Евгений Филенко

Мухосранские хроники (сборник)

Кармазин и Вергилин

Кармазин сошел по крутым ступенькам вагонной лесенки на влажный после ночного дождика перрон. Аккуратно обогнул сонную проводницу в мятой застиранной форме и съехавшей набекрень пилотке, из-под которой торчали обесцвеченные кудряшки. Они с проводницей сразу друг дружке не понравились, и потому изрядная часть поездки была окрашена в серо-стальные цвета холодной ненависти. Кармазин даже воздержался от чая из нагревателя, опасаясь, что проводница специально для него подсыплет в кипяток какой-нибудь слабительной дряни, а в условиях единственного работавшего туалета и обилия пассажиров с детьми такое кому угодно могло испортить жизнь… Разумеется, всё это он себе выдумал, на то он и был литератор.

Теперь Кармазин стоял посреди скучного перрона, сознавая свое полное и безраздельное одиночество. Судя по всему, он оказался единственным обитателем фирменного поезда, кто сошел на этой станции. Ничего уже нельзя было изменить, обратной дороги не существовало. Все выборы были сделаны, все корабли сожжены, гордиевы узлы порублены в лоскутья, а рубиконы перейдены. Тем более что поезд счел за благо не задерживаться в этом унылом месте и спешно, с некоторым даже облегчением, снялся с места и унесся в радостные его пламенному мотору таежные дали.

Кармазин тяжко вздохнул. Он чувствовал, что вздыхать ему придется глубоко, много и по самым разнообразным поводам. Зрелище, открывшееся его взору, внушало любые ожидания, но только не оптимизм. Здание вокзала, очевидно, подвергалось беспощадному ремонту, принявшему хроническую форму с осложнениями. Стекла были частью выбиты, частью заклеены крест-накрест в милитаристском стиле, и все без изъятий заляпаны белой краской. Массивная, когда-то не лишенная купеческой респектабельности дверь нынче была небрежно расхлебенена, и за нею клубилась пыльная апокалиптическая тьма. Стены из грубого камня были анемично приукрашены давно осыпавшейся побелкой, а под самым коньком крыши раскинулась надпись, исполненная шрифтом, что был в явном родстве с римским капитальным письмом: «Мухосранск-пассажирская». Кармазин поддернул заплечную сумку, вытянул из колесного чемодана телескопическую рукоять и двинулся к разверстому вокзальному зеву. Его одолевали обильные мрачные предчувствия. Чемодан за спиной подскакивал на каждой выщермине древнего асфальта, и внутри что-то неприятно громыхало.

Все однако же оказалось не таким удручающим, как выглядело вначале. Адской темнотой наполнен был лишь условный предбанник, а за ним открывался небольшой и вполне чистенький зал ожидания. Окна с той стороны здания были целы и хорошо вымыты, отчего внутрь безо всяких препон проникали первые лучи слабого утреннего солнышка. Окошки касс были задраены, электронное табло бездействовало. Скамейки размещались вдоль стен зала, да еще два неполных ряда устроены были посередине. Из этого следовало, что вокзал города Мухосранск и в лучшую свою пору не знавал наплыва пассажиров. Зал был пуст, каждый шаг Кармазина гулко отдавался под низкими сводами и отскакивал от выкрашенных ядовито-синей краской стен. «Что я тут делаю? – думал Кармазин. – Надеюсь увидеть встречающих, с цветами и оркестром? Или обрести стаканчик утреннего кофе-американо с круассаном? Эй, очнись! Ты никому здесь не нужен, приятель. Как никому не был нужен и в том месте, откуда сбежал в эту глухомань. Хотя понятия «метрополия» и «глухомань» часто различаются лишь сопряженными с ними цифрами народонаселения. Все остальное несущественно: любой город, любой населенный пункт может показаться и мегаполисом, что бурлит и пучится в попытках явить миру свою эксклюзивность, и большой деревней, где все друг друга знают, не имея привычки даже здороваться при встрече, поскольку и без того никогда не разлучаются, а по тропинкам между избушек бродят коровьи стада и пастушеские лохматые собаки, сходные со своими хозяевами намного больше, чем те сходны с собственными родителями…» Кармазин вздохнул. От кофе с круассаном он бы сейчас не отказался. И даже с обычным рогаликом из пресного теста.

– Добро пожаловать, – услыхал он позади себя.

Голос был мужской, не лишенный приятности и преисполненный сочувственного гостеприимства. Он принадлежал человеку в бежевой куртке пиджачного покроя с отложным коричневым воротником и на громадных, как тележные колеса, пуговицах, то есть того ненавистного фасона, какой постоянно, с упорством обреченности, из сезона в сезон пыталась навязать Кармазину бывшая жена. Кроме заклятой куртки, ничего иного, оскорблявшего Кармазинские представления о прекрасном, в облике незнакомца не наблюдалось. Темные брюки, темные ботинки со шнурками. Редкие светлые волосы, зализанные от лоснящегося выпуклого лба к затылку. Простое, даже простоватое, лицо, с каким хорошо было бы, наверное, играть в самодеятельном театре роль Швейка или Санчо Пансы, то есть персонажей, за обезоруживающей внешностью которых скрывались природный ум, бездна здравого смысла и иронический взгляд на все потуги относиться к окружающей действительности всерьез. Незнакомец сидел на деревянной скамье в дальнем углу зала, в руках его была развернута газета, взгляд поверх набранных циклопическим кеглем шапок был внимателен и добр.

– Я только что прибыл, – зачем-то сказал Кармазин, ощущая неконтролируемый позыв к откровенности. – Фирменным, из…

– Я знаю, – мягко отвечал незнакомец. – Это единственный поезд в первой половине дня, который делает остановку в нашем славном городе.

– Теперь мне нужно найти автобус до центра, – продолжал Кармазин, не в силах сопротивляться этому почти гипнотически участливому взгляду.

– Не хочу показаться навязчивым, – сказал незнакомец, поднимаясь со своего места и приближаясь неспешным шагом через зал. Бархатный голос его наполнял собой все окрестное пространство. – О каком, в самых общих чертах, центре идет речь?

– Улица Святопармезанская, – сказал Кармазин и, не сдержавшись, смущенно улыбнулся. – Странное название, не так ли? Здесь и вправду есть такая улица?

– А еще Хамоноядная, Прошуттинской и пригород Верхние Камамберы, – серьезно промолвил собеседник. – Впрочем, большинство топонимов звучат вполне привычно для человеческого уха: Колодезная… Монастырская… Звероподобная… Позволите представиться? Вергилин. Просто Вергилин. Профессия – путеводитель на общественных началах.

«А есть такая профессия?» – хотел было удивиться вслух Кармазин, но счел себя не вправе ставить под сомнение содержательность трансцедентального документа под названием «классификатор профессий», где среди прочих упоминались обкатчик клюквы, дверевой и древопар, флюсовар и халвомес, а также незабвенный боец скота.

– Кармазин, – назвался он. – Литератор.

И мысленно напомнил себе, что ни этой профессии, ни производных от нее в том самом классификаторе не присутствовало. Хотя, возможно, для них был учрежден какой-то иной реестр, недоступный широкой публике.

– Писатель? – уточнил Вергилин, подавшись вперед в предупредительном поклоне.

– Красной книжечки у меня нет, – сказал Кармазин напряженным голосом. – Знаком качества не отмечен. Следовательно – литератор неопределенной художественной ориентации.

– Ну что же, – сказал Вергилин. – Вы в прекрасной компании. Николай Васильевич и Федор Михайлович, не говоря уж об Александре нашем всем Сергеевиче, также не имели удовольствия состоять в творческих союзах, да и Лев Николаевич с Антоном Павловичем не поспели… Надолго к нам?

– Как получится, – осторожно промолвил Кармазин, все еще сознавая свою избыточную словоохотливость, от какового порока много претерпел и с каковым всю жизнь безуспешно боролся.

– У вас есть где остановиться?

– Собственно, туда я и направляюсь…

Ему не без труда удалось избежать лишних подробностей о небольшой квартирке в трехэтажном, старинной архитектуры, домике на Святопармезанской, что досталась ему от дальнего родственника, вдруг решившего отряхнуть родной прах и податься в тепло и неизвестность исторической родины, а напоследок внезапно явить чудеса альтруизма, то есть свойства, согласно поверьям русского народа неназываемому этносу нисколько не присущего. А также умолчать и о причинах, вынудивших его покинуть просторную и комфортабельную обитель в большом, чего тут скромничать, городе, сколь самонадеянно, столь и опрометчиво полагавшем себя культурной столицей вселенной. Вместо этого Кармазин вдруг сощурился и спросил таинственным голосом:

– Вы ведь не хотите меня предупредить, что этот город никому еще не удавалось покинуть?

Вергилин коротко хохотнул.

– Скорее наоборот, – сказал он. – Мухосранцы рассеяны по всей нашей необъятной родине. Хотя и не всегда упоминают о своем происхождении вслух. Тот, кто здесь рожден, в душе навеки останется мухосранцем.

– Мухосранец, – повторил Кармазин, испытывая легкий когнитивный диссонанс. Ощущение нереальности происходящего не покидало его с того момента, как он ступил на эту землю. – Но почему не мухосранин? Или мухосранич?

– А как вам удобнее, – беззаботно сказал Вергилин. – Мы все едино поймем, о ком идет речь. Скоро и вы станете одним из нас и, кто ведает, на вручении вам какой-нибудь высокой награды в каком-нибудь, черт его знает, колонном зале с гордостью произнесете: «Я – мухосранец!»

Они уже покинули здание вокзала и теперь неторопливо пересекали пустую площадь в обрамлении безымянных толстокорых деревьев с пыльными кронами.

– Вы сказали: славный город, – заметил Кармазин. – Чем же он славен?

«Кроме названия», – прибавил он мысленно.

– Слава наша рассеяна в этом воздухе, – сказал Вергилин несколько высокопарно. – Ею пропитаны древние стены, не тронутые ни тленом, ни реставрацией. Она в людях этого города, простых, обычных. Вам по первости даже может показаться – средненьких. Так мы и есть середина. Золотая середина, центральный срез громадного этноса. Если угодно, квинтэссенция и лейтмотив.

– Звучит впечатляюще, – осторожно заметил Кармазин.

– Вы хотели сказать – громко сказано? – улыбнулся Вергилин. – Нет, громогласность нам не присуща, равно как и козлогласие, сиречь фальшь, во всех проявлениях. Мы люди негромкие и в то же время искренние. Мы вам понравимся.

– Только ли? – шутливо усомнился Кармазин.

Вергилин же, если и понял его, то весьма своеобычно.

– Не только, – сказал он, сделавшись вдруг серьезным. – Вижу, вы подлинный литератор, широко мыслящий и прозорливый. Да, не только люди и не всегда люди, хотя в подавляющем большинстве все же именно люди.

– Что же, к вам тут инопланетяне прилетают? – уточнил Кармазин с недоверием.

– Не прилетают, – поправил Вергилин. – А улетают.

Неясное чувство, одолевавшее Кармазина, сразу и многократно усилилось. К прохладе и растительным запахам утреннего воздуха примешался острый парфюм безумия.

Кармазин вдруг спохватился.

– Да что это я… – забормотал он. – Вы ведь не обязаны… Просто скажите, куда идти, я взрослый человек, уж и сам найду. Ведь вы, верно, ждали кого-то?

– Ждал, – кивнул Вергилин. – Но, подозреваю, нынче уж не дождусь. Да вы не беспокойтесь, мне это не в тягость, и эта ваша Святопармезанская здесь рядом. В Мухосранске всё рядом, всё близко, и ни до чего не бывает слишком далеко.

Исход

Прозрачным летним утром Вениамин Федорович Утюгов, работник умственного труда, слез с высоких ступенек пригородного автобуса прямо в высокую влажную от росы траву. В правой руке он держал пустую корзину, застланную вчерашней газетой, в левой – капроновую сумку с провиантом.

Автобус гукнул и унесся. Вениамин Федорович стоял неподвижно и озирался.

Пора, очевидно, пояснить, что так называемую вылазку на природу Утюгов совершал впервые за последние пятнадцать лет, иначе говоря – с момента окончания средней общеобразовательной школы с математическим уклоном. На тридцать третьем году рано проявившаяся у Вениамина Федоровича склонность к полноте перестала быть только склонностью. Утюгов попытался было заняться волейболом, но выяснилось, что он панически боится пущенного в его сторону со второй космической скоростью волейбольного мяча. Бег по утрам также пришлось оставить, поскольку город просыпался раньше, чем Утюгов, а наш герой не выносил любопытных взоров.

До нынешнего утра Утюгов боролся с гиподинамией тем, что возвращался с работы пешком. На вылазку в лес, да еще в одиночестве, его подвигли разговоры коллег и родственников о невиданном урожае грибов. Вениамин Федорович любил грибы.

Стоя совершенно один, лицом к лицу с шумящим на низкой ноте лесом, он чувствовал себя Давидом, готовящимся сцепиться с Голиафом. В отличие от Давида Утюгов был одет в джинсы, заправленные в кирзовые сапоги, в толстый свитер ручной вязки и застегнутую на все пуговицы штормовку. Утро было теплым, день обещал стать изнурительно знойным, но Вениамин Федорович не спешил облегчить свое боевое убранство. Он опасался комаров.

Неторопливо углубился Утюгов в чащу. Вскоре он набрел на гигантскую россыпь поганок и кропотливо выбрал ее всю. Дело в том, что Утюгов любил грибы, но видел их чаще всего в готовом к употреблению состоянии. Теоретически он допускал существование ядовитых грибов и даже проводил различие между грибом и мухомором. Но изощренное коварство поганок осталось для него тайной за семью печатями. Поэтому он, довольный собой и обрадованный легким успехом, продолжал свое движение вперед.

Неожиданно для себя Утюгов очутился на небольшой полянке, залитой солнцем. Он тут же решил отдохнуть и съесть одно яйцо вкрутую. Сколько он знал из рассказов бывалых людей, так на его месте поступил бы всякий грибник. Присев на пенек, Вениамин Федорович огляделся. В его умиротворенном сознании всплыло слово «благодать». Почему-то захотелось лечь прямо в траву, раскинуть руки и глядеть в густо-синее небо, вдыхая полной грудью запахи леса и слушая гудение далеких от цивилизации медоносных насекомых. Полянка была действительно хороша, и ее дикого совершенства не нарушал даже притулившийся в кустарнике космический корабль.

Вениамин Федорович извлек из целлофанового пакета яйцо, тщательно очистил от скорлупы и посыпал солью. В глубине леса стучал дятел, а другие птицы перекликались неведомыми слуху заклятого горожанина голосами.

Из космического корабля вышел инопланетянин. Утюгов решил, что с набитым ртом приветствие прозвучит несколько двусмысленно, поэтому он привстал и поклонился.

– Здравствуйте, гуманоид, – произнес инопланетянин. Потом осторожно осведомился: – Не помешаю?

– Нет, что вы, – смущенно сказал Вениамин Федорович. – Может быть, я… э-э… некоторым образом?..

– Пустяки, – сказал инопланетянин.

– Присаживайтесь, – вежливо предложил Утюгов. – Хотите бутерброд?

– Спасибо, я только что перекусил.

Инопланетянин сел на соседний пенек напротив Утюгова. Они доброжелательно разглядывали друг друга. Вениамин Федорович испытывал симпатию к пришельцу. Тот и впрямь выглядел располагающе. Он был облачен в тогу из отливающей серебром ткани, из складок которой высовывались его конечности, – Утюгов насчитал их не менее десятка. На приятном, слегка печальном лице нежно-зеленого цвета симметрично в три ряда располагались фасеточные глаза и хоботок вместо носа. Рот находился в месте соединения головы с телом и был плотно закрыт, хотя пришелец охотно поддерживал беседу.

– За грибами? – предупредительно спросил Утюгов.

– Какое там… – со вздохом сказал пришелец и махнул руками.

Он был явно чем-то раздосадован, и Вениамин Федорович проникся к нему сочувствием.

– Сломался? – кивнул он на космический корабль.

– Он-то в порядке, – уклончиво ответил пришелец. – Только что из капремонта, двигатель – зверь. Гравитационный, – прибавил он со значением.

– Сверхсветовую выжимает? – деловито спросил Утюгов.

– Еще бы, – мгновенно упавшим голосом проговорил пришелец. – Пробег двадцать килопарсеков…

Они посидели, помолчали.

– Послушайте, гуманоид, – сказал инопланетянин. – Разве вас не удивляет, что я свободно изъясняюсь на вашем языке? И притом с закрытым ротовым отверстием?

– Нет, что вы, – заверил его Вениамин Федорович. – Изъясняйтесь, пожалуйста, как вам удобнее. Я же понимаю – телепатия…

Глаза инопланетянина увлажнились.

– Мы прибыли в вашу звездную систему тысячу лет назад, – с горечью сказал он. – У нас постоянная база на обратной стороне Луны. Тысячу лет – слышите? – тысячу лет мы исследуем вашу цивилизацию, а вы… – его телепатический голос сорвался в сдавленное рыдание.

– Ну, разве так можно, – участливо сказал Утюгов. – Стоит ли… С кем не бывает…

Пришелец извлек из складок одеяния носовой платок необычной формы и звучно высморкал в него хобот. Он скорбно молчал. Вениамин Федорович, изнывая от желания помочь собрату по разуму, прикончил еще одно яйцо, собрал скорлупу в пакетик и положил в корзину, как предписывалось уставом Общества друзей леса.

Перед зеленоватым лицом пришельца возникло светящееся плоское пятно, отдаленно напоминающее блин. Оно приняло очертания другого инопланетянина, но значительно меньших размеров. «Телесвязь с применением лазерной голографии», – догадался Утюгов и с любопытством стал присматриваться.

– Приветствую тебя, Сто Третий, – сказал голографический пришелец. – Я нахожусь в Южной Америке, в районе Укаяли. Подготовка к отлету завершена. Осталось демонтировать станцию интергалактической связи. Какие будут распоряжения?

– Немедленно стартуй к базе, Восемьдесят Второй, – сказал печальный собеседник Утюгова. – А станцию можешь бросить к чертям…

– Приступаю к исполнению, – отрапортовал южноамериканец и пропал.

– Видали? – с гордостью спросил пришелец. – Объемное изображение!

– Да, замечательно, – сказал Вениамин Федорович. – Одно слово – голография.

– Но принцип развертки луча! – в отчаянии возопил пришелец. – У вас таким и не пахнет!..

– Еще бы, – понимающе произнес Утюгов. – Надо полагать, ваша цивилизация в техническом отношении превосходит нашу на несколько порядков.

Инопланетянин мысленно взвыл и окончательно сник.

– Сто Третий, – позвал его еще один соплеменник, внезапно появившийся между ним и Утюговым. – Нахожусь на Шпицбергене, готов к отлету. Как поступить с гиперпространственным вездеходом? Его место на борту гравиплана занято образцами руд и минералов.

– Где вы его оставили? – равнодушно спросил Сто Третий.

– В двадцати милях от ближайшего населенного пункта. Вероятно, он будет обнаружен прежде, чем его занесет снегом.

– А, все равно, – сказал пришелец. – Пусть валяется.

– Торопитесь? – мягко опросил Утюгов.

– Да, срок командировки истекает, – проговорил Сто Третий. – Не миновать мне выговора с занесением…

– Может быть, еще обойдется, – попытался утешить его Вениамин Федорович. – Ну, пожурят… Не звери же они, в конце концов, должны понять!

– Что понять?! – исторг из самых недр своей исстрадавшейся души Сто Третий. – Что?!

Он обратил свое лицо, от волнения заметно поголубевшее, к Утюгову.

– Но вы-то, вы понимаете, что я инопланетянин? – воскликнул он. – Я прибыл к вам с другого конца Галактики, я телепат, живу десять тысяч лет, из которых тысячу бездарно потерял здесь… Я не гуманоид, наконец! Вы можете меня потрогать, я действительно существую, черт возьми! И не сметь – слышите! – не сметь называть меня уткой, этой гнусной яйцекладущей водоплавающей!!!

