Армин Кыомяги

Луи Вутон

4 июля

Один! Чертовщина, но факт налицо. Проснувшись сегодня утром на огромной водяной кровати, понял это окончательно. Я один. Больше никого нет. Только я. Открыл глаза и единственное, что уловил слух – было тихое гудение эскалаторов, собственное дыхание и этот едва слышный плеск волн, так приятно покачивающих меня в резиновой кровати. Как потерпевшего кораблекрушение. Все. Ну, хорошо, еще с нижних этажей смутно доносился приглушенный шум работающих холодильников. Но это и впрямь уже все. Музыка, безостановочно звучавшая здесь фоном на протяжении последних дней, смолкла.

Выкарабкался из постели – кстати, не так-то это и просто – и чуть не наступил на бутылку виски и пакет чипсов. Едва на ногах устоял. Башка была чугунной, ее так и тянуло к полу. Тут я случайно наступил на рулу и все-таки рухнул. С громким и каким-то странным грохотом. Моя голова?! Потрогал. Слава Богу, каска. Проспал в ней всю ночь, хотя ценник больно царапал ухо. Выходит, не зря мучился.

Потопал в мужской сортир, уже, было, достал хозяйство из штанов, но остановился. Засунул обратно и пошел в женский. Здесь чище. Помочился в первый же унитаз, затем ополоснул лицо и осмотрел себя в зеркале. Понюхал рубашку, которую вчера взял в магазе Calvin Klein. Ф-фу! Содрал с себя и бросил в урну. Помыл подмышки, пригладил волосы и покинул помещение. На эскалаторе съехал вниз. В Ideal Kosmetika воспользовался новым дезодорантом Burberry, намазался везде, где надо. Свежую футболку взял в Esprit. Пошел в Skechers и уселся перед полками на пол. Снял кроссовки, понюхал. Ф-фу! Теперь я буду каждый день брать отсюда новые. Каждый божий день. Факт.

Так, завтрак. Только не в ресторане. Больше не могу. Уже который день подряд? Надо бы подсчитать. Прошел мимо и вошел в Rimi. До дна высосал клубничный йогурт Danon, сжевал половину банана, остаток кинул через плечо, взял блестящее красное яблоко, отгрыз огромный кусище, изумился его сладости, потом, имитируя бейсболиста, со всей дури бросил огрызок куда-то к кассам. Что-то со звоном упало. Прислушался. Ни черта. Разбежался и с размаху ахнул ногой по пакетам с овсяными хлопьями. Возникло нечто вроде снегопада. И опять тишина.

Наверх ехать было лень, взял новую рулу. Вяло отталкиваясь, поехал длинным и широким коридором. По обе стороны от меня проплывали распахнутые двери магазинов, в полной готовности принять покупателей. Но покупателей не было. Только я. Собирался ли я что-нибудь купить? Смех, да и только. Когда ты один, твои денежки на фиг кому нужны. Хоть это я уяснил для себя за последние дни. Ждите, ждите, лавочки! Может, однажды и повезет. Надеюсь, что нет.

Затормозил возле канцтоваров. Въехал внутрь, еще сам не зная зачем. Нашел толстый фломастер и встал перед зеркалом. Оглядел себя, свою новую чистую футболку без логотипа и написал на груди: ЛУИ ВУТОН. Красота. Экстравагантно. Остроумно. Вызывающе. Короче, очень даже для меня характерно.

Прихватил блокнот и несколько ручек. Нужно будет все здесь происходящее записывать.

2 июля

Попробую восстановить позавчерашние события. У нас с исполнительным директором торгового центра Ülemiste была договоренность о встрече. Вторая, от которой я ожидал при удачном раскладе уже и конкретного предложения. Своим буравящим взглядом и каверзными вопросами начальник Ülemiste оставил впечатление человека с хитрецой. Но мне это, скорее, даже нравилось. Настоящего опыта работы у меня не было, ведь я свежеиспеченный маркетолог, только-только получивший экономическое образование. Понятно, если такому желторотому птенцу обломится работа, то во мне должно быть нечто, чего не нашлось в опытных претендентах. Надеюсь, это мои творческие способности, креативность, так сказать.

Приехал я на велике, ехал спокойно, чтобы не вспотеть. Встреча была назначена на десять. Я прибыл немного раньше. Заперев велосипедный замок, направился в Центр дожидаться точного времени. Посетителей еще не было, но все магазины уже сияли и сверкали, как разукрашенные ловушки. Я прогуливался без каких-либо мыслей или намерений, даже к плакатам лень было присматриваться, хотя исполнительный директор в прошлый раз постоянно обращал на них мое внимание.

Через несколько минут после назначенного срока (по-моему, чересчур педантичный управляющий маркетингом особого доверия не вызывает) я миновал пустой секретарский стол и постучался в дверь начальника. Поскольку никто не отозвался, осторожно приоткрыл дверь. В пустом кабинете с распахнутым окном колыхалась занавеска. Присев на стул, явно предназначенный для гостей, я посмотрел в окно. На крыше безликого жестяного здания гудели кондиционеры. Рядом с изогнутой трубой большого диаметра села чайка и принялась старательно чистить перышки. Летнее небо грозило очередным знойным днем.

