Виктория Лейто

Солёная кожа

Мартину

Пролог

Эта нашумевшая и трагичная история, заставившая своим запутанным и ужасающим сюжетом стыть горячую кровь в венах, произошла одиннадцать с половиной лет назад, где-то на северном побережье Англии, в одном маленьком провинциальном городке. Название его мы оставим в секрете, дабы не волновать еще больше и без того потрясенные и лишь недавно успокоившиеся сердца мирных граждан, населяющих его.

Напротив главного здания суда, прямо в центре города, располагалась огромная гостиница «Интернационал», по неоспоримому праву занимающая первое место в городе по величине и статности. Поражавшие помпезностью широкие балконы с позолоченными под старину перилами на двадцатом этаже с одной стороны выходили на открывавшееся взору далекое и серое море, оставляя глубоко внизу спокойную и размеренную жизнь английского городка; а с другой – ловили великолепие маленьких старинных европейских домов, испещренных между собой узкими улочками с покровительственно свешивающими голову фонарями с тускловато приглушенным светом.

Одиннадцать с половиной лет назад здесь, вдалеке от суеты мира, произошла страшная и шокирующая трагедия, унесшая за собой жизни людей, попавших, как тогда говорили, в цепкие объятия дьявола.

– Опять принесли венок, ну сколько можно?! – ругался портье гостиницы, взявшийся унести шикарно составленный похоронный символ с парадной двери.

– Да, Жак, прошло уже почти двенадцать лет, а народ так и не успокоился. Знаешь, говорят, что каждый год в «Годовщину Трех Смертей» сюда наведывается ее призрак, одетый во все белое; руки ее дрожат, а лицо будто бы полотно, и каждый раз она кричит: «Еееевааа!» Твоя смена, кажется, как раз выпадает на эту дату, не правда ли?.. Я бы на твоем месте отпросился, ну или… «заболел». Мне лично совсем не хочется встречаться с этой дамочкой еще раз, тем более с мертвой. Как вспомню эту историю, так мурашки по коже. От нее за километр несет холодом. Буу, как страшно! – подтрунивал над портье штатный водитель той же гостиницы, состроив жуткую гримасу зомби, пытающегося кого-то убить.

– Да ну тебя, Пьер! Между прочим, с тех пор как это все произошло, народ опасается заселяться в нашу гостиницу, все обходят ее стороной, – слегка огорченно промолвил портье, направляясь с зажатым венком в руках в сторону просторного роскошного холла. В дверях Жак столкнулся с мистером Шварцем и заметно нервничая, прокричал:

– Ай, ну что за день сегодня? Марииис! Я же сказал подать машину мистера Шварца ко входу!

Торопясь и извиняясь, портье проскользнул, как ужаленный, внутрь, скрываясь за стеклянными крутящимися дверьми, построенными на манер всех элитных и дорогих гостиниц.

Мистер Шварц пару дней назад приехал из Нормандии, по делу. Его акцент сразу выдавал в нем француза, а изящные манеры с добродушной улыбкой слегка контрастировали на фоне чопорного английского характера местных жителей, в свою очередь который как-то даже слаженно сочетался с провинциальной простотой.

– Пьеегр, отвьезите минья куда-ньибудь вкусна пакууушать. Вы же фгранцуз, вы должны непгрьименно знать, где здесь падаютъ самый вкусный кассуле! – оживленно жестикулируя и поднося соединенные пальцы к губам, будто бы одаривал небо вкусным поцелуем, спросил водителя мистер Шварц на ломаном английском. И начал усаживаться в подъехавший далеко не новой модели, но хорошо ухоженный и блестяще выглядевший черный BMW.

– Конечно, месье Шварц, с удовольствием, – пристегивая ремень и смотря в зеркало заднего вида, ответил ему Пьер на чистом французском языке, слегка испорченном небольшим акцентом долгих лет пребывания в холодной Англии.

– Скажите еще вот что, Пьеегр, а почьему на входе я встгьетил такого азабоченного поггртье с венком в руках? Кто-то умьеггр? – продолжил Шварц, не обращая внимания на то, что мог свободно изъясняться на родном языке. Но знаете этих нормандцев, они всегда готовы отличиться и блеснуть своими знаниями и умениями, дабы показать оппоненту, что развиты интеллектуально ровно настолько же, насколько и физически, а, как известно, они почти все крепкие ребята. Мы не станем переубеждать нормандского господина в своем неоспоримом превосходстве перед безукоризненным английским произношением Пьера и оставим в отношении этого всякие шутки, предоставляя все на честный суд читателя.

– О, нет, месье Шварц, не беспокойтесь, никто не умер. По крайней мере, не сегодня. Это отголоски одной истории, случившейся много лет тому назад, а вернее, ровно одиннадцать с половиной, потрясшей чередой необычных событий весь город, – продолжал спокойным и ровным голосом Пьер.

– О, я любьитель ньиобычных истоггрий, мы же в Нормандии все любьим всье необычное! Расскажите мне ее, Пьеггр!

– Ну не знаю, месье, история довольно шокирующая, в некоторых местах даже отвратительная – начал подтрунивать над ничего не подозревающим Шварцем Пьер, раскаляя его интерес и знаменитое нормандское любопытство, отыгрываясь над слушателем за неуместное хвастовство его безобразным английским. Хотя на языке водителя уже вертелись первые события этой истории, которой ему ой как не терпелось поделиться с иностранцем.

– О, я Вас умоляю, месье Пьегр, сжальтесь, я хочу ее услышать! Эта истогрия мне ужье нгравится, грасскажите мне ее, пожалуйста!

– Ну хорошо, тогда слушайте, – сдался обрадовавшийся Пьер.

