспощадно они отдергивают душевую занавеску, чтобы хлопнуть внучку по попке и оценить, насколько выросла грудь. Девочка и так ужасно застенчива. Каково-то ей в школе?

Лора уважает частную жизнь. Досчитает до десяти, нет, до двадцати, решает она, но тут за спиной вырастает Рози и рывком, задевая ковер, открывает дверь. На пороге, слегка зардевшись, стоит Марина.

– Почему так медленно? Тот приятный мальчик, Гай, ждет на телефоне, – объявляет Жужи с дивана, и Марина, пробежав мимо матери, прикрывает за собой дверь.

Лора топчется в гостиной, стараясь не смотреть на волнистый силуэт за стеклом. Телефонный кабель, защемленный дверью, похож на нежное щупальце морского создания. Еще недавно, пока в их жизнь не вмешалась новая школа, Лора знала о дочери почти все; это был единственный человек на свете с точно таким же, как у нее, чувством юмора. То время прошло – в жизни Марины начался долгий период абсолютной серьезности. Наверное, так и должно быть.

«Мне тебя не хватает», – думает Лора, хотя дочь стоит совсем рядом.

Чего хотел Гай Вайни? По его словам, всего лишь сказать «спасибо», но даже пятиклашка из школы для мальчиков должен знать, что такие, как он, не звонят таким, как Марина. Может, его заставила мама или подначил кто-то из друзей: Олли Сэндз, придумавший опросник про трусики, или тот мерзкий коротышка, который никогда не садится рядом с девочками под предлогом, что у них якобы водятся блохи? Даже если они сговорились, в этом нет смысла. Ведь для мальчиков Марина не существует.

В Кум-Эбби действует кастовая система, ключом к которой служат прозвища. В первую же неделю они размножились партеногенетически, как грибы, и прилипли навечно: ими пользуется вся школа. Прозвища есть у местных знаменитостей, будь ты хоть горячая штучка с диснеевскими глазами и ногами от ушей, как Мари-Клер Пантл («Панталоны») и Алекса Нэш («Пипа»), или незатейливая красотка, как Фернанда Додд («Королевна»). Прозвища есть у дурнушек, вроде «Фатимы» Брайан или бедняжки Сары Роди, известной под кличкой «Анальная Родинка».

Она пытается убедить себя, что так даже лучше. Не хватало только каждое утро, проходя по капелле, слышать от шести сотен мальчишек механический клекот, как бывает с сексапильной Джоанной «Рашпиль» Эйчисон; особенно теперь, когда Марина выяснила, что «рашпиль» означает инструмент, а следовательно, пенис. Однако, говоря откровенно, не заслужить прозвище – это катастрофа. Без него ты невидима.

Марина слышит, как старушки, готовясь ко сну, громко говорят по-венгерски, будто язык, которого она не понимает, не может ее разбудить. Теперь ее не балуют на ночь тертым яблочком и дольками апельсина. Трудно поверить, что всего год назад Марина в будние вечера валялась дома в постели, ела фрукты и писала письма подругам, словно белогвардеец в ночь перед расстрелом.

– Хоньсор фогс фелькельни ма эйель? – доносится голос Ильди.

Марина размышляет, нельзя ли самой как-нибудь сочинить себе кличку. Никто их не обсуждает, девочкам не позволено их придумывать, но без прозвища хоть сейчас бросай школу.

Втайне она уже мечтала об этом. Некоторые так делают: Имельда Как-ее-там уехала через неделю после начала первого триместра, а в прошлом году, говорят, было еще два случая. Но как не думать о том, до чего стыдно будет вернуться в Илинг: о лицах учителей, о подругах, которые писали в альбомы и клялись в вечной дружбе и от которых ты хотела сбежать. Марина пообещала себе, что обдумает эту возможность, если мама заговорит о ней, но зря прождала, а теперь уже слишком поздно.

До начала триместра осталось две ночи. Все ее подруги из Илинга, который она променяла на Кум-Эбби, уже в школе. Она была бы сейчас среди них, если бы не попыталась все изменить.

В этом-то и проблема. Марина сама виновата. Даже трус раз в жизни способен совершить отважный поступок – на свою голову. Женщины в роду Каройи всегда были смелыми; это почти все, что Марина знает о пяти красавицах-сестрах, живших в горах или в лесах (тут она как в тумане), – дочерях пасечника, который добывал лучший мед в стране.

– Вы должны знать, он все-таки ваш отец, – сострила Марина, надеясь вызвать бабушек на откровенность, но тут они начали плакать, и она ничего не добилась.

Как бы там ни было, Рози, Ильди и Жужи – настоящие Каройи. Ни красавец Золтан, дедушка Марины, ни дантист Имре, безвременно почивший Жужин супруг, ни даже Петер, Маринин отец, не ослабили царства матриархата. Поэтому и она, Марина Фаркаш, с рождения старалась быть настоящей Каройи, достойной этого имени. Она выросла на преданиях о семейных подвигах: о том, как кузина Панни контрабандой провезла отцовскую коллекцию марок через таможню; о том, как Жужи однажды вылезла из министерского кабинета через окно; о том, как двоюродная бабушка Франци познакомилась в поломанном трамвае со своим будущим мужем Эрнё и приказала на ней жениться. Рози из них самая храбрая: однажды она ударила полицейского. Ей бы ничего не стоило править миром.

Я не смелая, думает Марина, погружаясь в пучину сна и рисуя в уме сложные ситуации, в которых отвага непременно бы ее подвела. А потом, невинная, засыпает.

В соседней комнате на раскладном диване лежит без сна Маринина мама. Этим утром их с Алистером чуть не застукали. Она была в его кабинете, якобы подавала письма на подпись, а на самом деле слушала бесконечные жалобы на то, как ужасно он провел праздники, и вдруг дверь открылась и вошла Мици.

Алистер от страха изменился в лице. Лора выпалила: «Простите». Мици хладнокровно достала из сумки творожный кекс, состригла бахрому на манжетке для измерения кровяного давления, поправила сертификаты на стене, сказала: «Я оставлять вас» – и ушла. До конца дня Алистер не обмолвился с Лорой ни словом.

Впрочем, ее это мало волнует. Всего два вечера остается до Марининого отъезда – вот что невыносимо. Боль и не думает утихать. Лора хочет прокрасться в комнату дочери. Она и раньше наблюдала за ней, когда та спала: Маринин затылок, едва различимый в темноте, бледное пятно – быть может, рука. «Спи, моя милая, спи, любимая», – думает она, как и положено думать матери, а сама хочет, чтобы Марина проснулась и поговорила с ней. Безответственное желание: перед тем как вернуться в эту ужасную школу, девочке нужно набраться сил. «Милая, – умоляет Лора, молча уткнувшись в руку. – Останься со мной».

Кум-Эбби, как многие катастрофы, начался с нескольких искорок. В какой-то момент Марина забеспокоилась, что шансы на веселую молодость и сексуальный опыт тают с каждым днем. И дома, и в Илинге все думали, будто знают ее. «Что, если я хочу быть кем-то другим?» – временами размышляла она, возвращаясь под моросящим дождем из школы.

– Мне обязательно доучиваться в Илинге? – спросила Марина однажды после того, как какой-то незнакомец нажаловался на Урсулу за то, что та ела в метро.

Идея внезапно показалась разумной. Престижная и знаменитая школа могла изменить Маринину жизнь. В семье бесповоротно решили, что она будет изучать медицину в Кембридже, но разве туда поступишь из захудалого Илинга с его темными, тесными лабораториями и подслеповатым учителем химии? Они заказали уйму рекламных буклетов лондонских школ, но остались разочарованы: учебные классы на фотографиях до обидного напоминали Илинг, а ученицы выглядели куда гламурнее. Может быть, выбрать государственную школу со смешанным обучением? Марина и рада была сэкономить бабушке деньги, но Рози ни в какую не хотела доверить правительству платить за образование внучки. К тому же Марина начала сомневаться, можно ли вообще познать настоящую жизнь в Лондоне, где в каждой кофейне и книжной лавке поджидают старушки со словами: «Ты ведь внучка Рози Фаркаш? Помнишь меня, дорогуша?»

И вот однажды вечером, когда Марина вместе с мамой и Ильди смотрела по телевизору «Одноклассниц», ей в голову пришла блестящая мысль: школа-пансион. Площадки для крикета, полуночные пирушки, готические своды. О да.

От грез о грядущем перерождении сердце забилось чаще. Марина может стать кем угодно: обычной пансионеркой или передовой богемной девицей с претензией на тонкий вкус. Она не сразу поняла, что после Илинга все женские школы покажутся душными и старомодными, а в тех, где привыкли к совместному обучению, ей будет попросту неуютно. Это значило, что у Марины Фаркаш, ученицы из школы для девочек, выросшей в исключительно женской семье, оставался единственный выход: почтенная частная школа для мальчиков, где девочек принимают в выпускной двухгодичный класс.

Снежный ком становился все больше, Марина едва за ним поспевала. В самом центре, как начинка драже, скрывался вопрос: знает ли, любит ли ее мама настолько, чтобы воспротивиться их разлуке? Ответ был очевиден. Лора ни во что не вмешивалась: листала проспекты, сопровождала Марину и бабушек на дни открытых дверей и ни разу не заявила протест.

Хорошо, решила Марина, если тебе все равно и ты рада от меня отделаться, я сама подам заявление. К тому же все остальные были в восторге. Старинные школы красивы, знамениты и превосходно оснащены – это, по сути, колледжи в миниатюре. Тем больше у нее шансов поступить в Кембридж. Миссис Добош, бабушкина подруга, призвала их со всеми брошюрами в свою квартиру на Мейда-Вейл, утопающую в белых коврах. Ей рассказали обо всем, что видели в дни открытых дверей: о лодочных сараях, монастырских галереях, дортуарах, «компутерных» комнатах, обсерваториях.