Прошло четверть часа. Я встал, сделал пару несмелых шагов по чужому кабинету, рассмотрел какой-то кубок на шкафу и несколько грамот на стенке. Снова взглянул на часы и решил позвонить директору на мобильник. Номер он сам мне дал в конце предыдущей встречи. Я решил, что это добрый знак. После первого же сигнала вызова на столе, где-то под ворохом бумаг запел Отт Лепланд[1]. Подойдя поближе, я отыскал оставленный на столе телефон и изучил сенсорный экран. Под моим номером вместо имени абонента значилось – «юный клоун». Кто, я? Юный – куда ни шло, но клоун? В каком это смысле? Телефоны продолжали вызывать и петь, я же боролся с задетым самолюбием. Слушай, о чем говорит горизонт, слушай, куда он зовет, слушай, что хочет поведать ветер. Внезапно, порвав на клочки эту пикантную ситуацию, раздался бодрый голос автоответчика. Я нерешительно настучал в почтовый ящик сообщение и вновь опустился на стул.

Просидел каменным изваянием минут десять. Под прекрасную мелодию мое хорошее настроение улетучилось, словно вылетело в окно – я жду тебя здесь, на полпути, услышь, это взывает мой голос. Подойдя к окну, я все выплюнул. Обиду, жалось к самому себе и изрядный сгусток клейких соплей.

Покинул кабинет. Да, в работе я очень нуждался, но чувствовал, что имею полное право уйти. Более получаса бесплодного ожидания, сообщение в почтовый ящик, что еще, как человек вежливый, я мог сделать? Секретаря на месте не было. Спускаясь с лестницы, я понял, что хочу есть. Ноги насильно привели в McDonald’s. Торговый центр был по-прежнему пуст. Да это и понятно, середина недели, утро. В ресторанчике – ни души. Смотрел на рекламные плакаты сочных бургеров, которых в реальности не существует. Во рту скопилась слюна, в пузе словно кто-то попискивал жалобным голосом. До чего же невероятна эта связь рассудка и зрения. Любой мало-мальски нормальный человек понимает, что все это чушь, что за каждой аппетитной картинкой стоит не действительность, а срежиссированная в фотостудии западня, ан видишь, слюнки текут, слюнные железы анализировать отказываются напрочь, скепсис и недоверие куда-то подевались. Желудочный сок празднует победу. Если надо, то и над мозгами.

Решил в пользу чизбургера и коки. Довольно долго проторчал перед пустой кассой. Наконец, позвал кассиршу. В ответ тишина. Только шкварчение картошки во фритюрнице. И тут я совершил немыслимое. Вторгся в обход кассы на территорию глобального биржевого предприятия и самовольно взял с полки упакованную в бумажный пакет продукцию. Она была горячая, только что приготовленная. Из автомата налил напиток, а сам все поглядывал, не появится ли откуда заспанная фигура в красной бейсболке. Но, нет. Посмотрел, что картофель уже стал коричневым. Вытащил из масла сито и вышел из зоны. Отсчитал деньги без сдачи и, оставив их на прилавке, побрел прочь.

Тащился по коридору и жевал. Проверил телефон. Все в порядке, включен, звук на пределе. Чуть, было, не позвонил директору еще раз, но раздумал. Открыл велосипедный замок и поехал домой, удивляясь безлюдью и, по сути, полному отсутствию движения на дорогах. Оставшийся день до вечера проторчал дома, время от времени заглядывая в телефон. Мама уехала на пару дней за город к подруге.

3 июля

Утро было странным, каким-то не таким как обычно. Живу я вблизи Тартуского шоссе, к городским шумам давно привык. Проезжающие трамваи вызывают легкое вибрирование нашего дома. Никто из нас этого уже не чувствует, но приходящие в гости друзья и знакомые всегда обращают внимание. В это утро меня, можно сказать, разбудило как раз отсутствие вибрации и невероятная тишина, если не считать того, что пару раз каркнула ворона. Из моего окна виден только внутренний двор с мусорными контейнерами, возле которых к вечеру набивается тесная группа четырехколесных тарантасов. Так что, взгляд в окно ничего не прояснил.

Накануне я заснул поздно, то читал, то гулял по сети, а потому продрал глаза только около десяти. Проверил телефон, ни одной эсмээски или непринятого звонка. Набрал номер директора торгового центра. Ждал, представляя себе душещипательного Лепланда, но в итоге услышал приветствие вчерашнего жизнерадостного автоответчика. Прервался, не оставив сообщения. Сварганил на кухне бутерброд и включил радио. Полилась легкая музыка, эдакие мелодичные фоновые обои, в которых чувствуешь себя приятно защищенным или не чувствуешь. Ровно в десять раздались всем знакомые сигналы точного времени и снова музыка. Новостей почему-то не передали. А может, новостей и нет никаких, пришло мне в голову. Ну, в том смысле, что все спокойно, ничего не происходит, сплошная и раскаленная стабильность опустилась на землю с удушливого неба и… И так далее. Что-то заставило позвонить маме. Но и она не ответила.