Глава 1

Шел далекий 1997 год. Я тогда работал личным водителем у одной разбогатевшей чудесным образом, но, безусловно, своими стараниями женщины. Поговаривали, что она заключила сделку с самим дьяволом, чтобы вот так вот неожиданно подняться. Но, знаете, я хоть и француз, но не суеверен, по мне так главное, чтобы хорошо платили и вовремя, а слухи и сплетни всегда сопровождают своим черным кортежем карету победителя. Звали эту женщину Маргарет. Восемь лет назад (на тот момент, в 1989-м году) она занялась продажей ковров, оформив небольшую ссуду в банке, и открыла свою маленькую лавку на углу Майроуд-стрит и Бристоль-авеню. В лавке была только она и две ткачихи, прявшие и создававшие ковры по незамысловатым стандартным эскизам. Ковры шли неплохо, но без особого энтузиазма со стороны проходивших мимо потенциальных покупателей, практически не обращавших внимания на ничем не выделявшиеся изделия. До той поры, пока однажды в голову Маргарет не пришла одна замечательная идея. И так как воображению ее было можно только позавидовать, она попробовала прикоснуться к искусству вышивания узоров сама, а вернее, взять этот отдел под свой личный контроль.

Она разработала какую-то особенную концепцию вышивания, создавая немыслимые и поражающие красотой и смелостью эскизы; включала бисер в плетение, тонкие позолоченные проволочки – в обрамление, крупные железные кольца для необычных ощущений при ходьбе, прикрепляла к полотнам надутые прозрачные мешочки с подкрашенной голубой водой и такие же мешочки с песком и камнями, составляя пляжный ландшафт, – словом, она не боялась ничего нового и призывала всех следовать за ней.

Поначалу такие радикальные идеи казались местным жителям слишком вычурными и провокационными, но вскоре, после того как главный судья города купил один из главных и самых необычных ее произведений, в лавку к Маргарет повалили толпами все: от прокуроров до обычных рабочих. Стимуляцией к покупке ковров от Маргарет для граждан среднего и ниже достатка была возможность предоставления им рассрочки, под шесть процентов годовых. Представляете ковры в кредит? Это же не вяжется вместе! Но таковы были идеи Маргарет, которые вскоре после хороших отзывов самого главного судьи города принесли ей баснословные деньги и сделали ее состояние.

Я же тогда только приехал в холодную Англию, оставив свою хрупкую и изящную родину без одного из своих верноподданных. Без документов и почти без гроша в кармане кое-как я устроился водителем-экспедитором в цех, по совместительству поставлявший Маргарет и ее лавке различные аксессуары из бисера и украшения из стали.

Будучи молодым и горячим, в истинном смысле французом, я не мог не оценить той толкающей на преступление красоты молодой женщины. Когда впервые я увидел Маргарет, она показалась мне холодной как сталь, но, как только она повернулась и, посмотрев на меня, одарила своей белозубой, как снег, и открытой, как врата церкви для любого бездомного в лютый день, улыбкой, мое французское сердце растаяло в своем нежном трепете. И если и можно было сравнить Маргарет со сталью, так это только в том смысле, что оружие ее – в виде бесподобной красоты – стреляло в самое сердце, а пуля, выходящая насквозь, блуждала до тех пор, пока, не отрикошетив от всех стен вокруг, безумством огня не испещряла тебя дотла. В тех, кому повезло больше, она стреляла в упор в лоб, и они больше никогда уже не могли сделать хоть каких-либо попыток ее завоевать; я же оказался в числе тех, кто неоднократно пытался избавиться от образа Маргарет как от навязчивой сумасбродной идеи по ночам. То есть в числе большинства.

Черные пряди густых волос, обрамлявших слегка смуглую кожу худого лица, водопадами падали на ее роскошные хрупкие плечи, закрывая стан своим черным как смоль одеянием, ложась волнами на вдохновенную грудь и спадавшим до узкой талии. Глаза были более медовые, чем сам мед, что до безумия тонко сочеталось со сладостным голосом, исходившим из прелестных розовых, как лепестки роз, слегка полноватых губ. Простите мне эти пошлые сравнения, месье Шварц, я лишь пытаюсь описать ее так точно, чтобы вы могли это себе представить.

Походила она на итальянку, вернее, больше на сицилийку, указывая на свое происхождение заостренным подбородком, выдающимся слегка вперед, который в сумме с остальными чертами лица в профиль напоминал полумесяц. У нас на родине принято считать, что люди, обладающие такими решительными подбородками, как правило, не остановятся ни перед чем: это подбородки победителей, и Маргарет, являясь одной из обладательниц такого вот изгиба, как никто лучше, подтверждала это суждение.

Мы познакомились за неделю до того, как главный судья города, мистер Тонни Сьют, наведался к ней в лавку, ведя за собой как за ниточку ее будущую славу, являясь, между нами говоря, более поклонником самой Маргарет, чем ее ковров. Неизвестно, что именно сыграло ей так на руку: острый ум и безумствовавшее воображение, приперченная сексуальностью красота или реклама ее работ одним из самых уважаемых людей города, а может, все вместе? Этого уже никто не узнает; но в любом случае, что-то из этого сработало, и уже через год после того как главный судья и по совместительству, но без своего ведома, ее рекламный агент топтал свой темный ковер с вышитыми бисером каплями крови на нем, походивший одновременно на сон сумасшедшего и сумбур творений кисти Дали, она сильно разбогатела и прославилась на весь город.

Что бы там ни говорили, а мы с Маргарет сдружились настолько, насколько это вообще возможно дружить с такой женщиной. Подруг у нее не было, о своей жизни она редко и неохотно рассказывала, как правило, переключаясь на проблемы собеседника. В ней было что-то пугающее и отталкивающее, но в то же время манящее и привлекательное, будто бы знаешь, что лава проснувшегося вулкана, раскаленным потоком идущая на тебя, вот-вот проглотит, сжигая в кровавом огне, но стоишь на месте как вкопанный, продолжая любоваться ее чарующими и останавливающими время вспышками. Взгляд ее временами был теплым, но порой излучал какую-то неоправданную опасность и жестокую холодность. С ней было как-то по-странному необычно, что и являлось безумно увлекательным. Настоящая женщина-загадка. Инфернальная[1]. Безумствовавшая. Никогда невозможно было предугадать, что произойдет в следующий момент.