– Плавательные бас-сейны? – спросила миссис Добош.

– Крытые! – подтвердила Рози, которая согласилась бы плавать в чем угодно: в темных водах, в лесных озерах, заросших травой.

– Очень хорошо. И вы, конечно, видели Кум-Эбби, куда ходила моя внучатая племянница?

– Конечно! – ответила Рози, метнув на внучку яростный взгляд.

И Марина подала заявление на экзамены. Деньги, похоже, никого не заботили. Снежный ком подпрыгнул на кочке и набрал скорость. Может, она никуда не пройдет, но теперь, когда все зашло так далеко, унывать было глупо.

Ее приняли во все четыре школы, куда она пыталась поступить. И хотя две из них, с самой неподдельной славой, предложили стипендию, а Кум-Эбби – лишь скромный грант, Марина решила, что именно этот пансион ей больше всего подходит. Другие, с их ледяными батареями, угрюмыми садовниками, огородами, яхтами, глиняными голубками и принудительными походами, не внушали уверенности. Кум-Эбби, напротив, являл собой идеальное сочетание впечатляющей старины, высоких учебных показателей и скромного статуса и к тому же располагался в Дорсете, неподалеку от Блэкмурской равнины; климат здоровый, согласились Маринины бабушки, и на поезде добраться несложно.

И если членов семьи беспокоили наркотики, ежедневная церковная служба или четырехкратный численный перевес мальчиков, то они ничего не сказали. Марину и саму терзали тревоги – как и любого на ее месте, – но касались они большей частью отвлеченных вопросов: не предвещают ли боли в спине остеопороз и окрепнет ли грудь к сентябрю, если достаточно часто купать ее в холодной воде? Вскоре из школы начали приходить пухлые гербовые конверты, и Марина, в промежутках между экзаменами на получение аттестата, вознаграждала себя тем, что зачитывала письма до дыр. Среди них было расписание церковных служб: заутрени и литургии для хора, в который она с радостью запишется, чтобы брать высокие ноты гимна Ave Verum композитора Бёрда (Уильяма, 1543–1623). Они всей семьей изучили миниатюрный план развалин аббатства, к которому примыкает школа: старые стены умело объединил с новыми зданиями архитектор из Клуба Кумских выпускников, имевший (предположила Маринина мама) друзей в Плановом департаменте. Бабушкин оптик после долгого обследования прописал Марине полупрозрачные контактные линзы, которые разрешалось носить по два часа в день. Она практиковалась каждый вечер, и, хотя от линз нещадно драло глаза, оно того стоило.

Пришел скарлатиновый вопросник, «Альманах» и свод правил, общих и дополнительных: для стипендиатов и тех, кого в Илинге называли старостами, а в Кум-Эбби – сэрами, даже девочек. У школьного казначея, полковника Перри, был за пять фунтов куплен свежий номер школьного журнала «Кумский вестник». Пришли упаковочные листы и список вещей, которые позволено взять с собой, – инженерные калькуляторы, ящички для сластей, сапоги для верховой езды («по желанию»), настольная лампа (вилка британского образца), стиральный мешок, 1 (одна) кружка – а также адреса одобренных магазинов, поставляющих шикарные фраки (для мальчиков), унылые блейзеры (для девочек) и шарфы школьных цветов (темно-синий и розовый). Пришел список книг и буклет с крикетными свитерами, камербандами и графинами Клуба Кумских выпускников, а на сладкое – точные размеры школьного сундука.

Марина в жизни ни о чем не мечтала так сильно, как о школьном сундуке. Ее любовь к двухкассетному магнитофону, даже к письменному столу не шла ни в какое сравнение с этой страстью. В тот вечер, когда бабушка отправилась за покупкой в город, Марина не могла уснуть от возбуждения, но в «Харродзе», единственном лондонском магазине с запасом готовых товаров, Рози выбрала черный ледерин с блестящими медными заклепками – чудовищное разочарование, которое ее внучка скрыла.

Впрочем, для утешения оставался «Реестр»: список преподавателей с указанием ученых степеней и родных университетов, от директора до смотрителя (Сельскохозяйственный институт Хенли, диплом по садоводству); и лучше того – список мальчиков: трехлетний запас первоклашек, подготовишек и пятиклассников с именами Квентин и Хью, а за ними – шестой, выпускной класс, куда принимали девочек; двести сорок три потенциальных друга для полуночных пирушек и загородных вечеринок, и среди них, несомненно, ее будущий муж. И совсем не важным казалось, что девочки допущены только в последний класс. Какая разница, думала Марина.

Конечно, новая жизнь потребует от нее перемен. Марина все лето пыталась наверстать недостаток шика. Она штудировала «Билли Бантера» и «Школьные годы Тома Брауна» как учебники. Она потрошила взятые у миссис Добош подшивки «Татлера» и «Харперс энд куин» (девиз: «Для тех, кто понимает»), обклеивая шкаф фотографиями: вальяжные мужчины с квадратными подбородками, изящно взъерошенные женщины посреди куропаточьих пустошей, бархатно-тафтяные картины шотландского Рождества. Она всей душой полюбила тартан. Где-то там, далеко, был мир, в котором люди отмечали вечера Бернса дикими плясками, стипль-чезом и терновым джином, а по ночам прятались в холодных величественных домах под автомобильными ковриками из меха опоссума, «как в бабушкином “Даймлере”».

Это было оно – будущее. Марина пребывала на пике восторга и думала, что другой пик, еще выше этого, ждет впереди. Ей представлялись оживленные обеды с подругами из гостеприимных английских семей, вдохновляющие занятия в передовых викторианских лабораториях, симпатичные (в крайнем случае, как Гай Вайни) мальчики, сочиняющие в ее честь сонеты под историческими дубами. Скоро станет не важно, что она не умеет бегать с препятствиями, рисовать или петь, неуместно будет скромничать в душевой – ибо в новой школе она расцветет и найдет себя. И даже в тот ужасный день, когда Марина махала семье на прощание и, обмирая от боли и страха, следила, как вдали исчезают их шляпы, она не подозревала, насколько все окажется хуже.

Пятница, 6 января

Регби: семерки Дорсета и Уилтшира, U18 (весь день), Солсбери;

заплывы на скорость (1-й класс), Центр отдыха, 16:30;

сквош-тур в Куала-Лумпур (микроавтобус от Гартских ворот в 17:10);

беседа с Обществом земляков, мистер Кендалл на тему «Лесничество: древнее ремесло», старая библиотека, 19:30.

Первые дни второго триместра ужасны. Марина все ждет, что мама приедет и заберет ее – но вдруг это невозможно?

Теперь, когда родные далеко и она не может спасти их от взломщиков, расовых беспорядков, испанского гриппа, ядерной зимы и терактов Ирландской республиканской армии, детские страхи нахлынули с новой силой. Гай Вайни на их фоне – сущий пустяк, пластырь на брызжущей кровью ране; как-то раз за обедом Марина замечает, что он перешучивается с шестиклассниками – Беном Л., Беном П. и Риком, – и, скользнув взглядом по его радостному чумазому лицу, отворачивается. Сейчас не до Гая: нужно срочно придумать повод, который позволит оказаться у крипты к концу репетиции Кумского хора и его тенора Саймона Флауэрса. В школе Гай не станет с ней говорить. А она, разумеется, не станет говорить с ним.

Потом, вечером в пятницу, Марина занимает за Гаем очередь в буфетной. Для пятиклашки он очень самоуверен: говорит ей «привет» и болтает с противным Джайлзом Йо, ее одногодком, а тот, раньше не замечавший Марину, теперь как-то странно на нее смотрит.

И откуда в Гае столько самонадеянности? Обычно пятиклассники держатся вместе, но он, сев за столик с Джайлзом и кем-то из Бенов, говорит: «Давай к нам», и Марина садится рядом. Бросив крошку-другую сыра на печеный картофель, она наблюдает, как Гай разделывается с супом, фасолью, двойной порцией чипсов, горошком, брокколи, томатами на гриле, булочками с маслом и двумя большими кусками пикши, жаренной в сухарях. Раз или два Марина против воли смеется над его дурацкими шутками, и Гай в ответ улыбается. Она изо всех сил борется с искушением снять очки: без них буфетная выглядит менее устрашающей, но Марина обязательно врежется в стол. Если бы только, думает она, я была нормальной, как все остальные.

Хоть он и моложе, нужно быть начеку. Наверняка он втайне смеется над ней, а сам ведет карточки с оценками для новых девочек – или их запретили в прошлом году? Должны были запретить: ведь это из-за карточек Имельда Как-ее-там убежала в ночь, только ее и видели. И все же кое-где они по-прежнему в ходу; возможно, на факультете Макдональд, где с девочками не говорят за едой, или в Филдинге, где их поджидают в засаде с ведром воды и устраивают конкурс мокрых футболок не только летом, как на других факультетах, а круглый год.

Марине нужна карточка. Она хочет знать, что это такое.

Кем, размышляет она между запоздалыми сожалениями о съеденном пудинге, нужно быть, чтобы…

Тут она поднимает глаза и видит Саймона Флауэрса.

За его спиной, как в замедленной съемке, колышется дверь: вперед и назад, вперед и назад. Предсердная диастола Марины замедляется; она еле дышит, когда Саймон подходит к стойке с подносами и улыбается однорукой женщине на раздаче. Он ведь приходящий ученик – почему же обедает здесь, а не дома? Может быть, задержался: репетировал гитарные риффы или играл на органе в безлюдной капелле, размышляет Марина, захваченная врасплох одной из своих многочисленных сексуальных фантазий.

