Читать онлайн книгу «Локомотив «Бесконечный». Последний костыль» автора Кеннет Оппель

За три часа до схода лавины Уильям Эверетт сидел на перевернутом ящике и ждал своего отца.

У этого городка еще даже не было названия. На столбе, криво вкопанном в землю рядом со шпалами, красовалась от руки написанная табличка: «Миля 2553». Краска небрежно засохла, стекая вниз с каждой цифры и буквы. Вчера, когда Уилл с мамой сошли с поезда, кондуктор крикнул: «Конец пути! Станция Прощальная!» Но Уилл не понял, было ли «Прощальная» названием поселения или так кондуктор поспешил заявить, что наконец отделался от них.

Станция представляла собой сбитую из досок платформу без навеса. Рядом стояли водонапорная башня и сарай с углем для поездов. Провод с телеграфного столба тянулся в хижину, где начальник станции дремал, сидя на табуретке и закрыв покосившуюся дверь для защиты от ноябрьского холода.

Городок выглядел так, как будто он был только что вырезан из дерева. Позади Уилла виднелись деревянные дома, словно отступившие от покрытой грязным снегом улицы. Среди них были магазин, торговавший всем подряд, церковь и большая гостиница, где Уилла ждала мама. За те пять дней, пока они добирались сюда из Виннипега, она совсем вымоталась. Уилл тоже устал, но ему надоело все время сидеть в четырех стенах с чужими людьми и захотелось наконец-то побыть одному и подышать свежим воздухом.

Он чувствовал себя грязным. Голову давно нужно было помыть: вполне возможно, у него опять завелись вши – за ушами чесалось. Накануне Уилл так и не смог попасть в единственную ванную в гостинице – слишком много народу выстроилось в очередь.

На деревянных досках под ботинками Уилла кто-то нацарапал инициалы двух влюбленных внутри коряво нарисованного сердца. Раздумывая о том, напишет ли он когда-нибудь свои инициалы внутри сердца, юноша поднял воротник пальто, чтобы не мерзла шея. Холод проникал и через выношенную ткань у правой подмышки. Мама считала, что он слишком худ, но в тот момент его тело не хотело меняться.

Хорошо, что хотя бы ноги не мерзли. Ботинки, пожалуй, были самой новой из его вещей. Шнурки, правда, все время распускались, даже если он завязывал их двойным узлом.

Железнодорожные пути поблескивали, как будто их только что проложили. Уилл представил себе, как его отец помогал укладывать эти длинные полосы стали. Юноша смотрел, как пути уходили на запад, в густой заснеженный лес. Дальше глаза его упирались в высокие горы, возвышающиеся над равниной так, словно мир выставил свои угловатые кулаки, чтобы не пустить сюда человека. Как только и удалось проложить дорогу в таких диких местах? Облака задевали за обледенелые вершины и отбрасывали тени на морщинистые уступы гор.

С этой стороны не сегодня завтра должен был появиться отец, и Уилл хотел встретить его здесь. Пока же он достал из кармана альбом и карандаш. Альбом он сам сделал из упаковочной бумаги, которую мама приносила с текстильной фабрики. Уилл научился сворачивать ее специальным образом и разрезать листы по кромкам, чтобы получался буклет из шестнадцати страниц, а затем несколькими стежками сшивал их вместе. Он снял потертую перчатку, чтобы она не мешала держать карандаш.

На свободном кусочке земли по другую сторону путей расположились две большие палатки и несколько маленьких. Между палатками стояли телеги, на них – багаж и ящики. Лошади обнюхивали тощую землю. На самом большом шатре большими буквами было выведено: ЦИРК БРАТЬЕВ КЛАК. Несколько плохо одетых мужчин устанавливали балаганы, и звук их топоров эхом возвращался с одиноких холмов.

Уилл поднял голову и увидел девочку, примерно его ровесницу, стоявшую прямо перед ним. Как это он не заметил ее приближения? На ней было коричневое платье из плотной материи, а ее светлые прямые волосы были разделены пробором и заплетены в две косы.

– Ничего такого. – Он поспешно закрыл альбом.

Девочка сделала еще шаг к нему, и Уилл подозрительно взглянул на нее. Он не очень-то умел разговаривать с людьми, особенно с незнакомцами. И особенно с девочками.

Ее серо-голубые глаза под густыми бровями смотрели на него с интересом. Когда она улыбалась, обнажалась небольшая щель между ее передними зубами. Она была не так хороша, как Тереза О’Малли, но было в ней что-то такое притягательное, что глаз от нее отводить не хотелось. Может, он бы понял, в чем ее прелесть, если бы нарисовал ее, но портреты ему не удавались.

Уилл не любил показывать свои рисунки. Обычно он прятал их, особенно от других мальчишек, ведь те считали, что рисование – занятие для девчонок. Но эта девочка просто стояла и терпеливо ждала, смотря на него своим ясным взглядом.

И он решился показать ей набросок. Глаза девочки округлились от удивления.

– Ого! Вот бы мне так рисовать! Кто тебя научил?

Пару лет назад он заболел и несколько недель был прикован к постели. Чтобы хоть чем-то занять себя, он придумал игру: что бы он ни рисовал – рубашку ли, висевшую на крючке или ботинок, – он притворялся, что его глаза были на кончике карандаша, скользившего по бумаге. Медленно, забывая о том, что глаза начинало жечь, а руки немели от напряжения, он обводил контуры предметов. Время останавливалось, и его самого удивляло, какими точными получались наброски, которые он делал вслепую, – гораздо лучше, чем когда он рисовал, глядя на бумагу. Выздоровев, Уилл продолжил рисовать и теперь всюду носил с собой самодельный альбом.

Даже не спросив у него разрешения, девочка взяла альбом из его рук и стала листать страницы.

– И остальные хороши! Где это? – она показала на картинку, изображавшую строящийся над глубокой расщелиной мост на высоких опорах.

Девочка держалась так дружелюбно и проявляла такой искренний интерес, что Уилл не мог на нее сердиться.

– Ты работаешь на железной дороге? – спросила она.

Ее вопрос рассмешил его, хотя ему и было приятно, что она посчитала его достаточно взрослым и сильным, чтобы работать.

– Мой отец работает. Он строит Канадскую тихоокеанскую железную дорогу. – Произнеся эти слова, Уилл почувствовал гордость. – Я рисую то, что он описывает в своих письмах.

– Твои рисунки так хороши, словно ты сам везде побывал.

Он решил не говорить ей, что этот альбом – подарок отцу. Уилл надеялся, что отцу захочется сохранить его на память о своих приключениях на железной дороге.

– Это сасквоч, снежный человек? Уилл кивнул.

– Смотри, – Уилл достал из кармана свое самое большое сокровище: желтый искривленный зуб с острым концом. – Это зуб большого самца, которого им пришлось застрелить.

– Многие считают, что их не существует. Может, это медвежий зуб.

– И ничего он не медвежий! – возмутился Уилл. – Они существуют. От них в горах столько проблем!

– Три года назад, но теперь работа окончена. Мы сюда приехали, чтобы встретиться с ним, мы переезжаем на запад.

Девочка посмотрела в горы, туда же, куда смотрел Уилл, и ненадолго притихла.

– Тоже ждешь кого-то? – От хозяйки гостиницы он слышал, что городок вот-вот должен был наводниться мужчинами, возвращающимися из рабочих лагерей.

Девочка с таинственным видом покачала головой, повернулась и сошла с платформы. Рабочие оставили длинную планку на грубо сколоченных шатающихся козлах для распилки бревен. Девочка прыгнула прямо на нее. Широко расставив руки в разные стороны, она пошла по планке, аккуратно ставя одну ногу перед другой и высоко держа голову, и на полпути сделала стойку на руках.

Уилл покраснел, увидев ее панталоны. Он знал, что ему следовало бы отвернуться, но так был поражен тем, что она вытворяла, что не мог отвести взгляд. Оставшееся расстояние она прошла на руках, затем быстро встала на ноги и сделала реверанс.

– Ты из цирка! – воскликнул он. – Ты акробатка?

– Нет, я хожу по проволоке. – Девочка спрыгнула с планки и вернулась на платформу.

Уилл был в цирке только один раз, на свой день рождения, и канатоходцы поразили его.

– Меня называют «Маленькое чудо». – Девочка наморщила нос. – Мне дали это дурацкое прозвище, потому что я начала выступать, когда мне было шесть лет. Однажды я пройду над Ниагарским водопадом. А это тысяча сто футов![1] Но вообще-то я хочу стать великим иллюзионистом-эскапистом. Меня не смогут удержать никакие замки и цепи.

– Попробуй удержать меня. Я могу ускользнуть из любого захвата.

– Схвати меня за руку. Обеими руками! – Она взяла Уилла за руки и положила их на свое предплечье, тот неловко сжал их. – Крепче!

Уилл послушался. Девочка сделала какое-то очень простое движение и, прежде чем он понял, что произошло, освободилась из его хватки.

– Ничего себе, – сказал он и кивнул в сторону шатров, раскинутых по ту сторону железнодорожных путей. – Кто эти братья Клак?

– Урия и Кроуфорд. Кроуфорд умер. Он-то как раз и был предприимчивым. Теперь это захудалое представление, но все же какая-никакая работа.

Уилл вдруг почувствовал себя ребенком. Все его приключения, в отличие от отцовских, происходили в его воображении или были зарисованы в альбоме. Эта девочка, казалось, жила в другом мире. Смотреть на нее было подобно тому, как смотреть на дорогу, уходящую за горизонт: стоило только бросить взгляд, как сразу хотелось увидеть, что ждет дальше.

– Ты мог бы стать художником, – сказала она, показав на его альбом. – Ты об этом мечтаешь?

– Я не знаю, – опять смутился Уилл и пожалел, что не обдумал свои планы и стремления раньше. – Просто рисую.

Щеки Уилла вспыхнули. Проклятье, и почему только он так быстро краснеет?

– Ты, наверное, все фокусы знаешь? – спросил он, чтобы переменить тему.

– Значит, не можешь, – улыбнулся Уилл и прищурил один глаз.

– Я и не обвинял тебя… – начал он, но тут в отдалении раздался гудок локомотива, и Уилл вскочил на ноги. Он увидел поезд, но приближался он не с той стороны.

– Приходи сегодня вечером в цирк, – пригласила девочка.

– Сколько это стоит? – Он знал, что его мама переживала из-за денег. Она всю жизнь переживала из-за них.

– Для тебя – бесплатно. И родителей приводи. Только скажи мужчине на входе в шатер: «Jeg inviterte».

– Это что, какой-то секретный цирковой код? – взволнованно спросил Уилл.

– Нет, это просто означает «Я приглашен» по-норвежски.

– Наполовину норвежка, наполовину француженка, – пожав плечами, ответила она.

Для Уилла все это было невероятной экзотикой.

Поезд медленно подъехал к платформе, издав еще один гудок. Начальник станции сполз со своей табуретки и вышел из хижины.

– А ты покажешь, как можешь исчезать? – спросил Уилл девочку.

Он перевел взгляд на поезд и заметил, что тот не был товарным. Локомотив тащил всего два вагона, и выглядели они нарядно.

– Интересно, кто приехал? – произнес Уилл и повернулся к девочке, но ее уже не было. Он посмотрел вокруг – ни следа. Локомотив медленно ехал вдоль платформы. Не могла же она проскользнуть перед поездом? Может, она и правда умела исчезать? Уилл вспомнил, что даже не спросил, как ее зовут… И у нее остался его зуб сасквоча! Он в ужасе ощупал свой карман. Пусто. В этот момент поезд остановился. Машинист и кочегар соскочили с локомотива и крикнули рабочим:

Уилл побежал вдоль состава, чтобы обогнуть его, надеясь догнать девочку, но случайно налетел на выходившего из пассажирского вагона мужчину и растянулся на земле. Поднимаясь, он успел заметить его начищенные до блеска ботинки, твердо стоявшие на платформе.

– Прошу прощения, сэр, – произнес он, задыхаясь.

Мужчина был коренастый – неудивительно, что смог удержаться на ногах. У него были ухоженные усы и бородка, квадратная голова и очень высокий лоб. Дорогие жилетка и пальто обрисовывали солидное брюшко. С удивлением Уилл заметил в его глазах любопытство, а не гнев.

– Простите меня, но там девочка… Она взяла кое-что…

– А, она украла твое сердце, верно? Уилл вспыхнул.

– Нет, – пробормотал он подавленно, – зуб снежного человека.

– Вот это да! – произнес джентльмен с видимым интересом. Он наклонился, поднял раскрытый альбом Уильяма, и брови его взлетели на лоб, как только он увидел наброски.

Уилл в этот момент хотел лишь одного – исчезнуть, спрятаться, раствориться в воздухе, но уйти без своего альбома он не мог, а просить вернуть его было неудобно.

– Хорошие рисунки, – сказал джентльмен. – Я полагаю, кто-то в твоей семье работает на железной дороге?

Уилл заставил себя посмотреть в глаза приезжему.

Ему стало казаться, что он уже встречал этого человека, но он не мог припомнить, где и при каких обстоятельствах.

– Очень хороший человек! – кивнул джентльмен. Уилл подумал, что тот над ним смеется.

– Конечно, я стараюсь знать всех своих лучших работников. Я управляющий Канадской тихоокеанской железной дороги. Меня зовут Корнелиус Ван Хорн.