На этот раз, взбираясь вверх по горке Сосси, давил на педали не жалея сил. Рубаха уже прилипла к телу, но сегодня меня это не заботило. Улица вымерла. Светофоры с достоинством меняли цвета, будто было что регулировать. Дождавшись, когда погаснет красный (всегда можно ожидать какого-нибудь психа, на полной скорости вынырнувшего из-за угла), я продолжил путь. На парковке центра Ülemiste меня настигло дежавю – все это уже было. Вчера утром эти же немногочисленные машины точно так же стояли на тех же местах. Запер замок и вошел в центр. Магазины сверкали огнями, мягко звучала музыка. Зашел в ресторанчик быстрого питания. Вынутое мною из масла сито с картошкой лежало на месте. Пощупал завернутые в бумагу бургеры – холодные и жестковатые. Нацедил себе одну коку, оставив монету рядом с кассой.

Секретаря не было. Постучался и, не дожидаясь ответа, вошел в кабинет. Занавеска колыхалась, словно не прошло целых суток. Настенный календарь показывал вчерашнее число. Схватив телефон директора, я заглянул в журнал звонков. Два непринятых вызова от юного клоуна. Невзирая на жару, по телу пробежали мурашки.

Я сел и задумался. Еще раз позвонил маме, затем паре друзей. Оставил в голосовой почте беззаботные просьбы перезвонить при первой возможности. Потом поднялся и основательно прошелся по торговому центру, заглядывал в каждый магазин, то и дело звал кого-нибудь, сграбастал в Klick’е самый дорогой лэптоп и гуляющим шагом вышел с ним через противокражную рамку. Изнемогая от оглушительного воя, я поджидал охранников. Ждал десять минут, потом положил лэптоп на место. Вскоре заткнулась и сигнализация, словно осознав, что тревога оказалась ложной.

Где все? Что за день сегодня? Может, где-то что-то происходит, о чем я не знаю или не помню? Прикинул варианты. Певческий праздник? Певческий праздник! Ну, конечно же! Как я мог забыть. Вскочив в седло, помчался в сторону Певческого поля. Спешил. Пот струйками стекал с боков. Задыхаясь, бурчал под нос патриотические песенки. Чересчур быстро, спотыкаясь и повторяясь, как виниловая пластинка на неверно поставленной скорости. Моя отчизна, любовь моя и северная земля, мой край родной. Две части адреналина и три – пафоса, Red Bull и деревенская ласточка. Вот-вот я увижу сотни и тысячи припаркованных у Кадриорга автомобилей, людей в национальных одеждах, прыгающих с воздушными шариками девчушек, и мы дружно возьмемся за руки, вдохнем полной грудью пьянящий воздух отчизны, поднимемся высоко-высоко над этой любимой северной землей и вместе полетим к улью!

Но над пустой и заброшенной лужайкой не порхала с цветка на цветок трудолюбивая и усердная пчелка, а вовсе перекатывалась скомканная обертка от шоколадки Snickers.

Окончательно затосковав, я поехал назад в торговый центр. Перед глазами маячила утешительная картина – полки алкогольного отдела гипермаркета Rimi.

5 июля

Проснувшись наутро дома, первым делом ощутил пустоту. Не хватало жратвы, друзей, чистого белья. Невероятно, как быстро может опустеть холодильник, когда дома нет мамы. Схватив мобильник, начал названивать: Арон, Айку, Аде, Брунн, Букашка, Дэн, Дилдо, Осел, мама, и т. п., с самого начала. Телефон выключен или вне сети, у всех. Продолжил нажимать на контакты, не пропуская ни единого – Женя, Зорро, Фродо, Юлемисте. Результат тот же. Да пошли вы… Полный пипец. Не то, чтобы они позарез мне понадобились, но все-таки, куда все подевались? Включил телик. На каналах в основном серо-бело-черная рябь. По одному нашел какой-то затрапезный вестерн, как раз в этот момент ковбой с пропыленным лицом и победным блеском в глазах револьвером сдвинул шляпу на затылок и презрительно сплюнул. Еще на одном канале четыре виолончелиста сидели за пультами и чего-то ждали. Проверил радио. Те же обои, что и раньше. Зашел в Фейсбук и Твиттер – последние записи датировались вторым июля. Зарубежные в том числе. Щелкнул на Дельфи. Рядом с позапозавчерашними новостями мигали вечно свежие баннеры. Интересно, долго они будут так мигать? И для кого?

Глядя в окно, постарался собраться с мыслями. Людей нет, кошек, собак тоже нет. Есть птицы. Прихлопнул одну муху. Значит, насекомые остались. И я. Птицы, букашки и я. Абсурд. Анализ ситуации и вывод не давали повода для гордости. На миг возникло желание выпрыгнуть из окна, чтобы испытать себя. Кто же я – птица или насекомое.