Он уронил подобие головы на стиснутые в порыве отчаяния руки и зашелся в судорожном всхлипе, сквозь который до Утюгова донесся обрывок мысли: «Да еще газетной… из дрянной бумаги с отвратительными по качеству знаками…»

Утюгов протянул руку и коснулся вздрагивающего плеча пришельца.

– Ну, не стоит, право… – смущенно пробормотал он. – Быть может, мой скромный вклад в развитие межгалактических культурных связей… Быть может, я могу чем-либо…

– Поздно, – неожиданно спокойно сказал Сто Третий. – Вы мне, признаться, симпатичны, незнакомый гуманоид, и мне почему-то кажется, что вы искренне хотите мне помочь. Кто знает – возможно, вы даже понимаете, что я и в самом деле пришелец из другого мира, хотя я давно уже перестал верить в гибкость человеческого разума… Тысячу лет назад мы прибыли сюда, чтобы проследить становление гуманоидной цивилизации и попытаться установить с ней плодотворные контакты, помочь ей пройти свой путь к совершенству быстро и без ошибок. Мы кружили над городами, над огромными площадями с невероятными скоплениями людей, над кровавыми сражениями, но вы не поднимали к небу лиц… Мы приходили в ваши дома, но вы отгораживались от нас религией, открещивались, отплевывались через левое плечо.

Потом вы увидели наши гравипланы и немедленно назвали их предметами кухонной утвари – это нашу-то совершеннейшую технику… Мы лезли вам на глаза настойчиво, назойливо, но вы не верили в нас, глядя в упор! Вы называли нас чучелами, переодетыми авантюристами и, наконец, «зелеными человечками»! Вы осмеивали всех, кто отваживался объявить о нашем существовании, научно отвергали саму возможность нашего пребывания на этой несуразной планете! Находились даже такие, кто вообще провозглашал вашу расу венцом мироздания, единственным в Галактике носителем разума! Это ли не обидно, когда мы тысячу лет только и делаем, что пытаемся обратить на себя ваши затуманенные недоверием и эгоцентризмом взоры!

– Отчего же, – с достоинством заметил Утюгов. – Лично я вполне допускаю, что где-то в безднах Вселенной есть разумные существа, вероятно, не слишком похожие на нас.

– В каких безднах?! – застонал Сто Третий. – Вот оно, разумное существо, сидит рядом с вами! Само к вам пришло из бездн Вселенной, а вы от него отбрыкиваетесь. Да еще уткой обзываете…

– Я никогда не обзываюсь, – заявил Вениамин Федорович. – Это признак низкой культуры поведения.

– Все вы такие воспитанные… – проворчал пришелец. – В общем, улетаем мы от вас. Живите, как знаете. Не хотите гравитационных двигателей – не надо. Наше дело предложить.

Он выпростал из тоги самую нижнюю хватательную конечность и звучно щелкнул короткими пальчиками. Перед ним веером расположились в воздухе шесть инопланетян. Очевидно, Сто Третий был тут за старшего.

– Срок истекает, – сказал он своим подчиненным. – Улетаем через полчаса.

– Но мы не все еще демонтировали, – запротестовал один из пришельцев. – У нас энергетическая подстанция не отсоединена от геотермальных приводов…

– А я вообще не могу взлететь – отсырели генераторы у летающей тарелки…

– Не сметь называть гравиплан тарелкой! – завопил Сто Третий. – Бросайте все как есть, и чтобы через полчаса нижних конечностей ваших здесь не было!

– Но требования конспирации… – робко возразил тот, которому не на чем было улетать.

– Наплевать, – устало сказал Сто Третий. – Даже если найдут что-нибудь, все равно не поверят. Припишут инженерному гению изобретателей-самоучек древности… А тебя, Сорок Шестой, пусть подберет Семьдесят Пятый. И пусть пройдет над Европой на бреющем, – со мстительным злорадством добавил он.

– Приступаем к исполнению, – четко, в одну мысль, протелепатировали пришельцы и сгинули.

Сто Третий и Вениамин Федорович остались вдвоем. Утюгов в растерянности извлек бутерброд с колбасой. Подумав, он достал еще один и предложил пришельцу. Тот взял его тремя руками и негромко излучил благодарность.

Припекало. Вениамин Федорович наконец-то отважился расстегнуть штормовку.

– Хотите, я приду завтра на работу, – в порыве самопожертвования сказал он, – и всем объявлю, что видел вас, имел с вами, некоторым образом, контакт?

– Не стоит, – обреченно сказал пришелец. – Не поверят. Были прецеденты.

– Да, пожалуй, не стоит, – согласился Утюгов.

Сто Третий съел бутерброд и с признательностью посмотрел на Вениамина Федоровича. Ему вдруг захотелось напоследок сделать для людей что-нибудь хорошее, запоминающееся.

– У вас в корзине грибы ядовитые, – сказал он.

– Как? – поразился Утюгов. – Неужели? Не может быть!

– Да уж поверьте мне. Все-таки тысячу лет здесь живу, знаю.

Вениамин Федорович с глубочайшим сожалением высыпал содержимое корзины в траву.

– А этот грибок ничего, – сказал Сто Третий и вытащил из кучи маленький толстопузый боровичок. – Хорош?

– Хорош, – не без гордости согласился Утюгов.

– Подарить вам универсальный грибоискатель? – вдруг спросил пришелец.

– Ну, что вы… – смутился от неожиданности Утюгов. – Я не заслужил…

– Берите, берите, – сказал Сто Третий и сунул ему в руку коробочку с прозрачной крышкой и маленькой стрелкой, неведомо как державшейся внутри прибора в подвешенном состоянии. – Нажмете сюда – и он вам грибы укажет. А этот рычажок трансформирует прибор в универсальный возвратоискатель. Не ровен час, заблудитесь…

– Большое вам спасибо, – с чувством сказал Утюгов. – Я вас никогда не забуду.

Он едва удержался, чтобы не добавить: «и человечество тоже», но решил, что это прозвучит не слишком тактично для такой минуты. Поэтому Вениамин Федорович промолчал, и они просто сидели под ласковым лесным солнышком, пока не подошла пора расставаться навсегда.

Прогулки с Вергилиным

Здание, у которого они задержались, архитектурой своей напоминало не то Пентагон, угрозу миру, не то ненормальных размеров гайку. Так и хотелось войти внутрь и убедиться в наличии резьбы.

Кармазин немедля поделился своими мыслями с Вергилиным.

– На то и расчет, – сказал Вергилин серьезно. – Только сильные натуры способны бороться с подобными соблазнами. Слабые же, каких большинство, не удерживаются, заходят, да там и остаются.

– Что, насовсем? – удивился Кармазин.

– Отчего же? До закрытия заведения. Ведь это пивная.

Кармазин пригляделся. На одной из гаечных граней обнаружилась темная доска с письменами, среди которых на расстоянии можно было разобрать расписание работы и ярко-желтую надпись «Чижик-пыжик».

– Забавно, – сказал Кармазин. – Чижик-пыжик, помнится, пил водку.

– Это неудачная метафора владельца заведения, – пояснил Вергилин. – В народе же это место предпочитают называть «Шайба» или «Чипок». Владельца же зовут Чеботков Владимир Варсонофьевич. Он сын бывшего зампредгорисполкома…

– Никогда не видал шестигранных шайб.

– Вот как? – Вергилин недоверчиво поглядел на него поверх очков. – А разве там, откуда вы прибыли, не играют в «буденновцев»?

– Бог миловал, – сдержанно ответил Кармазин.

Вергилин показал на ближайшую к ним рекламную тумбу, какие здесь встречались на каждом углу, сохранившись, вероятно, еще со времен царизма.

– Видите афишу? – спросил он. – Красным по белому. Межрайонный кубок по буденновскому хоккею. Вам непременно следует побывать. В буденновский хоккей или, как по извечной страсти к экономии фонетических усилий, говорят в народе, в «буденновцы», играют именно шестигранными шайбами.

– Забавно, – снова сказал Кармазин.

– Между прочим, – заметил Вергилин со сдержанной гордостью, – Мухосранск – родина буденновского хоккея. Проводятся международные состязания. Не так давно у нас побывала сборная Монголии. Вы можете не поверить… Канада, Эн-Ха-Эл, то-се… но форвард Ендонбазар из Мандалгоби является самым результативным игроком прошлого сезона. Недаром его прозвали «Хуяг-Машин», что в переводе означает «танк».

Кармазин решил, что ослышался, но не отважился переспросить. Тем более, что они уже удалились от питейного заведения и сейчас неспешно двигались вдоль по тихой и неширокой улице с загадочным названием Красные Бараки. Мостовая, по старинке вымощеная булыжником, горбилась под их ногами, словно спина гигантского дремлющего броненосца. На пересечении с Малой Кошемнической обнаружилась дощатая и относительно чистая скамейка. Кармазин тотчас же присел перевести дух и покурить, а Вергилин, по своему обычаю, остался на ногах и занял пост за левым плечом.

– Так вы к нам надолго? – спросил он уж в сотый, кажется, раз.

– Пока не знаю. Как работа пойдет.

Почему-то Кармазину ужасно не хотелось говорить, что, мол, да, надолго, и как бы даже не навсегда.

– А сами вы как думаете? Пойдет у вас работа или нет?

– Это не от меня зависит.

– А от кого?

– От музы, – улыбнулся Кармазин. – Посетит меня эта капризная дамочка или уметётся к кому-нибудь помоложе и посимпатичнее.

– У нас здесь тихо, – сказал Вергилин. – По ночам можно гулять с девушкой, и никто не пристанет с преступными намерениями. Кстати, у нас есть собственное издательство. Это на тот случай, если вы испытываете затруднения с публикациями.

– Бывает, – уклончиво промолвил Кармазин.

– Позвольте узнать, – сказал Вергилин, – отчего вы избрали именно наш город для своего… как бы удачнее выразиться… гм… творческого уединения?

«Ничего я не выбирал, – уныло подумал Кармазин. – Где открылся вид на жительство, туда я и переместился. Разумеется, я предпочел бы теплые края или город-миллионник. Или, еще лучше, остался бы там, где и жил. Но не сложилось ровным счетом ничего. То есть абсолютно…» Вместо этого он принялся по давней своей привычке громоздить историю из пустоты и на ровном месте:

– Можно считать, случайно. Видите ли, я всегда полагал, что название «Мухосранск» – это некий эвфемизм, метафора, символ. Что в реальности такого города не существует. Знаете, как любят говорить наши политики: «В каком-нибудь там Урюпинске-Задрюпинске или Мухосранске…» Эдак, с пренебрежением. Дескать, на краю света, в самой глухомани, где лаптем щи хлебают да на головешку молятся… Надеюсь, я вас не обидел?

– Что вы, – возразил Вергилин. – Я же всю жизнь здесь живу.

– Ну так вот: однажды, совершенно случайно, я купил себе носки не того размера. Стал изучать надписи на ярлыке, чтобы оценить всю степень собственного заблуждения, и к удивлению своему прочел: Мухосранский камвольно-суконный комбинат.

– Верно, у нас есть чулочно-носочное производство, – подтвердил Вергилин. – Если хотите, познакомлю вас с директором. Денис Феспесьевич Змиев, депутат Городской думы.

– Да нет, это излишне… Вначале я не поверил, а потом подумал: и в самом деле, что же тут странного? Есть вполне реальный город Урюпинск, отчего бы не быть Мухосранску? И вот я здесь. Исключительно благодаря любопытству. Хотя… Скажите, а неужели здесь никогда не пытались изменить название города?

– Никогда, – промолвил Вергилин. – Во всяком случае, мне такие проекты неизвестны. Мухосранск – весьма старинный город, упоминаемый в древнейших хрониках. Не скажу, что его история богата событиями… надеюсь, вы найдете время и посетите наш краеведческий музей. Но изменять традициям в угоду сиюминутной моде или политической конъюнктуре не в наших правилах. Это ведь в больших городах, где жизнь бурлит ключом, все делается под воздействием порыва. Трах-бах, посрывали таблички, переписали вывески, перечертили карты…

– Это уж так, – усмехнулся Кармазин.

– А вот мы никуда не торопимся. Любимая поговорка мухосранцев – «Утро вечера мудренее». Или, в местном варианте, «Доживем до осени». Люди здесь основательные, неспешные.

– Да разве ж это люди? – отозвался пьяный из-под скамейки. – Мухосране, мать их…

Этимовирус

– Сто-о-ой! – орал зеленомордый тип в красном, с отливами, балахоне и суматошно махал руками. Он выскочил невесть откуда прямо под выстрел. – Не сме-е-еть!

Хренов убрал палец с курка и опустил ствол.

– Ты что, мужик? – спросил он в сердцах. – Спятил? В кожу тебя и в рожу… Я ведь, можно сказать, пулю на вылете удержал.

– Успел, – всхлипнул зеленорылый и обессиленно припал к молодой сосенке. – Уберег…

Мощный крутозадый самец уходил. С хрустом ломил через заросли, походя сшибал просторными рогами низкие ветки. Полтонны пельменей и окороков.

– Эх ты, козел, – промолвил Хренов, адресуясь не то к упущенной добыче, не то к нежданной помехе, и полез за папиросой, чтобы успокоиться. – Егерь, что ли? Так у меня все железно, и билет, и взносы на год вперед, и лицензию могу показать, я же не щелкопер какой.

– Вы не щелкопер, – выдохнул зеленорожий. – Вы преступник.

– Ну ты дал под штангу! – изумился Хренов. – Следи за речью-то немного… – Он пригляделся. – Что-то не припомню тебя. Здесь же Анисимов егерит, мы с ним о прошлый четверг… Да и фреска у тебя как-то не соответствует. Неужто зубочистку употребляешь?

– Зубочистку?!

– Ну, зубную пасту. Вовнутрь. Она же, зараза, какого только цвета не бывает.

– Ах, зеленая пигментация… Это мое горе, – чудик вздохнул. – Это и мое спасение. Потому-то я здесь. А не в резервации, как многие несчастные, – его лицо снова мелко задергалось.

– Закуривай, – сказал Хренов, протягивая портсигар. Зеленый с отвращением повел плечами. – Давай-давай… Ты, честное слово, нынче заново на свет народился. Я же с закрытыми глазами пулю в пулю сажу. Как гусар! И откуда ты на мою голову навязался?

– Я из будущего, – просто сказал зеленый. – Ваш, некоторым образом, потомок…

– Это чей же ты будешь? – усомнился Хренов. – Машкин, с птицефабрики? Или Дарьи Анемподистовны, завпроизводством?

– Не так. Не конкретно ваш потомок, а вообще потомок. Я прибыл из двадцать шестого века, чтобы прекратить преступную бойню и спасти человечество. Нас не так много осталось, способных на какие-то активные действия.

– Это что же… – Хренов посуровел. – Неужто война? Я тут, понимаешь, в фонд мира плачу, в митингах и политинформациях всегда в первом ряду, а вы такое допустили?!

– Нет, не война. Пандемия.

Хренов поморщился. Он не любил иностранных слов, особенно непонятных.

– Тебя как звать? – спросил он.

– Зеленин, – ответил незнакомец и горестно покачал головой. – Сергей Сергеевич Зеленин. Мне повезло.

– Давай, Сергеич, присядем, – сказал Хренов. – Потолкуем. Вроде горе у тебя какое?

– Пандемия – это когда болеют все люди на планете, – печально объяснил Зеленин. – Мутировавший вирус гриппа.

– Санэпидемслужба, стало быть, проштрафилась, – строго отметил Хренов.

– Вирус проникает сквозь любые барьеры, рушит любую биоблокаду, не поддается вакцинам. И разит без промаха, без пощады. Остались единицы, вроде меня. Но совсем недавно, – голос пришельца возвысился, – удалось найти средство. Профессор Безруков, несмотря на тяжкое увечье, добился поразительного эффекта!

– А ты нервничал, – с укоризной заметил Хренов. – Наука, сынок, не подведет! Где ж его нашли, это средство?

– В лосиных рогах.

– Ну и славно, – сказал Хренов. – Не макаки какие-нибудь импортные. Животное доступное, неприхотливое. Размножается в условиях сурового климата, где ни попадя. Что лосям рога понапрасну сбрасывать? Пройдешься, бывало, по лесу, то тут, то там торчат… Куда ж мне их, на стену? Так никаких стен не хватит, а потом – и живопись должна свое место иметь, культура все ж таки, Шагал там, Модильяни, Лизунов… А вы их в дело? Правильно, одобряю. Или еще лучше – лосеферма.

– Да, – простонал Зеленин. – Но лоси вымерли!

Хренов сощурился и помотал коротким сильным пальцем.

– Путаешь, Сергеич, – сказал он. – Динозавры вымерли. А лосей полно, промысел разрешен, у меня и лицензия на руках. До того дошло, что специальный дорожный знак придумали: «Осторожно, лоси!» Он же, в рога его и в копыта, так под колеса и норовит!

– Вымерли, – уныло повторил Зеленин. – В результате хищнического отстрела их поголовье быстро пришло к обоснованной вашими учеными норме. А этого оказалось недостаточно. Сто лет назад по планете прокатилась панзоотия…

– Ты меня забодал своими словечками! – осерчал Хренов.

– На лосей напал мор, и есть гипотеза, что в ней повинен все тот же вирус. Лоси все же выработали в своих организмах нужные антитела, но не успели воспользоваться этим в полной мере. Их осталось не более десятка, взрослые особи и, как на беду, самцы…. До нас же дошли одни изветшалые чучела да несколько пар рогов в виде браконьерских трофеев. Из них-то и удалось добыть немного вакцины, но что эти крохи для миллиардов страдающих?!

Хренов задумался, плотно сцепив тяжелые челюсти. Казалось, весь лес притих, дабы не отвлекать его от поисков решения. Даже дурные птахи угомонились.

– И ты полагаешь, – начал Хренов, – что если я не добуду своего лицензией разрешенного лося, то уберегу человечество? Да на него тут же десяток других стволов сыщется!

– Верно, – согласился Зеленин. – Но мы должны успеть убедить и остальных. Иного выхода нет.

Хренов недоверчиво усмехнулся.

– Что ж это за болезнь? Небось опять какой-нибудь… не к столу будь сказано… СПИД?

– Мы назвали ее возбудителя «этимовирус». Как вам это объяснить… У каждого слова есть свой «этимон» – исходная, истинная форма, от которой оно произошло. Так вот, этимовирус придает человеку качества, обусловленные этимоном его фамилии, а точнее – слова, от какого она образована.

Хренов разом побледнел.

– Это как? – спросил он прерывающимся голосом.

– Моя фамилия Зеленин. Я легко отделался – зеленой пигментацией кожных покровов. Профессор Безруков, открыватель вакцины из лосиных рогов, лишился обеих рук, но сохранил ясность ума на благо науки. А каково человеку по фамилии Собакин, Кошкин или, страшно даже подумать, Дыркин?!

– Но есть же фамилии от вовсе непонятных слов, – потерянно бормотал Хренов. – Вот у нас, на камвольно-суконном, начальник отдела кадров Шахворостов, или инженер по технике безопасности Христопродавцев… ну, с этим ясно. А замдиректора по жилбыту господин Кнорезов, какие у него-то свойства?!

– Не бывает непонятных слов, – вздохнул Зеленин. – Просто с течением времени они утратили для нас изначально присущее им содержание. А этимовирус его вернул – порой в самой ужасной форме. Фамилия «Кнорезов» происходит от белорусского слова «кнорез», которым называли кабана, претерпевшего… гм… неудачную операцию на гениталиях. Я не завидую потомкам вашего коллеги. А как ваша фамилия?

– Не скажу, – тихо обронил Хренов.

– Понимаю. Должно быть, и вашим потомкам несладко… Так что же, вы не станете убивать своего лося?

– Не стану, – сказал Хренов.

– Спасибо, – внезапно расчувствовался Зеленин. Несвязно говорил, тряся влажную от переживания ладонь Хренова. – Вы не станете, другой не станет… Возникнет альтернативная реальность, и мы спасемся, и потомки ваши… и замдиректора по жилбыту господина Кнорезова потомки…

Он обратил к просветлевшему небу лицо нежно-изумрудного цвета, по щекам его текли слезы.