Ван Хорн протянул Уиллу свою руку. В первый момент мальчик не мог пошевелиться. Неудивительно, что лицо этого человека было ему знакомо: Уилл видел его портрет в газетах, да и отец часто упоминал о нем в письмах. В течение последних пяти лет Ван Хорн контролировал каждый шаг строительства дороги. Он был руководителем проекта, инженером, мечтателем – а также жестоким эксплуататором, как, по словам отца, некоторые называли его. Но также отец Уилла рассказывал о том, как Ван Хорн с сорокафунтовым[2] рюкзаком на спине прошел через девственный лес и вброд перешел бушующую реку. Уилл ответил на энергичное и крепкое рукопожатие железнодорожного магната.

– Ты, должно быть, давно не видел своего отца?

– Знаешь что, Уильям Эверетт, почему бы тебе не поехать с нами? Мы направляемся в горы. – Его брови поднялись, он наморщил лоб, и лицо его приняло хитрое выражение. – Ты сможешь удивить своего отца и вернуться с ним сюда еще до темноты. А может, тебе удастся раздобыть еще один зуб снежного человека.

Уилл почувствовал, как в его груди что-то сдвинулось, как будто распахнулась дверца. Может быть, причиной тому встреча с девочкой из цирка, а может, это вид гор напоминал ворота в новый и опасный мир, но он чувствовал, словно жизнь вот-вот готова была раскрыться перед ним по-новому. У отца было столько приключений – скорее всего, ему понравится, если и Уилл сделает что-нибудь рискованное. К тому же они так давно не виделись – разве можно было пропустить шанс приблизить их встречу?

Словно ему в ответ одетый в форменную одежду кондуктор спустился на подножку вагона и скомандовал:

– Ну как, Уильям Эверетт, ты с нами? – спросил Ван Хорн. – Из этого выйдет интересная история, а хорошая история еще никому не повредила.

Железнодорожный магнат повернулся и направился в свой вагон. Уилл посмотрел в сторону гостиницы, где ждала его мать, потом опять в горы. Прозвучал свисток. Уилл сжал зубы, резко вдохнул воздух и заметил, что начальник станции с любопытством наблюдает за ним.

– Вы не могли бы передать Люси Эверетт, что я уехал в лагерь встретиться с отцом? Она остановилась в гостинице миссис Честер.

Дело было сделано. Он направился к поезду и поднялся по ступенькам в вагон, но, оказавшись внутри, вдруг остановился, почувствовав себя не в своей тарелке. Он ни разу в жизни не был ни в таком красивом помещении, ни среди так хорошо одетых людей. Все они были в жилетах, в цилиндрах и с густыми бакенбардами. В вагоне стоял особый запах сигарного дыма и бренди. И все эти люди смотрели на него.

– Я вижу, вы привели с собой ежа, Ван Хорн, – произнес один из них.

– Прикусите язык, Беддоуз, – резко ответил Ван Хорн. – Это Уильям Эверетт, сын прокладчика. Он едет встретиться со своим отцом.

Уилл заметил, что один из джентльменов открыл окно. Он не мог и представить, что принес с собой запах менее приятный, чем запах сигарного дыма, который стоял в воздухе, и желал лишь одного – слиться с бархатными обоями. Ван Хорн положил свою большую ладонь ему на плечо.

– Уильям, этот бородатый господин – мистер Дональд Смит, президент Канадской тихоокеанской железной дороги. А вон тот бородатый господин – Уолтер Визерс, а тот чрезмерно бородатый господин – Сэндфорд Флеминг, еще один наш инженер…

Он продолжал в том же духе, но Уилл не запоминал имен и только кивал головой, стараясь не отводить взгляда, пока его представляли этим знаменитым и богатым джентльменам, и внутри у него при этом все трепетало.

– А вот господин без бороды – это мистер Дориан, – закончил Ван Хорн, указав на мужчину с вьющимися волосами.

– Как поживаешь, Уилл? – Он единственный подошел к мальчику и пожал ему руку. У него были очень высокие скулы, кожа теплого оттенка и темные внимательные глаза.

– Мистеру Дориану очень нравится моя картина, – произнес железнодорожный магнат, подойдя к стене, на которой висела написанная масляными красками картина, и улыбнувшись Уиллу. – Я видел твои рисунки… Что скажешь об этой? Хороша?

Уилл стал внимательно ее разглядывать: на ней был изображен зимний пейзаж с домиком, рядом стояло несколько саней. Кузнец подковывал лошадь.

– Мне нравится, – сказал он. Мистер Дориан кивнул:

– Цена не имеет значения, – усмехнувшись, сказал Ван Хорн. – Я не собираюсь с ней расставаться. Она – моя радость и гордость. Разве у вас недостаточно безделушек в этом вашем цирке?

– Некоторые безделушки красивее других, – сказал мистер Дориан. У него был низкий голос, в котором слышался легкий акцент. Уилл предположил, что он может быть французским.

– Вы работаете в цирке рядом со станцией? – спросил Уилл, поддавшись искушению. Вдруг он знал девочку и смог бы сказать, как ее зовут?

– Я слышал, там хороший канатоходец. – Уилл хотел произвести впечатление знающего человека.

К облегчению Уилла, мужчины вернулись к прежнему разговору. Он отошел в дальнюю часть вагона и сел там, слушая и наблюдая. Он даже не стал доставать свой альбом, боясь показаться невежливым.

Господин Визерс, судя по всему, был фотографом. Вместе с ассистентом он всю дорогу проверял что-то в больших ящиках, где лежал фотоаппарат и другое оборудование.

Поезд вздрогнул и начал подниматься в гору. Уилл не заметил никаких признаков человеческого жилья, с тех пор как они отъехали от станции Прощальная. В основном он видел лишь исполинские сосны, растущие вдоль пути, но иногда они редели и открывали взору освещенные солнцем уступы скал или темные водопады, срывающиеся с утесов. Когда поезд проходил по деревянным мосткам, Уилл вздрагивал, видя в сотнях футов ниже пенящийся поток, бурливший в скалистом ущелье с отвесными стенами.

Проводник подал ланч: холодные куриные отбивные, приготовленные на пару овощи и отварной молодой картофель. Взяв свою порцию, Ван Хорн показал проводнику на сидевшего в отдалении Уилла, и тот с неохотой протянул ему тарелку и салфетку. Уилл какое-то время озадаченно глядел на еду, пытаясь понять, как ему есть, прежде чем понял, что приборы завернуты в толстую салфетку.

Уилл старался есть аккуратно, глядя на то, как пользуются приборами другие. Все было очень вкусно и не шло ни в какое сравнение с тем, что прошлым вечером подавала миссис Честер. Несколько капель соуса попали ему на жилетку, и, пытаясь снять их салфеткой, он только еще больше размазал пятно, поэтому стал тереть изо всех сил, пока оно не исчезло.

– У меня тоже есть альбом для набросков, – сказал Ван Хорн, присаживаясь с ним рядом. – Что скажешь?

В его руках была в книга в красивом переплете с кремовыми страницами из плотной бумаги. Уилл не смог удержаться и потрогал ее. На развороте были чертежи такой необычной машины, что Уиллу понадобилось несколько секунд, чтобы понять, на что он смотрит.

– Запомни мои слова: когда его соорудят, он будет ездить по этим путям. Может, и ты на нем прокатишься.

– Ван Хорн, – сказал Сэндфорд Флеминг, – вы совершенно не умеете хранить секреты.

– Этот секрет хранить не нужно, – ответил он, подмигнув Уиллу. – Только я могу создать этот поезд – и сделаю это. И кто знает, может, в один прекрасный день кто-то вроде Уильяма будет управлять им.

Владелец окладистой белой бороды громко рассмеялся.

– Строительство этой железной дороги раз десять чуть не довело нас до банкротства – и всю нацию вместе с нами. Меня удивляет ваш аппетит к рискованным предприятиям.

– Мой аппетит огромен, Смит, – ответил Ван Хорн, – и без него мы бы не закончили строительство железной дороги.

– Не говоря уже о слепом везении, – добавил Смит. – Что ж, кто готов сыграть в покер?

В вагоне вдруг стало темно, и Уилл решил, что они въехали в тоннель, но, посмотрев в окно, увидел по обе стороны густые деревья, стоявшие так близко, что их ветви царапали и били по окнам вагона.

– Почему эти чертовы деревья до сих пор не срубили? – сердито спросил Ван Хорн. – Я же говорил об этом, когда был здесь в прошлый раз. Это не…

Раздался громкий удар, и Уилл вовремя повернулся, чтобы увидеть темную фигуру, быстро карабкавшуюся по окну на крышу. Над головой послышались тяжелые шаги.

– Господа, у нас незваный гость, – сказал Ван Хорн, доставая пистолет из кармана.

– Что это? – сдавленным голосом спросил Уилл. – Неужели…

– Да. Пригнись и отойди от окна, – сказал ему Ван Хорн.

Уилл мог только с ужасом смотреть, как другие мужчины разбирали ружья. Сэндфорд Флеминг схватил винтовку с полки на стене и зарядил ее. Железнодорожники уверенно подошли к окнам и опустили стекла. Они до предела высунулись наружу, прицелились и начали стрелять. Несмотря на оглушительные выстрелы, Уилл услышал бешеный топот над головой. Крыша вагона содрогнулась под массой гостя. Фотограф Визерс скорчился на полу, глазами следя за стреляющими, его ассистент тихо всхлипывал. Мистер Дориан единственный из мужчин остался не вооружен и спокойно стоял в центре вагона, чему-то улыбаясь.

– Господа, скорее! – воскликнул Ван Хорн. – Если он доберется до локомотива, то убьет машиниста.

Они перезарядили ружья и удвоили усилия. Уилл почувствовал, как ружейный дым разъедает ему глаза. По крыше по-прежнему стучали шаги – потом затихли.

– Его нигде не видно! – воскликнул один из мужчин. Мистер Дориан взял оставшееся ружье и прошел по вагону вперед, лишь вспыхнувший румянец выдавал его волнение. Он остановился и прислушался, а затем выстрелил в потолок. Послышался мощный удар по крыше, потом скрежет. Уилл повернулся и увидел массивное тело, покрытое коричневой шерстью, лежащее у железнодорожных путей. Его бросило в жар, сердце застучало, он опустился в кресло.

– Успокаивает нервы, – с этими словами Ван Хорн предложил Уиллу стаканчик бренди.

Уилл взял его дрожащей рукой и выпил залпом.

– Почти приехали, – сказал Ван Хорн, положив руку ему на плечо, а затем перевел взгляд на Дориана. – Чистая работа, сэр. Вы очень полезный человек.

Окна закрыли, а ружья убрали, после чего джентльмены вновь зажгли сигары и разлили бренди. Поезд карабкался все выше, и ход его становился резче; на неровных отрезках пути он скрежетал на каждом повороте. Несмотря на две жаркие печки, в вагоне становилось прохладно. Глядя на покрытые лесом гранитные глыбы за окном поезда, Уилл думал, что, возможно, поступил опрометчиво, не оставшись на станции Прощальная.

Прошло еще с полчаса, затем паровоз издал оглушительный свист и поезд начал замедлять ход.

– Ну что, господа, готовы ли вы войти в историю?

Уилл надеялся, что Ван Хорн скажет ему, где найти отца, но потом решил, что магнат, скорее всего, уже забыл о его существовании. Когда поезд остановился, он пропустил всех вперед и остался в вагоне один.

– Пора выходить, – сказал проводник, окинув его недобрым взглядом.

Уилл спустился на гравий – платформы не было. Хотя солнце светило вовсю, было очень холодно и по обе стороны от насыпи лежал глубокий снег. В воздухе стоял запах хвои. Уилл глубоко вздохнул и пошел вслед за остальными. Слева от путей узкая полоска земли, поросшей редкими деревцами, оканчивалась обрывом. Из пропасти доносился шум полноводной реки. Впереди, справа от путей, виднелась расчищенная площадка, на которой находился лагерь рабочих. Из труб на крышах времянок поднимался дым. Мужчины бродили снаружи. Уилл понял, что стоило, наверное, пойти и спросить кого-нибудь, но постеснялся. Представители компании направились вдоль путей к собравшимся в толпу людям. Фотограф Визерс замыкал шествие, вместе с ассистентом таща тяжелое оборудование.

По направлению к Уиллу шел человек – не один из тех, кто был в поезде, а рабочий в кепке. Его лицо загорело и обветрилось, а сам он похудел и уже не был в точности таким же, каким Уилл запомнил его три долгих года назад, но стоило ему лишь улыбнуться своей кривоватой улыбкой, сын сразу узнал отца.

– Уилл! – воскликнул тот. – Мистер Ван Хорн сказал, что ты приехал в вагоне компании!

Отец выпустил его из объятий и внимательно взглянул на сына.

– Ты так вырос, скоро меня перерастешь. Совсем взрослый!

Уилл улыбнулся, подумав о том, как он стал похож на отца – и сложением, хоть он пока и был гораздо тоньше, и немного кривоватой улыбкой. Рыжие волосы пошли в маму, а большие руки оставались еще одной папиной чертой в сыне. Отцовский облик напоминал ему деревья, которые он видел из окна поезда по пути из Виннипега, выросшие в плохих условиях и ставшие сильными и выносливыми.

– Я тебе что-то привез, – осторожно сказал Уилл. Он опасался, что отцу может не понравиться его подарок. Вдруг тот решит, что это ребячество? Он полез в карман, но в этот момент раздался звон колокола.

– Покажешь после церемонии? – спросил Джеймс. – Начнется через минуту. Тебе будет интересно – они хотят забить последний костыль.

«Последний костыль». Эту фразу Уилл множество раз видел в газетах и в отцовских письмах – она звучала властно и висела в воздухе, как эхо после раскатов грома.