Сердце гулко колотится, но Саймон ее не видит. Нужно воспитывать смирение. Сколько еще ждать? Неделю? Триместр? Если ты не переспал с кем-то до семнадцати лет, то будь уверен – умрешь в одиночестве. Цифра такая же точная, как объем легких. Все остальные здесь занимаются этим не первый год; Марина притворилась, что тоже не новичок.

– В чем дело? – спрашивает Рори Кингсли. – У тебя лицо как у дауна.

Две блондинки годом старше Марины прыскают со смеху.

– Заткнись, Кингсли, – говорит Клэр Лейкер. – Не будь придурком. – И, повернувшись к ней, одними губами добавляет: – Жалкий.

Но Марина, которой после четырех с половиной месяцев все еще кажется, что настоящая дружба ждет впереди, едва замечает свою защитницу. Она думает: так больше нельзя. Саймон Флауэрс. Саймон! Приди и сорви меня. Я созрела».

Тем временем в Лондоне влачит существование Лора. Она натирает сковородку-гриль до жемчужного блеска, помогает Ильди разыскать итальянский словарь, поливает соковой водой денежное дерево Рози, ведет неослабевающую борьбу с лондонской пылью, а вечерами застилает диван и засыпает под шепот «Зарубежного вещания Би-би-си», вздохи и всхрапы пожилых иммигранток и шипение автобусов за окном. В усталой голове вертится лишь одна мысль: «Что мне делать?», словно пять минут напряженных раздумий наведут ее на давно известный ответ – влюбиться в приличного холостяка, найти недорогое жилье, где можно слушать подобающую твоему возрасту музыку, есть тушеную фасоль и расхаживать нагишом; вернуться к забытой профессии и подыскать неподалеку дневную школу, которая устроит Марину.

На работе Лора с притворным участием выслушивает планы по замене фанерных полок на сталь с пластиковым покрытием. Черные или серые? Какая разница. В автобусе по дороге домой она терзается чувством вины перед безгранично добрым семейством Каройи-Фаркаш, перед отцом, перед отцом ее дочери, перед дочерью. А дома пытается думать об Алистере или сочиняет письма Марине, переделывая их, пока от того, что хотелось сказать, не остается ни слова.

Последние восемь месяцев, с тех пор, как Марина стала готовиться к отъезду, жизнь Лоры целиком зависит от почтовой службы. Душевное равновесие, если вдуматься, тоже. Раньше она гордилась тем, что выдержка ни разу не подвела ее за долгие годы, прожитые на диване в Вестминстер-корте после исчезновения Петера. Теперь, выйдя в город, она первым делом ищет глазами открытки: репродукции картин с выставок, которые без конца посещает с мужниной родней или в одиночестве, фотографии большого английского завтрака и площади Пикадилли под луной. Дома она вспоминает забавные наблюдения и выстраивает свой день вокруг прибытия почты. В прошлом триместре Лора отправляла открытки ежедневно, но теперь решила взять себя в руки. Марина едва на них откликалась – только стала ершистее. Похоже, в осторожных невыражениях любви Лора переусердствовала.

Дни идут. Жизнь, если можно назвать так постоянный подсчет часов до каникул, продолжается. Возможно, думает Лора, прибирая журналы в приемной, ей просто нужен секс.

Однако подумать легче, чем сделать. Последний раз она касалась интимной плоти доктора Саджена месяц назад, считая от вторника, – они устроили так, что Лора занялась вечерней генеральной уборкой, когда он «работал с документами». Это было даже не особенно приятно. Прохладный винил, запах антисептика и белый халат на двери оказали на нее долгожданный, но отнюдь не положительный эффект. Однако о большем, или ином, или лучшем, нечего и мечтать. Как можно, в ее-то возрасте, не иметь никакой личной жизни? Алистер занят дома, это известно всем, соседям уж точно; к тому же он – может быть, как и Лора – до сих пор не знает, чего хочет. Как разрешить эту неопределенность, если они так редко бывают вместе? О таком не напишешь в письме. Иногда Лора мысленно спрашивает его: «Что, если пузырь лопнет?» Алистер не отвечает.

Значит ли это, интересуется она у своего отражения в автобусном окне, что лучше уже не станет? А если так, то что ее ждет: нервный срыв или тихое угасание без надежды?

При этой мысли она отдергивает лицо и видит сочувственную улыбку женщины напротив. Лора улыбается в ответ и только потом замечает многочисленные значки, крысиные косички и татуировки на пальцах. Вот уже и сумасшедшие тебя жалеют. Если, думает она с напускным спокойствием, автобус сейчас перевернется на Вестборн-Грув – так ли уж плохо будет?

Каждое утро на большой перемене Марина и ее одноклассницы спешат к жилому корпусу за свежей почтой. К зданию, расположенному за территорией школы, ведет узкий проход рядом с Бьютом. Вест-стрит, говоря строго, не факультет, а общежитие для девочек, квазиучениц настоящих мальчиковых факультетов. Когда-то он был обычным домом в ряду других домов, а теперь поделен на сегменты, как лабиринт для мышей. У Марины напрочь отсутствует умение находить дорогу. Всякий раз, когда она пытается подняться на верхний этаж, ее подводят двойные лестницы. По ночам ей снятся сны о бесконечных блужданиях.

В Вест-стрите чисто и свежо. Здесь нет ни дортуаров, ни гербов, ни весел, увешанных футбольными гетрами, ни миазмов «Пако Рабана», зато есть отдельная кухонька, занавески в цветочек и кружевные салфетки. Пожарную дверь украшают плакаты с котятами в гамаках и задумчивыми медвежатами. На полу розовеет тусклый ковер. В общежитии командует миссис Лонг, чья страсть к сигаретам «Бенсон энд Хеджис» и страдающему от газов данди-динмонт-терьеру по кличке Энтони плохо сочетается со строгими бытовыми правилами. Девочкам все время кто-нибудь пишет: братья из сельскохозяйственных колледжей, матери с веселыми историями о щенках и отцовских командировках, организаторы благотворительных модных показов, тысячи общих знакомых. Они зачитывают друг другу отрывки: «Джейми – да нет же, глупая, Джейми из Бакингемшира – говорит, что нам придется пойти на Безбилетный бал». Не делятся корреспонденцией лишь адресаты любовных писем: например, неизменно накрашенная и резко пахнущая Симонетта Брюс, к которой Марина питает стойкое отвращение.

А также сама Марина. Как показать им свою переписку, если та состоит из напоминания от книжного клуба, восьмистраничной тирады от ее лучшей подруги Урсулы Перски, только что вернувшейся из школьной поездки на «Гамлета» в Стратфорд-на-Эйвоне, и бабушкиной посылки, завернутой в коричневую бумагу?

Как Марина любит эти посылки! Как она ненавидит их! Эта содержит печенье «бисквитные пальчики», брошюру о подростковых болезнях, низкокалорийный заменитель сахара, мешочек десятипенсовиков для таксофона, номер «Татлера» от миссис Добош и короткую записку: «Привет, дорогая. Хочеш милую стришку? Я буду спрашивать Кристофа, он поможет всегда. Как жалко, что ты не сидишь рядом. Скоро буду писать хорошее письмо». В отличие от Ильди, которая исписывает тетрадку за тетрадкой выдержками из словарей и познавательными фактами:

«Рафаэль умер в 37-й день рождения. Распятие – ранняя картина (примерно двадцать лет). Немного наивная (см. развивающиеся [sic!] ленты). Лучше всего фигура Христа. Нарисована для монастыря».

Рози не с руки писать по-английски: ее почерк больше подходит для венгерского языка. В прошлом триместре она прислала внучке шкатулку для рукоделия – должно быть, собственную. Когда Марина, спрятавшись в ванной, открыла крышку, оттуда выпал листок разлинованной коричневатой бумаги. Запах дома из него уже выветрился, но листок Марина сберегла – кто знает, какие тайны хранятся в нескольких незнакомых словах, нацарапанных карандашом.

С тех пор как Марина поступила в Кум-Эбби, ее не покидают дурные предчувствия. Она думает об опасностях, грозящих семье, старается предотвратить их и боится, что не сможет этого сделать. С началом нового триместра страх занести в дом заразу усилился. В соседней комнате Симонетта «Днище» Брюс отравляет воздух музыкой и громким смехом. Хотя она дружит с девочкой из главного здания пансиона и поэтому часто бывает в отлучке, запах сигарет «Плэйерс» и духов «Левый берег» не дает о ней забыть: сила во зло. У нее, несомненно, был секс во время церковной службы; ее мать умерла или, по крайней мере, в разводе. Два дня с начала триместра Марина спускает рукава джемпера, открывая двери, к которым та могла прикоснуться, и боится дышать, услышав на лестнице ее шаги. Если смерть постучится в Маринин дом, виновата будет Симонетта.

Весь день Марина до боли скучала по матери (та снова не пишет), однако плакать нельзя – скоро идти на химию. Она бережет хлоридно-натриевые слезы до ночи.