Помню однажды, когда я в очередной раз привез товар в лавку, Маргарет тихонечко подкралась ко мне сзади и, приставив что-то холодное и твердое к спине, загробным, не своим голосом произнесла: «Бросай бисер, сволочь, а то завяжу тебя в ковер!» От страха и удивления я поднял руки вверх, бросая коробку с украшениями на пол и, обливаясь холодным потом, медленно обернулся, все еще держа руки в воздухе. Скукожившаяся от смеха Маргарет зажимала металлическую трубку в руке.

– Ой ну и лицо у тебя, Пьер! Никогда такого не видела! Ха-ха-ха! Неужели ты, правда, подумал, что кто-то мог позариться на бисер? – не останавливаясь, смеялась Маргарет. При виде ее, хохотавшей до слез, такой женственной в тот момент и прекрасной, было невозможно злиться, как ни пытайся. Старательно сохраняя серьезное, разгневанное выражение лица, я все усерднее пытался сдерживаться, но, поддавшись внутренним порывам, тоже от души рассмеялся, ведь шутка удалась на славу, ей действительно получилось меня напугать!

Говорят, что дружба начинается где-то между встретившимися взглядами и пробежавшими улыбками, а когда между двумя людьми рождается одна шутка на двоих, вместе с нею и рождается зачаток дружбы. Так и было. И хотя я не могу похвастать, что Маргарет рассказывала мне все, если я и знал хотя бы десятую часть о ее жизни, то, бесспорно, я знал о ней больше, чем все остальные, в десять раз. С ними она держась отстраненно и хладнокровно. Думаю, позволить себе некоторые вольности она могла лишь в отношении тех, над чьими сердцами чувствовала неоспоримую власть. И она у нее была, поверьте.

Через год после того как Тонни Сьют обеспечил успех Маргарет, она значительно расширила территорию своих продаж, открыла большой магазин и позвала меня работать с ней. Я стал ее личным водителем; она порой доверялась мне в некоторых вопросах. Так, например, этот автомобиль, в котором мы сейчас едем, месье Шварц, купила Маргарет. Она не любила водить машину сама и делала это крайне редко и неохотно, преимущественно тогда, когда у меня был выходной. У самой же девушки был красный «женский» «Вольво», которым она почти не пользовалась, но так как бизнес ее процветал, ей требовалась машина представительского класса. Как-то раз она спросила: если бы у меня была возможность, какую бы машину я себе приобрел? Я сказал, что БМВ 89-го года (последней модели на тот момент). На следующий день я получил ключи от машины своей мечты. Эта-то машина и провозила ее все шесть лет моей честной службы и досталась мне от нее по завещанию.

– То есть это машина той женщьины, хотьите сказать вы? – покрасневший в предвкушении страшной истории, спросил слегка округливший глаза мистер Шварц. Одной рукой он крепко вцепился в ручку дверцы, расслабляя другой узел галстука, пока Пьер вез нашего нормандского господина по лабиринтам из улочек английского городка.

– Да, месье, и она всегда сидела позади меня, ровно на том же самом месте, на котором сейчас сидите вы. Однажды она даже разоткровенничалась со мной прямо здесь, в этой машине, но об этом я расскажу позже.

Никто толком не знал, откуда приехала эта незнакомка за несколько лет до открытия своей лавки на углу Бристоль-авеню. Поговаривали, что ее дедушка был сицилиец и во Вторую мировую войну воевал с фашизмом за итальянское движение Сопротивления, где и познакомился на полях сражений, получив шальную пулю и попав в лазарет, с бабушкой Маргарет, приехавшей из Англии в качестве медсестры и волонтерской помощи. История достаточно банальна и характерна для того времени. Люди искали хотя бы каплю добра среди громящего все на своем пути черного всеобъемлющего зла. Обретши счастье и любовь в самый разгар боевых действий, среди тьмы и насилия, ненависти и человеческого холода, молодые, поженившись, переехали жить на родину самого вкусного чая и благороднейшей во всем мире королевской семьи. На все вопросы о себе Маргарет отвечала, что она англичанка, переехавшая на север Англии, решив жить самостоятельно, без родителей. Далее ее рассказ обрывался молчанием, и изгибы его покрывались полным тайн и догадок мраком, сотканным, как ее ковры, безграничным воображением местных жителей, сплетен и наговоров.

Как потом выяснилось после смерти Маргарет, приехала она действительно из юго-восточной части Англии, получив неожиданно в наследство старый дом, стоявший еще во время войны в 100 км к западу от нашего города, от своего достопочтенного дедушки-сицилийца, у которого под старость лет кроме кур и поросят, не осталось более близких родственников.

Итак, складывая все слухи воедино, можно предположить, что приблизительно в 1986 году, то есть за три года до открытия своей лавки, Маргарет, окруженная облаком тайны и всевозможными секретами, преувеличиваемыми в глазах местных жителей с каждым новым восходом солнца, приехала в наш небольшой городок, где и поступила сперва на службу в бухгалтерию к одному очень зажиточному и брюзгливому банкиру. Работа ей не нравилась, ведь там, где ее необузданное воображение нуждалось в выходе, скучные черно-белые документы, составляемые в ряды всевозможных отчетов, ничем не могли подкармливать этого неутолимого зверя, сидящего у нее в голове. Она начала тосковать, и жизнь показалась ей совершенно невыносимой в этой пропитанной скукой бухгалтерии. Пока не произошло одно роковое обстоятельство, которое и послужило началом этой странной и до великолепия ужасной истории.

Я расскажу вам эту историю, господин Шварц, так, как если бы я ее где-то прочел. Я поведаю вам события из разных отрезков времени, а вы уже сами составите из них общую картинку – словом, так, чтобы не выдавать вам сразу уже ставших известными после интересных подробностей, – прервался водитель и после короткой паузы, бросив многозначительный серьезный взгляд продолжил: – Но, видимо, это будет уже после того, как Вы поужинаете, месье. Мы подъехали к ресторану.

– Ко всъем чегртям этот кассуле! Сегодня на ужин я пгредпочту истоггрию!