Уилл оставил альбом с набросками в кармане, и отец повел его к тому месту, где уже собирался народ. Уиллу было приятно чувствовать вес папиной руки на своем плече. Поодаль от первого лагеря находился второй. В нем не было деревянных домиков, только палатки и навесы, под которыми китайцы пили чай и паковали свои вещмешки.

– Разве они не идут на церемонию? – спросил Уилл.

– Нет, – ответил отец спокойно. – Они не питают никаких чувств к железной дороге, и я их за это не осуждаю. Их бросали на самые опасные работы, и многие их соотечественники погибли.

Вдруг Уилл увидел нечто, заставившее его замереть на месте. На высоком колу была голова. Ее облепили мухи, и на какой-то миг Уилл подумал, что это голова человека, пока не увидел облезлые, выгоревшие на солнце куски меха.

– Этот пришел ночью, убил одного из китайских подрывников и попытался утащить его.

– Некоторые считают, что это их отпугивает, но это не так. С тех пор мы стали их истреблять.

Уилл так много раз перечитывал письма отца, что знал их почти наизусть. В прошлом году, когда первые бригады пришли в горы, местные жители предупредили их о сасквочах, «людях-палках». Многие рабочие думали, что это лишь суеверия, но все оказалось реальностью. Сначала приходили только их дети, которые таскали еду из столовых палаток или играли с инструментами рабочих, как забавные обезьянки, но потом появились взрослые и стало не до смеха.

Они приблизились к толпе. Папа подтолкнул Уилла вперед, поближе к месту действия. Никто не возражал: казалось, Джеймс Эверетт со всеми держался дружелюбно, для всех находил хорошие слова. Со всех сторон раздавалось:

«Это ваш парнишка?», «Как похож!», «Пусть встанет ближе, чтобы лучше видеть». Очень скоро Уилл оказался позади официальных лиц, с которыми приехал. Самым высоким был мистер Смит в своем цилиндре. Уилл разглядел и Ван Хорна, который беседовал с человеком с окладистой бородой. Все они были в шерстяных пальто, плотно обтягивавших их солидные животы.

По обе стороны путей стояли рабочие в таких же спецовках, как отец Уилла, кто-то курил. Все выглядели так, словно им бы не помешала горячая ванна и хорошая еда.

– Господа, мы готовы? – спросил Визерс, склонившись над камерой.

– Эта великая дорога, – громогласно начал магнат, – свяжет наш новый доминион от моря до моря. Вы все много трудились, приближая этот момент, и у вас есть все основания гордиться, ведь ни у кого в жизни не будет другой такой работы, как эта, и вы навсегда войдете в историю!

– И наконец, чтобы завершить это великое дело, президент Канадской тихоокеанской железной дороги мистер Дональд Смит забьет последний костыль!

Под еще один одобрительный возглас толпы мистер Смит вышел вперед, держа в руках серебряную кувалду. К нему подошел служащий железной дороги с обитым бархатом изящным прямоугольным ящичком.

Уиллу показалось, что каждый стоящий в этой толпе приблизился еще на шаг и над толпой, как ветер с гор, пронеслось довольное гудение. Уилл встал на цыпочки и увидел, как Смит достал из ящичка пятнадцатисантиметровый костыль, блеснувший золотом. По одной его стороне были пущены бриллианты, складывавшиеся в название, разглядеть которое никак не получалось.

– Я слышал, этот костыль обошелся более чем в двести тысяч долларов, – прошептал кто-то позади Уилла. – Работай я хоть десять жизней, не накопил бы и половины.

Уилл обернулся и увидел мужчину примерно возраста его отца, с соломенного цвета волосами и бородой с проседью. У него были голубые глаза с морозцем, а нос выглядел так, словно его не раз ломали.

– Если вы спросите меня, так я считаю – преступление тратить столько на костыль, учитывая, что мы целых два месяца вкалывали без оплаты. Держу пари, сам-то Ван Хорн не остался без денег.

Мужчина поднял брови и с вызовом посмотрел на Уилла, тот отвернулся.

– Ван Хорн все-таки пришел к нам на выручку, Броган, – мягко сказал его отец. – Он сдержал слово.

– Скажем, своего он тоже не упустил, – заключил Броган и втянул носом воздух.

Визерс, стоя за огромной камерой, обратился к президенту железной дороги:

– Мистер Смит, дайте знак, когда будете готовы.

Дональд Смит поставил костыль поверх последней стальной пластины и взял молоток.

– Все замрите! – воскликнул фотограф. – Мистер Смит, мне нужно, чтобы вы зафиксировали позу, когда вобьете костыль.

Но удар Смита оказался неточным, и Уилл заметил, что он лишь загнул верхушку костыля, а не вбил его.

– Вы слишком долго сидели за столом, Смит, – рассмеялся Ван Хорн.

– Давайте я все исправлю, – сказал ассистент, пытаясь вытащить костыль руками.

Подошедший Ван Хорн сделал это в один момент. Он взял молоток из рук Смита и резким ударом распрямил бесценный костыль, положив его на рельс.

– Окажите честь, Ван Хорн, – добродушно сказал Смит. – Никто не вложил столько сил в строительство этой дороги, как вы.

– Может, это и так, – сказал он, обводя глазами толпу, пока его взгляд не остановился на Уилле. – Но это дорога для нового поколения, которое будет ездить по ней, когда нас с вами уже не будет в этом мире. Мальчик, хочешь попробовать?

Уилл почувствовал, как все взоры обратились на него.

– Иди, иди, не бойся, – услышал он шепот отца и почувствовал его руку на своей спине. – У тебя получится.

Он был так взволнован, что его голос прозвучал гораздо громче, чем он предполагал. На ватных ногах он вышел вперед и взял серебряный молоток, протянутый ему Ван Хорном.

– Одну руку держи ближе к верхушке, – сказал ему железнодорожный магнат. – Держи крепко. Теперь подними на уровень плеч и не спускай с костыля взгляд.

Уилл увидел бриллианты, которыми была усыпана одна сторона, и шепотом прочел слово, образованное ими: «Крэйгеллах».

– Так я хочу назвать эту местность, – сказал Ван Хорн. – А теперь ударь по нему.

Уилл напряг мышцы и нанес удар. Он даже не успел понять, удалось ли ему забить костыль, пока не услышал восторженный гвалт толпы.

– Молодец, парень! – вскричал Ван Хорн. – Последний костыль!

– Ты закончил железную дорогу, Уилл, – сказал отец, похлопав его по спине.

– Да здравствует Тихоокеанская дорога! – крикнул Дональд Смит.

Локомотив компании, стоявший на рельсах, издал свист. Мужчины достали свои пистолеты и начали стрелять в воздух. Эхо раскатами прокатилось между покрытыми снегом склонами гор, подобно взрыву гигантской хлопушки.

Когда выстрелы стихли, Уилл уловил едва слышный рокот. Он с тревогой взглянул на отца. Джеймс Эверетт, приложив руку ко лбу, посмотрел на вершину горы. Уилл увидел, как от ровной, идеально белой массы снега медленно отделился кусок с неровными краями, который начал соскальзывать вниз. Вокруг него поднялось белое облако, напомнившее гребень волны, который постепенно увеличивался в своем движении вниз.

– Лавина! – вскричал Джеймс Эверетт, показывая туда, откуда неслось снежное облако.

Началось светопреставление. Люди старались укрыться, глядя на снежную массу и силясь представить, куда она может обрушиться. Кто-то кричал: «Только не сюда!», «Лезь на дерево!» или «Прижмись к скале!» Визерс схватил свой фотоаппарат и треногу и поспешил за официальными лицами в сторону паровоза.

– Поехали! Дайте задний ход! – кричал Ван Хорн. – Люди, прячьтесь под навесы!

Уилл знал, что навесы должны защищать железную дорогу от снега, пока состав едет в гору, но выдержат ли они натиск лавины? Шум, подобный раскатам грома, нарастал. Мальчик побежал за отцом, споткнулся и упал ничком. Все из-за этих проклятых шнурков! Он попытался встать, но носок одного из ботинок оказался зажатым под рельсовой прокладкой. Боль как огнем обожгла лодыжку.

– Кажется, нет, но она зажата. – Уилл постарался высвободить ее, но каждое движение только усиливало боль.

– Черт с ним, с этим ботинком! Развяжи шнурок и вытащи ногу!

Уилл видел, что отец посмотрел на снег, потом на ботинок и быстро развязал шнурок.

– Уже рядом… Высвобождай ногу! – Подавив стон, Уилл вытащил ногу из ботинка, и отец помог ему подняться. – Обопрись на меня.

Невдалеке Уилл заметил мужчину, склонившегося над рельсами и пытавшегося вытащить костыль при помощи лома. В следующее мгновение Уилл взглянул вверх и понял, что они опоздали. Его глаза встретились с глазами отца.

– Прости меня, – только и успел выдохнуть он, перед тем как их накрыл ледяной ветер.

– Старайся держаться наверху! – Отец пытался перекричать шум ветра. – Плыви!

Отец исчез в метели, и Уилл продолжил бежать вслепую, позабыв о боли в ноге. Земля казалась ему белым ковром, который уходил у него из-под ног. Его шатало, но он понимал, что, упав, обречет себя на верную гибель. Он бросался всем телом вперед, пытаясь пробиться сквозь бушующее море снега. Снежные волны толкали и били его с невероятной силой. Ему было не до страха, нужно было лишь карабкаться по-звериному, стараясь оказаться наверху. Он опускался вниз, продирался сквозь снежную толщу опять наверх, чтобы глотнуть воздуха, а затем лавина вновь уносила его.

Что-то длинное и тонкое пролетело над ним, едва не сорвав ему голову, и он догадался, что это был перекрученный кусок стального рельса. Справа от себя он на мгновение увидел размытый образ отца, проплывший рядом, прежде чем исчезнуть вновь. Уилл попытался ухватиться за ветви дерева, засыпанного снегом, но его утащило дальше. Он понял, что его несет к редкому лесу на краю обрыва. Вдруг прямо перед ним опять замелькали ветки, и на сей раз он сумел ухватиться. Сила снежного потока продолжала нести его тело, но он вцепился в дерево, хотя снег покрывал его с головой и забивался в ноздри. Он почти задохнулся.

И вдруг все стихло. Уилл продолжал одной рукой держаться за ветку, а свободной пытался очистить лицо. Снег за воротом рубашки начал таять, сползая по спине и груди. Он поднял руку как можно выше, чтобы высвободиться, и увидел над собой кусочек неба, радостно вдохнув. Уилл медленно очистился от снега и устроился в ветках дерева. Не переставая дрожать от пережитого, он с удивлением рассматривал изменения, произошедшие в пейзаже. Некоторые деревья были вырваны с корнем, а толщина снега достигала двадцати футов. Все было вверх дном: повсюду торчали ветки, стальные рельсы и деревянные крепления – но снова светило солнце, а птицы уже возобновили свой щебет. Не было видно ни путей, ни навесов, защищавших их от снега. Уилл вспомнил о лежавшем в кармане облепленной снегом куртки альбоме. Наверное, карандашные линии уже расплылись на мокрой бумаге.

С деревьев доносился звук, которого Уилл никогда раньше не слышал: будто стук звериных копыт сливался в своеобразный траурный вздох.

– Уилл, ты в порядке? – На расстоянии двадцати ярдов[3] от него, тоже ухватившись за дерево, держался его отец.

И тут оба они заметили золотой костыль, торчавший из сугроба чуть выше них по склону. Обернувшись на скрип веток, Уилл увидел занесенного снегом человека, державшегося за стоявшее рядом дерево. Из-за повязанного вокруг его лица шарфа видны были только его глаза.

Человек не ответил и только поднял руку. Уилл увидел, что глаза его прикованы к золотому костылю.

Он доносился снизу, где не более чем в сорока футах от дерева, на котором устроился Уилл, начинался обрыв, на дне которого по камням бурлила горная река. Скосив глаза, Уилл увидел, что на самом краю, ухватившись за тонкую длинную ветку сосны, лежал Корнелиус Ван Хорн. Его ноги свисали над обрывом.

– Держитесь крепче, сэр! – крикнул отец. – Я иду. Он обратился к мужчине в шарфе:

Однако тот не ответил и не сдвинулся с места. С деревьев опять раздались странные звуки.

– Что это? – спросил Уилл, но инстинктивно уже догадался.

– Ветка долго не выдержит! – крикнул Ван Хорн с удивительным спокойствием.

– Оставайся на месте, Уилл, все будет в порядке.

Уилл стал следить, как его отец осторожно загребает снег на пути к железнодорожному магнату, вкапываясь в него руками и ногами, чтобы притормаживать. Огромный сугроб справа от него вздрогнул, разломился и провалился в пропасть. Уилл почувствовал, как по всему его телу пробежала дрожь. Все, что находилось на краю, могло сорваться в любой момент.

– Все будет в порядке, сэр, – сказал отец Уилла, хватаясь за наклоненную сосну и обхватывая ногами ее ствол. Он потянулся к Ван Хорну. – Я возьму вас за запястье, а вы хватайтесь за мое.

Ван Хорн был крупным мужчиной, и Уиллу слышно было, как отец покряхтывал, принимая его вес на себя. Опершись о ствол дерева, Джеймс Эверетт изо всех сил потащил его вверх. Сердце Уилла билось о ребра, словно маленький испуганный зверек, пока он смотрел, как его отец орудовал на краю пропасти.