Что-то тут не так. Если исчезли все, то и я должен был исчезнуть. Какой-то смертоносный вирус? Нейтронная бомба? Вряд ли, трупов-то нет. А вдруг депортация? Но кто депортировал? Куда? Черт возьми, это невозможно, ведь мы входим в НАТО и Европейский Союз. НЛО? Ладно, осади и расслабься.

Я вышел из дома. Сосало под ложечкой. Лишь теперь соизволил пристальнее вглядеться в Тартуское шоссе. Трамваи стояли, где попало, как и машины. Некоторые из них влепились в стоящие перед ними, но, судя по всему, не на скорости. Скорее, это похоже на дружескую встречу заднего с передним. Один Опель с финскими номерами уткнулся в дорожный знак. Заглянул в салон. На переднем сидении раскрытая карта Таллинна, сзади пустые детские сидения, между ними две потрепанные куклы Angry Birds. Прошел мимо младенческой коляски. Вернулся. Осторожно отстегнул полог. Пусто. Одна лишь погремушка с обсосанным кончиком. Взял ее, потряс и вздрогнул. Какой громкий звук! Огляделся. Нереальная тишина, словно находишься в вакууме. Прислушался. Хотел прикрыть глаза, но почему-то не хватило духа. Обуял смертный ужас. Город есть, дома есть, трамваи и машины есть, а звуков нет. Снова взял погремушку и тихонько пошевелил ею, так, что смог различить даже перемещение отдельных горошин. Постепенно наращивал темп, крутясь при этом на все 360 градусов. Треск нарастал, где-то в недрах глотки родился низкий звук «Аааааааааа…». Я поднял пластмассовую игрушку над головой, все интенсивнее размахивая ею. «АААААААА…». Голос набирал силу и больно распирал грудь, словно вешние воды, стремящиеся снести плотину. «АААААНА-А-ПОООМОЩЬ!».

И вновь тишина. Нонсенс. В таком безмолвии запросто можно чокнуться. Сунув погремушку в карман, я затопал дальше. Хоть какой-то звук.

Для разнообразия шагал по проезжей части дороги, но все же изредка поглядывал назад. Упорный оптимизм светофоров казался только что не смешным. Если во всем мире вдруг прекратится жизнь, где-то обязательно найдется какой-нибудь бравый и самоотверженный светофор. Порядок должен быть, черт его побери.

Это навело меня на мысль об электричестве. Может, стоило бы позвонить на Нарвскую электростанцию? Наверняка там перед главным пультом управления клюет носом какой-нибудь сонный техник, которого, как и меня, несправедливо обошло стороной тотальное исчезновение. Отыскал в интернете номер энергетической фирмы, но, позвонив туда, вновь вынужден был выслушивать эту механическую музыку, примитивная и бесконечно повторяющаяся мелодия которой уже через минуту-другую лишается всей своей фальшивой бравурности, погружая тебя в липкую черную меланхолию. Почему музыка? Почему бы не литература? Я готов выслушать полное собрание сочинений Таммсааре, раз вы не желаете обслуживать меня. Но прошу, только не надо измываться надо мной при помощи этого романтичного саксофона.

6 июля

Взвесив сложившееся положение, я решил временно переселиться в торговый центр Ülemiste. Переселение – это, пожалуй, сильно сказано, но, во всяком случае, сегодня я прибыл сюда с лэптопом, мобильником и велосипедом. Понятия не имею, как долго это продлится. Наверняка скоро они все же вернутся. Надеюсь, что очень скоро.

В центре видимых изменений не было. Гостеприимно распахнувшись, входные двери продемонстрировали свою широченную улыбку. Я не стал упираться, прошел, и двери закрылись у меня за спиной. Я очутился в брюхе кита.

Свет был повсюду, галопировали эскалаторы, как сбросившие наездников кони, два этажа, под завязку набитые товарами со всей планеты, терпеливо ждали осуществления сделок купли-продажи, как ждут женихов юные девственницы. Я обнаружил, что забыл дома кошелек. Так что здесь эта свадьба для меня отменяется, к сожалению.

Потопал в Rimi. Пиццы уже не выглядели товаром первой свежести. Хлеб и булки утратили обычную угодливую мягкость, показывая для разнообразия более твердые грани своего характера. Я прошел в подсобные помещения, где наткнулся на гигантскую кухню. Отыскал самую маленькую кастрюлю, которая все равно оказалась слишком большой, и поставил ее на плиту. Принес из торгового зала сметану и пачку пельменей. Их я хотя бы варить умею. Наелся. Взяв парочку банок Red Bull, поехал наверх в мебельный салон. Нашел кровать с подходящим для себя матрасом, растянулся на нем, открыл лэптоп и вздремнул.