– Какое счастье! – воскликнул он. – Вернуться в свой мир и найти людей здоровыми, невредимыми! Забыть этот кошмар… Прощайте, друг мой и спаситель, будьте вечно счастливы, разумны и добры, да, да, добры! Я спешу, мне еще нужно столько успеть…

Он скрылся в зарослях, и его нелепый красный балахон долго мелькал в промежутках между вековыми стволами.

Хренов сидел молча, курил «беломорину». Он медленно успокаивался, остывал. Рука его скользнула под бушлат, во внутренний карман, извлекла оттуда хрустящую новенькую лицензию.

«Надо было отдать этому балабону, – думал Хренов. – Бери, мол, и помни, кому всем обязан. Или нет: повешу дома на стенку, в рамочке. Пусть глядят и знают, какой человек Хренов. Дальновидный, за будущее в ответе. Ничего ему для потомков не жаль… Машка с птицефабрики, если у нее от меня кто есть, свою фамилию небось пришпандорит. Как бишь ее?.. И от Дарьи Анемподистовны поблажек не жди, коли неувязочка произойдет. А родные дочурки, халды, замуж повыскакивают и первым долгом паспорта поменяют, это уж как водится. И никому моя фамилия не передастся, пресечется славный род Хреновых».

Рука, совсем было изготовившаяся скомкать лицензию, застыла. «Это что же? Выходит, мне за потомков трястись особой нужды нет?! А если и приведется снабдить какого ни то пацаненка фамилией, так неужто здоровый организм моего отпрыска не совладает с каким-то задрипанным вирусом?! Недаром ни простуда, ни насморк, ни прочая дрянь ко мне не липнут. В моем, а значит и моего потомка, железном нутре любой вирус в два счета загнется. Нет, пусть у хиляков об этом голова болит, у Хреновых голова не за тем приделана… Этот гад Кнорезов, между прочим, и за руку никогда не поздоровается, нос дерет, он-де институты кончал! Высоко летает, да больно плюхнется… прямо в лужу, в грязь, в помои! Гусев, сволочь, месяц назад червонец занял, а теперь прикидывается, будто запамятовал. В пруд его, в тину, улиток ловить! Крысяев позавчера на мизере мне такой паровозище вкатил, что до сей поры в бумажнике холодит. Ну попомнишь меня, брат Крысяев, где-нибудь в подполе!»

Хренов аккуратно сложил лицензию и спрятал поглубже. Поднял прислоненное к деревине ружье. Проверил заряды. Встал, огляделся стальным взором. «Ничего, вот доживем до осени…» Прикинул, в какую сторону ушел спугнутый этим зеленорожим бык. Получалось – в сторону чащобы, но там сплошь бурелом, далеко ему не умотать. Можно было рискнуть. Не сегодня, так завтра. Все же, полтонны пельменей и окороков.

Уже на неприметной иному глазу лосиной тропке Хренов припомнил, что фамилия директора камвольно-суконного комбината – Змиев, и его дурное настроение окончательно улетучилось.

Прогулки с Вергилиным

Вергилин ждал Кармазина на условленном месте, на углу Большой Мушкетерской и Колодезной. В руке его был поводок, оканчивавшийся длинной и несуразной собакой самого печального вида.

– Гм, – сказал Кармазин. Он всегда терялся в компании детей, женщин и собак.

– Это Рони, – пояснил Вергилин. – Его полное имя – Рональд Вильсон Рейган Второй. Помните анекдот эпохи застоя перестройки – как, мол, зовут собаку Рейгана? А у меня как раз появился щенок-бассет…

– Разве собаки живут так долго? – поразился Кармазин.

– Официальный рекорд продолжительности собачьей жизни – двадцать девять с половиной лет, – сказал Вергилин. – Никого не хочу задеть, но лицо, давшее имя моему четвероногому другу, уже удалилось в лучший мир. Нам же еще не ко времени думать о вечном.

– Гав, – сказал Рони.

– Вы, кажется, хотели посмотреть поместье князей Барбашовых? – осведомился Вергилин.

– Сегодня у меня как раз творческий кризис.

– Я к вашим услугам. – Они шли молча, каждый под своим зонтом, а Рони плелся чуть позади, вихляя задом и старательно забредая во все попутные лужи. Потом Вергилин деликатно кашлянул и спросил: – А как вы определяете, что начался кризис?

– Ну, это несложно, – усмехнулся Кармазин. – Просыпаешься рано поутру и обнаруживаешь, что эта капризуля упаковала чемоданы и ушла к другому.

– Простите? – Вергилин остановился, приподнял брови вместе с очками, приподнял зонтик и сам приподнялся на цыпочки. – Какая еще капризуля?

– Муза, – успокоил его Кармазин. – Это я аллегорически выражаюсь.

– Да, понятно, – сказал Вергилин без большой уверенности.

– А если без фигур речи… Слова не складываются в осмысленные фразы. Мысли бессвязны и не текут легким потоком. Спать хочется больше, чем писать. Пить хочется больше, чем писать. Всякий раз, когда ты, кажется, уже готов приступить, внезапно возникает, извините, желудочный позыв.

– Желудочный позыв?!

– Катарсис. Вы, верно, не знаете, что одним из значений греческого термина «катарсис» является рвота?

– Любопытно, – сказал Вергилин. – Неужели все писатели находятся в такой угнетающей зависимости от приливов вдохновения… ведь именно вдохновение вы подразумевали своей аллегорией?

– Разумеется. Нет, конечно же, не все. Есть такие… физкультурники. Они просто садятся и пишут, сидят и пишут. Не прилагая усилий, не напрягая мыслительного аппарата. То есть, совсем уж не прилагая – не получается. Все же, даже им необходимо соблюдать какие-то литературные нормы. И однако же… Километры текста, мегабайты текста. – Кармазин помолчал. – Я так не умею.

– Как вы думаете, у них, я имею в виду – у физкультурников, тоже бывает своя муза?

– Ну, наверное. Только, боюсь, она не может собрать вещи и упорхнуть. Она у них сидит на привязи. – Кармазин поглядел на мокрого и печального Рони и поспешно прибавил: – Никого не хочу задеть.

– А бывает так, чтобы и вовсе без музы? – задумчиво спросил Вергилин.

Они остановились на регулируемом перекрестке федерального шоссе и Дачного проспекта, куда выходило углом громоздкое строение, такое же несуразное, как Рони. Фасад его был каменный, с легким налетом классицизма, и выглядел вполне опрятно. Между тем, боковые стены были из дерева, едва ли не бревенчатые, а что творилось с тыла, можно было только догадываться. На фронтоне здания красовались тяжелые буквы, с трудом складывавшиеся в надпись «Дом культуры ветеранов труда и отдыха имени Цыбули». Пришпандоренная сбоку афиша сулила нижеследующие зрелища:

«19–00. Обгоняя мечту. Творческий вечер известного писателя-фантаста Б. К. Лохнесского (Чудовищева). Вход свободный.

21-00. Художественный фильм «Живет же такой парень». Билеты продаются».

– Ну, допустим, – сказал Вергилин. – Вот обгонит он мечту. И что он там увидит?

– «Вот то-то, что не золото: сор, дрязг… стыдно сказать, что такое»[1], – засмеялся Кармазин.

– Я так и подумал, – сказал Вергилин печально.

– А вы плюньте, – посоветовал Кармазин. – Это тоже… фигура речи. Сколь эффектная, столь и бессмысленная. Ну что там можно увидеть? Окружающую реальность, данную нам в ощущениях. Как правило, весьма болезненных. Раньше все говорили: вот наступит двадцать первый век, светлое будущее… межзвездные путешествия… вечная молодость… Ну хорошо, вот мы живем в двадцать первом веке. Как ездили на работу в жестяных коробках, воняющих бензином, летом раскаленных, зимой промороженных, так и ездим. Как нет горячей воды летом, а отопления поздней осенью, так и нет. Вот тебе и светлое будущее.

– Помните анекдот? – спросил Вергилин. – Просыпается мужик с жестокого бодуна утром первого января две тысячи первого года, смотрит в зеркало на свою зеленую помятую физиономию: «Так вот ты какой, человек двадцать первого века!»

«Удивительно, – вдруг подумал Кармазин. – Откуда он взялся на мою голову? Да еще с этой гадской собакой… Ведет себя так, будто мы всю жизнь знакомы, всюду за мной таскается, болтает без роздыху, а самое странное – никогда не перечит. Что ему ни скажи, только поддакнет и разовьет мысль. И вопросы задает исключительно риторические или банальные, чтобы я не слишком напрягался, подыскивая ответ. На фээсбэшника вроде не похож… Может быть, он плод моего воображения, как Тайлер Дэрден у Чака Палахнюка? Может быть, весь этот город – плод моего воображения? И я выдумываю себе каждую новую улицу, куда забредаю со своим провожатым и его собакой, и здание это уродливое я тоже только что выдумал, и никакого фантаста Б. К. Лохнесского, он же Чудовищев, в природе не существует, а я только что сам, силой своего воображения, породил его на свет? А на самом деле я как сидел, так и сижу в своей квартирке окнами на трамвайную линию в спальном районе мегаполиса, как глядел, так и гляжу на кривые мокрые деревья, единственным оправданием существования которых есть то, что они закрывают от моего застывшего взгляда какую-то застарелую стройку по ту сторону улицы?»

Он потряс головой и внимательно посмотрел на Вергилина. Тот выглядел вполне реальным. Не говоря уж об его псе, в данный момент сосредоточенно метившем угол дома культуры ветеранов труда и отдыха имени Цыбули.

– Не думаю, что этот Лохнесский сам сочинял афишу, – сказал Кармазин со вздохом. – В лучшем случае, он даже о ней не подозревает.

– А в худшем? – осведомился Вергилин.

– Фантасты, – коротко обронил Кармазин.

Он желал дать понять собеседнику, что этим все объясняется. Но Вергилин был дотошен.

– Похоже, вы не слишком-то жалуете фантастов, – отметил он.

– Дело не в персоналиях, – ответил Кармазин. – В конце концов, вся литература изначально фантастична по своей природе. Даже Лев Толстой был фантастом. Хотя некоторые мои коллеги по творческому цеху склонны считать его графоманом. Ну, одно другому не мешает, хотя в данном случае я не согласен… Наполеон никогда не говорил «Voilà une belle mort»[2], а Кутузов – «Поделом им, м… и… в г…». Белая контра не убивала Давыдова и Нагульнова, потому что их никогда не существовало на белом свете, хотя контра, несомненно, существовала. И великий комбинатор не был зарезан бритвой маньяка Воробьянинова, впрочем, как и не стал, воскреснувши, управдомом. Оттого все наши управдомы скучны и нерасторопны.

Порой опять гармонией упьюсь,

Над вымыслом слезами обольюсь…[3]

Да что я вам объясняю – вы и сами, наверное, знаете, что не было большей фантастики, чем социалистический реализм. Образованный первый секретарь обкома, добрый председатель вэ-че-ка… Что же до этих господ… – Кармазин кивнул в сторону афиши. – Вымысел как самоцель. Параноидальная жанровая заданность, скрупулезное следование невесть кем установленным правилам игры. Все это неминуемо ведет к выхолащиванию содержания в угоду форме. Развлекаловка, наркотик…

– Молодежи нравится, – осторожно сказал Вергилин.

– Молодежи нравится много безобразных вещей. Эта жуткая музыка, эти несусветные обычаи, пирсинг-шмирсинг, клубняк-шлубняк… – Кармазин прервал свое брюзжание на полуслове, внезапно испытав отвращение к самому себе. – Наверное, я слишком строг, – сказал он тихим голосом. – Просто нынче у меня творческий кризис, вот я и ворчу, как пенсионер.

Вергилин проследил за направлением его взгляда.

– Это дневное кафе «Эсмеральда», – сказал он. – До восемнадцати часов здесь подают исключительно кофе, мороженое и выпечку. А после восемнадцати…

– …оно преображается в ночной ресторан «Квазимодо», – саркастически закончил Кармазин.

– Мы можем зайти и выпить кофе, – терпеливо произнес Вергилин.

Возле прозрачной стены «Эсмеральды» за столиком сидела девушка, склонив аккуратную головку с увязанными в высокий жгут соломенными волосами над книгой в зеленой обложке. Поравнявшись с кафе, Кармазин различил заглавие – «Живое и мертвое в индийской философии». Он ужаснулся. Затем поглядел на девушку и почувствовал себя старым.

– Вы знаете, что Кисе Воробьянинову было пятьдесят два года? – спросил он. – Всего пятьдесят два. В этом возрасте в космос летают! В постановках его принято изображать ветхим маразматиком, которому самое место на свалке истории. Между тем, даже по описанию это полный сил, цветущий мужик, громадного, к слову, роста. А вокруг него вьется мелким бесом поганенький вороватый еврейчик – Остап Бендер…

– Знавал я одного Бендера, – сказал Вергилин. – Имя его было Харитон Бекбулатович, а мелким бесом назвать было затруднительно. Весил он без малого один берковец, что эквивалентно десяти пудам. Или вот еще, к примеру: направили меня лет двадцать тому назад в командировку в город Бендеры, так не поверите, но за две недели я не повстречал ни одного человека по фамилии Бендер, хотя представителей упомянутой вами национальности было предостаточно, и не все они, увы, отличались благонравием. Да что там! Как раз перед моим прибытием был уволен за злоупотребления главный инженер завода, хотя фамилия его была вполне себе Иванов.

– Гав, – сказал Рони, которого никто ни о чем, в общем, и не спрашивал.

Языковой барьер

– Тут мне задали вопрос, – говорил молодой, внушающий доверие писатель-фантаст по имени Бластер Кузьмич Лохнесский-Чудовищев на встрече с читателями. – Возможно ли взаимопонимание между нами и представителями иной цивилизации? Что на это сказать? Я не разделяю пессимизма некоторых ученых и уверенно заявляю: возможно! Пусть мы и они прошли разные эволюционные пути, пусть они будут похожи на осьминогов, на мыслящий лишайник… но и мы и они возникли в одной и той же вселенной, где действуют общие для всех законы природы. И у нас всегда будет отправная точка для наведения мостов. Пусть прилетают! – заканчивал он под аплодисменты воспрявшей духом аудитории Дома культуры ветеранов труда и отдыха имени Цыбули. – Мы найдем, о чем побеседовать!

Встреча завершилась поздним вечером. К тому же, зарядил серый занудливый дождик. Бластер Кузьмич не выдержал зябкого бдения на автобусной остановке и двинулся по слякотному Дачному проспекту в направлении своего дома, попутно размышляя на темы волнующие и возвышенные. Ему нравилось вот так попросту решать насущные общечеловеческие проблемы под стук собственных каблуков.

В это же примерно время на задворках давно закрытой пивной точки «Чижик-пыжик», к которой избранным маршрутом приближался Лохнесский-Чудовищев, совершил мягкую посадку в лопухи космический корабль инопланетного происхождения. Ввиду некоторых особенностей технического прогресса иного разума он имел разительное сходство с телефонной будкой, верхние стекла каковой были побиты, трубка таксофона срезана, а на двери с наружной стороны кропотливо процарапано неприличное слово. Из аппарата на поверхность нашей планеты ступил космодипломат высшего класса Рицепед Верзибуп. Он был облачен в парадный костюм, подобающий торжественному событию: просторные брезентовые штаны бежевого цвета, непринужденно заправленные в кирзовые сапоги, болоньевую с прорехами на локтях и масляными пятнами повсеместно куртку, из-под которой торчали полы ветхого пиджака, а также в бурую кепку козырьком влево. Внешность Верзибупа заблаговременно была приведена в полное соответствие канонам дипломатического протокола: на подбородке кустилась пегая трехдневная щетина, под левым глазом цвел развод в радужных тонах, на правой руке красовалась приветственная надпись «Не забуду мать родную!», что в переводе на земные языки означало: «Салют братьям по разуму!»

Почтительно покачиваясь на ходу, Рицепед Верзибуп двинулся навстречу Бластеру Кузьмичу. Далее последовала обычная для галактики церемония установления контакта между разумными существами. Изысканным жестом сграбастав писателя за рукав, что символизировало предельную степень доверия к собеседнику, Рицепед провозгласил:

– Уважаемый незнакомец! Я прибыл из иных миров, чтобы передать вам дружеское послание от галактического союза цивилизаций!

Однако в силу языкового барьера его речь прозвучала для уха оцепеневшего фантаста следующим образом:

– Мужик, дай пятьдесят карбованцев до получки, душа горит, спасу нет!

Лохнесский пролепетал неверными губами:

– У меня… н-нет с собой… я кошелек оставил дома… если х-хотите, сейчас сбегаю, принесу…

В переводе на инопланетный его слова означали: «Глубокоуважаемый пришелец! Наша цивилизация не нуждается в вашей дружбе, ибо в обозримом будущем мы не намерены с кем-либо вступать в контакт». Тут опешил и бывалый космодипломат. В его обширной практике не случалось еще добровольного отказа присоединиться ко вселенскому содружеству. Тем не менее, стараясь не терять лица, он задал учтивый вопрос:

– Чем вызвана столь категоричная позиция вашей разумной расы?

Лохнесский же Чудовищев услышал:

– А в морду хошь?

– Что вы, разве можно так?.. – захлопотал он. – Я ведь по-хорошему… со всем уважением… У меня правда ничего нет… Вот только часы… – трясущимися пальцами он потянул застежку браслета нехитрой своей «Электроники».

Слуху потрясенного Рицепеда явилось: «Наше решение окончательно и обсуждению не подлежит. Всякие дальнейшие попытки навязать нам переговоры либо даже появиться в окрестностях нашей планетной системы будут расцениваться как посягательство на нашу свободу и послужат сигналом к началу военных действий». При этом собеседник сделал жест, означавший крайнее пренебрежение к самой идее переговоров вообще и к Верзибупу в частности. Тому ничего более не оставалось, как поспешно прервать контакт протокольной фразой:

– Примите наши уверения в глубоком уважении к вам и вашей цивилизации. Мы сожалеем, что взаимопонимание не было достигнуто.

Между тем, до Лохнесского-Чудовищева донеслось:

– Подавись ты своими котлами, жмот очкастый, бабка шмоток за брагу не берет, шуруй отсюда, пока я не осерчал…

Холодеющий писатель послушно засеменил на другую сторону улицы. Прижимаясь к пятнистым от хронической сырости стенам домов, он прокрался к своему подъезду, взлетел на седьмой этаж и только за мягкой обивкой двери личной квартиры задышал полной грудью. «Хватит испытывать судьбу, – подумал он. – Пора приобретать машину.

В это время Рицепед Верзибуп возвращался на галактическую базу в своем космическом аппарате. По пути он пытался проанализировать причины непредвиденного срыва. В самом деле: никогда еще в галактике не было случая, чтобы между двумя разумными расами не установилось быстрое и полное взаимопонимание. Да и как такое возможно, когда вся обитаемая вселенная в силу общих законов природы говорит на одном языке?!

Прогулки с Вергилиным

Многое бы дал Кармазин, чтобы на его месте оказался кто-нибудь другой, а не он. Положение было в равной степени неловким и постыдным.

– Кажется, я потерял кошелек, – выдавил он, багровея от смущения.

– Понятно, – сказал кондуктор. – Платить как собираетесь?

Кондуктор был маленьким небритым стариком в старых просторных джинсах и форменной синей жилетке с эмблемой Мухэлектротранспорта. На тыльной стороне ладони, которой он принимал мзду, проступала расплывшаяся от времени татуировка в виде восходящего солнца.

– Не знаю, – честно отвечал Кармазин.

– Тогда выходим, – предупредил кондуктор. – Глаша, притормози.

Трамвай остановился на повороте, чем совершенно перегородил узкую улочку. Ему тут же нервно забибикали со всех сторон. Дверь с грохотом открылась.

– П-прошу… – пробормотал Кармазин, отступая и делая приглашающий жест.

– Чего это? – удивился кондуктор.

– Но вы же сказали: выходим… – попытался объяснить Кармазин.