Своей второй рукой Ван Хорн схватился за крепкую ветку и подтянулся на ней. Еще минута, и усилиями обоих мужчин железнодорожный магнат добрался до ствола и крепко уцепился за него. Мужчины склонили головы и перевели дыхание. Уилл с облегчением вздохнул и тут услышал за собой скрип. Обернувшись, он увидел, как мужчина медленно ползет по склону в направлении золотого костыля. Он посмотрел на Уилла в упор и прижал свой опухший палец ко рту: «Тс-с-с…» – а затем вытащил костыль из снега.

– Мы понимаем друг друга, ведь так? – прошептал он Уиллу. – Только раскрой рот, и я найду тебя и твоего папашу и перережу вам горло, понял?

Уилл в ужасе продолжал смотреть на этого человека. Лицо его было частично скрыто шарфом, и виднелась лишь тонкая полоска кожи вокруг его голубых глаз, поблескивавших недобрым светом, он Уилл узнал его. Броган – а это был он – повернулся и начал пробиваться назад, вверх по склону. Он отодвинул сломанную ветку, но ее конец зацепил его за лодыжку. С ворчанием Броган постарался освободиться, но ветка изогнулась и стала расти, как будто была частью какого-то дерева-мутанта, стелющегося по земле, и вдруг показались костлявое плечо и узкая голова, обсыпанная снегом. Тут Броган издал крик ужаса и начал сползать обратно вниз.

Уилла обдало запахом скунса, распространявшимся от сасквoча, вылезавшего из-под снега. Уилл понял, почему индейцы называли их «люди-палки»: конечности их были тонкими, как палки, но на редкость сильными. Такое впечатление, что они состояли из тех же элементов, что и горный лес.

Уилл понял, что этот был явно молодым, немного меньше него. Хотя рот его был широко раскрыт и виднелись зубы, Уилл не мог понять, напал ли он на Брогана или просто карабкался на него, как испуганный утопающий. Броган ударил его, а потом, достав из кармана длинный нож, ударил им еще раз, в плечо. Издав дикий крик, сасквоч сел в снег.

Что-то тонкое и длинное приземлилось на снег рядом с Броганом, и на мгновение Уилл подумал, что отломилась верхушка дерева. Но это было вовсе не дерево. Семифутовое чудовище, покрытое шерстью, прыгнуло вниз на защиту своего детеныша. Уилл почувствовал, как внутри у него похолодело. Руки чудовища были похожи на сучковатые ветки. Оно наклонилось, схватило Брогана за руку и за ногу и швырнуло его в сторону. В полете золотой костыль выпал у него из кармана и воткнулся в снег недалеко от Уилла, а сам Броган, пронзительно крича, исчез за краем обрыва.

Грудь сасквоча высоко вздымалась. Самка сначала проверила своего детеныша, а потом повернулась и пристально посмотрела на Уилла.

– Не двигайся! – закричал отец. – Не оборачивайся, я иду.

Держась за дерево, Уилл видел, как сасквoчиха отряхивала снег со своего покрытого шерстью тела.

– Ей нужен только детеныш. Покажи ей, что ты не представляешь для нее угрозы. Не смотри ей в глаза! – крикнул отец.

Уилл не мог унять дрожь. Он видел, как снег медленно съезжал в сторону пропасти мимо дерева, на которое он залез. Огромные пласты снега скатывались вниз. Вдруг сосна, за которую ухватился отец, издала страшный скрип и начала клониться в сторону ущелья.

– Она падает! – воскликнул Уилл, видя, как морщится вокруг нее поверхность снега.

– Плывите! – закричал отец Ван Хорну, и оба начали, разгребая снег руками, продвигаться вверх по холму в сторону Уилла.

Снег скользил вниз и отталкивал их назад. Уиллу казалось, что они едва двигались, словно сражаясь с приливом. Когда он повернулся, чтобы посмотреть на двух сaсквочей, то увидел, что они сползают в снежном потоке прямо на него. Уилл перелез на другую сторону сосны. Вместе со снегом приближался и золотой костыль, и Уилл сумел дотянуться и схватить его.

– Мы подходим, Уилл! – крикнул отец сзади, но сасквочи приближались быстрее.

Не в силах справиться с собой, Уилл взглянул на него и увидел глаза, древние, как горы, и такие же безжалостные.

– Уилл, в сторону! – крикнул отец, и сразу же раздался громкий выстрел.

Повернувшись, Уилл увидел Ван Хорна с дымящимся пистолетом в руках. Мать сасквоча рухнула в снег, и ее безжизненное тело уже неслось в пропасть вместе с лавиной. Молодой сасквоч раскрыл пасть и начал пронзительно кричать. Но тут на него упала огромная сеть, развернувшаяся в воздухе. Визжа и пытаясь вырваться, животное ударилось о дерево. Уилл отклонился, чтобы его было не достать.

– Не стреляйте в него, – послышалось из-за деревьев. Сверху на снегоступах появился мистер Дориан вместе с еще тремя высокими мужчинами, которые несли на плечах мотки веревок. Движение лавины наконец-то остановилось.

– Господа, мы его поймали. Порядок! – крикнул Дориан. – Ловите веревки!

На веревках Уилла, его отца и мистера Ван Хорна вытянули наверх.

– Что ж, Дориан, – выдохнул Ван Хорн, – вы сюда приехали не только из-за моей картины, не так ли?

– У меня было несколько причин, – сказал мистер Дориан, – например, посмотреть окончание строительства величайшей железной дороги, а заодно – заполучить сасквоча для величайшего циркового представления на земле.

Глава 2

«Бесконечный»

Три года спустя

– Он отправится в первый рейс по расписанию?

Вопросы репортеров посыпались градом, как только Уилл с отцом остановились на платформе рядом с массивным локомотивом.

Несмотря на холод апрельского дня, Уилл ощущал жар, исходивший из мощной топки паровоза.

– В общем, джентльмены, – сказал отец Уилла, широко улыбнувшись репортерам, – если в двух словах, то «Бесконечный» – самый длинный поезд в мире. Когда будет прицеплен последний вагон, их станет девятьсот восемьдесят семь.

– И локомотиву хватит мощности?! – воскликнул репортер, чье тело, казалось, состояло из одних углов.

– Хватит мощности? – изумился отец Уилла. – Джентльмены, да вы только посмотрите на него!

Уилл тоже уставился на локомотив. Он пыхтел, и пар его горячего дыхания кудрявился над трубами, установленными над трехэтажным бойлером. Уилл чувствовал дрожь его сдерживаемой мощи через вибрацию станционной платформы, через самый воздух. Черный и массивный, этот стальной галеон, стоящий на девяти парах огромных колес, выглядел созданием грома и молнии. Позади бойлера торчали металлические подмостки, где застыли угольно-черные кочегары, готовые забросить в топки лопаты угля и привести «Бесконечный» в движение.

– Это самый мощный в мире двигатель, – сказал отец репортерам. – Он бы и Луну стащил с орбиты, если бы мы ее подцепили. А что до длины, так от локомотива до кондукторского вагона больше семи миль. По нашим подсчетам, в путешествие отправляются шесть тысяч четыреста девяносто пять человек! И тут у меня заканчивается статистика, джентльмены…

Собравшаяся толпа разразилась аплодисментами и добродушным смехом. Уилл никогда не видел, чтобы на станцию стекалось столько людей: на проводы пришло пол-Галифакса.

Уилл с восхищением глядел на отца. На его месте у мальчишки заплетался бы язык, но отец с легкостью ответил на вопросы полными предложениями, не сбиваясь. Уилл уже привык видеть его хорошо одетым, в компании других важных джентльменов, но даже сейчас его немного удивляло, как сильно за последние три года изменился сам отец, да и вся их жизнь.

Из задних рядов несколько фотографов делали снимки установленными на треногах фотоаппаратами. Уилл подумал, что у газетчиков закончились вопросы, но надежда его оказалась преждевременной.

– Мистер Эверетт, правда ли, что перед самой смертью мистер Ван Хорн выбрал именно вас, чтобы расширить свою империю по ту сторону Тихого океана, хотя совет директоров и рекомендовал более опытного человека?

Уилл заметил, как отец вдохнул, а ноздри его сузились.

– Мистер Ван Хорн оказал мне большую честь, назначив на столь ответственный пост, – ответил он. – И главная моя цель – сделать так, чтобы его корабли пересекали Тихий океан столь же величественно, как его поезда пересекают нашу страну.

– Некоторые считают, что «Бесконечный» слишком велик, – заметил другой репортер.

– Как это «слишком велик»? – рассмеялся отец.

– Слишком длинен для поворотов, слишком тяжел для мостов, слишком высок для тоннелей…

Уилл увидел на отцовском лице снисходительную улыбку.

– Сэр, когда Корнелиус Ван Хорн строил эту дорогу, он думал о будущем. Он рисовал эскизы «Бесконечного» задолго до установки последнего костыля. Именно под этот поезд и строилась дорога.

Уилл помнил, как мистер Ван Хорн показывал ему свои наброски в вагоне компании и спрашивал его мнения о них. В минувшие годы железнодорожный магнат часто сиживал у них за столом и всегда находил время поговорить с Уиллом. Казалось, не было в мире предмета, который бы его не интересовал. Насекомые, битвы, игроки, знаменитые художники…

– Насколько безопасен маршрут? – спросил еще один репортер. – Мы слышали, что торфяные болота могут и весь поезд проглотить.

– Тогда горы, – не унимался репортер. – Лавины. Снежные люди.

– Идти пешком я бы не рекомендовал, – сказал отец. – Но на борту «Бесконечного» вы будете в полной безопасности. А теперь, джентльмены…

– А вы не боитесь отправляться в первый рейс с вагоном-мавзолеем?

Уилл взглянул на отца, не представляя, что он на это ответит. Джеймс Эверетт покачал головой:

– Вовсе нет. Мистер Ван Хорн пожелал, чтобы после смерти его тело пересекало континент по железной дороге, которую он построил.

– Оно не упокоится. Как и при жизни, оно будет постоянно в движении, пересекая страну.

Над толпой пронесся ропот изумления, и Уилл заметил, как люди начали нервно переглядываться. Он тоже слышал об этом впервые.

– Если вы верите в духов, – успокоил всех отец, – я заверяю вас, мы будем находиться под защитой самого трудолюбивого и доброжелательного из них. А теперь прошу меня извинить…

– Это правда, что в гробу спрятан золотой костыль?

– Благодарю вас, джентльмены, приятного дня!

– А что ваш сын думает по поводу путешествия на первом рейсе?

Уилл почувствовал, будто из его легких высосали воздух. Репортеры смотрели на него в молчаливом ожидании. Долгую минуту в голове у него была лишь была пустота. Затем он вдохнул и даже попытался улыбнуться, как отец.

– Что ж, по вагонам, леди и джентльмены, – объявил отец, направляя Уилла сквозь толпу.

Сердце парнишки неистово колотилось. Он прошел мимо локомотива, затем мимо трехэтажного тендера, наполненного тоннами угля и воды.

– А это что? – спросил он отца, показывая на небольшой вагон, прицепленный за тендером.

– Спальный вагон для машинистов и кочегаров, ведущих локомотив, – ответил тот.

Спрашивать о следующем вагоне нужды не было. Вокруг него толпилось столько народу, что Уилл даже не смог пробиться достаточно близко, чтобы прочесть надпись на черной стали. Крупный охранник следил, чтобы зеваки не прикасались ни к чему.

Уилл был на похоронах. Его отец был в числе тех, кто нес массивный гроб к алтарю. В огромном соборе, среди официальных лиц, политиков и магнатов, Уилл ощущал себя маленьким и незначительным. Он очень любил мистера Ван Хорна. При прощании с ним прозвучало много великолепных речей, но все они рассказывали о его достижениях и служении нации и не описывали того человека, которого знал Уилл.

– Наш вагон скоро, осталось пройти еще парочку, – сказал отец.

Они шли мимо простых вагонов, которые, как догадался Уилл, предназначались для команды и багажа, но тут вдруг вагоны совершенно преобразились. Сияя красным деревом и латунью и блестя промытыми стеклами, они грациозно возвышались на два этажа над путями.

– А вот и наш, – указал отец на самый первый из прекрасных вагонов.

Поднявшись по нескольким красивым кованым ступеням, Уилл встал на небольшую платформу под козырьком. Их ожидал проводник в белых перчатках.

– Добро пожаловать, мистер Эверетт, – сказал он отцу, а потом кивнул Уиллу. – И мастер[4] Эверетт. Ваше купе – первое справа.

Вслед за отцом Уилл ступил за широкую деревянную дверь. В вагоне пахло древесным лаком и новыми коврами. Слева на всю длину вагона протянулся узкий, обшитый деревянными панелями коридор с большими окнами и латунными перилами. Разумеется, Уилл и раньше бывал в поездах, однако, оказавшись в купе, он потерял дар речи. Он привык к удобным мягким сиденьям, но здесь его взгляду открылась роскошная гостиная с креслами, диванами, кофейными столиками, электрическими лампами и свежими цветами в вазах.

Он представил, как она гладит бархат обоев, ахает над персидским ковром и рассматривает шелковые шнуры на занавесках, нарочно приспущенных, чтобы скрыть неприглядный вид на железнодорожные задворки.

– О, она прекрасно доехала и на «Колумбии», – ответил отец.

Шесть недель назад мама Уилла с близнецами и их няней отправилась на Запад устраиваться в их новом доме в Виктории.

Уилл открыл дверь и сунул голову в туалетную комнату, сверкающую фарфором и полированной латунью.

– Наши кровати опускаются на ночь? – спросил Уилл, ощупывая стены в поисках рычагов или ручек.

– Нет, – ответил отец, открывая небольшую дверь, которую Уилл сперва принял за шкаф. За ней показалась изящная кованая лестница. – Наши спальни наверху.