Суббота, 21 января

Рози торгует дамским бельем. Когда-то этим занималось все семейство: Золтан, ее видный супруг, был владельцем «Фемины», о чем по-прежнему извещает вывеска в витрине; Ильди, в пятьдесят шестом году переехавшая в Лондон из Будапешта с ученой степенью по химии, вела их корреспонденцию; даже красавицу Жужи, которую сложно представить за какой бы то ни было работой, приставили к делу – она ездила по заданиям фирмы в Грецию, Вену и «Петербург», где знают толк в эластичных материалах. Одного Лора никогда не понимала… впрочем, если бы одного! Ей не раз доводилось слышать рассказы о героическом прошлом «Фемины»: о временах, когда Петер («Пэтэр») был грудным младенцем, Золтан сражался на войне, а Рози, простая уборщица в магазинчике «Гинзвальд» на Финчли-роуд, нашла пропавшие деньги и была с почетом произведена в ассистентки; о том, как она дельными советами заслужила право разработать собственную модель бюстгальтера, преуспела и получила новый заказ; о том, как ее заботам поручили полку, а потом и целую секцию, пока наконец она не скопила достаточно денег, чтобы вырваться на свободу и начать свое дело. Было за всеми этими рассказами и что-то еще – какая-то темная история о том, как Золтан в недобрый час сплоховал, и все пошло прахом.

Золтан был настоящим красавцем: не таким, как Петер, весельчаком, но зато куда большим рыцарем. Одно их объединяло – страшная, непоколебимая гордость. Церемонность, обостренное чувство чести – качества, которые в Рози заставляли окружающих трепетать, в Золтане приносили успокоение. Он даже по выходным прятал волосатую грудь под жилетом; повязывал галстук, отправляясь к дантисту; требовал, чтобы годовалые дети вставали по струнке, когда мать входит в комнату; ел бананы ножом и вилкой – в общем, был из тех, с кем всегда знаешь, как себя вести. Лора, единственная невестка Золтана, с каждым годом все больше по нему скучала. Он ее любил – хотя, конечно, не так, как Марину. В доме о нем вспоминать нельзя – тут же поднимается плач, – поэтому Лора представляет беседу со свекром в автобусе. Золтан все понимает и все прощает.

Отчего же он умер? Она почему-то забыла, а теперь хочет знать. Это случилось внезапно. Марина была тогда совсем маленькой, Петер уже пустился во все тяжкие, а их двухкомнатная квартира на севере Актона напоминала декорацию пинтеровской пьесы. Лора знает одно: «Фемину», которую ее преданные клиенты до сих пор почитают за старомодность и верность традициям, пришлось продать миссис Добош, соотечественнице семьи Каройи. Рози, низведенная в управительницы, состарилась. Сестры живут на ее доход и прибыток от «надомной работы»: так Ильди называет вычитку гранок для венгерских и чешских деловых знакомых, над которой корпит иногда – в последнее время все реже.

Кум-Эбби – естественная среда обитания здоровых детей из богатых семейств. Может, кому-то другому школа и готова предоставить отсрочку по уплате счетов, но Марине на это не стоит рассчитывать. Если Лора лишится работы – из-за профнепригодности, секса или его отсутствия, – что спасет их от нищеты?

Когда она входит в гостиную с ежевечерним стаканом воды, раздается телефонный звонок. Лора подскакивает, будто ее поймали с поличным.

Марина? Нет, не она. Никого. За шипением в трубке чудится звук дыхания, скрежет мысли; глухой зернистый шум сгущается, обретая форму, почти лицо – бледное, с рыжими волосами. Кто это, если не Мици Саджен? Ненависть отзывается эхом.

Воскресенье, 22 января

Литургия (хор крипты) или пастырское послание, зал богословия: каноник Пол Шиф с проповедью «Преодоление соблазна»;

хоккей: Пайнвейский турнир, 1/XI, Шолтсборо (микроавтобус в 11:00) (А);

беседа с Обществом земляков, Джеймс Поллинджер на тему «Констебль: его искусство, его жизнь», главный зал, 17:00;

Общество ценителей вина: Риоха, комнаты зам. директора, Кордфилд; репетиция хора (открытая), зал богословия, 19:30.

Странно, размышляет Марина: стоит один раз обратить на кого-то внимание, и ты видишь его повсюду: в очереди за тунцовой запеканкой или под Регентскими воротами, прячась от кислотного ливня. Теперь кроме Саймона Флауэрса, разнообразных врагов и диковатого смотрителя Уилко она то и дело замечает Гая Вайни.

– Как дела? – спрашивает он у всех на виду и, кажется, не считает зазорным разговаривать с человеком, который прочитал все романы Джейн Остин, даже «Леди Сьюзан». Гай, очевидно, не знает, что на уроках Марина единственная тянет руку. Или он просто моложе – в этом все дело? Пусть радуется, что она вообще его замечает.

– Минден йол, очень хорошо, – говорит Жужи, когда Марина воскресным утром звонит домой. – Как живет тот милый мальчик?

Тут Марина неожиданно понимает, что никто в Кум-Эбби так и не упомянул визит Гая в Вестминстер-корт. Неужели он не раззвонил об этом на каждом углу и над ней не будут смеяться?

Может быть, все обошлось. Может, он действительно милый.

Но не более. У Марины с ним ничего общего, в то время как Саймон Флауэрс, ученый с большой душой, подходит ей идеально. Не будь Саймон приходящим учеником, они бы все вечера проводили за разговорами; вместо этого он возвращается к семье, о которой она почти ничего не знает, кроме того, что его мама – библиотекарь (это греет Маринино сердце). Она отдала бы все карманные деньги, чтобы хоть минутку побыть у него дома. Наверняка и у Гая Вайни есть семья, но кому это интересно?

– Пойдем со мной, а то позвать больше некого, – говорит ей вечером Алексия «Секси» Прайор, которая готовится к свиданию со своим ухажером, Джимом Финном, в здании факультета Перси. Марина соглашается. В Перси пахнет кедами и, подозревает она, мальчиковым дезодорантом, распыленным в огнеопасных количествах. Гай живет по соседству, в комнате номер четыре под самой крышей. Дверь открыта.

– Привет, – говорит он. – Хочешь шоколадный бисквит?

В его комнате романтически изогнутый потолок, шаткое кресло, каменная притолока с резьбой в виде виноградной лозы и мерцающий в темноте постер «Лестницы в небо». Для мальчика из Кум-Эбби Гай ведет себя дружелюбно, хотя его сосед-пятиклассник – Тоссер Как-то-там – сидит на бобовом пуфе и на Марину даже не смотрит. Поначалу, пока они говорят о футболе, она только улыбается и кивает; если не изображать интерес, тебя станут называть «женщиной», а это ужасное оскорбление. Впрочем, Гай как ни в чем не бывало угощает ее бисквитами, про Вестминстер-корт не вспоминает, смеется, когда она спрашивает, кто такой Джим Моррисон, а на реплику Тоссера: «ВСБ», что значит «Вест-стритские буфера», отвечает: «Заткнись». Он не задает ей вопросов, но когда Марина, лишь бы не молчать, заводит рассказ о Кембридже – прогнозах, пробных экзаменах, формах для поступления, странном равнодушии деканов к выбору факультета, – Гай вопреки ожиданиям не строит недовольную мину.

– Вообще-то, нет, – отвечает Марина. – Честно говоря, это… очень страшно. Я никогда туда не поступлю.

Она прощается, потеряв надежду дождаться Алексию Прайор. «Приходи в любое время», – говорит Гай, и, поскольку на бойфренда он никак не тянет, Марина приходит. Все лучше, чем сидеть в гостиной, где ее одноклассницы – Аллегра, Айла, Элли, Ники, Алекс, Флер, Викс, Белинда, Антуанетта «Тони, рифмуется с Джонни» Коллистер, Дэйзи Чэн и Аннабель «Лобковая» Уош – сходятся каждый вечер, едят белые тосты и обсуждают крикетную команду, знакомых мальчиков из других школ и как часто нужно мыть волосы шампунем.

Наверху еще хуже – там ее соседка по комнате Хейди Смит-Рассел, дочка миллионера из-под Чичестера, сколотившего состояние на кормах для домашних птиц. У Хейди есть пафосный органайзер, она полирует ногти дважды в неделю и утверждает, что это не менее важно, чем мытье головы. Марина хочет спросить у миссис Лонг, не потому ли их поселили вместе, что обе одинаково непопулярны, но боится ответа. Как бы там ни было, даже у Хейди, в отличие от нее, есть подруги.

Гай – ее спасение. Поскольку у Марины есть мальчик, у которого можно гостить по вечерам, ее одноклассницы не против, что она пропускает посиделки, хотя снисходительные улыбочки и комментарии по поводу «счастливого часа» ее порядком смущают. «Это другое», – отвечает она, вспыхивая от стыда и гордости. Другое или нет, но в следующий раз Марина отправляется к Гаю в контактных линзах, а потом сидит на бобовом пуфе и хлопает глазами, как дурочка.

Для пятиклашки он довольно забавный, хотя нисколько не привлекательный – бледный и нестриженый. Он любит в подробностях объяснять, за что ему нравится Аманда Степлтон, известная под прозвищем «Шнобула»: за спортивные плечи, длинные волнистые волосы. Принадлежность Гая к мужскому полу не имеет для Марины значения: в ее глазах он все равно что собака. У себя в комнате она думает о Саймоне Флауэрсе не меньше, чем прежде. Да и дел у нее хватает: написать эссе о природной лирике Томаса Харди, изучить свойства хлорофилла a C₅₅H₇₂O₅N₄Mg и хлорофилла b C₅₅H₇₀O₆N₄Mg. Вот уже полночь, уже третий час, а она все пишет и пишет темно-коричневыми чернилами, и хотя боли в спине участились, и временами трудно дышать, и колет в груди, Марина старается думать о главной награде: о Кембридже. Разве не для этого все затевалось? Саймон Флауэрс тоже туда поступит. Они будут плавать на лодке, играть в шары и в крокет; сольются в интеллектуальном и страстном союзе, оставив Кум-Эбби далеко позади.