– Юморист, – злобно сказал кондуктор. – Леонид Ленч. Это ты выходишь, а я дальше еду.

Так и случилось. Покуда Кармазин стоял столбом посреди проезжей части дороги, мучительно пытаясь сообразить, где очутился и куда теперь идти, кондуктор выдворил из трамвая еще одну жертву. Человек в костюме-тройке черного цвета и косо нахлобученной шляпе, очевидно, не прилагал никаких усилий к передвижению своими ногами, поэтому кондуктор, оказавшийся не по возрасту жилистым и цепким, выволок его из салона едва ли не за шиворот, дотащил до ближайшей скамейки и усадил там, кое-как привалив к дощатой спинке. Затем вприпрыжку, сильно хромая и не прекращая враждебно коситься на Кармазина, добежал да вагона и вскочил на подножку. Трамвай зазвенел, задребезжал всеми своими членами и уплыл далее по маршруту.

Вечерело. Моросило. Холодало. Чувствуя себя пропащим и никчемным, Кармазин добрел до скамейки с привольно разметавшимся собратом по несчастью и присел с краешку. Этой части города он совсем не знал. Теперь ему предстояло брести вдоль трамвайных путей в обратном направлении до самого дома. Тот редкий случай, когда хотелось благословить малые пространства города Мухосранска.

– Со мной такое случалось неоднократно, – услышал Кармазин над самым ухом знакомый голос. – И знаете что? В конце концов все потерянное непременно находилось.

– Это кошелек, – сказал Кармазин печально. – С деньгами. Как вы понимаете, деньги для меня намного важнее кошелька.

Вергилин сочувственно поцокал языком. Обойдя скамейку, он в задумчивости остановился над человеком в шляпе, которая, впрочем, окончательно сползла с головы и теперь просто лежала рядом.

– Думаю, у меня его украли, – продолжал сетовать Кармазин. – А там не только деньги, еще и визитки, и дисконтные карты, и всё-всё…

– Я знал его, Горацио, – вдруг промолвил Вергилин с неожиданной душевностью. – Это был человек бесконечного остроумия, неистощимый на выдумки. Он тысячу раз таскал меня на спине… Где теперь твои каламбуры, твои смешные выходки, твои куплеты? Где заразительное веселье, охватывавшее всех за столом?

– Простите?.. – опешил Кармазин.

– Это из «Гамлета», – сказал Вергилин. – В переводе, кажется, Пастернака. Кто из нас двоих литератор?

Кармазин подавленно молчал. Ему вдруг пришло в голову, что он до сих пор ровным счетом ничего не знает о личной жизни своего нечаянного знакомца.

– Он пьян? – наконец спросил Кармазин, кивая на безмолвного соседа по скамейке.

– Полагаю, умер, – спокойно отвечал Вергилин.

– То есть как умер?!

– Такое случается сплошь и рядом. Да, человек смертен, но это было бы еще полбеды. Плохо то, что он иногда внезапно смертен, вот в чем фокус… – Вергилин скорчил ироническую гримасу. – Если вы и сейчас скажете, что не ведаете, чьи бессмертные строки я цитирую, то несказанно меня разочаруете.

Кармазин неспешно, чтобы никто не предположил на его счет ничего позорного, поднялся со своего уголка и на всякий случай отошел на пару шагов.

– Ведь нужно что-то сделать? – спросил он осторожно.

– Да что теперь поделаешь… – Вергилин развел руками. – Мертвого уж не воротить. Пойдемте отсюда.

Он взял слегка деморализованного Кармазина под руку и повел прочь по укрытой от дождя кронами деревьев аллее.

– Но это неправильно, что мы так его оставляем, – пытался возражать Кармазин.

– А что в этой жизни правильно? – спросил Вергилин. – Вы, инженер человеческих душ, можете мне сказать?

– Но кондуктор не должен был…

– Конечно, не должен. И вскорости за это поплатится.

Из аллеи они свернули на крутую каменную лестницу, чьи выщербленные временем ступеньки спускались к проступавшей сквозь неухоженный кустарник серой блямбе какого-то водоема.

– Это Вилихомотинский пруд, – сказал Вергилин. – Он почти ровесник самого города, а может быть, и старше. Говорят, еще лет двести тому назад это была простая лужа. А теперь достопримечательность и место отдыха горожан. С той стороны есть пляж с грибками и спасательной станцией. Видите, каких высот можно достичь, если достаточно долго лежать в одной позе?

Теперь они стояли у самой воды и следили за тем, как редкие дождевые капли подобно прилежному ученику, получившему задание по геометрии, рисовали на невыразительной глади концентрические окружности разного диаметра. Кармазин все еще чувствовал себя виноватым за то, что произошло с ним, с человеком в шляпе и с остальным народонаселением планеты этим ненастным вечером.

– Вы говорили, кондуктор поплатится, – сказал он. – Но каким образом?

– Не знаю, – отвечал Вергилин. – Знаю только, что все в этом мире взаимосвязано. И всякое событие влечет за собой непрерывную цепочку последствий. Вот я беру камешек, – с этими словами он действительно склонился, подобрал с земли какой-то окатыш и, кряхтя, разогнулся. – Бросаю его в воду. И жду.

– Чего ждете? – спросил Кармазин с обычной уже своей иронией.

– Жду, чем все это обернется, – рассудительно сообщил Вергилин. – Что же до кондуктора… Вы литератор, вам не должно составить большого труда сочинить сюжет, в котором кондуктор пострадает за свое бесчувственное отношение к пассажирам.

– В отношении меня он был формально прав, – сказал Кармазин. – Я действительно был неплатежеспособен, не являлся ни ребенком, ни инвалидом, ни даже беременной женщиной. А тот бедолага… – Он хищно усмехнулся, вступая на привычную стезю. – Что ж, закончив смену, кондуктор тем же трамваем доедет до своей остановки, вернется в свою убогую холостяцкую халупу, где никто его не ждет уже много лет. Жена ушла, лет десять назад уехала в деревню к родителям, и с тех пор ни письма от нее ни малейшей весточки. Может быть, ее и нет уже на белом свете, а он и не знает. Сам виноват, схлопотал срок по пьянке, откинулся и продолжал чудить да куролесить… кто ж такое обязан терпеть?! – Голос Кармазина понемногу окреп. Вергилин взирал на него по своему обыкновению эдак снизу вверх и с привычным уже ничем не мотивированным пиететом. – Повесивши жилетку в прихожей и не снимая обуви, потому что зачем же снимать, когда скоро суббота и все равно мыть полы шваброй с желтой деревянной ручкой и постоянно заедающей насадкой, а до той поры нет никакого резона о чем-то заботиться… кондуктор проходит сразу на кухню. Открывает холодильник, вздыхает, потому что забыл купить хлеб и сосиски, а про голубцы забыл еще третьего дня, пельмени же в морозилке закончились и того раньше… достает бутылку молока, наполовину пустую, снова вздыхает, лезет в хлебницу в надежде найти там что-нибудь не до конца окаменевшее, и ведь находит. Коржик, посыпанный орехами, в целлофане и сочник с творогом. Не лучшее сочетание на сон грядущий, а что делать? Потом он долго и бессмысленно всё это жует и запивает, хотя молоко скисло, и творог отдает чем-то нехорошим, жует и глядит в пустоту, а в голове нет ни единой мысли ни о чем. Хотя нет, одна мыслишка блуждает по закоулкам сознания, но в силу полной своей невыполнимости не набирает подобающей императивной силы: выпить бы. Выпить бы водки, думает кондуктор. Но водка закончилась вчера. Затем он, шаркая ногами…

– В обуви с улицы, – с удовольствием напомнил Вергилин.

– Да, в той же обуви бредет в комнату. Не зажигая свет, садится на топчан – никогда здесь не было ни дивана, ни кровати, ни какого иного семейного ложа, а лишь топчан, чье появление забылось, а происхождение темно, – садится и снова смотрит в пустоту. Другой бы на его месте включил телевизор, отвлекся бы от тяжких мыслей или в нашем случае от полного отсутствия таковых за просмотром какой-нибудь вздорной развлекательной программы с дикими криками: «Приз в студию!!!» Но телевизора тоже нет… Перед тем, как лечь не раздеваясь и провалиться в неверный старческий сон с какими-то ни с чем не сообразными цехами, вокзалами, лицами из прошлой жизни, кондуктор обводит тусклым взором свою жалкую обитель. И прямо перед собой, на единственном, разумеется – колченогом стуле видит черного человека в шляпе. Не человека даже, а силуэт, слабо обрисованный в кромешной темноте светом от бьющего в кухонное окно уличного фонаря. Крик застревает в горле кондуктора, конечности холодеют и, похоже, случается неприятность интимного свойства. «Вот и смерть моя пришла, – тем не менее вполне логично размышляет кондуктор. – Водочки так и не выпил напоследок…» Но ничего не происходит. Ничего мистического, вызывающего болезненные ассоциации с адскими муками. Все прозаично, обыденно, как наша жизнь и наша смерть. «Поговорим?» – спрашивает человек в шляпе тихим голосом. Кондуктор кивает, не имея сил шевелить языком. «Зачем ты меня из трамвая выкинул?» – «А проезд оплатить» – наконец выталкивает из пересохшей глотки кондуктор. «Разве ты не видел, что я умер?» Теряя всякое различие между сном и реальностью, кондуктор начинает привычно хорохориться: «Почем мне знать? Я не доктор, для меня что живые, что мертвые – все на одно лицо…» – «Хорошо же, – говорит человек в шляпе. – С завтрашнего утра будешь возить живых за деньги, а мертвых бесплатно. И не вздумай перепутать! Уж тогда тебе несдобровать…» – «Меня же уволят!» – «Придумай что-нибудь. Ты ведь не захочешь, чтобы я приходил к тебе каждую ночь, да еще с дружками?» Кондуктор показывает головой: нет, не захочет. «Так продлится, пока не научишься отличать мертвых от живых. Поверь, это не так просто, как тебе может показаться. И когда за смену не ошибешься ни разу, я оставлю тебя в покое. Прощай, прощай и помни обо мне!..

Кармазин перевел дух и замолчал.

– Не знаю, как у кондуктора, – сказал Вергилин, вытирая загривок платком, – а у меня крик застрял даже не в горле, а где-то в надключичной ямке. Уже по этой истории видно, что вы не местный, но интуитивно уловили наш особый мухосранский дух.

– А такой существует? – удивился Кармазин, смеясь.

– Конечно. Здесь у нас все происходит не так обостренно, как в других местах. Без надрыва, без пожаров и потопов. Живи Отелло в Мухосранске, он пожурил бы Дездемону и в худшем случае дал бы ей развод, а так и вовсе забыл бы к вечеру про злосчастный платок. Король Лир не стал бы связываться с обнаглевшей родней, подселившей к нему в квартирку гастарбайтеров, а заперся бы в кладовке и мастерил бы там кораблики из спичечных коробков.

– Гамлет ездил бы с Клавдием на рыбалку, – подхватил Кармазин, – а по праздникам дрался с ним по пьяной лавочке и с переменным успехом, пока Гертруда с Офелией выясняли на кухне, чья очередь вызволять благоверных из обезьянника.

– Вот и ваш призрак скорее не мрачный, а деловой, – покивал Вергилин. – Разрулил, что называется, проблему… Пойдемте, я вас провожу. Скоро совсем стемнеет, а после вашей импровизации мне в этих кустах все же немного неуютно. Позволено мне будет узнать, куда вы добирались трамваем, пока не обнаружилась пропажа?

Кармазин неопределенно пожал плечами.

– Туда я нынче определенно опоздал, – сказал он с философским бесстрастием.

Они снова оказались в пустынной аллее. Вергилин поддерживал Кармазина под локоть, оба молчали. «Как он тут оказался? – лениво подумал Кармазин. – Как он вообще постоянно оказывается в том же месте, что и я? Может быть его – несколько? Что если какой-то существенный процент городского населения составляют вот такие услужливые типчики без возраста, без особых примет и без каких бы то ни было иных занятий, кроме светских бесед со мной ни о чем?»

Из встречного трамвая вышла пожилая дама в клетчатом плаще, в вязаном берете растаманских цветов и в кремовых брюках. Переходя дорогу, она отчего-то не озиралась по сторонам, как полагалось бы из соображений безопасности, а внимательно разглядывала некий предмет в своих руках.

– Позвольте полюбопытствовать! – звучно обратился к ней Вергилин. – Это не кошелек ли у вас?

– Кошелек, – с удивлением ответила дама. – Как вы узнали?

– Мой друг, – сказал Вергилин, плавным жестом вводя притихшего Кармазина в контекст беседы, – не так давно потерял аналогичный предмет. Вполне возможно, он выронил его в салоне трамвая, но на пути следования в прямом направлении, а не обратном, как сейчас.

Дама поравнялась с ними и теперь глядела с тем выражением лица, в котором легко сопрягались подозрение и доброжелательность. В конце концов, эти двое мужчин выглядели вполне прилично и никак не могли считаться шаромыжниками в поисках чужой собственности.

– Если вы назовете мне сумму… – сказала пожилая дама, обращаясь к Кармазину.

– Лучше я назову вам фамилии на визитках, – предложил тот. – А сумму я все едино не помню.

Пока он перечислял фамилии, а дама строго, словно учительница, выслушивавшая у доски урок из уст если не отличника, то по меньшей мере успевающего ученика, кивала в такт его словам, Вергилин куда-то убрел, но вскорости вернулся чрезвычайно довольный.

– Что ж, – промолвила наконец пожилая дама. – Вы не ошиблись ни в чем. Возвращаю вам потерю. Впредь будьте осмотрительнее, молодой человек.

Кармазин рассыпался в обильных и бессвязных благодарностях.

Когда они наконец оказались предоставлены себе и друг другу, Кармазин сказал:

– Положительно это какое-то чудо.

– Это не чудо, – поправил его Вергилин, – а цепочка последствий.

– Вы серьезно полагаете, что нужно было бросить камешек в пруд, чтобы кошелек вернулся ко мне? – сощурился Кармазин.

– У вас есть другие гипотезы? – Вергилин выставил перед собой пятерню и начал загибать пальцы. – Камешек упал в пруд. Достигнув дна, он разбудил рыбу, какого-нибудь там карпа, который в испуге кинулся к противоположному берегу и спросонья заглотил наживку у одного из рыбаков. Возле пляжа всегда кто-нибудь рыбачит, надеясь на авось… Рыбак, довольный подвалившей удачей, сматывает удочки и спешит домой, в лоно семьи, с категорическим требованием означенного карпа ему немедленно зажарить, невзирая на угрозу ихтиофтириоза, крустацеза или, страшно сказать, бранхиомикоза.

У Кармазина отпала челюсть.

– Его супруга, – с энтузиазмом продолжал Вергилин, – без большой охоты отправляется в ближайшую продуктовую лавку с тем, чтобы купить растительного масла и бутылочку беленькой. Согласитесь, нечасто случается, чтобы кормилец воротился домой с добычей! Но в лавке как назло закончилось масло того сорта, к какому хозяйка привыкла за годы продуктового разнообразия. Это раньше масло было одного сорта на все случаи жизни – подсолнечное, из сортов Передовик, Первенец и Саратовский 82… Садясь в трамвай, чтобы проехать пару остановок до универсама, хозяйка вспоминает, что нужно купить еще туалетной бумаги, сайру в собственном соку, хотя не очень понимает, какой у сайры может быть сок, йогурт внукам и бифидок себе. В задумчивости взгляд ее падает на трамвайные ступеньки. Там лежит кошелек. Ваш кошелек, который вы по рассеянности выдернули из кармана собственной рукой перед тем, как ухватиться за поручень. Ее первая мысль – опросить пассажиров. Но в салоне никого нет, и даже кондуктор ушел в кабину поболтать с водителем. Остается лишь подобрать бесхозную находку, что пожилая дама и делает, еще не ведая, что в силу общей предопределенности последствий на остановке встретится с нами… – Вергилин остановился и внимательно посмотрел на Кармазина. – Здесь я должен был бы сказать, что это всего-навсего шутка, а на деле все было иначе и намного проще, но я этого делать не стану.

– Вы сочинять не пробовали? – рассмеялся Кармазин чуточку покровительственно.

Вергилин ухмыльнулся и сказал ему с заговорщицким видом:

– Скамейка пуста.

– Что это значит? – рассеянно спросил Кармазин, снова и снова перебирая визитки, словно они составляли наибольшую ценность из всего содержимого кошелька.

– Ваш покойник удалился по своим делам, – пояснил Вергилин.

– Куда он мог удалиться? – опешил Кармазин.

– Но вы сами указали ему точный маршрут и обрисовали план действий, не так ли? – изумился Вергилин.

Звездное эхо

Всякий раз, как ребенок выбрасывает игрушку из своей колыбели, он вызывает возмущение в движении всех звезд во Вселенной. Джеймс Джинс

…Для планеты Роллит, издревле известной во всей цивилизованной Вселенной как «Жемчужина Мироздания», настала пора тяжких испытаний. Чудовищные по силе катаклизмы раздирали ее изнутри, круша в щебень некогда величественные горные хребты, обращая в зловещие пепелища зеленые ковры бескрайних лугов, выплескивая гигантскими волнами на хрустальные города побережий прежде ласковые воды лазурных морей. Тучи пыли и гари скрыли за собой бездонную бирюзу небес, и чистый кристалл солнца изредка пробивался сквозь них багровым глазом Веды. Роллитяне толпами покидали разрушенные города, унося с собой уцелевший скарб, в надежде обрести спасение в просторных до-линах, но находили одни лишь изрытые трещинами, вздыбленные землетрясениями пустыни да болота, кишащие выползшей из растревоженных недр ядовитой нечистью. По прекрасным когда-то, а ныне мертвым, подсвеченным огнями пожаров, искореженным непрекращающимися подземными толчками улицам рыскали хищники-трупоядцы. Древняя цивилизация роллитян уходила в прошлое. Лишь горстка ученых, замуровав себя в бронированных стенах орбитальных лабораторий, обреченно и самозабвенно запечатлевала в памяти холодных машин каждый миг разворачивающейся трагедии. Никто и не помышлял о том, чтобы доискаться причин рока, поразившего «Жемчужину Мироздания». Всеми руководил один порыв: сохранить знание, хотя бы крупицы его – с тем, чтобы донести до других, которые придут сюда позже, зловещее предупреждение… О чем?! О какой беде, подстерегающей мирные, идущие прямыми дорогами к совершенству разумные расы?

Быть может, те, другие, найдут ответ.

А на дальних орбитах, выжидая свой час, не торопя событий, уже замерли галактические стервятники – звездолеты таинственной, враждебной всему доброму и светлому, коварной и злобной империи Моммр…

* * *

Колобов нервно перевернулся с боку на бок, но ощущение неудобства не прошло. Ему было тяжко. Мешали руки, мешали ноги, сковывала движения постылая грудная клетка, колом застрял в теле чертов позвоночник. И лучше не вспоминать было о черепе, словно в насмешку гарротой стянувшем непомерно разбухший мозг. Во рту было то ощущение, о котором покойный дед Колобова мудро говаривал: «Быдто медведь насрал».

Спихнув с лица многопудовое одеяло, Колобов удумал было позвать жену Цилю, но трудно вспомнил, что третьего дня уехала она в отпуск, на юг. И если следовать элементарной логике, то, окажись Циля дома, уж наверняка не было бы прошлого вечера. Эта мысль радости ему не доставила. Она могла предвещать лишь то, что в холодильнике нет желанной бутылочки минералки «Арзни», даже и не пахнет ледяной простоквашкой в банке из-под съеденных намедни соленых огурчиков… пряных, при чесночке и перчике… в ядреном рассольце…

Колобов тихо застонал и разлепил неподъемные веки. Ему тут же захотелось смежить их вновь. Ну, если не навсегда, то хотя бы до приезда Цили.

Дело в том, что из этой суровой действительности на него надвигалось полное укоризны аскетическое лицо Дедушева.

– Вий чертов, – сказал Дедушев. – Убить бы тебя за твои дела.