Уилл взбежал в небольшую прихожую с двумя дверями. За первой скрывалась, очевидно, супружеская спальня: там была широкая двуспальная кровать – не опускающаяся койка, как в обычном пульмановском спальном вагоне. Вторая дверь вела в комнату Уилла. Там стояли односпальная кровать, ночной столик и платяной шкаф.

Уилл тут же принялся открывать все дверцы и выдвигать все ящички. Все было чудно придумано и подогнано, чтобы сделать маленькое пространство максимально удобным. Он подумал, что поезд был похож на корабль – очень длинный и узкий сухопутный корабль, на всех парах несущийся через континент. И самое главное – теперь у Уилла было собственное большое окно, в которое он сможет смотреть, лежа в постели.

Мальчика охватило лихорадочное возбуждение. Ему хотелось, чтобы поезд уже двигался, хотелось ехать куда-то, но, как ни странно, даже путешествие через всю страну от океана до океана, даже начало новой жизни в новом городе казалось недостаточным. Уилл переезжал и раньше, из города в город, из дома в дом. Сейчас же хотелось чего-то совсем иного.

Когда он спустился вниз, отец уже сидел за столиком и писал. Этот его образ – спина, мощные плечи, склоненная голова и скрип пера о бумагу – стал очень привычен Уиллу за последние три года. Таким он привык видеть отца дома, когда тот не был в разъездах.

– Так он у него в гробу? – спросил Уилл. Отец отвлекся и поднял голову. – Костыль, – напомнил Уилл.

– Собираешься податься в газетчики? – хитро улыбнулся отец.

– Ты должен знать, – настаивал Уилл. – Ты нес гроб. Отец внимательно посмотрел на него.

– Пожалуй, ты имеешь право знать. В конце концов, именно ты забил этот костыль.

– И спас его после лавины, – напомнил он отцу.

Этот костыль по-прежнему являлся ему во снах. Уилл всегда искал его: ему казалось, что он знал, где искать, ведь всегда были подсказки. Ему говорили, что он на холме или что он за углом, что если он поторопится, то обязательно схватит его. Но сны заканчивались одинаково: он приближался к заветному повороту, начинал взбираться на нужный холм, но просыпался, не достигнув цели.

– Да, – сказал отец. – Он хотел, чтобы его похоронили с ним. Но смотри, это между нами.

– Само собой, – ответил Уилл. – Зачем мне рассказывать кому-то, если я хочу стащить его сам?

Уилл не был уверен, есть ли у отца чувство юмора – Джеймс Эверетт был человек серьезный, – но тут тот коротко хохотнул.

– Мне поработать надо. Может, прогуляешься по поезду? Когда тронемся, встретимся в вагоне-террасе и там отметим отправление в рейс.

Уилл вышел из купе и пошел по коридору, прижимаясь к стене, чтобы пропускать пассажиров и стюардов с багажом. В конце коридора он открыл дверь и вышел на небольшую платформу. Дверь в следующий вагон изнутри отворил стюард.

Минут через десять Уилл уже потерял счет пройденным роскошным вагонам. Каждый носил знаменитое имя: Макдональд, Кроуфут, Чамплэйн, Брок, Ван Хорн. Мальчик подумал, что однажды, возможно, среди них появится и вагон, названный в честь его отца.

Войдя в вагон Ванкувера, Уилл оказался в уютной библиотеке с длинными столами, лампами под зелеными абажурами и ореховыми книжными шкафами от пола до потолка между окон. Симпатичная библиотекарша подняла глаза и приложила палец к губам, хотя Уилл не проронил ни звука. Из библиотеки коридор привел его в мужскую парикмахерскую, где в глубоко откинутом назад кресле сидел господин с кустистыми бакенбардами, которому как раз выстригали волосы из ноздрей. За следующей дверью оказался роскошный дамский салон, дальше – ателье, стойка чистильщика обуви и лавка, где можно было купить все, от сигар до снотворных порошков Деворта.

Поезд казался бесконечным, тогда как Уилл знал, что прошел только начало первого класса. Это был самый настоящий город на колесах. В следующем вагоне Уилл попал в биллиардную: два господина уже расхаживали вокруг стола со своими киями, не переставая жаловаться на отвратительное состояние дел на бирже.

Дальше коридор вывел Уилла в гимнастический зал, облицованный голубой с золотом плиткой и похожий на турецкие бани. Там мальчик залез на замысловатое устройство и потянул было за рычаги, но быстро спрыгнул вниз, прежде чем аппарат успел превратиться в дыбу или переломать ему ноги.

Следующий вагон оказался огромной гостиной с кожаными креслами, столиками и пушистыми коврами. Сквозь жалюзи внутрь пробивался свет, а большие лопасти вентиляторов под потолком бесшумно перемешивали воздух. Официанты в черных жилетах незаметно принимали заказы, на стоявшем в углу рояле играл пианист. Было уже многолюдно: пассажиры сидели небольшими группами за столиками, пили чай или кофе и разговаривали. Уилл огляделся в надежде увидеть кого-нибудь своего возраста, но был разочарован. Пройдя между вагонами, он очутился в следующей гостиной, на этот раз с лестницей.

Так вот он, знаменитый вагон-терраса! Стены с обеих сторон были сделаны из армированного стекла и прикрыты муслиновыми занавесями, чтобы спрятать вид на задние дворы. За огромной полукруглой оцинкованной барной стойкой стоял одетый в униформу бармен, из шеи которого струился дымок. Уилл поспешил подойти поближе: отец рассказывал ему об этом механическом бармене, работавшем на том же пару, который двигал поршни «Бесконечного».

Автомат готовил напиток какому-то джентльмену. Он поднял бокал механическими пальцами, взяв его достаточно плотно, чтобы удержать и в то же время не разбить стекло. Выпустив облачко пара, он протянул бокал джентльмену.

– Виски, пожалуйста, – сказал Уилл механическому бармену.

Машина застыла, обидно улыбаясь приятной нарисованной улыбкой.

– Может быть, лимонад? – спросил автомат, и Уилл с удивлением уставился на него, но затем заметил чуть дальше живого бармена, протиравшего стойку. – Но попытка не пытка, сынок.

Уилл подождал, пока автомат нальет ему лимонад, взял бокал и поднялся с ним по лестнице. Над вторым этажом вагона-террасы взлетал стеклянный купол, открывавший панорамный вид. Там было всего несколько человек – возможно, потому, что там было прохладно. Какой-то господин писал письмо за откидывающимся от стены изящным столиком. Дверь в конце вагона вела на большую открытую террасу. Выйдя на нее, Уилл прислонился к латунному поручню.

Тут он с удивлением обнаружил, что поезд, оказывается, уже переместился вперед, совершенно незаметно для него. Все вагоны первого класса теперь были уже за пределами платформы, чтобы пассажиры второго класса могли войти в свои вагоны. Уилл решил, что «Бесконечный» должен был отъехать еще раз, для пассажиров третьего класса, а переселенцев на платформу не пустят. Со своей высоты он видел за зданием вокзала, на гравийных откосах толпу бедно одетых пассажиров, прижимавших к себе ободранные чемоданы, продавленные коробки и замотанных в тряпки орущих младенцев. Уилл уже встречал их в Галифаксе. Каждую неделю корабли со всего света доставляли их на двадцать первый пирс.

Вокруг, на всех путях, готовились все новые грузовые и товарные вагоны, которые должны были прицепить к «Бесконечному», когда он продвинется вперед.

Уилл задумчиво пожевал карандаш, а затем достал альбом для набросков. Блокнот был чудный, новенький, купленный специально для путешествия. Плотная бумага сгодилась бы и для акварели, но он все же предпочитал рисовать карандашом.

Он заметил мальчишку, который махал рукой с крыши старого ржавого вагона. На мгновение Уиллу показалось, что это он машет сам себе из прошлого. Прежде чем стать богатым, он был беден. Всего три года назад он жил в Виннипеге в дешевых комнатах с окнами на задний двор железнодорожной станции. Он не скучал ни по их старой квартирке с холодными занозистыми полами и узкими окнами, ни по подъезду, вонявшему капустой и мокрыми носками, но часто думал о словах, которые Ван Хорн сказал ему на станции Прощальная, – что каждому нужна история, своя собственная хорошая история.

Тот день в горах подарил ему историю, и большую. Уилл почувствовал тогда, что жизнь вот-вот была готова начаться по-настоящему, что он стоит на пороге собственного приключения – или их с отцом приключения. Но почти сразу же его история оказалась переведена на боковую ветку, и оттуда он лишь наблюдал, как жизнь отца, набирая скорость, мчится по главным рельсам.

После лавины Ван Хорн назначил отца инженером на линию Мэритайм, и уже через неделю они переехали, и не на Запад, как планировали раньше, а обратно на Восток, за Виннипег, в Галифакс. Их новая, светлая и просторная квартира сияла чистотой. К их обшарпанным столам и стульям добавилась новая полированная мебель.

Повышение было серьезным, и отец Уилла сказал, что так Корнелиус Ван Хорн благодарит его за спасение своей жизни. Но скоро выяснилось, что железнодорожный магнат еще не закончил с Джеймсом Эвереттом. Ван Хорн заметил его неординарные способности, и очень скоро отец получил новое назначение, став ассистентом регионального управляющего линии Мэритайм.

После этого они переехали в свой первый дом недалеко от парка Пойнт-Плезант. Там у них появился собственный сад. Ботинки Уилла заблестели ярче; на одежде появилось больше пуговиц, и шея стала плотно прикрыта. Он перестал ходить в местную бесплатную школу и начал посещать небольшую частную академию. Это Уиллу нравилось: не надо было стесняться успехов в учебе. Но своим среди сыновей и дочек богатых бизнесменов и политиков он себя не чувствовал и все время держался особняком.

В этой академии был учитель рисования, который хвалил Уилла и раз в неделю давал ему дополнительные уроки после занятий. Из хобби рисование переросло в настоящую страсть.

Дома появились кухарка и горничная. Родители Уилла начали устраивать приемы для новых друзей и участвовать в жизни города. Его маме новая жизнь пришлась так же впору, как и ее новые платья.

И впервые в жизни Уилла его отец больше ночей проводил в доме, чем за его пределами. Но иногда казалось, что он все равно где-то далеко. Обычно он был в своем офисе, но и дома его ждала работа, толстенные журналы и книги, которые ему нужно было изучать.

Если Уилл долго упрашивал его, он изредка рассказывал о былых днях, когда укладывал рельсы, о своих приключениях в горах. Уиллу казалось тогда, что вернулся прежний папа, тот, которого он представлял себе по его письмам. Уиллу никогда не надоедали эти истории, но порой они начинали казаться историями из книг, причем таких книг, которые его родителям хотелось бы скорее позабыть.

После нового повышения отца по службе они переехали в более просторный дом с аккуратным газоном, спускавшимся прямо к воде Северо-Западного пролива. В гостиной появилось пианино, а вместе с ним и маленькая старушка с нафталиновым дыханием, которая пыталась научить Уилла играть на нем. Он ненавидел пианино, но как бы он ни стучал по клавишам, как бы ни измывался над гаммами, мама не разрешала прекратить уроки. Однажды отец пригрозил вытащить пианино во двор и изрубить его топором. Уилл отчаянно надеялся, что отец изрубит инструмент в щепки, но тот вдруг передумал и ушел к себе в кабинет работать.

С самого серьезного повышения прошел всего месяц. Его отцу предложили пост главного управляющего нового железнодорожного предприятия: пароходного сообщения между Викторией и Азией. И теперь они опять летели через весь континент начинать новую жизнь.

Уилл быстро зарисовал ржавые вагоны на краю железнодорожного двора, но поймал себя на том, что вместо мальчика на крыше он изобразил стоящую на руках девочку.

Он ведь так и не получил обратно свой зуб снежного человека.

Когда «Бесконечный» был подготовлен к отправке, уже вечерело. Стоя на открытой террасе, Уилл почувствовал, что свежий ветерок с Атлантики усилился. Локомотив уже протянул первый класс вдоль залива Бедфорда, и Уилл понимал, что за много миль отсюда, за пределами видимости, на железнодорожной станции к «Бесконечному» цепляют последние вагоны. Терраса теперь была полна народу, и когда раздался длинный пронзительный свисток паровоза, внутри мальчика вскипело возбуждение и сердце его забилось в такт со сцепками поезда. Огромные клубы пара вылетели из дымовых труб.

И наконец поезд поехал не медленными сонными толчками, как раньше, а намеренным усилием.

Он набрал скорость, и теперь сероватый дымок поднимался высоко в весеннее небо, перемежаясь с клубами дыма из поршней.

Чух-ч-чух-ч-чух-ч-ч-ч… Наконец-то они поехали!

– Шампанское, сэр? – спросил Уилла официант с подносом высоких бокалов.

Он сделал глоток и насладился приятным резким вкусом, прежде чем проглотить пенящийся напиток, а затем улыбнулся, довольный собой. Ему не удалось провести бармена, но этого официанта он одурачил. А почему бы и нет? Все говорили ему, что он выглядит старше своих лет, ростом сравнялся с отцом и, похоже, вскоре его перерастет. Вот и первое шампанское.

Уилл закрыл глаза. Он куда-то ехал. И у него был план. Только отец об этом еще не догадывался.

Глава 3

Вечернее представление

Вернувшись в купе, Уилл с отцом переоделись к ужину. Перестав заниматься физическим трудом, отец поправился, но фигура у него осталась хорошей, и он по-прежнему был весьма привлекателен, с коротко подстриженной бородкой и проницательными глазами.

Рубашка Уилла была так накрахмалена, что не гнулась при движении, и мальчик ощущал себя, как в доспехах.