Засыпая, Марина целомудренно думает о Саймоне Флауэрсе, лежащем в своей домашней постели. Она теперь почти не вспоминает о матери или, вернее сказать, обнаруживает, что если закрыться от всякого намека на боль, то разлука станет терпимой. Да и для Фаркашей безопаснее, если о них не думать. Отгонять воспоминания – все равно что гнуть металл, но Марина, в конце концов, Розина внучка. Ей это по плечу.

Субботними вечерами им разрешают – «в разумных пределах» – свободу. Это означает спиртное. В школьных правилах доходчиво сказано: алкоголь запрещен до шестого класса, а если раз в триместр желудок одного или двух пятиклассников потребует промывания, распространяться об этом незачем. По возвращении с субботнего ужина (не попойки!) за стенами школы ученики обязаны отчитаться перед деканами. Почему те не замечают, что пришедшие в стельку пьяны, остается загадкой. С Мариной это случилось два раза: о первом она ничего не помнит, а во второй настояла на том, чтобы пройти по прямой, и сломала стул. Рассказывают ужасные истории: кто-то нетвердой походкой набрел на директорскую жену, кого-то стошнило в капелле, кто-то обделался. Сегодня день рождения Селины Нокер, очаровательной, но глупой дочери адмирала, которая – по крайней мере, физически – числится во всех Марининых классах. Это объясняет, почему приглашение получила Марина, однако Гай – пятиклассник и слишком молод, чтобы выходить в город с наступлением темноты. Он-то что здесь делает? Их с Селиной родители знакомы, но этого вряд ли достаточно. Марина пытается разобраться, но Гай лишь улыбается и говорит: «Есть спо-собы».

Марина надела контактные линзы. Пыль, мелкий дождик и волосы лезут в глаза. Она шагает по темной Ист-Кум-роуд рядом с Джипси, кузиной Селины, пытаясь разговором заглушить стук зубов – ни пальто, ни тем более бабушкин зонтик, купленный в «Фенвике», она с собой не взяла. Поскольку эта часть Дорсета расположена на равнине, со всех сторон окруженной холмами, Марина не однажды ощущает себя отрезанной от остальной Англии, словно на дне метеоритного кратера. Если бы, думает она, отсюда был виден Лондон, хотя бы краешек Эшера, я бы знала, что они в безопасности.

Джипси по прозвищу «Джиппо» недружелюбна, но изумительно хороша собой. Судя по ее длинным загорелым ногам и голубым глазищам, она только что вернулась с лыжного курорта, где соблазнила инструктора. Марина изо всех сил старается найти с ней общий язык.

– Куда мы идем? – спрашивает она, нарушая неловкую тишину, сквозь которую невозмутимо плывет ее спутница. – То есть я знаю название, но… это модный ресторан? То есть…

В этом триместре Марина уже потратилась на вдохновляющие открытки и великолепную пингвиновскую серию европейской классики: «Неистовый Роланд», «Обломов», «Процесс». Просить у мамы больше денег нельзя: пансион и так обходится им в несколько сотен фунтов ежегодно – и это не считая железнодорожных билетов и пожизненного членства в Клубе Кумских выпускников (девиз – Floreat Combeiensis[6]), куда Рози записала Марину еще до начала учебы; значок на лацкан и перьевая ручка прилагаются. Даже школьная форма, все эти галстуки и теннисные ботинки наверняка стоят недешево. «Закажу что-нибудь скромное», – решает Марина и, растроганная, садится.

Однако остальные ее не поддерживают: они заказывают луковые колечки, пасту «фрутти ди маре», бараньи отбивные, стейк. Марина запивает пиццу домашним белым вином, и постепенно вечер начинает играть новыми красками, а будущее предстает если не золотым, то, по крайней мере, не таким, как раньше, свинцовым. Она ловит взгляд Гая и улыбается. Ей даже не слишком противно сидеть между Джайлзом Йо, который зализывает волосы и носит «рэйбэны», и Биллом Уоллисом в рубашке с галстуком-бабочкой и бутылками шампанского на рукавах.

«Итальяшка», называют они друг друга, «даун», «дебил» и «педик».

Они тянутся через стол, обсуждая регби, наигранно сторонятся Марининых ВСБ, но в остальном ее не замечают. С Биллом пришли три его брата; через год он возглавит гребную команду, так что злить его неразумно, но Марина из принципа отказывается поддержать разговор. Она с загадочной улыбкой посматривает на салатный бар, представляя, как они с Саймоном Флауэрсом в лабораторных халатах идут через внутренний двор Кембриджа навстречу новым открытиям.

В школу возвращаются строем: впереди – популярные девочки, вроде Аманды «Седло» Коллиндейл, охотницы, и Микаэлы Буонасенды, нимфоманки; за ними Гай; позади – Марина. Улицы Кума пустынны.

– Где крестьяне? – орет Билл. «Седло» фыркает, а Марина замирает от страха и облизывает пересохшие губы. Горожане могут на них напасть; она бы напала, думает Марина. Виктория «Муфта» Поррит, крупная пышногривая девочка с факультета Фитцджеральд, дочь члена парламента от консерваторов, нетвердой походкой направляется к Марине и берет ее под руку.

– Ты что, серьезно хочешь стать врачом? – спрашивает она.

– Ну… – Виктория Поррит вряд ли поймет, что Маринино желание не играет здесь никакой роли. – Мне… мне вообще-то нравятся естественные науки.

– Биология, химия! Фу! Как ты их только терпишь?

– Никем. Женой. – Ее влажные губы шепчут Марине в ухо: – Знаешь, что Пит Гэлбрейт мастурбировал мне на коротких каникулах?

В тишине проходят через Гартские ворота. Несмотря на новые фонари и залитую светом сторожку, Марина обычно обходит их стороной, но Виктории Поррит все нипочем. Она расхваливает своего пони, и Марина, маленькая притворщица, ей поддакивает. В холодном небе над шпилями и древними башнями опрокинут ковш Большой Медведицы. У Марины на душе скребут кошки. Только дети боятся темноты. Компания направляется к черной арке, как вдруг из тени, огромный в конусе света от фонаря, выплывает Гай. «Вали отсюда!» – кричат мальчишки у него за спиной, хватая его за шею и взъерошивая волосы.

– На помощь! – вопит Виктория Поррит и бежит к остальным.

– Спорим, ты такого не видела? – говорит он и ведет ее обратно сквозь ночь, к небольшому забору, который легко перелезть. Наверху, в темно-синем небе, – еще одна башня, россыпь звезд, одинокое окно. Они стоят в маленьком огороженном садике у самых развалин аббатства, среди клумб, но вдали от домов.

– Нравится? – спрашивает Гай так тихо, что от голоса остается только облачко пара.

У самого ее уха – ветка какого-то дерева, благоухает даже зимой. Рози бы непременно ее сорвала: она не знает стыда. Летучая мышь, изрезанный контур листвы, шаги вдалеке – все внушает Марине страх. В одиннадцать комендантский час, нарушителей временно исключают из школы. Такое же наказание предусмотрено за секс. Она нервно улыбается, утешая себя: он никто, пятиклашка, рисуется перед ней, и только.

Гай придвигается ближе: не сказать что по-дружески. Хотя он никогда не проявлял ни малейших признаков интереса, напротив, все охотней распространялся о своем необъяснимом влечении к «Шнобуле» Степлтон – атмосфера все-таки накаляется. Даже Марина не может этого не заметить. А какие были надежды! Все эти годы, пока никто не хотел ее целовать, Марина жила в ожидании любви. Они с Урсулой заучивали стихи Э. Э. Каммингса и Стив Смит, так что могли читать их на память от последнего слова к первому. Хотя настоящая страсть еще не коснулась Марины, она знала, на что это будет похоже.

Однако неоперившимся мальчикам тоже нужны подружки, и если «Шнобула» Степлтон недосягаема, они будут целить все ниже и ниже, пока не закончат на ней.

Где-то далеко, в Западном Лондоне, Маринина мама сидит за обеденным столом и делает пометки на регистрационных карточках из папки, озаглавленной:

ЛОРИНА РАБОТА

Лора – секретарь; далеко не лучший, в чем Алистер, ее наниматель, не позволяет усомниться. Она проводит рабочий день в неравной борьбе со стыдом и мелкими неприятностями – обрывает телефонные разговоры, прячет некондиционные фотокопии, беспокоится, не забыла ли сообщить кому-то из пациентов, что он умирает, или ждет ребенка, или и то и другое вместе. При всех недостатках у ее работы есть три преимущества. Первое: нескончаемый запас блокнотов и шариковых ручек с надписями вроде «”Циностекс” от цистита» и «”Агроласт” – пластырь для пупочной грыжи». Второе: близость к Алистеру, которая, как Лора часто себе напоминает, есть содействующий, но не единственный фактор их страсти. Третье и самое главное: врачебная тайна. Жужи и та ее уважает. Документы, с которыми работает Лора, касаются в основном бородавок, прививок от свинки и прочих бесчисленных областей человеческого страдания, одинаково ей безразличных. Как следствие, она ежедневно приносит домой кипу скучнейшей корреспонденции и выводит на полях светлым карандашом:

Что ей еще остается? В этом махровом саркофаге негде спрятаться. Ее постельное белье лежит в чемодане под книжными полками; сорокалетний запас детских книжек и пересвеченных полароидных снимков свален в ящике Розиного комода. Если сунуть дневник за диванные подушки, его непременно найдут, а ведь мыслям, роящимся в голове, нужен выход. В том числе и тем, что касаются четвертого преимущества работы в больнице – ключика, который отпирает шкаф доктора Саджена, где тот хранит «Валиум», «Трамадол» и «Темазепам». Утешительные раздумья о содержимом начальственного кабинета посещают Лору все чаще. Хватит ли – чисто теоретически – двадцати таблеток?