Колобову стало запредельно плохо и жаль себя.

– За что? – прошелестел он, чуть не плача. – За какие дела?

– Ну что ты с собой творишь? – с озлоблением воскликнул Дедушев. – Ты ведешь безобразный, похабный образ жизни! Стоило жене исчезнуть – и ты словно с цепи сорвался!

Колобов с натугой приподнялся на своем одре.

– Тебе этого не понять, – уже связно произнес он. – Ты никогда не был женат. И не будешь. Такие, как ты, обречены на вечную свободу. Но они же ни хрена в этом деле не смыслят! Вот и ты, Дед, раб своей свободы, мученик ее. Бедолага.

– А ты, значит, подался в невольники?

– И этого тебе не понять. Как сказал мудрец, что имеем – не храним, потерявши – плачем. Дай закурить, а? Там, на столе.

– Не дам! – снова озверел Дедушев. – А вот в морду дам, и с удовольствием!

– Н-ну! – слабо изумился Колобов, подобрал, как сумел, прихотливо переплетенные конечности и почти сел. – А как ты это сделаешь? Кулаком или чем?

– Уж чем придется. Лучше вставай, не зли меня!

Дедушев был одержим идеей хоть как-то изменить мир к лучшему. Будто мир и так не хорош! Например, изобрести нечто этакое, способное осчастливить всех. Или пусть не всех, но многих. На худой конец, в масштабах родного города, где родился, вырос и обречен был умереть непризнанным. Надо было отдать ему должное: он боролся за счастье людское, не щадя ни окружающих, ни себя. С этим приходилось считаться.

– О, господи, – Колобов обхватил руками голову. – Ты что же, воспитывать пришел? Почти тридцать лет ты преследуешь меня своими рацеями. Будто я преступник какой, алкоголик или, там, гуляю безбожно. Тоже мне, прокурор!

– Я не прокурор, – промолвил Дедушев грустно. – Я твоя совесть.

– Ну и видок у нее, голубушки, – огрызнулся Колобов. – Брюки бы, что ли, погладила с прошлого сезона или ботинки почистила. А лучше бы купила новые.

– Ты на себя посмотри! – парировал гость.

– Не хочу. Вот умоюсь, щетину сниму, кофейцу вдену – тогда и посмотрю. И тебе покажу в назидание.

– Что ты делал прошлым вечером и ночью?

– Не надейся. Никакой клубники. Зашел в гости к Бабьеву, а там как раз четвертого искали для пульки. Ну и расписали мы ее, родимую. Естественно, под пивко…

– Послушай, Колобок, а тебе никогда не хотелось вместо пульки этой дебильной почитать хорошую книгу? По дому что-нибудь сделать? Вот у тебя плинтус отошел, кран течет на кухне. Замок на двери закрывается через раз, зато открывается на любой тычок.

– Поспорил бы я с тобой, – поморщился Колобов. – Насчет пульки-то. Большого потенциала времяпрепровождение. Не хуже шахмат! Да голова трещит. Замок я, разумеется, починю. Авось по утрам не доведется видеть твою скисшую вывеску. А книги… Что их читать? Уж очень много пишут, да и заумно: всего не перечтешь, а что прочтешь – не поймешь.

– Так думать же надо читаючи! Головой, а не хребтом, как бронтозавр. И вообще, думать полезно. Вон ты вчера пять кусков в преферанс оставил…

– Ни фига! Только штуку!

– Неважно. В общем, время ты попусту растранжирил, псу под хвост, драгоценное свое жизненное пространство урезал. Да еще накурился под завязку, пивом пропитался, а утром встать без посторонней помощи не можешь. Ведь твоему организму, Колобок, такие кувырки уже противопоказаны, ресурс-то повыработан.

– Что тебе за дело до моего ресурса? За свои беспокойся!

– Не мне одному дело. И некоторым другим.

– Кому это «другим»? – насторожился Колобов.

– Тебе ничего не говорит такое слово – «Роллит»?

– Лекарство какое-нибудь, – осторожно предположил Колобов.

– Отнюдь, – прокряхтел Дедушев, с натугой водружая на прикроватный столик некий агрегат, весьма схожий с донельзя ободранным и раскуроченным портативным телевизором старинной модели. – Понимаешь, Колобок, задумался я как-то о причинно-следственных связях…

– Сразу видно: не о чем человеку думать, – съязвил Колобов.

– Долго думал, все утро, – продолжал Дедушев, не реагируя. – И вдруг понял, что все в нашей Вселенной накрепко увязано. То есть ничего нельзя сделать без последствий космического масштаба!

– Ещё бы, – не унимался Колобов. – Вот я ночь не спал – зато полдня продрых, благо выходной.

– А связи-то непростые! Они – ох, какие сложные, от атома к атому, да лавиной – от атома к звезде. Как эхо в горах: ты крикнешь из баловства, а со склона оползень стронется, целое селение в пудру сотрет. Так и во Вселенной: тянутся нити, перекрещиваются, сплетаются в сеть. Дернешь за одну – звезда качнется. Звезда качнется – Галактика дрогнет!

– Что-то не пойму, при чем здесь я.

– А при том, что я сконструировал прибор, который эти нити отслеживает. И выдает на телеэкран визуальную информацию с другого их конца. И знаешь, что получается?

– Что?

– То, что все мы – каждый человек на нашей планете – связаны этими ниточками с целыми галактическими объектами. Со звездами, с шаровыми скоплениями, с туманностями! Причем каждый наш поступок проецируется на соответствующий объект и влечет за собой изменение в его состоянии. Я же тебе говорю: эхо, только не горное – звездное!

– Подожди, – Колобов помотал дурно соображающей головой и скривился от боли. – Выходит, что же? Я поднял руку – а там, в Галактике, катаклизм? Я чихнул – а какая-то звезда, про которую я и не слышал ни разу, пятнами покрылась?!

– Примерно так, – согласился Дедушев. – Ну, если ты руку поднимешь, ничего особенного не произойдет. Вот если ты эту руку сломаешь – нехорошо будет. А теперь представь, как аукнулось твое вчерашнее похождение планете Роллит, с который ты, злодей, завязан!

– Роллит, – пробормотал Колобов. – А где это?

– Зачем тебе знать – где? – рассердился Дедушев. – Не задавай вопроса – где, спрашивай – как!

Он ткнул пальцем в затерянную среди переплетения проводов кнопку, и экран мгновенно, без предисловия, заволокло черным дымом, сквозь который прорывались языки багрового пламени.

– Ой, блин, – сказал Колобов растерянно. – Как же там жить-то?

* * *

…Силы Соединенного Разума Галактики услышали зов гибнущей планеты слишком поздно, чтобы вмешаться в раздирающие твердь «Жемчужины Мироздания» процессы: пусть не погасить – хотя бы ослабить взбунтовавшуюся стихию. Но и теперь, когда разрушение зашло чересчур далеко, не все еще было потеряно. На огромных звездолетах тысячепарсековыми прыжками к агонизирующему миру спешила помощь. Пища, медикаменты, саморазвивающиеся из эмбрионов временные жилища, генераторы энергии – все это в сопровождении добровольцев-специалистов, готовых пожертвовать собой во имя спасения братьев по разуму.

Но на подходах к окутанной дымом и пламенем планете Роллит спасатели были вынуждены остановиться. Они натолкнулись на мощную, почти непреодолимую преграду – барьер из силовых полей, воздвигнутых пришельцами из империи Моммр. Стервятники не хотели, чтобы кто-то посягал на их добычу.

Откуда возникла эта цитадель мрака – никто не знал. Не было известно ни единого случая благоприятного исхода контакта с имперцами – все встречи заканчивались неспровоцированными нападениями, гибелью одной стороны или бегством другой. Ходили слухи, что это была странная, противоестественная раса полулюдей-полуроботов, запрограммировавшая себя на уничтожение всего немоммрского, существующая по жутким законам воплощенной в реальность формальной логики. До открытого противоборства дело пока не доходило – с могуществом Разума нельзя было не считаться. Но и Моммр не стояла на месте, тайно, скрытно наращивая свою мощь, чтобы однажды бросить вызов остальной Вселенной.

Неужели настал этот страшный миг?

Если в Галактике разразится война, никто уже не придет на помощь роллитянам. Не до отдельных планет будет, когда речь зайдет о судьбах целых звездных систем.

Как, из каких сокровенных источников черпала империя Моммр свою злую силу? И что можно предпринять для ее скорейшего обуздания? Да и возможно ли это теперь вообще, перед лицом катастрофы на Роллит?..

* * *

Ровно в семь часов внутри безотказного, давно и тщательно отлаженного организма Олега Олеговича Вольфа сработал невидимый, но раз и навсегда заведенный будильник. И хотя был выходной, не имело никакого смысла отступать от изначально установленного распорядка дня – да и всей жизни.

Не вставая, Вольф сделал несколько дыхательных упражнений из арсенала всемогущей йоги. Затем поднялся, накинул махровый халат и прошествовал в ванную. Смахнув с красивого, мужественного лица остатки сна, вернулся в спальню – настал черед гантелей и велотренажера. На исходе четвертого десятка лет Вольф не изменял установленному некогда порядку. После получасовой гимнастики последовали холодный душ, обтирание жестким полотенцем для стимуляции кровообращения и еще несколько йоговских асан – против единственно досаждавшей Вольфу близорукости. Стоя перед зеркалом и снимая жиллетовским станком пену со щек, Вольф спокойно изучал себя – это было не самым худшим из каждодневных ритуалов. Ни морщин на высоком, с залысинами лбу, ни седины в ровно уложенных прядях волос. Впереди еще три-четыре десятилетия полноценной творческой жизни. Несколько публикаций, монография, докторская диссертация. Затем – перевод в Москву, лаборатория в институте или, чем черт не шутит, директорство. Биография Вольфа напоминала ему, да и окружающим, вектор, устремленный в будущее, не подверженный ни отклонениям, ни даже случайным возмущениям. Житейские соблазны, пустое времяпрепровождение, пресловутый «прекрасный пол» – все тлен, все избыточная информация. Следовательно, вектор Вольфа несся мимо.

В крохотной кухоньке Вольф сам приготовил себе чай и бутерброды. Сам же и съел. Сам же и вымыл посуду. Затем, сбросив халат, облачился в изысканный финский костюм и не упустил надеть галстук, хотя и знал, что на улице зной. Посмотрел на часы – без четверти девять. Он как раз поспевал к открытию публичной библиотеки. Интернет интернетом, но не все еще первоисточники положены на цифру… Подобрал в прихожей заблаговременно уложенный атташе-кейс, проверил перед зеркалом центровку галстучного узла и аккуратность пробора. Опустил на глаза забрало темных очков с диоптриями. Полный порядок.

На лестничной площадке Вольф едва не столкнулся с соседкой сверху. Звали ее, кажется, Анжелика – нелепое, заимствованное из дешевой беллетристики имя, свидетельствовавшее о духовной бедности родителей. Но сама Анжелика была хороша, пусть даже и с легким налетом вульгарности – чуть гуще тени на веках, чуть больше помады на губах, чуть сильнее беспорядок в прическе, чем того требуют каноны безупречного стиля. И шифоновое платье чуть короче, нежели подобает замужней женщине. Хотя и молодой, красивой и бездетной. А муж Анжелики, неопределенных занятий субъект по фамилии Медведков, был пьяница и бытовой дебошир. Вероятно, руку на жену не раз поднимал. Мстил ей за красоту? Вполне в его духе.

Анжелика вскинула взгляд колдовских зеленых глаз на Вольфа, и тому почудилось в них нечто вроде просьбы. О чем? Он не знал. Губы Анжелики шевельнулись, прошелестев невнятное приветствие, и застыли, как если бы она вдруг задумалась, не заговорить ли с этим холеным, благополучным, живущим в недоступных для нее сферах мужчиной, словно сошедшим с киноэкрана на не так чтоб очень опрятную лестничную клетку. Но они не были коротко знакомы, и поэтому сработали условности подъездного этикета: Анжелика молча отвела глаза.

Вольф посторонился, пропуская женщину, и чуть кивнул. В его отлаженной, настроенной на десятилетия душе-программе наметился непредвиденный сбой. Но Вольф легко подавил его в зародыше. Если когда-нибудь он позволит собственной голове закружиться, то, разумеется, по поводу женщины из своего круга, чтобы гарантирована была полная общность интересов и увлечений. И, безусловно, свободной. Анжелика была чужда науке: она работала чуть ли не продавщицей в овощном магазине. И к тому же состояла в зарегистрированном браке, хотя Вольф и не мог одобрить образ жизни ее супруга.

На улице он задержался, чтобы купить бутылочку минеральной в уличном киоске. Пересчитывая сдачу, ненароком покосился на окна своего дома. Как странно – в одном из них, прижавшись к стеклу щекой, стояла Анжелика.

* * *

– Врешь, – сказал Колобов без особой убежденности. – Ты все мне наврал. Я тут ни при чем. Это анимация, три-дэ-рендеринг. Или гадовский блокбастер, ты их с пиратских торрентов снимаешь, лицемер несчастный.

Он сидел за кухонным столом, слепо тычась носом в литровую чашку с кофе. Всклокоченный, весь в порезах – рука во время бритья ходила ходуном.

– Дурень, – сказал Дедушев. – Где я возьму денег на канал такой ширины? При моей-то зарплате!

– А нигде. Ты втихаря хакнул провайдера. А теперь врешь.

– Хорошо. – Дедушев хлопнул ладонью по костлявому колену. – Уговорил. Проведем эксперимент. Я оставляю свой телевизор включенным, а ты сейчас умышленно причинишь какой-нибудь ущерб своему бесценному здоровью. Или совершишь неблаговидный поступок. А потом мы вместе поглядим, что станется с Роллит. Не могу же я, в самом деле, в собственной, как ты полагаешь, анимации предвидеть твои грядущие свинства!

– Что ж такое придумать? – неуверенно спросил Колобов. – Может, своровать что-нибудь?

– Валяй. Своруй у меня кошелек, там сотня с мелочью.

Дедушев развернулся задним карманом брюк в сторону Колобова и сделал вид, что не обращает на того ни малейшего внимания.

– А как же эти чудики? – пробормотал Колобов. – Они же там совсем погорят.

– То-то, осознал! А то не верил… Все только о себе и думаешь, а тут в твоих руках судьба целого мира!

– Что же мне делать? Крылышки из кисеи ладить? Стать активистом Общества спасения на водах? Или организовать Союз борьбы с компьютерными играми в рабочее время? Пользуешься ты. Дед, моей доверчивостью и впечатлительностью! А мне и без тебя тошно.

– Понятно, отчего. Во-первых, тебя совесть проснувшаяся гложет, а во-вторых, работает обратная связь. Ты взбаламутил роллитянам планету, а их страдания отраженным эхом будоражат твой организм. А как ты жил раньше, пока жена дома была?

– Ну, как, как… Нормально жил! Дом, работа, дом, работа. В общем, все так живут. Ну, в кино сходишь иной раз. На природу в выходные смотаешься… Скучновато, наверное.

– Вот и роллитяне так же существовали. Ровно, стабильно, без взлетов, но и без закидонов. Их планета не стала для галактики источником новых идей, научных открытий. Она была просто красивым курортным местечком.

– Выходит, я неправильно жил?

– А ты что же, всерьез полагаешь, будто от тебя есть какая-то польза? Оттрубил свое с восьми до семнадцати, погонял в своей лаборатории пасьянс на экране, в сортире покурил, а кончил смену – рога в стену. Это тебе польза от такого способа существования, а не обществу. Ты сам залез в житейский тупик и целую планету туда же заволок. Попробуй на моей планете Идеант разразись катаклизм, они его живо в узду заберут, да еще к делу применят!

– Что, и у тебя есть планета? – ревниво спросил Колобов.

– У всех, – спокойно ответил Дедушев. – Я же говорю – все мы связаны со звездами незримыми узами родства. Только не чувствуем за собой ответственности. Вот как ты!

– Я… – Колобов понурился. – Что я? Я-то уже того… Чувствую.

Он сгреб со стола грязную посуду и понес в мойку. Его одолевали непривычно тяжелые, объемные мысли. О Вселенной, о звездах и планетах. О судьбах цивилизаций.

– Надо их как-то выручать, – сказал он в унисон своим думам. – Что бы тут этакое изобрести? А, Дед?

– Курить брось, – посоветовал тот. – Кран почини. Плинтус прибей. Полы пропылесось. Живешь в некомфортных условиях, а у них там мантию лихорадит.

Колобов сходил за разводным ключом.

– А этот твой Идеант, – сказал он. – Он далеко от моих?

– Порядочно. Да только расстояние здесь не помеха. Если хочешь знать, идеантцы давно уж к твоим прилетели. И аморайцы. И найвиане – это Веры Лисичук из техбюро планета.

– Как же, как же. Комсомолка, спортсменка, просто красавица!

– Не ерничай. Правильно живет девчонка, потому и планета у нее правильная. Так вот, все мы уже там. Только высадиться не можем.

– Опасаетесь? – с неодобрением спросил Колобов.

– Вовсе нет. Барьер там, Колобок. А за барьером – боевые звездолеты.

– Чьи? – Колобов от изумления упустил на пол истрепанную прокладку. – Кто посмел?!

– Есть такая пакостная сила в Галактике – империя Моммр. Темная сила. Живут по нелюдским законам. Для себя-то, наверное, тоже правильно, да только получается, что окружающим – во вред. Никто с ними не может договориться, а они не хотят. Думают, будто лишь они одни – истинно прогрессивная цивилизация, а все прочие – выродки. Вот они-то и дожидаются, когда Роллит дотла выгорит.

– Все же я чего-то не понимаю, – сказал Колобов. – Ты говоришь, происходящее там – лишь проекция наших поступков на галактические процессы. Роллит, то есть я, допустим, гибнет. Идеант, то есть ты, спешит на помощь. Все как будто сходится: ты сидишь здесь и давишь на мою размягченную психику. Но почему там очутились какие-то найвиане?

– Никаких парадоксов. Верочка Лисичук давно к тебе неравнодушна, это видят все. Кроме тебя, естественно, потому что ты слишком ленив, чтобы на работе думать о чем-то, помимо обеда и получки. Вспомни: разве не предлагала она тебе вступить в общество любителей бега? А в турпоход на сопки не зазывала разве? А в театральный кружок?

– Было, – нехотя согласился Колобов.

– И заметь: все это не потому, что она вознамерилась отбить тебя у жены. Подобная мысль чужда ее нравственно цельной натуре. Просто ей невыносимо видеть, как ты, неплохой, в общем-то, мужик, тратишь себя по пустякам.

– Дед, – вдруг встрепенулся Колобов. – А давай тебя на ней женим!

– Псих! – обиделся Дедушев.

– А эти… Как их?.. Аморайцы? Они кто?

– Твоя жена Циля.

– Ну, ты даешь!

– А что тут удивительного? Вот она уехала и сейчас там, на юге, вместо того, чтобы развлекаться на всю катушку, места себе не находит. Как-то ее ненаглядный, чем-то он сейчас питается, и кто же за ним, разнесчастненьким, приглядывает? И вообще у меня есть сильное подозрение, что она тебя элементарно любит.

– Верно, – горделиво сказал Колобов. – Цилька у меня такая. Баба что надо. Тогда последний вопрос: кто стоит за этими гадами из империи Моммр?

– Ни за что не угадаешь!

– Неужто Бабьев? Сильно он вчера пасовал на трех тузах против меня.

– Мелкая, ничего во Вселенной не значащая планетка Шушуга, куда свозят всякий галактический хлам, если ему не найдется иного применения.

– Ежикян? На техсоветах все время на меня тянет.

– Газопылевая туманность без всяких перспектив на планетообразование!

– Сдаюсь, – Колобов поднял руки кверху. – Не иначе, как сам шеф Пентагона.

– Вольф.

– Кто-кто?!

– Вольф. Надёжа наша и светило, без пяти минут доктор наук, обладатель самых твердых моральных устоев во всем нашем славном институте, да и в городе тоже.

– Быть того не может! Он же такой положительный, что его в электролизе можно использовать вместо анода!