– Можно я поеду с тобой в локомотиве? – спросил он.

Его отец был назначен старшим машинистом в первый рейс «Бесконечного». На следующий день на первой остановке он должен был взойти на локомотив и повести состав посменно с другим машинистом. Но даже после смены он не собирался отдыхать в их роскошном купе, предпочитая обосноваться в закопченном спальном вагоне за тендером. Именно отец должен был провести поезд через Скалистые горы – а это значило, что они с Уиллом не увидятся до самого Лайонсгейта.

Это не стало для сюрпризом для мальчика: само собой, он все знал заранее. Но снова оставаться одному совсем не хотелось, и он печалился.

– Здесь тебе будет гораздо удобнее, – сказал отец и поправил Уиллу галстук-бабочку. – Проголодался?

Они вышли из купе и влились в процессию, двигавшуюся к вагону-ресторану. Пока отец обменивался любезностями с джентльменами, Уилл осматривался в надежде обнаружить кого-нибудь своего возраста, чувствуя себя при этом совсем юным и лишним.

Уиллу случалось за последние несколько лет обедать в хороших ресторанах, но никогда еще он не был в таком роскошном, как этот. Длинный и узкий, с зеркальными стенами и потолком, расписанным под небо с выглядывающими из-за облаков ангелочками, он казался по-дворцовому великолепным. Винтовая лестница вела на галереи, идущие вдоль всего вагона. С небольшого балкончика певица пела оперные арии.

Официант провел Уилла с отцом к их столику. С шиком набросив салфетки им на колени, он передал каждому по переплетенному в кожу буклету. Уилл уставился в меню, силясь выбрать блюдо по вкусу, но мысли путались.

– Баранину, пожалуйста, – сказал он наконец официанту. – Средней прожарки.

Когда отец тоже сделал заказ и официант отошел, Уилл неуверенно пробормотал:

– Я тоже, – ответил отец. – Мне бы хотелось, чтобы ты, окончив школу, начал работать в компании.

Джеймс Эверетт поднял брови и улыбнулся, как будто только что сделал Уиллу подарок.

– А что я там буду делать? – растерянно спросил Уилл.

– Начнешь с клерка, наверное, но, проявив себя, надолго в клерках не задержишься.

Уилл представил, как пишет своим карандашом какие-то цифры вместо рисования.

– Я не уверен, что именно этого хочу. В Сан-Франциско есть хороший художественный колледж. Я надеялся поучиться там.

– Ты талантлив, Уилл, – сказал отец, нахмурившись. – Несомненно.

Уилл подумал, что отец хитрит. Он никогда не интересовался его рисунками, и мальчик не был уверен даже, что отец сохранил тот альбомчик, что Уилл подарил ему в горах.

– Мне хотелось бы, чтобы ты использовал свои способности, работая в компании инженером или архитектором. Представь только, что ты сможешь создать! Я видел, как ты смотрел на локомотив.

– Канадской тихоокеанской железной дороге нужны люди, которые могли бы спроектировать новые океанские лайнеры и мосты, чтобы проложить наши пути по всему миру. Есть разговоры даже о переброске моста через Берингов пролив, чтобы попадать в Азию без помощи кораблей.

– Предназначение? Это чепуха. Мужчина исполняет свой долг, чтобы пробиться в этом мире, чтобы обеспечивать семью.

Перед Уиллом поставили тарелку с бараниной. Это было одно из его любимых блюд, но аппетит пропал.

– Художник не может заработать на жизнь, Уильям, – сказал отец. – Мы с мамой с радостью давали тебе возможность рисовать и писать красками – в качестве хобби. Но все эти художники живут в нищете.

– Я не возражаю против бедности, – ответил Уилл и добавил: – Мы ведь тоже когда-то были бедными.

– Бедности не стоит стыдиться, – отозвался Джеймс Эверетт, но Уилл заметил взгляд, которым тот окинул вагон-ресторан. – Но глупо искать бедности, обладая лучшими возможностями.

– Я хочу заниматься этим больше всего на свете, – просто сказал Уилл.

Отец внимательно посмотрел на него, и на мгновение Уиллу показалось, что он заметил в его взгляде сочувствие. Но потом Джеймс Эверетт фыркнул.

– Уильям, мальчик мой, на мой взгляд, это бесплодный путь.

Уилл заставил себя попробовать еду; мясо показалось жирным и имело привкус крови. Он запил его водой.

– Я делал все, как ты хотел, – сказал он. – Я старался и хорошо учился.

– А почему бы и нет? – ответил отец с раздражением. – У тебя была возможность, редкая возможность получить прекрасное образование. Самое малое, что ты мог сделать, – это хорошо учиться.

– Да, я знаю, – ответил Уилл, разглядывая узор на скатерти, чтобы собраться с мыслями. – И я благодарен за это. Но я очень старался. Я даже на пианино целый год играл, потому что мама этого хотела, хотя сам уроки музыки ненавидел.

– Ты извлекал кошмарные звуки из этого инструмента.

– Я нарочно так делал. Больше всего я люблю рисовать. Отец пожал плечами.

– Ты и так рисуешь каждый день. Вот и продолжай.

– Этого мало. Мне надо учиться, так сказал мистер Гренфелл. Я хорошо копирую. Но живописец я ужасный. И когда я рисую людей, они неправильные. Им всем не хватает… чего-то.

– И ты думаешь, модная школа в Сан-Франциско все это исправит?

– Если я не попробую, то никогда этого не узнаю.

– Ага. И ты рассчитываешь, что я оплачу этот дурацкий эксперимент?

– Я никогда не делал бы того, что делал, имей я твои возможности.

– А как же строительство железной дороги? Ты сам сказал, что это было огромное приключение, – Уилл перевел дыхание. – Я хочу свое собственное приключение.

– Ты же видел, что творилось в горах, Уильям. Грубые люди надрывались на тяжелой работе. Обморожения зимой и гнус летом. Плохая пища. Задержки жалованья. Ежедневный риск быть разорванным на куски сасквочем или взрывчаткой, – сказал отец и более мягко добавил: – Ты ведь мог погибнуть в тот день. Мама была в ярости. Мы с ней не хотим для тебя трудной жизни. Ты не приспособлен к ней.

Уилл ощутил острую обиду, хотя отец не впервые говорил такие вещи, считая сына слишком застенчивым, слишком чувствительным, слишком мягким.

– Я не знаю, к чему я приспособлен, – твердо ответил Уилл. – Но я намерен это выяснить.

После ужина они с отцом перешли в салон Лайонсгейт, который теперь был переоборудован под театр. Ряды бархатных стульев выстроились перед небольшой приподнятой платформой, огороженной с двух сторон японскими складными ширмами.

Уилл сел рядом с отцом. Остаток ужина прошел в молчании: в воздухе повисло напряжение, но ничего так и не было решено.

В салон заходило все больше мужчин с сигарами и рюмками портвейна. Они вели под руку своих дам, осматривались и рассаживались перед сценой. Уилл заметил среди них офицера канадской конной полиции в алой форме.

– Он помогал поддерживать закон и порядок в горных лагерях рабочих, так что мы пригласили его в первый рейс. Уиллу показалось, что Стил словно сошел с картинки из книги: он и в самом деле был таким мощным и огромным, как гласила молва.

– Мы будем брать хотя бы одного офицера в каждый рейс, – сказал отец. – Чтобы делать обход вагонов.

Когда все наконец уселись, на сцену вышел низенький, нарядно одетый джентльмен, и зрители затихли.

– Приветствую вас на борту «Бесконечного», дамы и господа, крупнейшего в мире и великолепнейшего поезда! Публика вежливо зааплодировала; поверх хлопков раздалось несколько ворчливых возгласов «Слышали, слышали!».

– Меня зовут мистер Бичем, я старший проводник. Я счастлив приветствовать на борту столь замечательную аудиторию. В этом зале собрались лучшие и умнейшие люди страны. Дамы и господа, все вы строители нации! И в честь первого вечера нашего путешествия мы подготовили программу, которая развлечет, обрадует и даже изумит вас. Сначала выступит наш прекрасный поэт, сэр Аллен Нанн. Когда знаменитый литератор встал и начал декламировать, внимание Уилла рассеялось. Поэт вроде бы говорил о прополке сорняков в саду, но мальчик не был уверен. Голос убаюкивал, поднимаясь и опускаясь с монотонностью океанского прибоя.

Откуда-то раздался ненатурально громкий звук спускаемой в туалете воды. Вода долго плескалась и перекатывалась в паутине невидимых труб. Все в вагоне пытались не обращать внимания на шум, и Уилл сжал губы, но все-таки ему не вполне удалось заглушить рвавшийся изнутри смех. Историк, сменивший поэта, был ему интереснее: он рассказывал о строительстве дороги. Большинство историй Уилл уже слышал, но они все равно были замечательными.

– Некоторые из вас, должно быть, заметили, что наш поезд очень велик, – вернулся на сцену мистер Бичем. – Наш движущийся город составляют первый класс, второй класс, третий класс, класс переселенцев, а за ним – несколько миль грузовых вагонов. Но среди этих грузовых вагонов есть еще один городок, поезд из восьмидесяти вагонов, принадлежащих знаменитому Цирку Данте. «Бесконечный» доставит цирк в Лайонсгейт, откуда он начнет свои гастроли по континенту. И сегодня к нам любезно присоединился сам инспектор манежа, который очарует и озадачит вас своим волшебством. Дамы и господа, представляю вам мистера Дориана!

Уилл сел прямее. Из-за ширмы вышел циркач, которого Уилл встретил впервые три года назад. Невозмутимо сцепив руки за спиной, он прошел к центру платформы. Ассистенты притушили газовые лампы, оставив ярко освещенным только самого артиста.

– Леди и джентльмены, я не верю в магию. Ее не существует. То, что люди называют волшебством, – это просто не объясненные пока загадки нашего мира. И конца им не будет. Рельсы, проложенные по пути, прорубленному сквозь дикую природу, несут нас от океана к океану, через места, где почти не ступала нога цивилизованного человека. И эта дорога показала нам вещи, которые мы считали вымыслом, легендой. Торфяные болота маскеги, способные проглотить целый поезд, людоедов вендиго из северных лесов, может быть, даже озерного левиафана или могучего сасквоча.

Повисла такая тишина, что Уилл услышал, как колеса стучали по рельсам в такт с тревожным сердцебиением в его груди. Он на собственной опыте убедился в реальности сасквоча, а в письмах отца упоминались и остальные загадки – отец пересказывал истории, рассказанные другими. Уилл не знал, насколько они реальны.

– Да, дамы и господа, – продолжил мистер Дориан, – в мире множество тайн, и я видел такое, что ужаснуло бы вас и поставило в тупик. Но сейчас разрешите мне поделиться с вами чудом иного рода. – После драматической паузы он подошел ближе к публике. – Месмеризм, искусство гипноза, – одна из самых могущественных сил в мире. Чудовища и армии не сравнятся с силой в глазах одного человека, с мощью его голоса, с той властью, которой он может достичь над людьми, если только они добровольно выслушают его – по доброй воле прислушаются к его голосу, посмотрят в его глаза и согласятся слушать дальше… Уиллу показалось, что свет в вагоне погас, а лицо мистера Дориана осветилось ярче, и мальчик заметил его бездонные черные глаза. Губы артиста двигались, прося что-то сделать, но Уилл не понимал, что именно, перестав слышать любые звуки, пока…

Он оглядел внезапно осветившийся вагон и обнаружил, что стоит вместе со всей остальной публикой. Он не помнил, как вставал, и окружающие выглядели так же растерянно, как и он сам. Послышалось нервное хихиканье, кто-то ахнул.

– Леди и джентльмены, прошу прошения, – улыбнулся мистер Дориан. – Полная невоспитанность с моей стороны, но я просто внушил вам мысль встать, что вы охотно и сделали. Садитесь, садитесь, пожалуйста, вы очень добры.

Все снова уселись на свои места, глупо улыбаясь.

– Это трюк, – проворчал в усы какой-то толстый господин.

– Вовсе нет, сэр, – отозвался мистер Дориан. – Это сила месмеризма. Не соблаговолите ли помочь мне в демонстрации?

Усатый сварливо замахал руками, но остальные охотно вызвались стать добровольцами. Уилл изумленно смотрел, как один за другим люди проходили вперед и мистер Дориан вводил их в некий транс. Одна дама засвистела канарейкой, другая спела колыбельную из своего детства, а господин уверился, что взбирается по лестнице, пыхтя и отдуваясь на каждой воображаемой ступеньке.

Каждый раз, когда мистер Дориан вызывал нового добровольца, Уилл мечтал о том, чтобы не быть таким стеснительным. Ему хотелось попробовать на себе гипноз, хотелось ощутить, каково это – не быть собой, но он не мог даже подумать о том, чтобы выйти на сцену на глазах у стольких людей.

– Дамы и господа, – сказал мистер Дориан, – как я и уже говорил, я не верю в волшебство, только в силу мысли. И среди публики сейчас находится один очень серьезный мыслитель. Мистер Сэндфорд Флеминг, я прав?

Уилл вывернул шею и узнал «чрезмерно бородатого господина», которому Ван Хорн представил его в вагоне компании. Борода мистера Флеминга стала еще массивнее и торчала во все стороны, прикрывая воротник: казалось, ее обладатель и вовсе не имел шеи. Уилл отметил, что жена господина сидела от него в некотором отдалении.