Так все и начинается: обычная история подростковой любви. Гай соблюдает Правило шести дюймов – не допускает прикосновений и нежностей на людях и не обсуждает их отношения там, где другие могут услышать. Оно и к лучшему, учитывая, что он младше ее на год. Зато теперь все, от первоклашек до префекта и капитана регбийной команды, Томаса «Тома» Томсона, перестали считать ее фриком.

Это похоже на брак. В их жизни появилась рутина. Девочкам запрещено бывать в комнатах мальчиков, но Гай, по счастливой случайности, помогает первоклашкам строить пернатую гондолу для постановки «Венецианского купца», в которой Марине отведена унизительно маленькая роль. Театральные представления в Кум-Эбби отличаются тем же размахом, что и спортивные состязания. Участие в них, как им постоянно напоминают, «делает из школьника всесторонне развитую личность», хотя большинство предпочитает регби. Декан Гая, видный холостяк мистер Стеннинг, приставил его надзирать за ватагой первоклассников и подготовишек, и теперь Марина три-четыре раза в неделю составляет ему компанию за сценой. Стеннинг, хотя и руководит постановкой, редко сюда заглядывает.

Гай говорит, что ему доверяют. Он раздает указания окоченевшей от холода ребятне и курит, сложив пальцы лодочкой, как заправский рабочий. Марина ждет его, словно любовница французского лейтенанта, бродит между пыльных костюмов, повторяет формулы и химические законы и придумывает тему для разговора, которая не позволит им обоим умереть от тоски. Потом они отходят за угол, чтобы «проверить декорации», и тискаются под висящими проводами: рукава его рубашки липнут к ее податливому телу, воздух наполняется запахом горячей пыли и пота. Марине нравятся вздутые вены на его руках и широкие, несмотря на юный возраст, запястья – это придает ей уверенности; его привлекательные черты не оставляют ее равнодушной. И все же, когда носок шнурованного ботинка тычется ей в туфельку, Марина подается назад. От Саймона Флауэрса она бы не отпрянула.

Гай не так настойчив, как она ожидала. Марина по-прежнему моет грудь холодной водой, втайне от всех экспериментирует с резинками для волос и регулярно пользуется гигиенической помадой. Ничего не помогает. Возможно, все дело в том, что он продолжает мечтать об Аманде Степлтон; говорит о ней, а сам крутит шашни с Мариной, будто она какая-нибудь плевательница. Нужно ли подпитывать его страсть? Не должен ли он попытаться ею овладеть? Посомневавшись, она так ничего и не делает, и лишь иногда, когда поцелуи становятся особенно пылкими, сквозь жар внутри и холод снаружи чувствует волну возбуждения.

Марина, что бы ни думали о ней подруги, отнюдь не ханжа. Она с одиннадцати лет ждала, что кто-нибудь коснется ее груди, и знала: секс будет потрясающим опытом. Может быть, устало размышляет она в три часа ночи, когда сон не идет и остается только смотреть на Хейди, дремлющую в дымке вагинального дезодоранта и спрея для тела, – может быть, она ошибалась?

Лора покупает во «Фриц континенталь» на Эджвер-роуд особый сорт черничного повидла, которое предпочитают в Вестминстер-корте. Подарок призван загладить вину. На этой неделе Лора хотела себя побаловать и купить журнал, но решила, что лучше заручиться поддержкой дома.

Она оборачивается. У полки с хлебцами стоит женщина – такая же высокая и встревоженная, как она сама. Лицо у нее знакомое.

– О, – говорит Лора. – Школа… То есть Илинг. Вы…

– Я преподавала Марине историю. Бриджет Тайс.

– Моя свекровь – из России, – говорит Бриджет, – у нее особые требования к хлебцам. Вы, случайно, не знаете…

– Вон те, с семечками, они их любят. Свекровь? А я думала… Так вы замужем?

– Ну, не в юридическом смысле. У учителей, знаете ли, тоже бывает секс, – сообщает она с улыбкой.

Лора улыбается в ответ. Повисает пауза – обе думают о сексе мисс Тайс.

– Честно говоря, нам ее не хватает. Большая умница. Надеюсь, она счастлива.

Лору выдает выражение лица. Слова, которые принято говорить в таких случаях, – о возможностях, привилегиях, льготах – не идут на ум. Губа предательски вздрагивает, и Лора откашливается.

– Я… конечно, это потрясение. То есть не для меня одной. Но… она привыкнет, не сомневаюсь. Мы все ею очень гордимся.

– Марина в школе-пансионе, трудно представить. Она не из тех, кто терпит дураков. Мы бы приняли ее обратно не раздумывая.

Лора кивает. Перед глазами встает пелена, за которой не видно ни решений, ни чувств, ни будущего. Хочется лечь и уснуть.

– Если вы… если она передумает, – слышит Лора, – это можно обсудить. Нет ничего невозможного. Главное, не затягивайте, пока не поздно.

Когда воскресным утром Марина, зажав в горячей ладошке горстку монет, звонит домой, она решает между прочим упомянуть, что немного скучает. Ничего путного из этого не выходит.

– Антибиотики, – рассеянно говорит ее мама. – Это все возраст. Решили подстраховаться.

– Милая, ей восемьдесят два. За ней присмотрят.

– А вдруг все серьезнее? – спрашивает Марина. Мимо нее рысцой проносится Али Стрюер в полной экипировке для игры в лакросс. Уступая дорогу, Марина ударяется локтем о таксофон и ловит ртом воздух – но не плачет. Она допоздна просидела над заданием по химии, не выспалась и выпила слишком много кофе, а теперь, хотя ни разу не была на похоронах, ясно видит перед собой печальную темную капеллу и Ильди в полуоткрытом гробу, как у папы римского. К горлу рвется всхлип. Семья без нее уязвима, однако для них нет большего счастья, чем знать, что Марина здесь.

– Просто подумала… Неважно. Ладно, мне пора. Ужасно много дел. Да, я опять потеряла линзу. Левую. Нет, правую. Пока.

– Солнышко, будь осторожней, страховка не вечная. Ничего страшного, конечно, но ты постарайся, хорошо?

Все катится под гору. У Марины море проблем, главная из которых: она не любит Гая, а поскольку тот с ней очень мил, велика вероятность, что она вообще не способна на чувства – как психопат. Дело даже не в том, что он младше на год, хотя из-за этого она, разумеется, еще больше себе опротивела. Марина так отчаянно тоскует по дому, что едва может спать по ночам, но семью беспокоить нехорошо. Урсула по-прежнему дуется и считает ее предательницей, а больше ей не к кому обратиться. Среди множества других происшествий, похороненных под спудом позора и страха, – звонок в «Общество самаритян», сделанный в прошлом триместре с автозаправки. По их совету она отправилась на встречу со школьным психологом, капелланшей миссис Гилбрей, улыбчивой женщиной с перламутровой губной помадой и прической в стиле принцессы Дианы. Однако в семейном кабинете Гилбреев, сидя на лоскутной подушке, Марина вспомнила слухи о том, как предыдущий капеллан записывал исповеди школьников на пленку и смеха ради проигрывал их в учительской. После этого на откровения уже не тянуло.

Сама идея признать свои чувства, такие хрупкие и необъятные, Марине невыносима. Думая о Кембридже, она готова взорваться от желания и безысходности, а мысль о том, что она каким-то неосторожным поступком нарушит небесное равновесие и не сумеет уберечь семью от опасности, наполняет ее страхом. Она пристрастилась часто мыть руки: явный признак экземы, и это вдобавок к астме. Из всех шестиклассниц одна Марина не умеет болтать о пустяках и флиртовать. У нее до сих пор нет прозвища. Мистер Вентнер, декан факультета, где учатся одни мальчики, на уроках биологии в упор не замечает, когда она тянет руку; мистер Стивен на вопрос о том, какой длины должно быть сочинение, отвечает: «Как мини-юбка», и пользы от этого мало. Марина никогда не падала в обморок и не ездила на велосипеде; она вряд ли смогла бы забраться на дерево. Она не ходит в бассейн из страха, что мальчики увидят ее купальник, и не записана в поэтический клуб, которого в школе попросту нет. В Кум-Эбби она явно не к месту.

Восемь часов. В Вестминстер-корте рано поужинали: полочинта с грибами, капуста с тмином – кукорица, или это божьи коровки так называются? Рози, Жужи и Ильди едят датское печенье, пьют кофе (он-то точно называется кавичко), слушают по радио «Реквием» Моцарта, судачат о знакомых и смеются до слез. Своего рода счастье. Буто, говорят они, чуньо, – и Лора слабо улыбается: эти слова ей пора бы знать. Сестры Каройи снисходительны к ее неспособности выучить венгерский, как к какому-нибудь незначительному дефекту. Марина научилась считать до десяти и знает некоторые ключевые понятия: «тапочки», «помидор». Сегодня на кухне, размышляя над тем, до чего это трудно, Лора заглянула Ильди через плечо в поваренную книгу:

A borjulabakat legelobb megkoppasztjuk a kovetkezo modon: Veszunk sarga szurkot vagy 15–20 dekat es megtorjuk egesz porra ket vastag papir kozott. Aztan a labakat egyenkent mindenutt nagyon jol dorzsoljuk be vele, fovo vizzel forrazzuk le es vegyuk ki az asztalra vagy tablara es sietve gyorsan dorzsolve huzzuk…»

Папир: бумага – догадалась Лора и осталась довольна собой.