Глава 2

Перенесемся на время вперед, в 1997 год, в день, когда все это случилось. На тот момент я работал на Маргарет уже шесть лет, и мне, откровенно сказать, жаловаться было не на что. Все шло, как обычно, до тех пор, пока прямо в шикарное здание, освещенное со всех сторон диодными лампами, с огромными, во все четыре этажа окнами, демонстрировавшими роскошь переливающихся в их свете золотых нитей ковров, не вломились два здоровенных полицейских, уводя ничего не понимающую женщину под руки и зачитывая вслух ее права на глазах у оторопевшего персонала. Здание имело статус главного офиса Маргарет, который она арендовала для продажи ковров, уже ставших брендом во всей Северной Англии. Оно находилось прямо в центре города, между зданием суда и нашей гостиницей. Не правда ли, необычное совпадение? Этакий британский сюр[2].

Подозрения в отношении Маргарет Страйзберг были беспочвенны и абсолютно надуманны. По крайней мере, все соседи, знакомые и прочие жители города (среди них был и ваш достопочтенный слуга) утверждали, что никакой связи с убийством Джона Айвери она не имела и иметь не могла, ибо это была любящая супруга и добропорядочная подданная своей страны. Она была примером для подражания для тех, кто, только вступая во взрослую жизнь и не имея за душой ни гроша, мог добиться, если бы только постарался, процветания.

Жарким летним днем 20 июля 1997 года ровно в семь часов вечера она вышла из дома по улице, находившейся параллельно площади Спасения, и, сев в свой красный «Вольво», отправилась в гости к матери, где пребывала ровно до 11 вечера 20 июля того же года. Соседи видели ее подъезжающий к подъезду автомобиль, а за парковку в неположенном месте дорожная полиция в 21:45 обязала ее выплатить штраф.

В зале суда среди присяжных заседателей шло активное обсуждение. Среди одиннадцати человек, мистер Шварц, вы бы не обнаружили ни одного, если можно так выразиться, необычного. Все эти люди были из среднего класса: толстые и худые; с озабоченными проблемами лицами и с беспечным розовым блеском щек; с шифоновыми шарфиками и атласными галстуками; противные до безобразия и вполне даже приятные. Но двенадцатый присяжный был особенным. Это была женщина, лет пятидесяти пяти, афроамериканка, с ярко выраженными чертами лица, в светло-розовом брючном костюме и с неверно подобранной в тон событию прической, напоминавшей что-то среднее между модой 50-х и современной. То была не случайная женщина, но об этом чуть позже.

Шло уже восьмое заседание по делу, растянувшемуся на три долгих месяца, последние две с половиной недели из которых Маргарет Страйзберг пребывала в месте временного заключения осужденных.

Длинная черная мантия судьи, прошуршав от двери к столу, нарушила волнение зала, призывая своим присутствием к молчанию. Всего пятнадцать минут назад присяжные, удалившись в особую комнату, вынесли свой приговор подсудимой. Затаив дыхание, знакомые, коллеги и родственники молодой женщины (и я в том числе) ловили каждое движении судьи, молясь и уповая на справедливость цитадели Фемиды и на Господа Бога. В голове не укладывалось, чтобы это красивейшее существо могло навредить кому-то. Я знал Маргарет уже семь лет, шесть из которых проработал на нее, видя ее каждый божий день, и я был уверен в ее невиновности. Тем более у нее было алиби, да и убийца был найден, к тому же признал свою вину. Что же здесь непонятного, правильно?

Но прокурор считал по-другому. Первые шесть заседаний Маргарет обвиняли в соучастии в убийстве, а на седьмом по каким-то непонятным причинам ей предъявили новое обвинение, заключавшееся уже непосредственно в самом убийстве Джона Айвери. Якобы были обнаружены новые улики по делу, доказывающие неоспоримую вину Маргарет. Якобы мать подсудимой являлась слишком близким родственником, а посему ее подтверждения алиби были совершенно не убедительны. Якобы мужчина, ранее обвиненный в убийстве Айвери, страдал каким-то редким расстройством, типа легкой стадии шизофрении, и пистолет, лежавший рядом с телом жертвы, чья пуля оказалась последним свидетелем преступления, взял в руки по нелепой неосторожности и житейской растерянности. Якобы этот мужчина ночью в густом хвойном лесу, скорее всего, просто прогуливался, а случайная патрульная машина молодого сержанта, решившего в тот вечер похвастаться перед своей подружкой, застигла его рядом с телом Джона Айвери по еще одному фатальному совпадению. Якобы свою вину мужчина признал лишь под жестким полицейским прессингом. Из таких вот «якобы» и «если бы» следствие пришлось возобновить и расширить до размеров, достигших восьмого заседания по делу Страйзберг/Айвери. Поговаривали, что прокурор входил в тот неудачливый лагерь заключенных в сети Маргарет, кого ее образ преследовал по ночам и не оставлял в покое, иными словами, тех, кому она когда-то отказала.

– В отношении по делу об убийстве Джона Айвери, – начал главный судья города Тонни Сьют, – в ночь на 20 июля 1997 года суд признал Маргарет Страйзберг невиновной ввиду отсутствия основных доказательств и наличия алиби…

Подсудимая упала на стул в изнеможении, опустив голову и закрыв лицо руками. Легкий вздох облегчения вырвался из ее томящейся груди, и она, слегка поводя плечами, нервно задергалась. В зале раздались радостные возгласы ожидавших приговора, а присяжные заседатели улыбались ей, чувствуя ответственность за совершенное, определенно, хорошее дело и за чью-то спасенную жизнь. Знаете, месье Шварц, человеку намного легче чувствовать себя спокойно, знай он, что освободил виновного, чем иметь всю жизнь сомнения, что сломал судьбу абсолютно непричастного к преступлению человека. Так, все они чувствовали громадное облегчение, а в мыслях уже распивали по бутылочке сладкого эля, каждый по отдельности со своими друзьями: «За хорошее дельце!»

Все, кроме одного – той самой двенадцатой присяжной, с большим усердием скрывающей презрительный взгляд, обводивший волны черных волос еще совсем недавно обвиняемой в убийстве женщины. И хотя минуло уже семь лет со дня, когда я впервые увидел Маргарет, она не переставала оставаться роковой красавицей. Лишь слегка сбросив вес и закрашивая чуть седые виски, она все так же пылала изнутри своим необычайным огнем, освещая все вокруг. Возможно, то был взгляд завистницы, коих у Маргарет было почти половина города; список возглавлялся женой главного судьи; возможно, у темнокожей женщины был от природы такой взгляд – никто не знал, да и всем было наплевать.