– Вот именно. Недавно он имел беседу с директором о необходимости сократить штаты и перейти на новую систему премирования. Предлагал, в частности, упразднить вашу лабораторию, свернуть тематику, а фонды передать на более перспективные разработки.

– Но ведь, если по совести, правильно же предлагал!

– Неправильно, Колобок. Беда не в вашей тематике, а в том, что вы ее завалили. Ваша работа, доведи ее кто-нибудь до ума, ничуть не плоше того, чем занят Вольф. Но он будущего за ней не видит, не знает людей, которые бы ваш завал расковыряли. И поэтому не без оснований полагает, что его личная синица в руках полезнее вашего убогого заморенного журавля.

– Вообще-то есть в нем что-то от автомата, – заметил Колобов раздумчиво. – Поговаривают, он никуда, кроме библиотеки, не ходит.

– Ходит, – возразил Дедушев. – На теннисный корт. Полезно для здоровья, а здоровье нужно для реализации его, Вольфа, замыслов. Кто же, в самом деле, будет двигать науку? Не ты же, куряка и лентяй. Не мусорный же Бабьев, не Ежикян газо-пыльный. Он, Вольф.

– Мом-мра, – с ненавистью сказал Колобов.

* * *

Домой Вольф вернулся необычно рано. К его разочарованию, в ущерб традиционному распорядку библиотека оказалась закрыта на санитарный день. Что бы это могло значить – санитарный день в библиотеке? Травля книжных червей инсектицидами? Поголовная вакцинация обслуживающего персонала противостолбнячной сывороткой? Так или иначе, планы изучения научных раритетов пошли прахом. В плотном жизненном графике Вольфа внезапно образовалась четырехчасовая прореха.

Он не торопясь избавился от прокаленного солнцем пиджака, ослабил узел галстука. Прошелся по комнате, ведя пальцем по книжным переплетам, втрамбованным в стеллаж, от стены до стены – пыли набралось преизрядно. Ткнул все тем же пальцем в клавишу угнездившегося под письменным столом системного блока. Тот с готовностью вышел из спячки и высветил на экране двадцативосьмидюймового монитора приглашение к игре в «Лабиринт смерти». Что ж, даже Олег Олегович не чужд был мелких слабостей. В этой игре жизни Вольфа ничто не угрожало: он в два счета достиг Черных Ворот, отягощенный добытым в схватках с подземной нечистью золотом, быстренько разделался с жутковатым Безымянным и его демонами. Выслушал исполненную в его честь пафосную мелодию – как и вчера, и третьего дня, и месяц тому назад.

Вольф сел за стол, придвинул поближе клавиатуру и уверенно выстучал заголовок: «К вопросу о…». Здесь он испытал некоторые колебания и, чтобы освежить в памяти личные творческие планы, вывел поверх текста окно органайзера с реестром проблем, о каких надлежало довести до широкой научной общественности его, Вольфа, личные соображения.

В прихожей коротко тренькнул звонок.

Кто бы это мог быть? Неужели снова собрание квартиросъемщиков? На гладком лице Вольфа мелькнула гримаса неудовольствия. Он не любил долгие и беспредметные обсуждения.

На пороге стояли два расхристанных субъекта. И оба положительно были знакомы Вольфу.

– Прошу прощения, – сказал первый, в мятой безрукавке, линялых джинсах и пыльных кроссовках, что мало согласовывалось с его далеко не юношеским обликом и уж никак не вязалось с выпуклым, через ремень, животом. От него отчетливо пахнуло отработанными пивными парами.

– Разрешите пройти? – спросил второй, туалет которого состоял из архаических кримпленовых брюк, бежевой сорочки под блеклым пиджаком, в каком хозяин его, очевидно, танцевал еще на выпускном балу в средней школе, и каких-то непотребных пегих ботинок. Под мышкой сомнительный субъект держал некий прибор, определенно напоминавший портативный телевизор с электронно-лучевой еще трубкой в жутком состоянии.

Первый, похожий на сильно запущенного интеллигента, работал в «тупиковой ветви» – лаборатории, целую вечность корпевшей над никому не нужной темой. «Кит на заклание, – отлаженный на все случаи жизни мозг Вольфа генерировал версии, тут же выдавая варианты поведения в возникшей ситуации. – Пришел молить о снисхождении. Отказать. Выпроводить и сообщить заму по науке. Всемерно ускорить прохождение докладной записки о реорганизации». Второй чем-то занимался в другом, тоже сомнительном, отделе с экзотическим названием «Полигон», где воплощались в металле и обкатывались отдельные прикладные разработки института. «За компанию с первым. Нес телевизор на свой «Полигон», чтобы отремонтировать в рабочее время с использованием институтских технических ресурсов. Нет, сегодня воскресенье. Значит, берет халтуру на стороне. Такие приборы в ходу еще в охранном бизнесе криминального толка. Инициировать комиссию по проверке использования материальных ценностей в отделе «Полигон». А пока обоих выпроводить».

– Чем обязан? – Вольф отступил на шаг, чтобы его не накрывало пивным выхлопом, и это позволило непрошеным визитерам просочиться в прихожую.

– По важному делу, – сказал второй и, неловко поклонившись, представился: – Дедушев.

– Колобов, – назвался первый. – По личному делу. – Он дурашливо хмыкнул и прибавил: – Каковое не терпит отлагательства.

Вольф с натугой прочистил горло и поправил очки.

– Что ж, прошу, – сказал он. – Однако я не располагаю достаточным временем, чтобы…

– Библиотека закрыта, мы только что оттуда, – сказал Колобов и с завистью поглядел на стол. – Это что у вас – «ай-семь»?

– Неважно, – ответил Вольф. – Слушаю вас.

Колобов сбросил кроссовки в прихожей, обогнул хозяина квартиры, будто напольную вазу, и плюхнулся в кресло. Дедушев, помаявшись, проследовал за ним и неудобно пристроился на краешке стула. Ущербный телевизор он бережно прижимал к себе.

– Вы что, смерти моей хотите? – неожиданно зловеще спросил Колобов.

– Не преувеличивайте, – сказал Вольф. – К сожалению, в нашем городе почти ликвидирована безработица, даже среди инженеров. На любом предприятии местной промышленности будут вам рады. Хотя бы на том же камвольно-суконном комбинате. Или в какой-нибудь, – он иронически улыбнулся, – охранной фирме. Но для научно-исследовательского института содержание целой лаборатории, а то и отдела, целиком состоящих из «подснежников», как мне представляется, есть непозволительная роскошь. Ваша тема устарела морально сразу после внесения в план!

– Ваши интриги с фондами меня не интересуют, – обрезал его Колобов. – Почему вы препятствуете звездолетам с планет Идеант, Аморайя и Найви прийти на помощь моей несчастной планете Роллит?

В руке попятившегося Вольфа возник смартфон.

– Не надо никуда звонить, Олег Олегович, – мягко промолвил Дедушев. – Я вам сейчас все обстоятельно разъясню.

– Вы недобрый человек, Вольф, – свирепо вклинился Колобов. – Вы связались с дурной компанией!

– Ты помолчишь наконец? – рявкнул на него Дедушев. – Тоже мне, ангелочек сыскался! Ведь из-за тебя и разгорелся сыр-бор!

– Дед, ты ничего не понимаешь, – огрызнулся тот. – На моем месте мог оказаться кто угодно. Роллит лишь случайная жертва. А скольких на своем веку эти стервятники из империи Моммр уже подмяли под себя?

– Каких момр? – требовательно спросил Вольф. – Что такое Роллит? Кто кого подмял? Я уже… – он глянул на часы, – пять минут жду вашего внятного объяснения, каковое, – Вольф, сколько мог, возвысил голос, – настоятельно необходимо! Ибо вы ведете себя недостойно и оскорбительно!

– Все дело в том, Олег Олегович, – сказал Дедушев, – что вы нехорошо живете. Будто в вакууме. Для вас нет людей вокруг, а есть лишь одни абстрактные функции. Топологические фигуры. Они либо способствуют достижению ваших целей, либо, напротив, препятствуют, И вы, соответственно, либо поддерживаете их существование в пространстве-времени, либо стараетесь свести их возмущающее воздействие к минимуму. Любыми доступными вам средствами. Более того. Если бы вы на сто процентов были убеждены в своей безнаказанности, то не остановились бы и перед насилием.

– Вы обвиняете меня в безнравственности, – холодно произнес Вольф. – Вы называете меня потенциальным преступником! Между тем я в своей жизни и пальцем никого не задел.

– Даже в детстве? – с любопытством спросил Колобов.

– В детстве бывало. Задевал.

– А с девчонками целоваться доводилось?

Вольф побагровел.

– Вы много себе позволяете, – жестко сказал он. – Я никому не разрешу подвергать меня подобным допросам!

– Ладно, ерунда все это, – отмахнулся Дедушев. – Куда страшнее то, что вы, Олег Олегович, существуете не по человеческим законам, а в среде некоторых, чисто формальных, логических ограничений. Люди так не живут. Так могут жить лишь программы в оперативной памяти компьютеров, – он кивнул на системный блок под столом. – И даже если сделать для вас исключение и воспринимать вас в качестве материализованной программы, то окружающее вас общество, людей, природу рассматривать в виде пространства виртуальных образов я категорически отказываюсь, и не просите. И вам не рекомендую.

– Может быть, вы потрудитесь как-то прояснить свои пока что голословные обвинения в мой адрес? – начал закипать Вольф.

– Извольте, – сказал Дедушев и, закряхтев, водрузил на журнальный столик перед собой телевизионную рухлядь, а грубый Колобов предвкушающе заерзал в кресле.

* * *

…Города планеты Роллит были разрушены до основания. В них бесчинствовал огонь. Толпы беженцев, скопившиеся в долинах, видели встающее во весь горизонт смрадное зарево. Кто-то разыскивал потерявшихся в сумятице домочадцев, кто-то отчаянно пытался навести хоть какой-то порядок, кто-то организовывал из врачей, лишившихся клиник, отряды первой – да и последней тоже – помощи.

И за всей этой бездной забот никто поначалу не обратил внимания на то обстоятельство, что губительные подземные толчки прекратились. Что ураганный ветер с ливнем не только валил с ног самых слабых, но и прибивал к земле тучи пепла, сносил с умиротворенных вулканов дымные шапки в океан. Что и океан больше не насылал цунами на избитые, изувеченные берега, напротив – с каждым часом отступал прочь, возвращаясь в очерченные для него пределы.

И когда в просвете низких туч внезапно вспыхнул краешек солнца, о существовании которого успели позабыть, – лишь тогда у несчастных роллитян возникла слабая тень надежды.

Имперские стервятники упустили из виду этот переломный момент. Им было не до того – полагая, что с Роллит покончено, они внимательно наблюдали за непрестанными попытками звездолетов Разума пробить дьявольский барьер. И ждали благоприятной возможности, чтобы вступить в бой.

На дальних от Роллит орбитах установилось шаткое равновесие сил добра и зла. Должно было произойти нечто, склонившее бы чашу весов в ту или иную сторону, вмешательство некой третьей силы. Это было неизбежно.

Незримое присутствие этой загадочной третьей силы первыми почувствовали выродки-киборги. Нельзя было назвать смятением то, что они испытали при этом. Но и безразличием – тоже…

* * *

– Это мистификация, – произнес Вольф, тщательно протирая очки. – Вот уж не думал, что в стенах нашего института может найтись место подобным шарлатанам, как вы, не имею чести знать вашего имени и отчества…

– Игорь Рюрикович, – вставил Дедушев.

– Должен признать, что мне неясны технические средства, какими вы достигли подобного зрительного эффекта. Хотя, конечно, средства графического моделирования уже добились впечатляющих успехов в своем развитии. Я вполне признаю за вами право на некоторое инженерное дарование, иначе вряд ли вам удалось бы задержаться на «Полигоне», где такое умельчество в чести. Что же касается тех целей, какие вы преследовали своей демонстрацией, то они мне предельно ясны. Вы хотите спасти реноме своего коллеги, а если выразиться точнее – соучастника. – Вольф с негодованием мотнул головой в сторону Колобова. – Но пусть у вас не останется никаких иллюзий на этот счет.

– Поимейте совесть, – сказал Колобов. – Или она не входит в число ваших программных установок? Гибнет целая цивилизация, а вы все сводите к мелочевке.

– Вы инженер, Колобов. Вы сотрудник научно-исследовательского института, что никак не является предметом гордости последнего. Но, тем не менее, вы обязаны отдавать себе отчет в полной невозможности подобных, с позволения сказать, феноменов. Что за метафизика такая – незримые, неощутимые для всей научной общественности, но в то же время легко обнаруживаемые и интерпретируемые этим убогим ящиком причинно-следственные связи? Пренебрегающие расстояниями, глумящиеся над скоростью распространения света в вакууме… Где, я спрашиваю, элементарное, известное даже школьнику запаздывание обмена сигналами? Ведь реакция на ваш поступок может воспоследовать там, среди звезд, через сотни, тысячи лет! А уж проинформированы о последствиях будете не вы, а ваши отдаленные потомки. Не говоря уже о мистической обратной связи, якобы выразившейся для вас в тягчайшем абстинентном синдроме.

– Вы, Олег Олегович, напоминаете мне лошадку в шорах, – задумчиво сказал Дедушев. – Нет, скорее ухоженного орловского рысака. В прекрасных шорах в заграничной оправе. Уперлись в актуальные постулаты физики и не желаете от них отступиться, как младенец от маминой ручки. Предельность скорости света в вакууме – лишь допущение, удобное для некоторых теоретических построений существующей науки. Меня это допущение не устроило, и я им пренебрег. Со временем на принципах внесветовой связи, заложенных в мой аппарат, будет построена новая теория относительности, а человечество прорвется к дальним звездам.

– И наткнется на ваших ублюдков, – прибавил Колобов. – На империю Моммр, то есть. Мы уж с Дедом похлопочем, чтобы до потомства было доведено, кому они должны быть благодарны за это счастливое соседство.

– В нашем институте порой происходят странные вещи, – проговорил Вольф. – Нередки, к сожалению, случаи соискания ученых степеней на недостойные темы. Под его крышей свили уютное гнездышко немало лишних людей. Гораздо чаще его сотрудники приносят своей деятельностью существенную пользу отечественной науке и производству. Но вот гениев, соразмерных Ньютону и Эйнштейну, ни в его стенах, ни вообще в пределах нашего города никогда не было.

– Я не гений, – честно признался Дедушев.

– Похвальная скромность, но вы меня не убедили, – отрезал Вольф. – Ни вашим страшноватым синематографом, ни горячими паранаучными доводами, сделавшими бы честь кружку любителей оккультизма и мистики. Пусть вам удалось склонить в свою веру этого человека, – он снова брезгливо кивнул в сторону Колобова. – Но я желал бы, чтобы на мне ваши экзерсисы прервались. Иначе я вынужден буду обратиться в соответствующие инстанции.

– Это на вас похоже, – схамил Колобов.

– Что мешает вам испытать мою правоту, Олег Олегович? – упрямо спросил Дедушев. – Совершите какой ни на есть естественный человеческий поступок и посмотрите, что произойдет с империей Моммр, а прибор я вам пока…

– Человеческий поступок? – усмехнулся Вольф. – С готовностью. Как человек здравомыслящий, я прошу вас немедленно покинуть мою квартиру, куда вас никто не приглашал. Оставьте меня в покое, пока я не обратился в полицию.

– Пошли, Дед, – сказал Колобов. – Этого киборга в галстуке тараном не прошибешь!

– До завтра, Олег Олегович, – вежливо проговорил Дедушев.

– Нет уж, избавьте меня от удовольствия еще когда-либо лицезреть вас.

– А нашу лабораторию не троньте, – уже с порога воскликнул Колобов. – Зубы обломаете. Мы вам нашу тему на поругание не дадим. Метаморфные структуры себя еще покажут!

– Благих начинаний, – ледяным голосом сказал Вольф и дверью вытеснил Колобова на лестничную площадку.

Ему пришлось проделать несколько дыхательных асан, чтобы вернуть утраченное спокойствие. С неудовольствием он отметил тот печальный факт, что на общение с двумя проходимцами было бездарно убито почти два часа. День начался неудачно, нехорошим оказалось и его продолжение.

Дедушевская пародия на телевизор все еще стояла на столике. К тому же она исправно демонстрировала Вольфу картины мнимого «звездного эха», призванного пробудить в нем некие фантастические, якобы чуждые его натуре человеческие чувства.

«Этот уродец пожирает электроэнергию, – подумал Вольф. – А мне потом придется платить из своего кармана». Он нагнулся, чтобы выдернуть вилку из розетки. И обнаружил, что никакой вилки нет и в помине. Да и шнура, кстати, тоже.

– Занятно, – процедил Вольф сквозь зубы. – Хотя и по-джентльменски. Внутренние аккумуляторы?

Он внимательно обследовал телевизор со всех сторон. Создавалось впечатление, что тот вообще не имел источника питания. Кинескоп был на месте, еще были какие-то рудименты трансформатора, останки схемы на транзисторах и лампах. Зато куда попало, вне всякой схемы, были впаяны куски явно чуждых здесь микромодулей. «Умельцы у них там, в «Полигоне», что и говорить. Затейники! Пыль в глаза пускать – тоже немалое искусство». Вольф нашарил на обломке передней панели выключатель и пощелкал им, надеясь, что весь этот мираж рассеется. Вместо того чтобы угаснуть, телевизор с садистской услужливостью сменил картинку – теперь это были не черные корабли-хищники, за безнравственное поведение которых якобы нес ответственность Вольф, а пейзажи гибнущей планеты Роллит.

– Оккультизм и мистика… – пробормотал Вольф.

Он не поленился сходить в ванную за резиновыми перчатками и подсел к хулиганствующему телевизору вплотную. Для начала он ощупал его сверху донизу в поисках еще каких-нибудь средств управления. Затем безжалостно отодрал от кинескопа все провода, какие только могли соединять его с мифической, неосязаемой органами чувств и, в чем особенно стыдно было сознаться, непонятной кандидату наук Вольфу схемой усиления и развертки. Но и абсолютно изолированный от чего бы то ни было кинескоп демонстрировал все те же задымленные, залитые лавой ландшафты Роллит. Вопреки же элементарной логике он охотно отозвался на щелканье никак с ним не связанного выключателя и снова ткнул в нос деморализованному Вольфу галактический натюрморт – настороженно зависшие в пространстве звездолеты империи Моммр.

Вольф вдруг совершенно отчетливо осознал, что если он сейчас не выключит телевизор, то сойдет с ума. И это будет очень некстати, потому что завтра – ученый совет.

За кусачками Вольф не пошел. Он принялся драть дьявольский прибор в клочья собственными руками. Допотопные лампы, триоды, микромодули полетели на пол. Тонко пели отрываемые провода в цветных пластмассовых одежках. Поднатужившись, Вольф выломал кинескоп из каркаса и, прижимая его к себе, на коленях отполз от руин агрегата в другой конец комнаты. Затем осторожно, одним глазком покосился на экран.

Черные тени галактических стервятников на фоне пыльно-багрового диска Роллит.

Рассудка Вольф, разумеется, не утратил.

«Ясно одно, – мысленно рассуждал он, сидя на полу и обсасывая уколотый о какую-то проволоку палец. – Компьютерная графика здесь ни при чем. И потому совершенно неважно, выключу я прибор или нет. Дела это не меняет. Корпус, схемы – антураж, все дело в кинескопе, но туда я не полезу. И вообще следует вернуть прибору его прежний вид. Но эксперимент необходим. Мне было сказано: нехорошо живу. А что в их понимании значит – жить хорошо? Критерии размыты. Существуют нормативные акты, некие нравственные устои. И я их не нарушаю. Я живу нормальной, правильной жизнью. Никому не мешаю… если мне никто не мешает. Любопытно, какой бы поступок мне следовало совершить, чтобы они назвали его естественным?»