– Сэр, я аплодирую вам, – сказал мистер Дориан. – Возможно, вы не знали, дамы и господа, но это тот самый гений, который ввел понятия стандартного времени и часовых поясов. В наш век пара и электричества мы передвигаемся с такой скоростью, что стало необходимо подправлять время – час за часом, – пока мы несемся через континент. Не правда ли, удивительно, что в одну секунду может быть десять часов, а буквально в следующую секунду – девять! И, если я не ошибаюсь, очень скоро мы пересечем такой часовой пояс, не так ли, мистер Флеминг?

– Задумывались ли вы когда-нибудь, дамы и господа, что происходит, когда мы пересекаем часовой пояс? Действительно ли мы теряем или приобретаем час? Возникает он или исчезает? Как можно изменять время? Ведь реальное время не меняется. И я слышал, мистер Флеминг, вы также придумали термин «космическое время», одинаковое для всего мира.

– Значит, у нас есть стандартное время, меняющееся по мере нашего движения, и неизменное космическое время. Но вот тут происходит любопытная вещь. Когда мы на скорости пересекаем часовые пояса, в какой-то момент реальное время совпадает с космическим временем. Не взглянете ли вы на свои хронометры?

Уилл, как и все мужчины в вагоне, вытащил свои карманные часы.

– Теперь проследите, как секундная стрелка обходит циферблат. И помните, что мы на пороге приобретения еще одного часа! Вы переместитесь на целый час назад. Возможно ли это? Конечно, нет, однако… Смотрите!

Уилл уставился на циферблат. Секундная стрелка двигалась ровно. Тик… Тик…

– Теперь смотрите внимательно, – послышался низкий голос мистера Дориана. – Движется ровно. Теперь смотрите…

– Она идет и идет. Она знает дорогу. – Голос Дориана доносился как будто издалека. – Не отводите взгляда, дамы и господа.

И тут глаза Уилла расширились: он заметил, что секундная стрелка наклонилась вперед, но не сдвинулась, а задрожала на месте, и долго не мог оторвать взгляда от нее. С разных сторон доносились изумленные вздохи; раздалось несколько восклицаний: «Это невозможно!» Но тут секундная стрелка снова пошла вперед, Уилл моргнул и повернулся к мистеру Дориану.

– Что же произошло, дамы и господа? Я объясню вам. Ваши тела, вся материя в этом помещении просто приспособились к новой реальности, к новому времени. Но что, если бы я сказал вам, что во время этой заминки я спустился со сцены, прошелся среди вас, даже взял у вас кое-что, а вы ничего не заметили?

– Разве? – спросил он и достал из своего кармана бумажник. – Сэр, это ваш, не так ли? Здесь монограмма Х. Д.

– Невероятно! – сказал господин, глядя на пустые манжеты своей рубашки.

Уилл с отцом смеялись, пока мистер Дориан не указал на них.

– А вот у джентльмена вон там… я сорвал очень важный ключик с цепочки.

Улыбка Уилла пропала, как только он заметил озабоченность на лице отца.

– Сделайте одолжение, подойдите и заберите ваши вещи, – сказал мистер Дориан. – О, и не забудьте перевести часы на час назад!

– Сходи, – тихо сказал отец. – Принеси его обратно. Сердце мальчика громко застучало.

– Уилл, сейчас же! – нетерпеливо повторил отец.

Уилл встал и пошел к сцене, ощущая отчаянные толчки сердца. То, что мистер Дориан становился все выше по мере его приближения к помосту, тоже не помогало. Инспектор манежа подал Уиллу ключ, пожал ему руку, но не выпустил ее. Неужели он узнал его?

– Раз уж вы уже здесь, молодой человек, не согласитесь ли вы помочь мне в последнем акте?

– Замечательно, – сказал мистер Дориан. – А теперь, леди и джентльмены, поприветствуем несравненную иллюзионистку-эскапистку Цирка Данте, Чудесную Марен!

Из-за ширмы, словно экзотическая птица, выпорхнула девушка в ярком и необычном костюме. Уилл никогда не видел такого густого слоя грима: ее губы были накрашены, брови – подведены углем. Руки и ноги девушки были обнажены. Уилл почувствовал, как вспыхнули его щеки.

– Ни один замок ее не удержит! Ни одна цепь ее не свяжет! – объявил мистер Дориан.

Девушка принесла с собой моток веревки и несколько тяжелых цепей.

– Друзья мои, я понимаю: вы уверены, что это трюк. Поэтому я и попросил этого юного джентльмена из публики скрепить эти цепи и завязать веревку так, как он сочтет нужным.

– Сначала проверьте их, – настоял мистер Дориан. – Убедитесь в их крепости.

Уилл взглянул было на веревки, но отвлекся на девушку, улыбавшуюся ему. У нее была крошечная щелка между зубами. Ее живые глаза светились, казалось, не только отраженным светом.

– И что я должен сделать теперь? – спросил Уилл.

Он стал нервно обматывать веревку вокруг ее тела.

– Крепче, юный сэр, крепче! – воскликнул мистер Дориан.

– Я не хочу причинить ей боль, – ответил Уилл. В публике засмеялись.

– Ты не сделаешь мне больно, – сказала она ему одному. – Завязывай.

Девушка быстро, почти неприметно кивнула. Уилл затянул на веревке множество узлов.

– У тебя мой зуб сасквоча остался, – прошептал он.

Уилл обмотал ее цепями, закрепил их тяжелым висячим замком, потом проверил, что замок защелкнулся.

– Благодарю вас, молодой человек. Теперь, если вы отступите в сторону…

Девушка встретилась с Уиллом глазами и обернулась к публике. Мистер Дориан одним махом накинул на нее огромную шелковую шаль, и она тут же превратилась в громадный кокон, стараясь освободиться, извиваясь под звук клацающих цепей. Уилл слышал ее ровное дыхание.

– Прошло достаточно времени! – воскликнул мистер Дориан спустя всего лишь пятнадцать секунд, нетерпеливо схватил за шаль и сдернул ее.

Публика ахнула – девушки там больше не было. На полу осталась только кучка цепей и веревка.

– Леди и джентльмены, – приподнял мистер Дориан свой цилиндр. – Номер с исчезновением!

Аплодисменты еще не смолкли, когда конферансье мистер Бичем взял Уилла за локоть и сказал:

Уилл заметил, как мистер Дориан прошел за ширму и исчез.

Обернувшись, Уилл заметил на себе его выжидательный взгляд.

– Где они остановились? – спросил Уилл мистера Бичема.

– Сегодняшнюю ночь они проведут в купе второго класса, а завтра, во время остановки, вернутся в свой вагон.

Больше всего Уилл хотел сейчас побежать за Марен и поговорить с ней, но нехотя он вернулся на свое место.

Уилл достал его из кармана и вложил в его руку.

– Я хотел спросить кое-что у фокусника, – объяснил он.

Уилл тут же начал прокладывать себе дорогу между людьми и стульями. Когда он добрался до вагона-террасы, толпа поредела, но опять сгустилась у вагона-ресторана. Марен не могла уйти намного дальше вперед. Проходя мимо кухонь, он увидел ребенка, валявшегося в истерике на полу, и его усталую мать, которая умоляла его подняться. Уилл перепрыгнул через него. Потом он заметил стюарда.

Уилл побежал по дергающемуся поезду. Достигнув конца очередного вагона, он распахнул дверь, и его обжег неожиданно ледяной ночной воздух. В углу небольшой платформы стоял кондуктор в комбинезоне, куривший сигарету. Он вежливо кивнул Уиллу. За следующей дверью оказался сад, теплый, как оранжерея. Уилл побежал среди высоких растений. Под высоким застекленным потолком щебетали птицы. Пахло летом. Фонарики освещали мощеную дорожку. Уилл пробежал мимо журчащего фонтана, затем – сквозь дым сигарной гостиной.

В следующем вагоне пришлось замедлить шаг на скользком полу рядом с бассейном. В воде мелькали разные цвета, и Уилл с удивлением посмотрел вниз и увидел всевозможных экзотических рыб, плававших в разные стороны. Приглядевшись, он понял, что рыбы жили в плоском аквариуме под прозрачным полом бассейна.

Дальше Уилл пробежал мимо небольшого кинотеатра, почувствовав запах жареного миндаля и кукурузы. Как Марен и мистер Дориан смогли уйти так далеко вперед? Поезд был бесконечен, подергиваясь и потрескивая, он несся по своему стальному пути. Вскоре Уилл миновал и прачечную, где пахло мылом и щелоком.

Мокрый от пота, он остановился у неприступной двери с надписью «В помещения второго класса». Вцепившись в латунную ручку, он попробовал повернуть ее, но она не поддалась. Уилл попробовал опять, огляделся в надежде найти выход и увидел аккуратно одетого стюарда, выходившего из вестибюля с карандашом в руке.

– Да, там едет кое-кто, с кем мне нужно поговорить.

– У вас есть билет второго класса, сэр? – с услужливой улыбкой спросил стюард.

Как будто объясняя что-то маленькому ребенку, стюард сказал:

– В таком случае вы не можете войти в вагоны второго класса. Двери всегда заперты. Так для всех гораздо удобнее.

– Но циркач только что прошел через дверь, ведь так? – спросил Уилл, показав на прикрепленную к ремню стюарда связку ключей.

– Да, он прошел, сэр. Но об этом было особое распоряжение.

– Мне нужно кое о чем его спросить. Стюард сочувственно кивнул.

– Таковы правила поезда, сэр. Двери между классами должны быть заперты.

Уилл захотел было рассказать, кто его отец, и потребовать открыть дверь, но не смог этого сделать.

– Если есть письмо, – предложил стюард, – я с радостью передам его туда.

Да и что бы он написал? Представив свою записку, он покачал головой.

P.S. Я три года хотел поговорить с тобой. Ты ходила по канату. Потом ты исчезла. Ты самый необыкновенный человек из всех, кого я встречал. С уважением, полный идиот.

Пошатываясь, он побрел обратно к голове состава, ощущая толчки и подергивания поезда и размышляя, когда же он к ним привыкнет.

В вагоне-террасе он поднялся по лестнице и вышел наружу. Хотя терраса в конце вагона была защищена от ветра, он задрожал от ночного холода. Несколько пассажиров уже стояли там, обозревая окрестности. Уилл поднял голову и поразился яркости звезд. Созвездия, раньше виденные только в книгах, вдруг засверкали прямо над головой – все звезды пояса Ориона! Это было подобно целому новому миру, только сейчас ставшему вдруг видимым.

Уилл оглянулся назад, на «Бесконечный», на всю его длинную темную ленту. По бокам состав освещали зеленые фонари. Вдали он увидел горящие окна купольного вагона второго класса, далеко не такого внушительного, как у них. На фоне стекла там виднелся силуэт фигурки, к которой присоединилась другая, значительно выше ростом и в цилиндре. Похоже, они смотрели на него. Фигурка пониже подняла руку и помахала, и Уилл инстинктивно помахал ей в ответ.

Когда Уилл вернулся в купе, отец, завернувшись в халат, сидел в янтарном свете лампы и, куря сигару, просматривал газеты.

– Ну как, удалось задать твой вопрос? – спросил он, поднимая глаза.

– Они уже прошли во второй класс; стюард меня не пустил.

– Строгое правило поезда, – кивнул отец. – О чем ты хотел его спросить?

Он не хотел рассказывать о девочке, не знал, как объяснить свое внезапное желание поговорить с ней, и понимал, что это только сконфузит его. На столе лежал ключ, вытянутый мистером Дорианом из отцовского кармана. Ключ был необыкновенно толстым, с множеством зубчиков. Уилл неожиданно догадался, от чего он.

– Он от вагона-мавзолея мистера Ван Хорна, правда?

Отец сперва нерешительно сжал губы, но затем ответил:

– Да, и я бы предпочел, чтобы мистер Дориан не привлекал к нему внимания.

– Только из-за выражения твоего лица, когда ты увидел его с ключом. Я понял, что он важный. Но ты же говорил, что в вагоне-мавзолее нет двери?

– Так мы сказали газетчикам. Вагон сделан из корпуса старого крейсера, стальных плит в палец толщиной. Но дверь все же есть.

На лице отца отразилась смесь веселья и раздражения.

– Существуют границы тому, что я тебе говорю, – сказал он. – Но ключ подходит не только к двери. Прежде чем открыть ее, если ты, конечно, сможешь ее найти, есть еще один замок, требующий внимания.

– Чтобы отключить высоковольтное напряжение в стенах вагона.

– Его достаточно, чтобы тебя убить. Ван Хорн сам это спроектировал. Помню, много лет назад он показывал мне эскизы. Он хотел оградить свой гроб и костыль от расхитителей гробниц.

– А почему охранника не убивает электричеством?

– Он никогда не бывает ни на вагоне, ни внутри него. У него своя комната в торце соседнего служебного вагона.

– Чего там только нет! Ван Хорн был коллекционером и не хотел расставаться с любимыми вещами.

Уилл сомневался в том, что дома отец был бы столь же откровенен: возможно, это движение поезда сделало его более разговорчивым.

– Да, я руководил загрузкой вагона. Это делалось в секрете, глубокой ночью. – Его взгляд изменился, как если бы он вспомнил что-то невероятное или угрожающее. – Удачи тому, кто сумеет попасть внутрь, – вот все, что я могу сказать.

Хотелось бы Уиллу взглянуть на эти сокровища в свете фонаря!

Уилл вспомнил здоровенного бородатого охранника, отгонявшего зевак.

– Ну вот, – сказал отец, гася сигару. – Теперь ты знаешь вещи, известные лишь очень немногим.

Уилл был рад доверию отца и почувствовал воодушевление.