Многочисленный персонал, столпившийся в зале суда, а также знакомые и престарелая мать Маргарет собрались вокруг освобожденной, рассыпаясь в радостных поздравлениях. Все были весьма довольны, ведь Маргарет являлась отличным шефом: под ее рукой не только фирма процветала с каждым годом и становилась все более популярной, но и люди, окружавшие Страйзберг, в короткие сроки достигали такого достатка, о котором и мечтать не могли. В городе даже ходила поговорка: «Хочешь подняться – держись Маргарет». Она помогала многим обездоленным семьям, кому-то давала в долг, кого-то принимала на работу. Она была строгой и категоричной, но сердобольной и справедливой одновременно. Как это все в ней уживалось, одному только Богу известно.

Выходя из здания суда, оцепленного со всех сторон полицейскими, сдерживавшими жесткий натиск вездесущих журналистов, Маргарет надела темные очки, закрываясь от вспышек папарацци и прикрывая одну сторону лица воротником кожаной куртки. Одной рукой ее обнимал высокий, крепкого телосложения полицейский, расчищая дорогу от назойливой прессы.

– Как вы себя чувствуете Маргарет? – Каково это – быть осужденной за убийство мужа? – Что вы можете сказать по данному вопросу? – Вы еще собираетесь замуж? – Вы не боитесь, что теперь мужчины будут вас опасаться?

Выкрикивая со всех сторон и тыча в лицо микрофонами, молодые и не очень мужчины и женщины рьяно пытались выудить хоть какое-то слово или комментарий от цели своего ожидания. Хоть что-то, что могло принести им славу или известность, ну или хотя бы бонус к зарплате. – Без комментариев, – отрезала Маргарет и села в подъехавший черный БМВ 89-го года. – О, господин Сари! Что вы можете сказать по данному вопросу? Каково это – защищать женщину, убившую собственного мужа?

И под тревожащие душу автолюбителей звуки мотора отъезжающего БМВ вся толпа, включая и сопровождающего-полицейского, которого вихрем затянуло в ее водоворот, кинулась к адвокату, выходившему из здания суда.

Глава 3

Приблизительно в 19:00, после суда, в тот роковой день мы подъехали к ее дому, находившемуся на улице, параллельной площади Спасения. Заглушив мотор, я сочувственно посмотрел на Маргарет. Лицо ее дышало какой-то глубокой печалью и неопределенным волнением. Мне показалось, что это волнение не относилось ко всему пережитому; с какой-то болезненной тревогой она смотрела на свой одинокий дом и какое-то время мешкала, не решаясь выйти из машины. Это было в духе Маргарет. За всею своей веселостью и непринужденным общением, которым она обычно располагала к себе всех: от простых людей до крупных клиентов, золото в карманах которых исчислялось миллиардами, – скрывалась какая-то истинная суть ее пребывания в этом мире. Порой на нее наступали необъяснимые приступы раздражительности на пустом месте или какая-то мысль внезапно омрачала темной вуалью ее светлое красивое личико, придавая ему мистическую мрачность и нераскрытую тяготящую загадочность.

Я, как истинный француз, знаю толк в хорошеньких женщинах и убежден, что все они хранят какие-то свои личные загадки: постыдные связи, порочащие события, неловкие моменты. Ну, как правило, это пустяковые ситуации, которые не вызвали бы интереса общественности (даже если бы были описаны рукою Дюма), того самого осуждающего интереса, которого так боятся молоденькие девушки. Поэтому я редко придавал такой изменчивости значение, к тому же, откровенно говоря, поскольку Маргарет позволяла мне изо дня в день любоваться собой наедине, возводя меня в ранг избранного, я был единственным, перед кем происходили эти внезапные смены настроения. Ослепленный таким доверием, я принимал эти резкие спады и подъемы как должное, хоть иногда они меня и пугали. Но что это за красота, что своим сладостным безумием не пугает обычных людей, таких, как мы с вами?

Поэтому я приписал это, неосознанное ею, помрачневшее настроение ко всему, что с ней случилось за последние три месяца. Ведь это и понятно: ни в чем не повинную молодую женщину осудили за убийство собственного мужа и промотали по судам в период, когда она должна была переживать и лелеять свое горе, окруженная семьей и вниманием.

С Джоном Айвери они были женаты два года, но по ее нежному взгляду на него я понимал, как сильно она его любила. Молодые познакомились на одной из сделок, заключаемых компанией Маргарет, и, как говорили люди, полюбили друг друга с первого взгляда. Признаться, эта свадьба стала для меня полной неожиданностью и даже каким-то разочарованием, ведь я все еще питал надежду, как и многие другие, на то, что неоправданная холодность Маргарет по отношению к мужчинам в целом однажды прольется всей своей страстью на меня.

Но не только для меня одного эта свадьба стала неожиданностью, она повергла в шок абсолютно всех, кто был знаком с Маргарет, ведь никто даже не подозревал, что у нее кто-то был. На работу она приезжала первая, а уходила самая последняя. Приблизительно два раза в неделю она задерживалась допоздна в офисе и отпускала меня домой. Теперь я знаю почему. Нет, не только потому, что встречалась с Джоном, там было еще одно исключительное по изощренности и до абсурда веское обстоятельство, о котором я расскажу чуть позже.

Помешкав перед выходом из машины, Маргарет неожиданно как-то странно посмотрела на меня и одарила меня той же самой улыбкой, которая семь лет назад пронзила мое истинно французское сердце острием рапиры своего очарования. На секунду мне показалось, что она сошла с ума, но, опираясь на твердые факты, а вернее, на шаткую эмоциональность всех женщин в целом, я сочувственно и как будто бы даже извиняясь, что не разделяю ее веселья, посмотрел на нее и неловко улыбнулся в ответ. Удрученная и слегка состарившаяся за эти три месяца, Маргарет поплелась подкашивающимися ногами к своему дому. Я смотрел ей вслед с сожалением и, если можно так выразиться, с французским трепетом.