Интересно, сколько мне придется вот так, в одиночестве жить здесь? Неделю? Дольше? К телефону я больше не прикасался. От этого количества звонков без ответов может съехать крыша. Послонялся по магазинам. Сменил рубашку, белье и носки. Позавчерашние кроссовки были еще вполне свежими. Грязное белье кинул в мусорник. Опробовал все рулы, но, положа руку на сердце, ни одна по- настоящему не воодушевила. Зашел в Euronics, где прихватил DVD-проигрыватель и самый большой LED-экран, затем набрал в Jysk’е охапку подушек, в Rimi загрузил тележку экзотическим пивом и двумя десятками пачек чипсов, а также приволок за собой ближайшую стойку на колесах с кассетами. Осмотрел футляры фильмов со скидками. Главным образом древняя бодяга, о которой я и слыхом не слыхивал. Открыл банку пива Corona и вставил одну из кассет с Томом Хенксом в главной роли. Оказалось, что герой фильма, работавший в одной курьерской фирме, выжил в авиакатастрофе и очутился на необитаемом острове, где ему пришлось начать жить практически без ничего. Единственным его товарищем был волейбольный мяч, которого герой назвал Вильсоном. Прошло четыре года, прежде чем Хенкс смог вернуться к людям.

Четыре гребаных года…

7 июля

Надо что-то делать. Как поступает нормальный молодой человек, в один прекрасный летний день обнаруживший, что находится в пустом городе? Отправляется на поиски живых существ. И уже не важно – ему подобных или совсем других. Полное одиночество человеку чуждо. Он просто не может быть один, вот не может и все тут.

Запихал в рюкзак (Sportland) двухлитровый Sprite (Rimi), четыре Snickers’а (R-Kiosk) и бинокль (какая-то лавочка охотничьих принадлежностей с затейливым названием) и прыгнул в седло. Спустился по Тартускому шоссе к центру. То и дело тормозил и прислушивался. Все звуки, похоже, исходили только от меня. На перекрестке с улицей Лийвалайя встал посреди дороги, бросил взгляд налево, затем направо, взглянул вверх и заорал во всю глотку: «СТО-ОКМАНН!!!». Не знаю, на что я надеялся. Что из-за какого-нибудь угла выползет рассерженный бомж и, прижав палец к губам, потребует замолчать, расшумелся, мол, кретин, не видишь что ли, все спят?

Поехал мимо Kaubamaja. Створки стеклянных дверей похотливо распахивались, словно челюсти плотоядного растения. Заглянул внутрь. Работал эскалатор, из динамиков бархатный женский голос зазывал на третий этаж, где можно познакомиться с новыми тефлоновыми сковородками. Но это было совсем не тем знакомством, в котором я сейчас нуждался.

Автоматически открылись двери и в Swissotel’е. Слез с велосипеда и зашел в просторный лобби-бар, крикнул с надеждой в голосе: «В здании заложена бомба!». На стойке бара стоял недопитый стакан с пивом, в нем плавала дохлая муха.

Поехал дальше. В одном из троллейбусов увидел открытые двери. Вошел, заглянул за каждое сидение, в кабине водителя долго жал на скрипучий сигнал – ничего.

Ворвался в контору Swedbank’а, ударом ноги опрокинул аппарат электронной очереди, прыгнул с ногами на кресло, чтобы отовсюду было видно, и угрожающе проорал: «Это ограбление!». Но никто не отреагировал. Перескочив через ближайший стол теллера, попытался открыть ящик с деньгами. Проклятье, заперт,! Поковырялся ножницами, попробовал открыть дыроколом. Какого черта, для кого вы держите эти сраные деньги? Совершенно бессмысленное скопидомство. В конце концов, схватил стул и лупил им по ящику до тех пор, пока тот не вывалился, и на пол в большом количестве посыпались разноцветные бумажки. Подобрав, сколько смог, посмотрел прямо в камеру видеонаблюдения и повторил: «Ограбление!». Тишина. Почувствовал, что на моем лице, да и во всем облике, невольно появляется умоляющее выражение. «Ну, правда же, ограбление!». Глазок объектива безучастно следил за мной. Как деньги, так и налетчик оставили его совершенно равнодушным. Я шмыгнул носом и в отчаянии признался прямо в камеру, что живу в торговом центре Ülemiste, и если они захотят меня арестовать, то днем я, скорее всего, брожу по дому, зато ночью меня всегда можно найти на втором этаже в водяной постели мебельного салона. На всякий случай продиктовал им номер своего мобильника. Идя к выходу, чуть было не выбросил деньги, но, к счастью, в последний момент сообразил, что роль грабителя надо сыграть до конца. Налет должен оставаться настоящим налетом. Просто так, по пустяковому поводу полиция и ног со стола не спустит.

Въехал в Solaris через южную сторону и выехал с другой стороны. Ничего не скажешь, эти двери с фотоэлементом весьма удобны, даже с велосипеда слезать не обязательно. Здесь все то же: пустые эскалаторы, экраны с рекламой Sony, откуда-то сверху – видимо, из кинозала – автоматные очереди, взрыв и героический смех главного действующего лица. Звезда категории «А», 20 лямов за ленту. Когда раскурочу все ящики во всех банковских конторах, стану таким же богатеем.