Она только что закончила мужскую работу: перетерла всю обувь. Древний чемоданчик для чистящих принадлежностей, тряпки из старых рубашек Петера и Золтана, двойной комплект щеток, завещанный покойными сестрами Каройи, бедняжкой Китти и бедняжкой Франци, отчего-то вселяют в нее уныние. У Марины появился новый аристократический выговор. Пенелопа Лич утверждает, что это совершенно нормально. Может быть, девочка счастлива. Может быть, Кум-Эбби – именно то, что ей нужно. Может быть.

– Я приму ванну, – говорит она наконец. – Разве только?..

– Как жалко, что ты не хочешь сидеть с нами, – отвечает Жужи, выводя на конверте вычурным почерком иностранки адрес одной из своих многочисленных дражайших подруг, леди Ренаты Кеннеди, урожденной Ривки Кру. Леди Рената замужем за главным британским импортером ежиков из чешского хрусталя, сэром Джеймсом, бывшим Йенё. Жужи с сестрами его недолюбливают, даже презирают: он, мол, «хочет англичан переангличанить», хотя сам-то, как известно, родом из Ходмезёвашархея. В отличие от супруга, леди Рената пользуется огромным влиянием и имеет авторитетное мнение обо всем, включая Лорину несостоятельность. Даже конверт глядит на нее надменно.

Медленно и печально Лора наполняет обжигающе горячей водой бирюзовую ванну в пятнах налета, раздевается и рассматривает в зеркале свое сорокаоднолетнее тело: попользованное одним или двумя парнями в предместьях Бирмингема и педагогическом колледже; возжеланное – но, как видно, не сильно – Петером Фаркашем; пускаемое время от времени в оборот доктором Алистером Садженом. И это оно? Если сделать скидку на все недостатки – рост, лицо, неуклюжие колени, широкие красные кисти, – сможет ли кто-нибудь, как раньше, счесть ее привлекательной? Приглядись. Прищурься сквозь пар. Кожа нежная, грудь… что ж, грудь как грудь. Лора осторожно трогает пальцем плечо, ключицу. Сосок. «Милая», – шепчет она себе и отводит глаза.

Она опускается в воду, прижимается спиной к холодному кафелю. Икры и бедра розовеют. «Реквием» через две стены от нее достигает волнительной кульминации. Лору обволакивает печаль. Она думает: «Я хочу большего. Я…»

«Qui tollis, – слышит она сквозь лязг водопровода, – peccata mundi, miserere nobis».

Гай положил руку на Маринину блузку, но, похоже, не знает, что делать дальше. Они целуются, а рука тем временем застыла над прочным бюстгальтером «Куртолд Дамаск тач» устричного цвета, который Рози, не вняв Марининым мольбам, заставила ее взять в Кум-Эбби. Ее кожа замерла в ожидании. Собравшись с духом, Марина чуть выпячивает грудь. Никакой реакции. Что она делает не так?

Когда разгоряченная Лора, натерев докрасна глаза, благопристойно подпоясав пондьюлу и набросив на плечи кардиган, выходит из ванной, все уже изменилось. Еще не зная об этом, она думает – о нет, только не «В прошлом году в Мариенбаде», я хочу спать, неужели обязательно сидеть на диване и притворяться, будто мне интересно или… Но тут Ильди протягивает ей почту. Ничего особенного: выписка из банка на 53,32 фунта стерлингов и какой-то конверт: манильская бумага, шариковая ручка, угловатые буквы. Городские власти пишут по поводу мусорных ящиков или Ильди прислали новую библиотечную карточку. Позже поглядит. Сейчас есть дела поважнее.

В ванной Лора приняла решение, а теперь нужно действовать. Она садится за обеденный стол, притворяется, будто смотрит фильм, тайком покусывает пояс халата и набирается смелости, прежде чем поставить перед семейством сложный вопрос: как быть с Мариной? Все они чем-то пожертвовали: Рози – заработком, Ильди – сбережениями в почтовом банке, Жужи – проданной, по ее утверждению, брошью, Лора – нищенским жалованьем и, как следствие, необходимостью жить с людьми, для которых она чужачка, загадка и, возможно, обуза. Однако этих жертв недостаточно. Сестер наверняка ссужает деньгами дальняя родня, какой-нибудь Отто или Фюлоп. Скоро они совсем завязнут в долгах.

«Что, если, – мысленно спрашивает она Марину, Рози, учительницу из Илинга, – что, если мы ошиблись?»

– Поедем завтра ко мне домой? – предлагает Гай.

Они трутся о задник очередной декорации – в этот раз старшеклассники ставят «Как вам это понравится». Дышать, когда целуешься, непросто, особенно если ноги трясутся. Сексуальная активность наказуема немедленным исключением, и это само по себе сексуально, правда? Вчера Марина слышала историю о девице, у которой был очень пьяный секс с парнем из другой школы. Парень потом проболтался префекту, тот рассказал доктору Три, и девицу выгнали (а парня – нет). Еще Марина боится сырости и темноты и что внезапно начнется менструация. Ее щеки до сих пор пылают; по дороге сюда она прошла мимо Томаса «Тома» Томсона, который, исполняя одну из множества обязанностей префекта, приказал двум девочкам встать на колени, чтобы проверить длину их юбок. Марина замедлила шаг – ей пока непривычно такое видеть. «Тебя, – сказал Том Томсон, жестом разрешая девочкам подняться, – я проверять не стану», и все засмеялись, включая Марину. А что ей еще оставалось?

– Да расслабься ты, – говорит Гай. Ему кажется, что она переживает по поводу поцелуев, потому что совершенно невинна – а все из-за ужасного недоразумения, которое в прошлый раз случилось здесь же, за сценой. Сама виновата.

– Что? – уточнила Марина, пытаясь выиграть время и притворяясь, что ее мысли вовсе не мечутся в голове со скоростью молнии.

– Фантазии. О сексе. Сексуальные. То есть до меня.

– Не про дрочку, конечно, – великодушно сказал Гай. – Ничего такого. Но вообще – мысли?

Что она могла ответить, чтобы не опротиветь ему? Только «нет», и теперь он уверен, что его задача – ее наставлять.

Важно еще, что Гай не знает об одном эпизоде из ее прошлого: год назад в кинотеатре у Ноттинг-хилл-гейт. Марина с подругами смотрела французский фильм о тоске. Рядом с ней сидел приличный темноволосый мужчина средних лет, одетый в куртку «Барбур». Марина сперва не обратила на него внимания. Потом кое-что случилось – раз, другой; едва заметное щекотание.

Она посмотрела вниз. Мужчина сидел, скрестив руки. Его пальцы случайно задевали ее грудь.

– Простите, – прошептала Марина и отодвинулась. Щекотание повторилось. Она отодвинулась дальше. На третий раз ее как током ударило: он нарочно!

Марина замерла от стыда, а почувствовав руку в четвертый раз, бросилась в туалет. Оттуда она вернулась с низко опущенной головой и села в другое кресло, не говоря ни слова и не в силах забыть эти пальцы и золотой блеск толстого обручального кольца. Ее правая грудь с тех пор от стыда стала темнее левой. Марина до сих пор боится, что встретит того мужчину на улице.

– Как зачем? В гости, дурочка. Да не ломайся ты. Мне все равно нужно ехать, а вдвоем веселее. Заодно с семьей познакомишься, я не против.

Она проводит пальцем по фанерной кромке Арденнского леса – до того оскорбленная, что не может поднять глаза, и до того глупая, что отшутиться, как Дороти Паркер, не получается.

– Не дуйся. Я же серьезно. Родители у меня что надо.

Говоря по правде, планов на выходные у нее нет. Оно и к лучшему. Можно завести друзей и развеяться, убеждает себя Марина, ни секунды не сомневаясь, что проведет субботний вечер в гостиной Вест-стрита, не посмев отказаться от чашки низкокалорийного мятного шоколада или чая с молоком и изображая любовь к Мики Рурку.

– Почему не можешь? – Гай копается в ухе, будто спускает давление. – Из-за бабушки с дедушкой?

Марина каменеет: она в ловушке, хочет прогрызть себе путь наружу. Теперь он всюду о них растрезвонит.

– Все равно ваши собираются на вечеринку или куда-то там. Ты сама говорила. Так что им даже знать не нужно. Все ездят друг к другу в гости. Это называется «отпускной билет».

Рональд Дэвентри – ее декан, заместитель директора, муж Джонквил, отец близнецов – чрезвычайно популярен у всех мальчишек. «А, Дэвс, – говорят они, едва заслышав о нем, – клевый парень». Однако Марина ему не нравится. Рядом с ним она кажется себе неопрятной, отвратительно женственной. Дэвентри, как любят подчеркивать его обожатели, охотно общается с девочками, но только веселыми и симпатичными; с Мариной же – никогда. Он ведет ежедневные собрания так, будто это какая-то шутка для своих, а когда устраивает вечеринки в честь гребной команды, девочек туда не приглашает.

– Не ерунди. Все так делают. И вообще, тебе понравится. С сестрой познакомишься. Может, и отца встретишь.

Марина не слушает. Как он мог сказать, что она дуется?

– Эй, ты здесь? Он… Люди обычно не прочь с ним познакомиться. Может, ты ему даже понравишься.

Марина представляет его родителей молодыми – невысокими, игривыми, глупыми; совсем непохожими на ее семью.

– Ну да. Подожди-ка, ты что, правда не знаешь?

Суббота, 28 января

– Итак, – говорит Лорина свекровь за завтраком, черпая компот из баночки с наклейкой «Максвелл-хауз», – ты будешь идти с Ильди или хочешь со мной?