Сзади можно было бы подумать, что это идет обессиленная и очень уставшая женщина, возможно, даже немного выпившая после тяжелого рабочего дня. Но тот, кто увидел бы глаза Маргарет в этот самый момент, повстречай она на своем пути случайно заблудшего в этот район прохожего, обратил бы внимание на то, какой волнующий омут и тревожный блеск отражался в их медовых заливах при свете ночных фонарей, скудно поедавших тусклым светом (в отличие от пожиравших тьму глаз женщины) каждый темный уголок рядом с домом. Она шла, если можно так выразиться, вкрадчиво, не спеша, короткой, еле заметной глазу замедленной поступью, будто бы чего-то опасалась.

На ней был серый деловой костюм, который накануне ей привезла мать специально для суда. Идеально сидящий пиджак со слегка заостренными плечиками смыкался на тонкой талии Маргарет золотой брошкой в виде ящерицы, усыпанной бриллиантами; из-под него просматривалась кремово-бежевого цвета шелковая блузка с именными инициалами на изнанке возле воротничка «М.С.». Строгая узкая юбка-карандаш, достигавшая той самой пикантной части женских ног, когда картинка прерывается на самом интересном месте и в дело вступает мужское воображение, достигала линии колен, идеально подчеркивая округлые бедра, которые, покачиваясь на высоких каблуках, останавливали множество мгновений жизни вашего рассказчика. В руках у нее практически ничего не было, кроме ключей от дома.

Представьте, за шесть лет добропорядочной службы, будучи самым приближенным к ее жизни после мужа, хотя и не думаю, что при нем она показывала вспышки своего настроения, тучами негатива заволакивающего все вокруг, мне ни разу не была оказана честь побывать в ее доме, даже в холле. Как вы уже убедились, месье Шварц, женщина вела довольно затворническую и удаленную от всех посторонних глаз жизнь. Любая информация о любой сфере из жизни Маргарет, кроме профессиональной, страдала анорексичностью реальности и лишним весом домыслов. Иными словами, помимо того, что она была прекрасным руководителем – требовательным, но достойно поощряющим своих сотрудников, – больше о ней никто ничего не знал.

Подчиненные любили ее за щедрые бонусы, поэтому и не питали особого интереса к изобличению в их идеальной начальнице каких-либо адских недостатков. Остальным жителям города, особенно жительницам, хотя Маргарет и затмевала красотой все их очарование вместе взятое и была какое-то время одинока, посудачив немного, ничего не осталось как в скором времени перестать жевать тему «чудом обогатившейся полусицилийки». В конце концов, победителей не судят.

В тот момент за Маргарет следили две пары глаз: одни из них принадлежали мне, пока я провожал взглядом ее покачивающийся, как на волнах, силуэт. Другие, маленькие и глубоко посаженные, держали женщину на прицеле своими чернее ночи расширяющимися зрачками, прищуриваясь и моргая в такт прицокиванию языка. Они находились где-то рядом, но я о них ничего не знал.

Маргарет открыла дверь, но прежде чем переступить порог дома, просунулась внутрь лишь наполовину, напряженно всматриваясь в темноту и ощупывая правой рукой на стене рядом с дверью выключатель со светом. Убедившись, что поблизости никого нет, она сняла дом с охраны и закрыла за собой дверь.

Это был не сказать чтобы роскошный, но красивый дом, выдержанный в британском стиле. Он был ни большой, ни маленький, но уютный и обставленный со вкусом. Дом отлично вписывался в аллею подобных ему в благополучном и завидном районе города. Состоял он из двух этажей, с зеленой под мрамор отделкой и небольшими колоннами напротив парадной двери. Третий этаж, нещадно отданный архитектором под чердак, покрывал зеленый неядовитый плющ, придавая городскому дому вид этакого деревенского спокойствия и какого-то философского созерцания.

Прежде чем Маргарет прошла по коридору, огибающему широкую лестницу на второй этаж, и направилась в кухню, она зажгла свет во всем доме. Уж очень боялась женщина темноты, но в этом ведь нет ничего предосудительного, не правда ли? Кто из нас иногда не пугается темных углов?

Беззвучно она открыла небольшой шкафчик на кухне, где обычно хранилось вино – своя небольшая коллекция. Налив себе немного Шато Марго 75-го года, она побрела в гостиную с бокалом в руке, наматывая прядь черных шелковых волос на палец.

Сперва женщина медленно и бесцельно бродила по зале, вперев волнующийся и что-то обдумывающий взгляд в пол, постепенно неосознанно ускоряя шаг. Со временем, поддаваясь будто бы вращению маятника, она начала быстро метаться из стороны в сторону, нервно смотря вниз и что-то бормоча себе под нос. Ее черные зрачки увеличились настолько, что практически полностью закрыли собой всю радужку глаз, оставляя лишь тонюсенькую линию медового карего цвета. Неизвестно, сколько прошло еще времени, пять минут или целый час, но неожиданно она остановилась как вкопанная, губы ее слегка дрогнули в какой-то странной неровной улыбке, издав что-то наподобие короткого дерганого смешка. Маргарет поставила бокал на столик, так и не отпив ни одного глотка, быстро взяла ключи от своего красного «Вольво» в прихожей и выбежала на улицу.