Притормозил в парке Таммсааре. Прислонив велик к памятнику, присел рядом с Антоном Хансеном. Сидели там с мэтром на скамейке как два несчастных кавалера, явившихся на свидание вслепую. Смотрели в разные стороны – я в будущее, он, очевидно, в прошлое. Я сжевал батончик шоколада и выпил лимонад. Вторую шоколадку оставил ему и двинул дальше. Сперва по трамвайным путям, когда они закончились, по проезжей части, попеременно – то в правильном ряду, то по встречной полосе.

Около Русалки остановился как вкопанный. Любой бы остановился. Прямо за спиной ангела, вжавшись боком в берег и немного накренившись, стоял гигантский круизный лайнер. То еще зрелище! Судно казалось совершенно целым, просто стояло в очень неподходящем месте в несколько неправильной позиции. Обшарил его в бинокль, но никаких признаков жизни не обнаружил. Роскошный бассейн на верхней палубе из-за крена наполовину вытек, шезлонги в беспорядке валялись вдоль релинга. Там-сям виднелись стаканчики (из некоторых торчали соломинки), косынки, книжки, журналы, сумочки, шлепанцы, игрушечные ведерки. На корме вяло шевелился флаг какого-то незнакомого мне государства. Оранжевые спасательные плоты нетронутыми висели по бортам. Вопреки общей тревожной атмосфере, от океанского исполина веяло вечным покоем и полным безразличием. Белый лайнер назывался «Princess Liberty». Ну, вот, теперь ты, принцесса, свободна от постоянной круговерти. Сошла с тяжкого круга жизни. Не придется больше ходить из порта в порт, возя на своем горбу и развлекая толпы все новых и новых курортников в шлепках.

Поехал вдоль моря дальше. В пиритаском Selver’е взял два яблока, сходил на пляж, поплавал, немного позагорал, пока внезапно не почувствовал, что еще немного – и сдохну от голода. Прямо невмоготу стало. Перед глазами маячили холодное пиво и пожаренные с луком котлеты. Домой, хочу домой. Вскочил в седло и направился в сторону торгового центра Ülemiste.

8 июля

Седьмой день одиночества. Сходил под душ в женской раздевалке. Там мне нравится больше, чем в мужской. Вроде как попросторнее. О чистоте и говорить нечего. Потом решил глубже окунуться в свое новое жилище. Спустился в гипермаркет Rimi и тут же понял, что придется немедленно засучить рукава. Прилавки с полуфабрикатами и готовой едой забродили в полный рост. Карнавал бактерий и плесени набирал бешеную силу. Воздух полнился новыми ароматами. Далеко не самыми приятными. Подкатив тележку, стал кидать в нее испорченные продукты. Она наполнилась с невероятной скоростью. Перевоплотившись в носильщика, подвез к прилавкам целый поезд из тележек. Как там, в детской песенке? Поезд едет чух-чух-чух, а машинистом на поезде глиняная свистулька и этот утенок-свистулька под мерный стук колес задремал в своей кабине. Хрена лысого он здесь уснул бы, в такой-то вони.

Начал с мясных рядов и полуфабрикатов. Колбасы, ветчины, паштеты, холодец, котлеты, рубленые рулеты – длинные и короткие (народ их называет еще «фальшивыми зайцами»), рыба в тесте, жареная салака, фаршированная паприка, жареная печенка, куриные грудки, охлажденные куриные ножки и окорочка, куриные ножки-гриль, окорочка-гриль, охлажденное филе из куриных грудок, крылышки-гриль, курица-гриль вместе с крылышками, ножками и ляжками (в неразобранном виде, короче), ростбиф из кого-то, свиное филе, вырезки, шейный карбонад, шашлыки в разных маринадах – со вкусом кефира, йогурта, чили, кавказские, мексиканские, из говядины и телятины (пропущенные через одну мясорубку мать и сын или отец и дочь, или вся славная коровья семейка), гуляш, беф-строганов, плов с бараниной, баранина без плова, макароны по-флотски, сосиски с повышенным содержанием мяса, сосиски практически без мяса, сосиски с сыром, сосиски с сыром и кетчупом (вау! почему бы тогда уже не с картофельным салатом и рулоном туалетной бумаги?), копченые сардельки, сардельки для всей семьи, сардельки для всего рода, для всего народа, сардельки для ООН, мужественные мясные шарики, женственные – да еще какие! – бифштексы, километры колбасок-гриль, гриль-ребрышки для барбекю, американские цыплята-гриль. Девять переполненных с горкой тележек.

Теперь к рыбному отделу. Соленый лосось, соленая форель, соленый сиг, разделанная щука, филе окуня, филе тиляпии, филе пангасиуса, свежий лосось, свежая форель, свежие устрицы (хрена, вам, свежие!), морской окунь горячего копчения, треска, хек, лосось горячего копчения, лосось холодного копчения, скумбрия холодного и горячего копчения, лещ горячего копчения, угорь холодного копчения, селедка, селедка, селедка – брр! Три полных тележки тухлой рыбы. Приятного аппетита!