– Ты сказал, что хочешь ехать в художественную школу в Сан-Франциско. Я против этого. Я оплачу университетское образование, если ты решишь изучать что-нибудь дельное. Но ты не поедешь изучать искусство. Я запрещаю.

«Запрещаю». Стоя перед отцом, Уилл почувствовал внутри горячий трепет и понял, что не сможет произнести ни слова. Голос его задрожал бы от ярости, а ему вовсе не хотелось показывать отцу свою слабость. Вместо этого он повернулся и ушел к себе в спальню. Встав перед окном, он увидел в нем лишь свое отражение. Не желая смотреть на себя, Уилл выключил электрический свет и, прижавшись лбом к холодному стеклу, постарался выровнять дыхание.

Он подумал о Марен. Настоящее ли это имя? Ведь у людей цирка особенные имена… Она сбросила свои цепи, исчезла у всех на глазах. Это было невероятно. Хотел бы он уметь что-нибудь подобное.

Он решил, что на следующий день, когда поезд остановится, он сойдет и догонит ее, пока она будет возвращаться в вагон Цирка Данте. Он хотел знать, чем она занималась с момента их первой встречи, где она побывала, какие новые трюки научилась делать.

Он достал свой блокнот и попытался изобразить ее выходящей на сцену. За прошедшие годы он неоднократно пробовал рисовать ее, но результат никогда ему не нравился – и этот раз не стал исключением.

Поезд на удивление громко стучал колесами, несясь сквозь ночь по стальным рельсам. Пора было ложиться в постель. На туалетном столике лежал небольшой брикет из ваты с воском, которой, как говорил проводник, можно было заткнуть уши. Но Уилл не хотел заглушать шум поезда. Он ему нравился. Бесконечное движение.

Всю ночь его сон полнился звуками длинных и коротких свистков и образами черной лошади, галопом несущейся вдоль рельсов всегда чуть впереди него.

Глава 4

Развилка

«Бесконечный» подошел к развилке только после обеда. Уилл почувствовал, как поезд стал притормаживать, и поспешил в вагон-террасу для лучшего обзора. Только снаружи он понял, насколько холоднее стало теперь, когда они переместились к северу. Сосны стояли совсем близко к путям, и ему не было видно никаких признаков города или станции. Вернувшись в купе, он застал отца за сборами – тот паковал небольшой саквояж. Он был одет в простые брюки и рубашку с жилетом, на голове у него красовалась фуражка машиниста. Он выглядел подтянутым и как-то моложе, похожим на того человека, с которым Уилл встретился три года назад в Крэйгеллахе. Уилл почувствовал его возбуждение.

Уилл все еще злился на него за строгий выговор вечером и за то, что он опять бросает его одного, отправляясь навстречу очередному приключению, а потому промолчал.

– Ты сам за собой следи, пока меня нет, – сказал отец. – Если понадобится что-нибудь, спроси Бичема.

Уилл что-то неразборчиво проворчал в ответ. Паровоз издал несколько коротких свистков, и ход его еще сильнее замедлился. За окнами показались торговые ряды и продавцы, дальше – еще ряды, палатки и большие шатры, а также толпы людей, махавших поезду, медленно проползавшему мимо.

– Они вырастают на каждой остановке поезда, – объяснил отец. – За ночь они разворачиваются и все разбирают, когда поезд уходит. Это в основном для переселенцев. В их вагонах нет ресторанов, поэтому они запасаются провизией в дорогу.

Глядя на продавцов и зазывал, с улыбкой махавших поезду, Уилл почувствовал нетерпеливое возбуждение. Все это было похоже на гигантский карнавал, растянувшийся до самого конца станционной платформы.

Когда «Бесконечный» полностью остановился, отец взял свой саквояж и они вместе покинули купе. В торце вагона уже спустили лестницу, и Уилл тут же сошел по ней на платформу. Его телу по-прежнему казалось, что оно еще движется с поездом, и он шел шатаясь, как пьяный матрос на берегу.

Как только на платформе появились другие пассажиры, хорошо одетые продавцы наперебой стали предлагать им бокалы игристого вина, апельсины из плетеных корзин и шелковые шарфики.

– Ну, увидимся теперь в Лайонсгейте, – сказал отец. Уилл кивнул, не желая показывать свою обиду.

– Мы долго будем стоять? Я хочу тут прогуляться.

– Возвращайся до шести, это время отправления. И берегись карманников.

Уилл глянул на часы. В его распоряжении оказалось целых четыре часа – вполне достаточно, чтобы найти Марен. Он торопливо похлопал себя по карманам, чтобы удостовериться в наличии блокнота и нескольких карандашей.

К этому времени множество пассажиров первого класса вышли на улицу. Они прогуливались вдоль состава, дыша воздухом. Возле вагона-мавзолея уже собралась толпа, и Уилл задержался, чтобы разглядеть его. Он был черный, как ночь, по всем углам шел кованый металлический орнамент. Размером вагон-мавзолей был с обычный товарный вагон, но производил при этом впечатление невероятной толщины и мощи. Легко верилось в то, что он сварен из крейсерской стали. Замысловато украшенный, словно обросший ракушками, он и правда выглядел так, будто его извлекли из океанских глубин.

– Смотрите внимательно, дамы и господа, – говорил охранник, стоявший по другую сторону бархатного разделительного шнура. У него было квадратное красное лицо, и выглядел он сильным, хотя под пиджаком и скрывалось порядочное брюшко. – Держите дистанцию, пожалуйста, иначе вы получите неприятный шок.

Он указал на предостережение, большими белыми буквами выведенное в нижней части вагона:

ОСТОРОЖНО! НЕ ПРИКАСАТЬСЯ! ВЫСОКОВОЛЬТНОЕ НАПРЯЖЕНИЕ!

Как бы поставив акцент на его словах, на крышу вагона-мавзолея села ворона. Раздался резкий щелчок, что-то вспыхнуло, и мертвая птица упала на гравий. Несколько человек, охнув, отступили.

– Это всего-навсего защита от вандализма, – зевая, объяснил охранник.

На изображенном на боковой стенке вагона надгробном камне написано:

Здесь покоятся останки Корнелиуса Ван Хорна.

Построив великую железную дорогу, он более любого другого смертного способствовал тому, что:

«Он будет обладать от моря до моря». (Псалмы 71:8)

– Неплохая гробница, – сказал человек в кондукторском комбинезоне и фуражке, – для старого погонщика рабов.

– Работал на него подрывником в горах. Он скорее бы на смерть послал человека, чем разрешил бы минуту потерять. Рабочим, как мы с тобой, он никогда не был.

Охранник ничего не ответил. Кондуктор предложил ему сигарету, и тот ее взял.

Уилл подумал было зарисовать вагон-мавзолей, но слишком спешил найти Марен. Наверняка ей тоже было любопытно поглазеть на эту ярмарку. Смех, возгласы и музыка манили Уилла, как пение сирен, и он нырнул в толпу.

Сразу за платформой настырные мальчишки торговали теплыми булками и сидром. Беззубый продавец сунул Уиллу в руки кулек с засахаренным миндалем, и Уилл решил, что проще бросить мелочь в кружку продавца, чем отказаться. Кто-то играл на аккордеоне. Стоя рядом с телегой, какой-то фермер называл свои яблоки и груши лучшими в стране. Группа молчаливых монахов в коричневых рясах раскладывала сырные головы на перевернутом деревянном ящике.

Уиллу нравилось шумное бурление толпы. Он шел и шел, ища глазами Марен, но вдруг понял, что она вряд ли будет одета в тот же костюм, в котором выступала накануне вечером. Воспоминание о ее стройных ногах кинуло его в жар. Как мог он найти ее в этой беспокойной массе? Он проходил рядом с третьим классом и видел, как из «Бесконечного» на улицу высыпался целый маленький город. Возможно, впрочем, Марен тоже искала его.

– Моча сасквоча! – орал продавец из-за своей доски-прилавка. – Такой нигде не найдешь!

Уилл попытался обойти его стороной, но глаза продавца перехватили его взгляд.

Он достал из-за прилавка бутылочку. Уилл уставился на свои ботинки, чувствуя, что просто пройти будет невежливо. К тому же торговцу удалось разжечь его любопытство.

– Зачем она? – изумленно воскликнул продавец. – Сынок, тут не город. Не знаю, куда ты едешь…

– Вот видишь! Этот остров кишит медведями, горными львами и чем похуже. – Он взболтал бутылочку. – А здесь твоя защита. Это настоящая моча самца сасквоча. Добыта с риском для жизни! Чуть капнешь на себя – и все звери будут держаться на расстоянии. Станешь неприкасаемым!

– А как достали эту мочу? – не смог удержаться от вопроса Уилл.

– Ох, сынок, это сделали настоящие храбрецы. Бесстрашные люди. Ты ведь не видел сасквочей близко.

– Но если ты из города не собираешься вылезать, – заметил продавец, разглядывая одежду и обувь Уилла, – тогда тебе в ней никакой надобности.

– Вообще-то я видел одного, – ответил Уилл. Продавец, прищурившись, оглядел его снова.

Моча стоила дороговато, но Уилл подумал о трудностях ее добычи – если, конечно, в флаконе не плескалась простая колодезная вода, – нашел в кармане монеты и заплатил.

– Ну, держи, – заулыбался продавец. – Используй с умом.

Отойдя подальше, Уилл не удержался, вытащил пробку и, понюхав жидкость, отдернул нос. Воняло ужасно, прямо как от скунса, и по телу пошли мурашки. Заткнув флакончик пробкой и обернув его носовым платком, Уилл аккуратно засунул его в нагрудный карман.

Взглянув на часы, он обнаружил, что ходит уже час. Ноги побаливали. Он был уже у вагонов с переселенцами, вокруг которых продавали всевозможную еду и одежду. Народ шумно торговался за картофель, сапоги, спиртное и бекон. Женщина в грязном переднике свернула голову курице и тут же начала ощипывать ее. На жаровне шипели и лопались колбасы, кипели кастрюли с супом. Запахи обволакивали Уилла, как пар локомотива.

У одного из прилавков он заметил разговаривавших мальчика и девочку его возраста. Они выжидательно склонились друг к другу, и через минуту он уже увидел их целующимися, а потом – смеющимися от смущения. Их пальцы соприкасались.

Уилл пошел быстрее. Где же Марен? Мир здесь очень отличался от надушенного покоя первого класса. Ухо улавливало дюжину разных языков, и Уилл понимал, что это ему нравится. Проходя мимо одного из прилавков, он приметил весьма скромный выбор товаров: ржавый штопор для бутылок, компас с трещиной на стекле, несколько индейских наконечников для стрел и пару очков с тканью вместо линз.

– Зачем они? – не смог он удержаться от вопроса.

Только теперь Уилл увидел белые от катаракт глаза торговца. Они смотрели сквозь него, но продавец, по-видимому, точно знал, о чем спрашивал Уилл.

Уилл почувствовал тот же холодок, что и накануне вечером, когда мистер Дориан употребил это загадочное слово. О маскеге он знал лишь одно: дорогу через него проложить было практически невозможно. Болото засасывало гравий и сталь, а однажды и вовсе исчез целый поезд. Отец рассказывал ему о рабочих, от отчаяния прыгавших в трясину, чтобы никогда оттуда не вынырнуть.

– Но как они действуют? – спросил Уилл, беря очки в руки.

Уилл поднес очки к лицу. Ткань была очень тонкой – сквозь нее были видны очертания предметов. Человек перед ним казался бледной тенью.

– Это хорошо. Не надо тебе видеть глаза болотной ведьмы.

– Она живет на северном берегу озера Верхнего. Пути проходят прямо там. Если ты поглядишь ей в глаза, будет поздно.

Примечания

1

Фут – британская мера длины, примерно равная 30 сантиметрам. – Здесь и далее прим. ред.

2

Фунт – британская мера веса, примерно равная 450 граммам.

3

Ярд – британская мера длины, примерно равная 90 сантиметрам.

4

Мастер (англ. Master) – традиционное для XIX века обращение к мальчику или подростку в англоязычных странах.

«Локомотив «Бесконечный». Последний костыль» » Кеннет Оппель » Детские приключения

Кеннет Оппель
Локомотив «Бесконечный»
Последний костыль

Глава 1
Последний костыль

Глава 2
«Бесконечный»
Три года спустя

Глава 3
Вечернее представление

Глава 4
Развилка

ОСТОРОЖНО! НЕ ПРИКАСАТЬСЯ! ВЫСОКОВОЛЬТНОЕ НАПРЯЖЕНИЕ!

Здесь покоятся останки Корнелиуса Ван Хорна.

Построив великую железную дорогу, он более любого другого смертного способствовал тому, что:

«Он будет обладать от моря до моря». (Псалмы 71:8)

Примечания

1

2

3

4

«Локомотив «Бесконечный». Последний костыль» » Кеннет Оппель » Детские приключения

Кеннет Оппель Локомотив «Бесконечный» Последний костыль

Глава 1 Последний костыль

Глава 2 «Бесконечный» Три года спустя

Глава 3 Вечернее представление

Глава 4 Развилка

ОСТОРОЖНО! НЕ ПРИКАСАТЬСЯ! ВЫСОКОВОЛЬТНОЕ НАПРЯЖЕНИЕ!

Здесь покоятся останки Корнелиуса Ван Хорна.

Построив великую железную дорогу, он более любого другого смертного способствовал тому, что:

«Он будет обладать от моря до моря». (Псалмы 71:8)

Примечания

1

2

3

4

Кеннет Оппель
Локомотив «Бесконечный»
Последний костыль

Глава 1
Последний костыль

Глава 2
«Бесконечный»
Три года спустя

Глава 3
Вечернее представление

Глава 4
Развилка