За стеной на лестничной площадке послышался какой-то очень уж громкий топот, а затем немузыкальный женский взвизг. Вольф бережно отложил кинескоп и помотал головой, возвращаясь к реальности. Там, на площадке, продолжали топтаться, словно кому-то пришла фантазия сплясать зажигательный восточный танец в столь неподходящем месте. Затем женский вопль повторился.

Вольф поднялся и прошел в прихожую. Конфузливо морщась, прильнул ухом к двери.

– Сатана ты растреклятая! – услышал он голос соседки по площадке, престарелой женщины с богатым трудовым прошлым. – Налил шары! Не тронь бабу, а то живо полицию вызову!

– Я те вызову! – рявкнули в ответ. – Закройся и сиди, пока я и тебе не поднес!

– Господи, и когда же тебя, паразита, посадят? – запричитала соседка. – И когда ж ты башку себе своротишь на радость добрым людям? Ведь ни стыда у тебя ни совести, черт нетрезвый! Вот где ваххабит-то еще сыскался на нашу погибель…

– У-уйди, старая рухлядь! – заорал пьяный, глухо стукнула дверь, а где-то наверху снова заплакала женщина.

«Куда же смотрит общественность? – сердито подумал Вольф, с некоторым удивлением обнаруживая у себя скачок сердцебиения. – Адреналин поступил в кровь – ни к чему бы. Ничего, сейчас почтенная дама позвонит куда следует, и это безобразие закончится». Он повернулся было, чтобы уйти в комнату, к своим проблемам, и вдруг понял, что никому почтенная дама позвонить не в состоянии по причине слабого зрения и неладов с сотовой телефонией, отчего прошлой зимой неотложку для нее вызывать пришлось самому Вольфу. «Но дебошира надо унять, – решил Вольф. – Придется сделать анонимный звонок, хотя это и не в моих правилах».

– Ма-а-ама! – заголосила женщина.

Вольф с лязгом распахнул дверь.

– Немедленно прекратите хулиганство! – негодующе воскликнул он.

Медведков – ибо это был, конечно, Медведков – выпрямился во весь немалый свой рост и мрачно поглядел на Вольфа.

– Это еще что за хрен с горы? – спросил он тихо, но многообещающе. – Не слыхали такого, не видали…

– Кого вы там преследуете? – продолжал Вольф. – Потрудитесь найти зеркало и с его помощью убедиться в своем скотском подобии, прежде чем приставать к женщинам!

«Хорошо сказано, – одобрил себя Вольф. – Как на соискании. Но этот тип не оценит. Как бы внушить ему подоходчивее, чтобы он все понял и убрался?»

– А это не женщина, – зловеще произнес Медведков, надвигаясь. – Это мне жена. Это она тебе, небось, женщина, клизма ты очкастая.

– Как вы смеете?.. – начал было возвышать голос Вольф.

Тррах!.. Щелк!.. Звяк, звяк… Тяжелый и, должно быть, грязный кулак Медведкова врезался в лоб Вольфу. Темные очки слетели прочь и разбрызгались о бетонную стену.

– Коля! – закричала Анжелика откуда-то сверху. – Что ты делаешь?!

Ббух!.. Стук-стук-стук… Не менее весомый кулак Вольфа вопреки воле хозяина и чаяниям Медведкова влепился последнему в зубы, и тот покатился по ступенькам вниз, прямо в объятия участковому уполномоченному, вызванному кем-то из неравнодушных жильцов с других этажей.

«Зараза, – подумал Вольф, растерянно глядя на кровоточащие пальцы. – Оказывается, это больно – бить кулаком в лицо!»

И тут он вдруг осознал, что впервые за последние пятнадцать лет выругался.

* * *

Распростившись с Дедушевым, который был весьма огорчен результатами визита к патрону зловредной империи, Колобов сбегал в гастроном за минералкой. Поборолся с искусом прикупить сигарет – и здесь ему удалось убедить себя, что райские условия для роллитян тоже ни к чему, и некоторая острота ощущений пойдет им только на пользу. Держа в охапке четыре бутылки «Арзни» и блок «Винстона», он свернул на тропинку, что вела к дому. Про себя он именовал этот отрезок дистанции «Аллеей сфинксов» – главным образом из-за многочисленных старушек, дневавших и едва ли не ночевавших на скамейках на всем протяжении пути к подъезду, где ни один прохожий не мог бы укрыться от скрупулезного исследования и систематизации под перекрестным огнем их дальнозорких глаз.

Сегодня старушки настороженно и выжидательно молчали, глядя на Колобова. Напрасно он ломал себе голову, чем вызван такой нездоровый интерес к его персоне, и не учудил ли он вчера чего-либо нештатного, возвращаясь от Бабьева. Лишь подойдя к самому крыльцу, он догадался о причинах их повышенной боеготовности.

На самой последней скамеечке «Аллеи сфинксов» в полном одиночестве сидела крепенькая, будто молодая репка, красивая девушка по имени Верочка Лисичук. Наряд ее, разумеется, не мог пробудить в старушках ничего, кроме осуждения: белый, подчеркнуто просторный блузон плюс розовые, чересчур короткие даже по мнению Колобова брючки. И самое-то странное, что все эти модные нелепицы смотрелись на Верочке очень мило. Прямые соломенные волосы девушки были увязаны на макушке высоким жгутом. Верочка Лисичук делала вид, будто читала интересную книгу, но прикидываться она не умела. Да и книга-то в ее руках называлась «Живое и мертвое в индийской философии» – разве мыслимо такое читать юным девам?

Внутри Колобова что-то хрупнуло и оборвалось. «Неужели меня дожидается? Вот не было печали…»

– Верочка! – с живостью, более приличествующей бодрящемуся селадону, нежели научному сотруднику с восьмилетним супружеским стажем, пропел Колобов. – Какими судьбами в наших краях?

«Убить тебя мало, – мысленно ощерился он в свой собственный адрес. – Нет бы прикинуться шлангом и незаметно юркнуть в подъезд! Теперь-то уж Роллит накрылась бесповоротно. А собственно, чего я засуетился? Что же, мне теперь и с девушкой не поболтать, тем более – сотрудницей родного института?! Всего-навсего тесные контакты третьего рода между дружественными цивилизациями Роллит и Найви!»

– Здравствуйте, Вадим, – сказала Верочка. – Я загадала: если вы притворитесь, что не заметили меня, то я не заговорю с вами. А если наоборот…

– Ну, это уж чересчур! – разливался соловушкой Колобов. – Такой критерий страдает излишним либерализмом. Чтобы тебя не заметить, нужно быть слепым от рождения.

– Вы не пригласите меня в гости? – спросила Верочка и пошла пятнами.

– Приглашу, – сказал Колобов. – Если вы поклянетесь не открывать там своих очей. Я нынче не прибирался.

Пропуская Верочку вперед, он спиной ощутил нахлынувшую с «Аллеи сфинксов» волну осуждения.

– Вот, – донеслось до него. – Жена за порог…

– Все они нонеча таковы. А вот давеча бывало…

На лестнице и в прихожей Верочка упорно молчала, прижимая «Живое и мертвое» к себе, словно щит. «Ну и амбре тут у меня, – устыдился Колобов. – Как в гусарской казарме, или где они там жили». Проходя в комнату, девушка украдкой бросила взгляд на себя в пыльное зеркало. Как бы ненароком одернула блузончик, дотронулась до стянутого шнурком с двумя красными шариками соломенного хвостика на макушке.

– Веруня, хочешь кофе? – спросил Колобов с наивозможнейшей непринужденностью.

– Хочу, – промолвила Верочка. – Как тут у вас…

– Паршиво, ты имеешь в виду? Загажено? Да, имеет место. Но ведь еще полвоскресенья впереди, успеется навести глянец.

– Нет, не то. Я хотела сказать – уныло.

– Уныло? – Колобов развел руками. – А как должно быть в квартире одинокого, пусть даже временно, мужчины?

Тут он вспомнил внутреннее убранство квартиры Вольфа и устыдился вторично.

– Свинарник, конечно, – пробормотал он. – Пойдем, что ли, на кухню, там как-то уютнее.

– Хотите, я у вас тут подмету? – вдруг предложила Верочка. – И пыль сотру?

– Это зачем? – окончательно смутился Колобов. – Не надо этого!

Потом они сосредоточенно, самоуглубленно пили кофе.

– Вот начитаешься индийской философии, – попытался сострить Колобов, – умная будешь. Серьезная.

– Я не от этого серьезная, – промолвила девушка.

– А от чего?

Верочка молча уткнулась в чашку.

– Еще? – спросил Колобов.

– Нет, спасибо. Много кофе вредно.

– Да, на сердце плохо отзывается. А нам с тобой ой как нужны здоровые сердца.

«Не то фиг твои найвиане меня спасут», – добавил Колобов про себя, собрал чашки и понес их в мойку.

– Вадим, – сказала Верочка. – Давайте я вымою посуду.

– Нетушки. В этом доме привилегия мыть посуду навечно закреплена за мной. Никто так искусно не управляется с посудой, как мы, мужики.

Он покончил с чашками, махнул полотенцем по столу и сел напротив Верочки. Некоторое время они в полной тишине смотрели друг на дружку. «Что же мне с ней теперь-то делать? Самое умное – выпроводить как-нибудь. Дернула же нелегкая за язык. Или тряхнуть стариной, закружить девочке голову?.. Тоже, соблазнитель сыскался, бонвиван немаканный. На себя бы лучше посмотрел, да тошно небось».

– Так что у нас случилось, Верунчик?

– Что случилось? – медленно повторила она, словно с трудом вникая в смысл вопроса. – Ничего не случилось… Спасибо за кофе. Я, наверное, пойду. Уже поздно.

– Поздно?! – возопил Колобов. – Час пополудни!

– Мне в библиотеку.

– Так не работает же библиотека!

– Ну… все равно, я пойду, – Верочка решительно поднялась.

В прихожей она, упорно не выпуская из рук нелепую в сочетании с ней книгу, влезла в туфельки и принялась возиться с замком.

– А он у вас не работает, – сказала девушка с укоризной.

– Да я знаю, – досадливо произнес Колобов. – Как-то все странно…

– Ничего странного, – ясным голосом проговорила Верочка. – Я вас люблю.

Она испытующе посмотрела на Колобова, ожидая, что того ошеломит ее признание. Она не знала, что Колобов уже был подготовлен.

– Веруня, – сказал он ласково. – Ну зачем тебе это?

– А это всегда незачем. И некстати. Может быть, потому что сегодня воскресенье. И греет солнышко.

– Я же старый. Мне скоро тридцать пять. Я живу неправильно. Я ленивый. Я все время курю и говорю пошлости.

– Я знаю.

– Я женат. Моя жена – очень хороший человек.

– Знаю.

– И что же нам теперь делать?

– Ничего не нужно делать. Все будет по-прежнему. Я никогда больше не повторю вам этих слов и не приду в вашу квартиру пить кофе. Только вы будете знать, что я – вас – люблю.

– А зачем мне это знать?

– Понимаете, Вадим… Если мужчину любит только жена, значит, он действительно живет не очень правильно. Жена ведь знает его лучше, чем окружающие, она ближе всех к нему, а от окружающих он закрылся в своей раковине. Но если мужчину любят и другие женщины – тогда для него еще не все потеряно. Когда его любит слишком много женщин – тоже дурно. А две женщины – это, по-моему, в самый раз.

Верочка повернулась и быстро затарахтела каблучками по ступенькам. Ошарашенный Колобов плотно закрыл дверь, убрел на кухню и единым духом опорожнил бутыль минералки.

– Вот она, женская логика во всей красе, – хмыкнул он, расковыривая пачку сигарет. – А может быть, я и взаправду не такая уж мнимая величина, как привык думать о себе? И приучил к тому окружающих? С детства готовлюсь к пенсии, пижон…

Он с яростью затянулся и посмотрел на тлеющий кончик сигареты. Потом перевел взгляд на сияющее за окном небо. Внезапно он испытал странное чувство родства с этим огромным, чистым небом. Там, за этой слепящей голубизной, жила не чуждая ему Галактика. И он не был ей чужой.

– Гад Вольф! – сказал он решительно. – А тебя сколько женщин любит? Ноль целых хрен десятых?! Паразит… Закрыть нашу тему? Лабораторию разогнать?.. А дулю тебе!

Прервав его филиппики на полуслове, настойчиво зазвонил телефон. Колобов ткнул сигарету в угол рта и кинулся в комнату.

– Верочка! – заорал он в трубку. – Спасибо тебе, хорошая ты девушка!

– Это не Верочка, – после затяжной паузы ответили ему. – С чего ты взял, будто тебе может звонить Верочка? На кой ты ей сдался, старый сатир? Это я, Дедушев.

– Ерунда, – сказал Колобов беспечно. – Рано вы все на мне крест начертали, господа присяжные заседатели. Я еще поведу богатырским плечом и обращу ваш занюханный переулочек в просторную улицу светлого будущего!

– Ладно тебе, – скучным голосом сказал Дедушев. – Не блажи попусту. Жду тебя через полчаса. В парке Бессчастного возле ротонды.

– Зачем? – встрепенулся было Колобов.

Но Дедушев уже повесил трубку.

* * *

…Несмотря на всю скудость накопленной информации, обе противостоящие силы имели некоторое представление о своих противниках. Пусть это были косвенные, неподтвержденные сведения, но какую-то ясность они вносили. По крайней мере, понятно было, кто ждет тебя по ту сторону барьера, чем тебя встретит и куда уйдет в случае поражения. Звездолеты Соединенного Разума и империи Моммр использовали сходные принципы передвижения в пространстве и в силу общих законов эволюции создавались на основе родственных технологий.

Но никто не знал, даже вообразить себе не мог, что же такое эти загадочные Ччарр, откуда они пришли в Галактику, если ни на одной из планет не осталось никаких следов их зарождения, где и когда они проявят себя в очередной раз и в чем это выразится. В том, что они наделены интеллектом, мало кто сомневался – настолько разумны были их действия. Передвижения планет и подкачка гаснущих звезд в мертвых системах. Полная разрядка готовых взорваться и разнести вдребезги все окрест коллапсаров. Стабилизация сверхновых, уже вовсю разгорающихся. Да мало ли еще… И не было у Ччарр звездолетов – только сгустки энергии, трепещущие в сетях силовых полей, несущиеся неведомо откуда невесть куда.

Рой именно таких энергетических сгустков и пронесся ураганом между замершими в напряженном ожидании противниками, по самой кромке разделявшего их барьера.

И барьера не стало.

Промелькнувшие, будто призрачный след неведомой доселе, непознанной, фантастической ипостаси мироздания, Ччарр так же безмолвно канули во мрак. Понимали ли они то, что сделали? Ведали, в какой вселенский водоворот событий вмешались? И догадывались ли вообще о существовании в этой открытой для них во всех направлениях звездной пустыне кого-либо еще, кроме них самих – могучих, свободных, неподвластных ни пространству, ни времени?..

Звездолеты Соединенного Разума медленно, осторожно двинулись вперед – к закутанной в кокон кипящей атмосферы планете Роллит. В любую минуту с любой стороны могла последовать отчаянная, бессмысленная, беспощадная атака стервятников Моммр.

Но она не последовала.

Мертвенные, зловещие тени имперских звездолетов проплывали мимо, таяли позади. Они были недвижны. Не отвечали на запросы – как всегда. Но и не нападали.

Что с ними произошло? Неужели беззаботные Ччарр мимолетом, за какие-то доли мгновения уничтожили их экипажи?

Нет – чуткие приборы звездолетов Разума регистрировали интенсивный информационный обмен между кораблями-стервятниками. Похоже, им попросту не было дела до того, что происходило вокруг.

Не переставая строить самые невероятные догадки по поводу случившегося, спасатели устремились к многострадальной Роллит…

* * *

Угодив в участок полиции, Вольф утешал себя тем, что некоторое разнообразие впечатлений ему не повредит. Правда, ему все же довелось испытать несколько неприятных минут, когда увешанный мусором с пересчитанных им ступенек лестничного пролета Медведков воспользовался отлучкой участкового и принялся беззастенчиво клепать дежурному на Вольфа. Что он, Медведков, возвращался-де из гостей под ручку с законной супругой Анжеликой Юрьевной, был выпивши – конечно, самую малость, он свою меру знает… а в подъезде на него напал трезвый, а потому особо опасный, ибо руководствовался холодным расчетом, сознательно решивший бросить вызов рабочему классу в лице его, Медведкова, переродившийся, мать его всяко, интеллигент и отщепенец Вольф с преступной целью выместить свою космополитическую ненависть к патриотам и труженикам, а также предать публичному поруганию его, потомственного патриота Медведкова, потомственную патриотическую жену. Ну и не сдержал он себя, ответил на оскорбление. А если вышеперечисленный перерожденец в процессе его, пострадавшего за свою отчизнолюбивую сущность Медведкова, зверского избиения где-то обронил очки, то пусть пеняет на себя, пусть убыток возместит ему вашингтонский обком, а за нарушение конституционных прав трудящегося на отдых и брак нехай ответит по всей строгости российских законов. Рука дежурного сержанта потянулась за чистым бланком протокола, и этот жест обещал Вольфу мало хорошего. Запахло письмом в институт, проработкой, понижением, прикрытием тематики, урезанием ассигнований. Но тут в участок ворвались свидетели во главе с доблестной пенсионеркой, звали которую, как впервые за период соседствования с ней узнал Вольф, Ганной Григорьевной. Ситуация резко изменилась, и Медведков только успевал пригибаться под пущенными в него зарядами обвинительной картечи. Его положение усугубил отлучавшийся по своим делам участковый Избушкин.

– Какой ты труженик, Медведков, – сказал он устало. – Прыщ ты на теле рабочего класса. А за демагогию, за неправомерное употребление не относящихся к тебе высоких понятий, тобою обмаранных, я тебе дополнительно впаяю что смогу. Побитые очки возместишь гражданину потерпевшему из своего кармана. И вообще у нас с тобой разговор нынче предстоит особый, потому как сколько можно!

– Господин майор! – благородно вмешался Вольф. – Я хотел бы сделать заявление. – При этом его внутреннему видению неотступно являлся прекрасный лик рыдающей Анжелики.

– Лейтенант, – поправил его Избушкин. – Слушаю вас, гражданин потерпевший.

– Лично я не имею к гражданину Медведкову никаких претензий. Потому прошу освободить его из-под стражи.

– Дает интеллигент! – изумился Медведков.

– Это дело вашей совести, – мрачно сказал Избушкин. – Зато у государства есть претензии к гражданину Медведкову, и немалые. Так что все свободны, граждане, повестки вам будут разосланы. Медведков, я отпустил только свидетелей, а ты у нас нынче ответчик, потому сядь, где сидел!..

Потрясенный Вольф поплелся домой. Его жизненный вектор, сильно погнутый в результате недавних событий, уже не смотрел вперед, в будущее, горделиво и самоуверенно, а нелепо болтался и дребезжал. Внутри у Вольфа установилась странная холодная пустота, и эта пустота время от времени гнусно ёкала. Саднила рассаженная шершавым медведковским кулаком бровь. Окружающий мир без темных очков с диоптриями казался пугающе размытым, иррациональным. «Сбили с лошадки шоры, – горько думал Вольф, карабкаясь на свой этаж. – А лошадка и дорогу потеряла». Под ногами хрустели стеклянные брызги. Хрустело само пространство-время, недавно еще привычно четкое, понятное во всех его измерениях, обжитое, а теперь вдребезги разбитое грубым вторжением чуждой, потусторонней реальности.

У двери Вольф пошарил в карманах… и не обнаружил там ключей. Подобного с ним отроду не бывало. Чтобы выйти из дома и забыть ключи!.. Да ведь покуда он играл в графа Монте-Кристо в участке, у него из квартиры все вынесли! Мебель, утварь, тряпки, деньги – черт с ними, но книги и компьютер с памятью, которая уже давно была частью памяти самого Вольфа!.. Обливаясь холодным потом, Вольф толкнул дверь – та легко подалась. Он ринулся вперед, изнывая от предчувствий.