Набитая под завязку тележка сомнительных сыров. Потянуло блевать. Выпил пива.

Отсек фруктов и овощей. Коричневые сморщенные бананы (как говешки на карнавале самбы, с наклейками Chiquita), слипшиеся гроздья винограда, помидоры в серых пятнах, мягкие огурцы, скользкие мандарины, увядшие листья салата, заплесневелые шампиньоны. Семь полных тележек. Сохранились лишь картофель, лук, чеснок да яблоки. Что за чудо природы такое – эти яблоки? Выпил яблочного сидра.

Тортов, пирожных, пирожков, пицц и всяческих сладостей – пять тележек. Всех сортов и видов хлеб, сепик, булки, крендели, штрицели – шесть полных тележек.

Молочный отдел. Спаси, Господи! Все эти раздувшиеся тетрапакеты просто молили о спасительном уколе иглой, молоко в пленочных пакетах, разный кефир, сметана, творог, чудодейственные йогурты, полные живых бактерий (сколько же за прошедшую неделю новых поколенией в них вывелось – в кромешной-то темноте закупоренных стаканчиков?), отвратные сырочки, пудинги, сливки жирные для взбития, кофейные сливки, домашний сыр, соусы-дип, творожные кремы с вареньем, творожные кремы с киселем, неподслащенный, безвкусный йогурт, который наверняка уже имеет невероятный вкус. Ммм… Девять тележек плюс шесть европоддонов из подсобок.

Подвел промежуточные итоги: 36 полных тележек невостребованных белков, углеводов и жиров.

Взяв с собой пару пива, отправился в заднюю часть центра. Уселся на эстакаду (моя летняя терраса), подставился солнышку, раздумывая при этом, куда девать весь этот кошмар. Один зеленый контейнер величиной с кузов рефрижератора стоял в соблазнительной близости, но мне понадобилось изрядно времени, прежде чем я смог отгадать самую главную загадку – каким образом и через что засовывать туда мусор. Наконец, выяснил, что делается это изнутри здания, через открывающийся прямо в контейнер люк. С помощью висящего на стенном кабеле пульта, я открыл люк, но моментально закрыл. Вонь была – хоть стой, хоть падай. К счастью, в аптеке нашлась марлевая повязка.

Трудился несколько часов без продыху. Подкатывал тележку к контейнеру, открывал пультом люк, поспешно заталкивал все внутрь, закрывал люк и назад в магазин за очередной порцией. 36 тележек плюс шесть ездок с поддонами на грузовом лифте. Как шахтер с обратным знаком, думал я, вместо того, чтобы извлекать на поверхность богатства недр, где их превратят в тысячи полезных вещей, я делаю все наоборот. Собираю красиво упакованные продукты высокой калорийности, для производства которых откармливали, доили и убивали, и выбрасываю их обратно в черную вонючую дыру. Я воспринял это как предупредительный урок современного маркетинга.

После такой пахоты полчаса просидел под душем. В голове – ни единой мысли, словно я выкинул их в контейнер заодно со всеми продуктами. Аппетита не было. Пил пиво и слушал эскалаторы. Зримо представлял себе испуганных овец, в глотки которых запихивают сухофрукты дюжие мужики в белых халатах. Детские колбаски-гриль с черносливом в овечьих кишках.

10 июля

Вчера я бил баклуши. Валялся в Euronics’е и смотрел фильмы. Намазывал на печенье «Нутеллу» и дегустировал разное шампанское.

Сегодня утром отыскал дорогу на крышу центра. Ничего сложного. К двери, из которой туда можно попасть, ведет необъяснимо широкая лестница. Сама дверь тоже шире обычной, непонятно зачем. Я расхаживал по крыше с покрытием, которое делало ее мягкой и пружинящей, совсем как земля в осеннем лесу, укрытая слоем мха и черничных кустиков. Внутри я не обратил никакого внимания на стеклянные потолки атриумов, а здесь, на крыше, передо мной возвышались аж три прозрачных пирамиды. Как египетские, только поменьше. Заглянул вниз – прямо подо мной текли эскалаторы. В голове крепло подозрение. А что, если эта просторная крыша и не крыша вовсе, а посадочная площадка? Откуда-то с небес или, бери еще выше, прямо из черноты вселенной, какой-нибудь неуловимый для радаров объект берет курс на три хрустальные пирамиды, совершает неслышную и мягкую посадку на эту крышу, люки открываются и… И что дальше? Из аппарата выйдет армия пришельцев с огромными черными глазами, затылок в затылок, аккуратной цепочкой инопланетяне пройдут в широкие двери, спустятся по широким лестницам, каждый выберет в магазине Samsonite понравившийся чемодан, после чего на рулах все поедут к «Русалке», где их приветливо ждет завалившийся набок круизный лайнер? Бррр. Или же движение идет в обратном направлении? Подчиняясь таинственному зову, люди покидают свои дома, рабочие места, автомобили и постели и спешат сюда, вверх по этим лестницам, прямиком на спасительный борт летательного аппарата, пристегиваются ремнями безопасности и фьюить… Уже через мгновение кусают губы или грызут ногти в невыносимо бешеной турбулентности почти световой скорости.