Быстрым и уверенным шагом она обогнула дом и остановилась на заднем дворике возле небольшого куста осыпавшихся роз, смотрящего на нее частым переплетением тонюсеньких, почти голых веток. Не раздумывая ни секунды, она принялась раскапывать землю садовой лопаткой, пока звук металла не столкнулся с чем-то шуршащим и твердым. Это был небольшой, черный, аккуратно завернутый предмет. Отряхнув его от грязи, не боясь испачкаться, она засунула его за свой серый пиджак и, скрестив руки, как если бы ей было холодно, торопливой походкой засеменила к гаражу. В 20:00 пара тех самых черных глаз видела, как женщина села в свой красный «Вольво» и выехала из гаража. Было уже десять вечера, когда Маргарет приехала в какую-то старую захолустную деревушку, располагавшуюся в 100 км за чертой города. Проехав через все селенье, она остановила машину немного поодаль самого последнего обветшалого и заброшенного дома, взяла фонарик, черный сверток и не спеша вышла на улицу. Фонари нигде не горели – видимо, управление электроэнергией города, относящего к себе эту территорию, посчитало свет здесь абсолютно неуместной шуткой и бездарной тратой денег, ведь в округе практически никто не жил. Только полная луна освещала, казалось, это забытое Богом место. Рядом с домом, в 20 метрах, находился густой сосновый лес. Тишину, царившую вокруг, нарушали лишь цокот кузнечиков и редкие крики пролетающих мимо птиц. Это природное бездонное спокойствие, за которым городские всегда готовы отправиться хоть на край света, сейчас здесь, среди ночи, давило тяжестью своего могильного беззвучия, оставляя слышимым лишь пульс, бьющийся в висках и пробегающий ударами по венам.

Маргарет, все так же осторожно и не спеша, направилась в сторону дома, огороженного высоким кирпичным двухметровым забором, совершенно не вписывающимся в ландшафт прилегавшей территории и уж тем более совершенно не смотревшимся с покалеченным временем домом. Переплетенные железные прутья гордо венчали этого охранника «непонятно чего», вырисовывая в воздухе очертания колючей проволоки.

Она открыла створки ворот, где ее встретили небольшой сад и уводящая вглубь тропинка, подводящая к домику. Медленно шагая, Маргарет остановилась возле двери дома, прислушалась к тишине, то и дело оглядываясь по сторонам и жадно ловя любое дуновение ветерка или шорох пробегающих мимо зверей, но даже не посмотрев на дверь, прошла мимо, ступая на носочках дальше по бетонной дорожке, ведущей к небольшой постройке в виде сарая в глубине яблоневых деревьев. Открыв тяжелую дверь, прорезавшую скрипучим звуком умиротворяющую тишину деревни, женщина зашла внутрь, закрылась на ключ и включила свет, нажав при этом на два выключателя сразу, что было весьма необычно, при том что лампа в сарае была одна.

Внутри никого не было. Заколоченные досками окна давно заросли паутиной, и по их свисающим ярусам природного великолепия можно было понять, что руку к этому месту не прикладывали уже лет пятнадцать. Вокруг был беспорядок из книг с оторванными корочками, каких-то мешков со старой одеждой, инструментов и поломанных кукол. Она развернула тот самый черный сверток и вытащила из него аккуратный пистолет 9-го калибра. Справа от входа в дальнем углу стоял большой шкаф, дверцы которого с трудом сдерживали вываливающиеся оттуда вещи. Рядом находился маленький аккуратный комод с облупившейся краской. Женщина передвинула его и присела на корточки рядом с дверцей в полу и, достав из кармана старый достаточно громоздкий ключ, повернула его в замке. Это был небольшой погреб с аккуратно расставленными баночками с засоленными огурцами и помидорами на полках, старыми консервами, какими-то пустыми бутылками из-под вина и пива, свечками и запакованными лампами. Порядок был практически идеальный, что сильно контрастировало с тем, что мы видели наверху. Пахло умершей где-то крысой вперемежку с сыростью и влажными досками. Лишь только в некоторых углах свисала значительно меньших размеров, чем наверху, серебристая паутинка, а пыль на полках и предметах выдавала отсутствие должного ухода в течение какого-то небольшого промежутка времени, в остальном все стояло на своих местах и хранило молчаливое спокойствие.

Спустившись по деревянной лестнице в погреб, Маргарет встала на коленки и, прислонив голову левым ухом к холодному полу, затаила дыхание. Но кроме бешеного биения своего сердца и капли пота, проскользившей по черной пряди волос и разбившейся о бетон, она ничего не услышала. Девушка поднялась с пола, посматривая наверх, как будто бы размышляла о том, чтобы уйти, но что-то неустанно притягивало ее следовать дальше, к тому же она хорошо знала, куда ей нужно попасть. Завязав водопад своих волос в плотный пучок на затылке, она отодвинула старинный, почти рассохшийся пустой шкаф, находившийся напротив всех этих полочек с соленьями.

На месте модной лет семьдесят назад мебели была еще одна небольшая дверца в полу. Сердце ее забилось чаще – возможно, даже скорее, чем я обычно езжу, когда хочу полихачить на безлюдных дорогах, – казалось, оно вот-вот выпрыгнет наружу. Она тихонько присела рядом с дверцей, бегая округлившимися от страха глазами из стороны в сторону, как будто что-то читала, жадно вслушиваясь в шепот ночи. Нервно дергая себя за кончики волос, кусая ногти и закрывая рот рукой, Маргарет неистово округляла глаза, то загорающиеся бриллиантовым блеском, то неожиданно потухавшие, словно отключаясь от этого мира. Она обхватила себя за талию двумя руками и, согнувшись, начала качаться из стороны в сторону. Она тряслась и оглядывалась, издавая какие-то странные гортанные звуки, похожие не сдавленное завывание сбитого зверя. Казалось, что от дальнейшего зависит вся ее жизнь.

Возможно, прошло пять минут, возможно, час, прежде чем она резко перестала трястись и совершенно успокоилась. Взгляд ее помрачнел, придавая всему облику мраморно-каменное выражение, губы плотно сжались, и ни один мускул на лице не дрогнул. Холодные и полностью черные глаза, поглотившие весь медовый карий цвет, обратились к дверце в полу. Она достала из под атласной бежевой блузки маленький медный ключик на цепочке, который всегда находился у нее на шее, резким уверенным движением вставила его в замочную скважину и повернула… То, что она дальше увидела там, повергло ее в абсолютный шок. Менее всего на свете она предполагала увидеть там это! Руки ее снова затряслись, и вены от напряжения выступили бугорками на вспотевшем от волнения лбу. Женщина почувствовала, как волосы на ее голове начали шевелиться, щекоча какими-то нервозными покалываниями покровы кожи. Сперва она просто не поверила своим глазам. Ей пришлось сделать не одно и не два усилия, чтобы понять, что происходит. Несколько раз она плотно зажмуривала глаза, тряся головой, а затем резко разжимала их, как бы надеясь увидеть там то, что хотела.