Все пребывало на привычных местах. Книги в стеллажах, компьютер на столе. Раскуроченный прибор Дедушева был рассеян по полу, кинескоп валялся в углу, зловеще мигая. Вольф достал из ящика стола запасные очки, приладил их на нос… В кресле у журнального столика очень неудобно, скованно, зажато сидела Анжелика.

Поскольку регламентирующая программа в мозгу Вольфа засбоила капитально и, судя по всему, надолго, он не нашелся, что сказать, и самым дурацким образом остолбенел с открытым ртом.

– У вас была не заперта дверь, – промолвила Анжелика низким, чуть хрипловатым голосом. – Я решила присмотреть за квартирой до вашего возвращения. Теперь вы появились, и я ухожу.

Она начала высвобождаться из своей сдавленной позы – словно античная статуя из бесформенного куска мрамора. Ёкающая пустота внутри Вольфа понемногу заполнялась чем-то густым и теплым, а сам он, ощущая противоестественную слабость в коленях, сползал вдоль стены на случившуюся весьма кстати банкетку. Не окажись банкетки – так и стёк бы прямиком на пол.

– Вы… очень красивая, – пробормотал он. – Вы хотя бы подозреваете об этом?

– Подозреваю, – просто сказала Анжелика. – У вас много книг. Я уже отвыкла от такого количества. Лем… Азимов… Гарднер… Колмогоров… Когда-то я читала все это. Когда-то… тысячу лет назад, – она провела пальцем по пыльным корешкам. – Вы давно их не доставали. Почему?

– Это… – произнес Вольф, не отрывая от нее взгляда. Ему не хотелось говорить о книгах. В голову лезли совершенно иные вещи. – Это базис. Фундамент. А я давно уже возвожу свои стены.

– Мне не пришлось достроить даже фундамент, – продолжала Анжелика. – Четвертый курс университета. Случайная встреча. Пылкая, вулканическая любовь с первого взгляда. Пусть все летит в тартарары, с милым рай и в шалаше!.. И вот я здесь, в шалаше – и милый бродит где-то рядом. Да только рай не удался.

– Почему так обреченно, Анжелика? Все еще можно исправить.

– Кино, – усмехнулась она. – Или дешевая производственная проза из старых литературных журналов. Ничего и никогда нельзя исправить. Для этого нужно вернуться в свою молодость, а машина времени пока еще не придумана. Мне уже тридцать пять. Студентка из меня не получится – я не хочу знаний. Я разучилась их хотеть. Зато я научилась обвешивать покупателей, зажимать сдачу и припрятывать кой-чего для дома, для семьи. И ругаться с целым светом – с теми же покупателями, с грузчиками, с завсекцией. Вот это наука, ни в одном университете ее не преподают!.. Зачем я говорю это вам? Наверное, потому, что мы сосуществуем в параллельных пространствах, которые никогда не пересекутся. Вы чужой, вы из антимира. Сегодня какое-то совершенно ненормальное воскресенье. Но завтра будет обычный понедельник, и все пойдет по старой накатанной колее. Вы умчитесь по своей трассе в антимир, а я поковыляю по своему бездорожью в постылый, провонявший овощной гнилью магазинишко. И вы забудете мои слова, да и меня тоже. А мне будет легче: я на миг соприкоснулась с тем, что когда-то потеряла. Побывала в своем пространстве… куда уже больше ни ногой.

– Вы любите его?

– Люблю? Иногда я мечтаю, чтобы кто-нибудь из нас умер. Но ничего не происходит, и не произойдет. Он даже в тюрьму угодить не способен, не тот склад характера. Он у меня прирожденный мелкий хулиган. Вечером он вернется из участка, повалится мне в ноги, будет каяться, клясться, что с понедельника все пойдет иначе, будет просить прощения. И я его прощу. Что же мне с ним делать еще? А потом наступит понедельник… такой же, как и все понедельники в этой жизни.

Вольф сидел в своем углу, таращился на Анжелику и понемногу терял остатки рассудка. С каждым мигом она изменялась – прямо на его глазах. И он уже начисто забыл свою обычную отстраненность, замешенную на непреходящем самоанализе, потому что Анжелика была прекрасна и делалась все прекраснее, попирая своей красотой все допустимые пределы совершенства. И ничего не было в ней вульгарного, и встрепанные черные волосы были ей к лицу, и потеки туши на щеках ее не уродовали, и платье вполне уместно не скрывало ее стройных ног. И засбоила вольфовская душа-программа, и увязался в морской узел вольфовский жизненный вектор, и вся эта прежняя ерунда пошла прахом.

– Вы знаете, Анжелика, – проговорил Вольф. – Сегодня с улицы пришли два человека и сказали мне, что я неправильно живу. Я не поверил им, а они мне доказали это как дважды два четыре. Я их прогнал, потому что все равно не поверил. И когда они ушли, жизнь принялась мне вдалбливать их доказательства с бешеной силой. Я даже пострадал, – он осторожно потрогал ссадину. – Все мы живем не очень правильно. У кого-то рассогласование больше, у кого-то меньше. А кто-то, как я, не хочет верить в свою ошибку. И упирается, охраняя вектор своей жизни, устремленный в темноту. В антимир. Потому что привык, потому что удобно!.. Человек не может правильно жить в вакууме, в пространстве, не заполненном другими людьми. Обидно, что понял это, когда молодость, в общем-то, миновала, когда на голову вот-вот рухнет пятый десяток, и столько лет прошло впустую. Нет, разумеется, что-то сделано, что-то достигнуто – но какой ценой! И цена высока не столько для тебя самого, сколько для окружающих. У меня нет друзей. У меня есть только оппоненты!

– У меня тоже, – сказала Анжелика. – Только продавцы и покупатели. И муж, сосед по шалашу.

– Я ничего не смыслю в людях! – произнес Вольф с ожесточением. – Они для меня – функции, я не вспоминаю о том, что у каждого из них есть не только настоящее, но прошлое и будущее! Ко мне пришли двое, они хотели мне помочь, а я принял их за прохвостов, преследующих свою мелкую выгоду! Каждый день я видел вас на лестнице, но никогда не думал о вас иначе как о продавщице овощного магазина и жене люмпена! Мне и в голову не приходило, что вы двигались по жизни тем же путем, что и я, но мы трагически разминулись на каком-то перекрестке. Нужно что-то менять!

– Да нужно ли?

Анжелика шла к нему через всю комнату, а ему казалось – плыла, потому что у него кружилась голова, вокруг рушились стены, проваливался в преисподнюю пол под банкеткой, раскалывался и возносился в безвоздушное пространство потолок. Анжелика подошла совсем близко, ладошкой провела по его щеке, осторожно коснулась боевой раны возле глаза.

– Больно? – спросила она тихонько.

– Ничего. Иногда бывает полезно испытать боль – впервые за много лет…

– Это воскресенье, – шептала Анжелика, гладя его по голове. – Сумасшедшее воскресенье. Все кувырком, потому что мы изо всех сил стараемся воскреснуть для новой жизни. Такой уж это день. И ничего-то у нас толком не выходит… Вот оно закончится, и все пойдет, как и шло. И ничто не изменится.

– Я так не хочу, – бормотал Вольф. – Я хочу, чтобы изменилось. Я жил неправильно. Я спутался с дурной компанией… империей Моммр… звездное эхо… обратная связь…

Он чувствовал себя маленьким и слабым. Ему было жаль себя, несчастных роллитян, жаль всех несчастных и обездоленных во Вселенной. Жаль – и много больше, нежели просто жаль – Анжелику. Ему хотелось плакать, отчего – он не понимал, хотя еще недавно ему мнилось, будто он понимает все на свете.

«Анжелика, что вы станете делать, если я скажу вам, что люблю вас?» – «Ничего не стану делать. Просто не поверю. Так не бывает». – «А вы знаете, как бывает?» – «Наверное, знаю». – «Нет, не знаете. И никто не знает». – «Но вы этого не скажете. Потому что я замужем. И сейчас пойду домой, к мужу». – «Я скажу. Только соберусь с силами – и скажу. А потом идите куда угодно». – «Зачем вам это?» – «Это всегда незачем…»

Где-то на другом краю плоской Земли аварийной сиреной взвыл телефон. Вольф вздрогнул и открыл глаза. Анжелика тоже вздрогнула и отстранилась. «Зачем? Ну зачем он звонит? Я ни с кем не хочу разговаривать, кроме нее».

Вольф поднялся, прошел к телефону, снял трубку.

– Олег Олегович? – спросил кто-то малознакомый.

– К вашим услугам.

– Это Дедушев. Тот самый. Я прошу вас о встрече, прямо сейчас. Дело чрезвычайной важности. И прихватите с собой прибор. Он, должно быть, сильно вас стесняет.

– Я не могу… сейчас.

– Потом будет поздно. Приходите в парк Бессчастного, к ротонде. Я жду вас…

В трубке запищало.

Вольф беспомощно обернулся к Анжелике.

– Мне надо уйти, – сказал он. – Ненадолго.

– Конспиративная встреча? – спросила она с вымученной улыбкой.

– Я прошу вас, – промолвил Вольф. – Нет, умоляю. Дождитесь меня здесь. Я еще не все сказал вам. И потом, – он собрал остатки душевных сил, чтобы соврать более или менее правдоподобно, – я потерял ключи от квартиры, а за ней нужен постоянный присмотр.

* * *

Дедушев сидел посреди парка культуры и отдыха имени Бессчастного на свежеокрашенной скамейке в тени облупленной ротонды, памятника архитектуры прошлого, а то и позапрошлого века. Он курил, вернее – пытался это делать, должно быть, впервые в жизни. Дым валил из него, как из паровоза.

– Дед, ты спятил? – испугался Колобов. – Ты же помрешь от позднего токсикоза!

– Пусть, – прокашлял Дедушев.

– Здесь покрашено, и ты теперь будешь сзади походить на каторжника.

– Мне это подходит.

Колобов покрутился возле умерщвлявшего свою плоть Дедушева и неловко пристроился на краешке бетонной урны.

– Ты можешь мне объяснить, что происходит? – спросил он. – Какой-то «Безумный день, или Женитьба Фигаро». С утра ты затеял свою аферу со звездным эхом. Потом мы наведываемся к Вольфу для восприятия от него пинков. После обеда ко мне заявляется… – тут он прикусил язык, чтобы не сболтнуть лишнего.

Дедушев пожевал сигарету и не глядя бросил ее в Колобова – тот едва успел увернуться, пропуская окурок по назначению. В этот момент в аллее стремительно возник Вольф с кинескопом под мышкой. При виде этого непередаваемого зрелища Колобов ахнул, а Дедушев часто-часто заморгал слезящимися глазами.

– Добрый вечер, – произнес Вольф крайне деловито. – Я готов выслушать вас. Только прошу всемерно ускорить изложение, поскольку я не располагаю достаточным временем.

– Это мы уже сегодня слышали, – сказал Колобов. – Что с вами стряслось, Олег Олегович? Неужели выпали с лоджии? И где ваш галстук?

– Неважно, – сказал Вольф, потянув кончик галстука из кармана и тут же затолкав его назад.

– Не садитесь со мной! – закричал Дедушев. – Здесь покрашено!

– Благодарю вас, – сказал Вольф и сел рядом. – Итак, начинайте, Игорь Рюрикович.

– Вы все спятили, – промолвил Колобов убежденно. – Но только не подумайте, что я буду третьим в вашей палате.

– Заткнись, Колобок, – сказал Дедушев грубовато. – Я собрал вас, господа, чтобы сообщить вам…

– Нельзя ли без ерничанья? – нетерпеливо оборвал его Вольф.

– Можно. В общем, я вас всех разыграл.

Дедушев соскочил со скамейки, нервно обежал ее кругом и снова сел.

– Что значит – разыграл? – спросил Колобов сварливо.

– Это значит, что никакого звездного эха не существует. И все вы живете сами по себе, ни с какими галактическими процессами не связаны. И можете хоть всю жизнь ходить на головах, спиваться, безобразничать – ничего и нигде, кроме нашего города, не произойдет.

– А как же… катаклизмы? Бедствия? Роллитяне?

– Все это я выдумал, – Дедушев скорчил язвительную физиономию. – Ты же инженер. Колобок. У тебя высшее образование. Неужели ты допускаешь, что я, простой технарь, смогу придумать сверхсветовую связь, да еще при посредстве некондиционного телевизора из магазина «Юный техник»?

– Но ты же говорил…

– А у тебя своя голова есть на плечах? Если я тебе скажу, что нужно выброситься из окна, чтобы взмыть в небо, ты пойдешь бросаться?

– Но эта бандура что-то показывает! – горестно вскричал Колобов.

– Один момент, – вмешался Вольф. – Игорь Рюрикович Как вы заметили, я освободил ваш прибор от… э-э… излишнего декора. За что прошу прощения. Тем не менее, он продолжает транслировать вполне удобовоспринимаемые изображения якобы из окрестностей планеты Роллит. Если пощелкать выключателем, который у меня в кармане, прибор демонстрирует нам корабли пресловутой империи Моммр возле воздвигнутого ими силового барьера, который, как мне представляется, отчего-то пропал. Удовлетворите мое любопытство, объясните, как все это работает. Что именно нам показывают, если это не Роллит, и как именно это делается. Лично я не в состоянии пока разгадать этот ребус!

– Что ж вы, – сказал Дедушев. – А называетесь кандидат наук.

Он отобрал у Вольфа кинескоп, быстро свинтил тубус и вытряхнул на ладонь обычную круглую батарейку.

– Там еще процессор с памятью, – добавил он. – Вроде вашего «ай-семь», только отечественный. А в нем зашит примитивный видеопроигрыватель.

– Но эти экзотические названия? Вы же не могли их выдумать!

– Конечно, не мог, – усмехнулся Дедушев. – Где уж мне? Я их позаимствовал из одного романа. Фантастического. Люблю, знаете, фантастику…

– Дед, – прохрипел Колобов. – Ох, и гад же ты!

– Зачем вы это сделали? – спросил Вольф сдавленно.

– Проснулся утром. Солнышко светит, воскресенье на дворе. Благодать! Вот я и подумал: почему люди живут неправильно? Почему звезды ходят по правильным орбитам, а люди петляют и кружат? Как им помочь осознать, что каждый человек будто звезда – не песчинка в пустыне, а галактический объект?

– И помог, зануда, – злился Колобов.

– Но отчего вы не ограничились своим другом? – беспокоился Вольф. – Отчего набросились на меня?

– Это чистая случайность. Вдохновение какое-то нашло… На вашем месте мог оказаться кто угодно.

– Дед, – застонал Колобов. – Что ты за зверь такой? Я же тебе поверил. Я же новую жизнь решил начать. Ты мне всю душу вывернул своим телевизором. Я думал – с понедельника за ум возьмусь, тематику разгребу, с диссертации пыль сдую! А ты меня – под дых… Да я же сейчас пьян напьюсь, Верочку Лисичук соблазню и совращу, еще что-нибудь сотворю, только бы изнутри не взорваться!

– Что и говорить, – зло произнес Вольф. – Мало того, что ложь безнравственна сама по себе. Так вы еще взяли на себя право судить, кому и как жить! Откуда вам знать, что правильно, а что нет? Вы сами лишены твердых нравственных принципов! Я по вашей милости сегодня подрался!

– Это любопытно, – холодно сказал Дедушев. – Надеюсь, вы никогда больше так не поступите. Это вредно для вашего галстука.

Он вдруг с ожесточением стукнул кулаком по колену.

– Господи! Почему вы не можете без подпорок? Почему вам все время нужны то десять заповедей, то моральные кодексы, то звездные сказки, чтобы оставаться людьми?! Ладно, братцы, – мигом погас он. – Пора давать занавес. Живите как умеете.

Дедушев с треском отклеился от скамьи, подхватил мертвый уже кинескоп и побрел куда-то за деревья, в светлый июньский вечер. Колобов и Вольф молча смотрели ему вслед в разлинованную зелеными полосами спину.

– Дед никогда прежде не курил, – наконец промолвил Колобов. – И не врал. А теперь врет напропалую. Отчего бы?

– А как он загнал видеопроигрыватель в батарейку? – кивнул Вольф. – Процессор… память… Что-то здесь нечисто.

– Конечно, – согласился Колобов. Он с тоской посмотрел в потемневшее небо. – Кажется, дождь собирается, как говаривал поросенок Пятачок… Жаль, что все так обернулось. Спокойной ночи, Олег Олегович.

– До завтра, – ответил Вольф. Помявшись, добавил: – Заходите как-нибудь… в гости.

– Да? – Колобов изумленно улыбнулся. – И о чем же мы с вами станем беседовать?

– Не знаю, – честно сказал Вольф.

– И я тоже, – проговорил Колобов.

* * *

В квартире было сумрачно и пусто. Воняло какой-то кислой дрянью. «Хлев, – подумал Колобов с ненавистью. – Авгиевы конюшни. Как в пьесе у Дюрренматта: действие разворачивается на сцене, заваленной говном. Минуло пол-воскресенья, потом еще столько же, и ничего не изменилось». Принюхиваясь, он прошелся по квартире. Разило из мусорного ведра. Уезжая, Циля настрого наказала освобождать его вовремя. Разумеется, Колобов немедленно забыл об этом.

Он распахнул на кухне окно. Воздух посвежел и наполнился оголодавшим комарьем. «Стервы, спать не дадут. Как все нескладно… Позвонить Бабьеву? Может, дома… Мусорная планета Шушуга», – тут же вспомнил Колобов и едва не плюнул на пол от злости.

В окне болталось и плыло куда-то небо. Пустое, никем не обжитое. Начхать ему было на мелкого муравья Колобова, ни с того ни с сего возжелавшего с ним породниться.

«Плохо мне, – думал Колобов. – На душе пакостно. Была бы на самом деле эта чертова Роллит – наверное, ледником бы накрылась в три слоя. Где же вы, друзья-спасатели? Идеант, Найви, Аморайя? Куда вы все попрятались, что не спешите, едят вас мухи?»

И тут – в кармане – настойчиво и часто – завибрировал телефон.

– Кто? – бестолково закричал Колобов. – Кого нужно?

– Вадька, ты почему трубку не берешь?

– Какую трубку… Циля! – завопил Колобов. – Цилька, ты?!

– Алло, – зазвучал в трубке далекий родной голос. – Вадька, наконец-то я тебя застала. Я звоню уже третий день, почему-то не соединяется, я вся трясусь, совершенно не нахожу себе места. Решила, что если не услышу тебя сегодня, то завтра беру обратный билет. Это какой-то кошмар!

– Циленька, как ты там?

– Все чудесно, и это ерунда. Чем ты питаешься? Ты вовремя ложишься спать? Ты же постоянно не высыпаешься! Как твой обмен веществ? Надеюсь, ты не куришь в постели? А ведро освободил? Мама не звонила? Я имею в виду обеих мам. Как у вас там погода? Ты вытираешь пыль с моего пианино? Я буду тебе звонить каждые два дня, а фото уже отправила по электронке. Ты можешь не отвечать, тут жуткий интернет. Ты не простудился? Кстати, почему ты не в постели?

– Цилька, у нас еще вечер, ты все перепутала!

– Конечно, ты же знаешь, я слабо ориентируюсь в вашем жутком пространстве и в вашем ужасном времени. Как у тебя настроение? Ты там не скис без меня? Как твоя кошмарная тема? Господи, тебе же завтра на работу, а я лезу со своей болтовней!

– Цилька, ты только не молчи, говори что-нибудь…

Галактический объект Колобов сидел на полу, прижав телефон обеими руками к уху. Перед его зажмуренными глазами водили хоровод большие теплые звезды.

* * *

– А-а, – сумрачно протянул измятый Медведков. – Вот и хозяин пришел.

Он стоял, привалившись к двери вольфовской квартиры, и грыз потухшую беломорину.

– Вас уже освободили? – с иронией осведомился Вольф.

– Кому я там нужен… Проработали и выпнули домой, до особого распоряжения. Выходного как не бывало. Анка у тебя?

– С чего вы взяли?

– Сердце вещует… Да добрые люди сказывают.

– У меня, – жестко произнес Вольф. – Разрешите пройти.

– Она мне жена, – сказал Медведков и набычился.

Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию книги.

Сноски