– Она не слушает, – произносит Жужи (у нее всегда такие густые тени для век?). – Ильди, дорогуша, ты добавила, как это называется, бирсалма, айва? Или только яблоко?

– Иген, айва, – отвечает Ильди. – Ты просила ваниль, я буду покупать на другой неделе. Ушсехашенлихатотлан, нем?

Лора моргает, изображая работу мысли. Она не гений: мозги у нее шевелятся, если вообще шевелятся, медленней, чем у других – пока те обходят неприятность стороной, Лора медленно падает в яму. Этим утром ее еще проще застать врасплох, поскольку ночью ей снилось, будто она в одиночку рожает тройню. Лора надеялась, что утро пройдет без расспросов.

Рози поднимает бровь. В глубине что-то вспыхивает – подводный вулкан.

– Ужасно, – замечает Жужи, но Рози хранит молчание. Она всегда была вежлива, если Лора не переходила черту – например, неуважительно отозвавшись об Элмере, покойном муже миссис Добош, или сравнив Жужи с красивой афганской борзой их знакомого киоскера. Это было много лет назад; Петеру пришлось просить за нее прощения, но даже после этого Рози пять дней с ней не разговаривала.

– Мы обсуждаем это с Ильди много минут, – цедит она сквозь зубы. – Не будь смешной.

– Иген, иген, конечно, сегодня. Как это будет, хусоньольц, двадцать восьмое. Зачем Ильди готовит бейгли, как ты думаешь?

– Мы уходим через двадцать минут, оказывать помощь, – говорит Рози, комкая салфетку. – Поменяй свитер.

Там будет Мици Саджен и не будет Марины. Лора помнит прошлогодний базар, три часа сплошного безумия, неудобных вопросов и замечаний личного толка. Она поклялась, что больше на это не согласится. Кто бы на ее месте не мечтал о внезапной смерти? Лора не может придумать ни одного аргумента против, однако за недостатком смелости пытается найти другой выход.

Даже я, думает Лора, за столько лет должна была стать чуть тверже. Что-то впитать в себя. Откажусь, и точка.

Что тут поделаешь? Лора готовится к выходу, или, вернее сказать, выбирает в комоде наименее ужасную юбку и, пока остальные слушают новости, крадется к зеркалу в Марининой комнате, вдыхает запах, но запрещает себе любопытничать. Она пытается увидеть себя глазами Алистера – по-своему привлекательного мужчины, – щурится на отражение, закрывает глаз. Ниже шеи нечего и стараться. Выше, сквозь дрожащую пелену ресниц, она почти готова поверить, что эти волосы – вовсе не мышиного цвета, и щеки бледнее, чем кажутся; что красота ее смуглой и чернобровой дочери не целиком досталась Марине от отца, а приобрела что-то неуловимо-нежное и от Лоры. Это явный обман, но, чтобы его подкрепить, она чистит зубы, умывается, дрожащей рукой накладывает почти невидимую губную помаду, прибереженную для адюльтера. В глаза себе она больше не смотрит.

Когда Лора выходит из комнаты, все ждут у входной двери. Жужи, оглядев ее изношенный, застиранный наряд, качает головой, поблескивая золочеными серьгами размером со сливу.

– Как жалко, что ты не берешь мою блузку, – говорит она, с довольным видом поглаживая манжет: шоколадно-коричневый шелк с узором в виде стремян, купленный в Париже в замужние годы, когда Лоры еще и на свете не было.

– Спасибо, – откликается Лора. – Рози, давайте я понесу коробку.

Обычно, когда Лора, будто муж-подкаблучник, пытается избавить свекровь от тяжелых сумок, та говорит: «Глупая, смотри на мои ноги, я буду жить вечно», на что Лора отвечает сухой, как растрескавшаяся грязь, улыбкой.

Ильди запирает квартиру. Жужи проверяет губную помаду, глядя в полированную стенку лифта. Лора вспоминает, что Рози велела невестке отдать коричневое пальто в Оксфордский комитет помощи голодающим. Купить бы новое, но денег нет, а если б и были, лучше потратить их на Марину. Жужи, конечно, нарядилась в меха – по крайней мере, воротник у нее меховой: черный, шелковистый, густой; оцелотовый или человечий. Иногда она поворачивает голову: огромные глаза, милый носик и профиль прекрасны, как у постаревшей куклы. Рози в любимом костюме из черной шерстяной ткани с золотисто-зеленым шелковым галстуком похожа на советского министра на отдыхе. Впрочем, костюм ей идет; вид у нее почти веселый, словно в предвкушении удачной охоты. Даже Ильди приколола к лацкану брошь: эмалевое гнездо малиновок, один из множества сувениров, которыми одаривает ее младшую сестру «милый мальчик» Дьордь, чью бижутерию когда-то носила принцесса Грейс. Ильдины белоснежные волосы взбились от возбуждения.

– Я думаю, – признается она Лоре на подходе к Порчестерским баням, – надо было делать больше бейгли с орехами? Семечки – это хорошо, но…

– И те, и другие вкусные, – отвечает Лора. Они идут медленно – держат шаг с Рози, у которой болит бедро. Время никого не щадит: каких-то два года назад она могла добраться до Сохо пешком быстрее, чем на автобусе.

– Хорошо! Очень хорошо! Ты почти права, маковые семечки – это макош. Теперь скажи, что ты думаешь?

«Я думаю, – думает Лора, – что все летит к черту. Мой единственный ребенок предпочитает мне пансион, а на базаре будет Алистер со своей проклятой женой, и если мне опять придется лебезить перед миссис Добош, Шари Перлмуттер или Фанни Пельцер с ее ужасной бородавкой, я сойду с ума».

– Уверена, все пройдет хорошо, – говорит она, опуская на землю коробку, чтобы Рози могла их догнать. В кармане шуршит бумага – вчерашнее письмо. Как ничего не подозревающий прохожий, который прикасается к чемодану с бомбой, она вскрывает конверт.

Письмо написал ее муж. Вопреки всем надеждам, он жив.

– Кто такой Александр Вайни? – спрашивает Марина.

Она говорит с Урсулой по таксофону, пока одноклассницы, готовясь к субботним урокам, носятся по лестницам в поисках «Феминакса», фена, учебников, обернутых в дизайнерские обои от Лоры Эшли, и носовых зажимов для синхронного плавания.

Ей нужен дом, и именно дом Урсулы: глоток интеллектуальной твердости, невозмутимой семейной веры в себя – все, чему Марина так завидует, за что любит и ненавидит. Однако Урсула ее до сих пор не простила. Она винит Марину в том, что та променяла их дружбу на частную школу, удобно забывая все мелкие унижения и насмешки по поводу Марининой неуклюжести и помня только о ярких моментах: записках на латыни, поверенных друг другу секретах. «Твои воображаемые друзья», – зовет она скопом всех ее новых знакомых. «Они не знают тебя, как мы».

Урсула тоже ее не знает. Ей кажется, будто Марина такая же, как она: преданная, исполнительная, самоуверенная. Можно семь лет быть лучшими подругами, болтать на уроках и в метро, часами висеть на телефоне, писать друг другу двадцатистраничные письма, однако клятвы в вечной дружбе еще не гарантируют понимания. Есть и другой мир, где ты обедаешь с матерью и тремя старушками или ворочаешься в постели без сна, – мир, который никто не видит.

Марина скучает по Урсуле и поэтому позвонила, ответила на ласковые расспросы мистера и миссис П., посвятила подругу в свои мысли, если не чувства, относительно Зародыша, как та настойчиво именует Гая, и расспросила о планах на мистера Бернетта из Илингской школы для мальчиков, промелькнувшего в научной викторине. А потом заставила себя спросить об отце Гая.

– Ты шутишь, n’estce pas?[8] – спрашивает Урсула. – Уж ты-то должна его знать.

– Я не знаю. Случайно, не тот безгубый актер?

– Тебе там что, память стерли? Эй, это твоя лучшая подруга Урсула, помнишь меня?

– Ты забыла, как мы играли в «Уж замуж невтерпеж»?

Примечания

1

Перевод А. Беломорской.

2

Плавучие острова (фр.).

3

Джейн Гудолл – британский зоолог, исследовала социальную жизнь шимпанзе в естественных условиях.

4

Боадицея – предводительница антиримского восстания в I в. н. э. на территории современной Англии; в Вестминстере ей установлена статуя.

5

Женские институты – британские женские организации, члены которых на регулярных встречах общаются и обучают друг друга полезным навыкам (преимущественно кулинарным).

6

Процветай, Кум (лат.).

7

Ты, кто принял на себя грехи мира, сжалься над нами… даруй нам покой (лат.).

8

Не так ли (фр.).

«Почти англичане» » Шарлотта Мендельсон » Современные любовные романы

Шарлотта Мендельсон
Почти англичане

* * *

Пролог
Четверг, 29 декабря 1988 года

Часть первая

1

2

3

4

5

Пятница, 6 января

6

Суббота, 21 января

Воскресенье, 22 января

7

ЛОРИНА РАБОТА

8

Суббота, 28 января

9

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

8

«Почти англичане» » Шарлотта Мендельсон » Современные любовные романы

Шарлотта Мендельсон Почти англичане

* * *

Пролог Четверг, 29 декабря 1988 года

Часть первая

1

2

3

4

5

Пятница, 6 января

6

Суббота, 21 января

Воскресенье, 22 января

7

ЛОРИНА РАБОТА

8

Суббота, 28 января

9

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

8

Шарлотта Мендельсон
Почти англичане

Пролог
Четверг, 29 декабря 1988 года