Неожиданно ее дико затошнило, голова пошла кругом, ей казалось, что она сейчас упадет в эту самую потайную комнату. Ноги не слушались ее, становясь предательски ватными, она не смогла пошевелиться и, едва не лишившись чувств, только и успела схватиться тонкими пальцами за края отверстия в полу, чуть не падая лицом вниз и, нависая над открывшейся взору комнатой, еще раз оглядела внимательно все, что там было.

В 22:45 по местному времени где-то на окраине забытого всеми захолустья роковую предполуночную тишину слегка потревожил приглушенный стенами и подземными этажами душераздирающий нечеловеческий крик, разносящийся в окрестностях всего лишь, скажем, метров на десять, то есть абсолютно настолько, насколько рядом никого не было. Никого, кроме той самой некрасивой пары черных как смоль глаз, которую ранее мы уже встречали у ее дома.

Глава 4

– Но почему она так кгричала? Что увидела в подвале Магргагрет? – не унимался заинтересованный, как ребенок, с округлившимися от куража и удовольствия глазами, господин Шварц, который, несмотря на чисто французский рассказ Пьера, продолжал смаковать свой до безобразия переломанный английский.

– Терпение, месье Шварц. То, что хранила Маргарет в своем, как вы выразились, «подвале», стало полной неожиданностью для всех.

Подвал тот был не подвал вовсе, а бункер военных времен. Его построил на территории своего сада дедушка Маргарет, сицилиец, всю жизнь проживший в страхе, что месть обязательно однажды темной ночью или белым днем постигнет его. Звали его Лукас Агостини, и в период Второй мировой войны он сражался за итальянское движение Сопротивления.

Сицилийцем он был от слоившихся ногтей пальцев ног до кончиков своих жестких, черных, как смоль, волос. Все дело было в том, что дед Маргарет, уходя на войну, пообещал одной девушке из своей деревни на залитых солнцем берегах Сицилии жениться и, не имея возможности вернуться, ибо, как вы помните, он встретил бабушку Маргарет, пленившую его своей необычайной красотой, не сдержал свое обещание, и опозорил честь девицы, ожидавшей его. А вы же знаете, уважаемый месье Шварц, какой эти сицилийцы горячий народ, в жилах которого течет самая огненная кровь во всей Южной Европе, а возможно, и во всем мире! В сердцах их свято царствует закон мести, который по совместительству еще зовется и законом чести.

Возможно, на Сицилии ее дедушку сочли убитым, но тем не менее он понимал, что если бы кто-то прознал о его тайне, его матери пришлось бы оплакивать сына по-настоящему.

Итак, поселившись в этом доме, дедушка Маргарет начал обустраивать своей семье надежное убежище на тот самый крайний случай сицилийской вендетты.

Продумав и рассмотрев любой из вариантов, со дня на день способный обрушиться на него и его семью карающей силой сицилийского народного правосудия, оформленного веками сложившихся традиций, он принялся копать огромную яму. Одному ему было не справиться, и простыми человеческими усилиями здесь было не обойтись, и, чтобы не вызывать лишних подозрений и не привлекать внимания, ему было необходимо придумать что-то, что обеспечило бы гарантию сохранности секрета и глубину отверстия.

День и ночь он копал, одержимый идеей, что вот-вот за ним примчится пылающий обидой кортеж, запряженный черными, неимоверных размеров скакунами, из которого высыплется отряд сицилийцев, по совести прибывших расквитаться с изменником и искупить кровью запятнанную честь оставленной на родине девушки. Поговаривали, что он мог проснуться среди ночи и броситься в яблоневый сад, чтобы продолжить начатое дело. Время было еще военное. Боевые действия хотя и не разворачивались на территории Англии, однако страна входила в состав антифашистской коалиции, замыкая большую четверку.

И вот, представьте, однажды, рано утром, когда войска США перевозили через Великобританию боевое вооружение, один снаряд по какой-то неимоверной и не поддающейся никакому объяснению, а тем более и прощению оплошности упал прямо в то самое место, где дед Маргарет копал свою тайную комнату. К счастью, никто не пострадал, а дело, естественно, замяли: ведь это было грубейшее нарушение, за оглаской которого могли полететь сотни генеральских голов и высокопоставленных чинов.

Яма получилась больше, чем сицилиец предполагал, уйдя глубиной на шесть метров в землю, поэтому к не унимавшемуся дедушке Маргарет пришла в голову идея сделать бункер на ярус ниже, чем он ранее собирался. Так все и получилось.

Бункер был обнесен камнем, затем залит бетоном и обстеган по периметру не пропускающим звука волокном, а затем обнесен еще одним слоем кирпича – для верности. В комнатке не было ничего лишнего, ее отличал минимализм. Прокопав заранее траншею, Лукас соорудил подобие канализации, обставив туалет и умывальник небольшой ширмой, заботясь обо всем заранее. Закупив множество долгохранящихся консервов, сицилиец с радостью поздравил себя с завершением своего дела. На втором этаже построили погреб, который бы отгонял подозрения, да и вообще служил превосходным дополнением к хозяйству, а над землей, на самом высоком и последнем этаже (для обычного прохожего – на первом), был возведен обычный неприметный сарай, ничем не отличавшийся от тысяч подобных ему в каждом селении.

Так и обстояло дело, пока только, казалось бы, успокоившийся Лукас Агостини не начал переживать снова из-за очередной навязчивой идеи, пересекшей своим призраком его пылающий ум, как черная кошка, перебегающая дорогу суеверному автомобилисту в пятницу тринадцатого, омрачая радость нашего сицилийца и сводя все его усилия к нулю. На сей раз ему снилось, будто бы мимо дома проходит какой-то его случайный знакомый, судьбой или дьяволом занесенный на английскую землю. Что же с ним оставалось делать, как не заточить потенциального доносчика в этот самый бункер и сделать все, чтобы эта весть не вышла из его живых губ?

Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию книги.

Примечания