Прошелся на пружинящих ногах по всей крыше. Здоровенные светлые облака неподвижно застыли в синем небе, похожие на ватные боевые машины в ожидании команды к атаке. Это многодневное безветрие таило в себе какую-то угрозу, что-то потустороннее, от чего шерсть на всем моем теле вставала дыбом. Уши истосковались по знакомым звукам. Когда в последний раз я слышал шум ветра? С крыши было видно озеро, но совсем чуть-чуть. Вдалеке горизонт протыкали средневековые шпили церквей старого города. Труба с красно-белыми полосами отсюда казалась гиперреалистичной, словно ее написал живописец Тоомас Винт. В целом же пространство между бесконечным небесным сводом и мягкой крышей под моими ногами казалось каким-то ограниченным. Почти не на что было смотреть. Подошел к вывеске торгового центра. С обратной стороны ее подпирала металлическая конструкция, похожая на детскую лазалку. Встал возле пяти, если не шестиметровой буквы Ü. Ее глаза метрового диаметра над внушительным носом уставились на меня немного испуганно и осуждающе. Такой вот алфавит с упреком в конце. Понятно, что одиночества этот не слишком успокаивающий обзор не сглаживал.

Чуть позже меня потянуло в аэропорт, тут же, рядом с торговым центром. Даже шлагбаум поднялся, когда я нажал на кнопку. Узкий рот автомата показал бумажный язык. Взял парковочный талон, Бог знает – зачем. Багажник одного стоящего прямо у дверей такси был распахнут. В нем лежал чемодан. Присмотрелся к этикетке: некто Йенс Шрёдер, судя по надписи. Из Дании. Внутри аэропорта, понятное дело, никого не было. Три экрана из длинного ряда таких же экранов призывали к регистрации на копенгагенский рейс. Восемь дней назад. До чего грустно, что моя родина так отстала от жизни. Некоторые чемоданы стояли на резиновой ленте транспортера с аккуратно приклеенными этикетками: CPH-MIL и CPH-MAL. Что-то там из Милана в Малагу. Миновал контрольную рамку, на пару отчаянных попискиваний внимания не обратил. Взял в буфете пиво. Выпил, послонялся без цели. Наткнулся на лавочку с эстонской сувенирной продукцией. Вещицы стояли на длинных полках стройными девственными шеренгами. Непроданные все, будь то экзотика или ностальгия.

Над воротами номер 6 мигало последнее приглашение на борт. Пошел взглянуть. Салон самолета совершенно пуст, садись куда угодно. На полу под сидениями первых рядов бизнес-класса валялись газеты Financial Times и несколько iPhon’ов, на опущенном столике стояло выдохшееся игристое с дохлой мухой. Позади на сидениях пара газет, какие-то журналы и книги, выпавшая изо рта соска и чуть надломленный слуховой аппарат. Время остановилось, все замерло, один я еще шевелился. Меня словно заклинило между двумя секундами, я пленник микроскопического мгновения. Как колебание волны на ошибочно выбранной частоте, которое никогда не встретится с остальными волнами. Как одинокая тень в бестелесном мире. Сел в кокпите, схватился за рычаги, но тут же отпустил их. Я даже машиной управлять не умею, что же будет, если это чудище вдруг очнется?

Взглянул в боковое окошко. Полосатый конус безжизненно висит как использованный кондом. Затраханный мир безмолвствовал. Ни радости, ни печали, одна всеобъемлющая истома.

13 июля

Позавчерашний день опять прошел как-то бездарно. Никак не удавалось определиться с дальнейшим. Ждать или предпринять какие-то действия. С ожиданием было более-менее понятно. Рано или поздно все должны вернуться и тогда жизнь войдет в относительно привычную колею. Но вот ведь какая фигня – нет ни малейшего намека на то, сколько все это продлится. Более того, я никак не мог решить, будут ли они, когда вернутся, такими же, как прежде. Надо полагать, это зависит от того, откуда они прибудут. Если происходит какой-то ритуал идолопоклонства где- нибудь в сакральном дремучем лесу, то они стряхнут с одежд и волос еловые иголки, отскребут грязь с гелем для душа и шампунем, скинут дикарские шкуры, переоденутся в современный ширпотреб и утвердят свои задницы в занозах от сидения на пнях в удобных конторских креслах. К всеобщему удовлетворению все восстановится, батарейки зарядятся для продолжения с того момента, на котором процесс прервался. А что со мной? Похоже, в этом случае мне как бы доверена охрана нашего временно покинутого мира. Забота о его содержании – как о домашнем животном, отданном под присмотр. А не слишком ли это для одного человека? Надо быть больными на всю голову, чтобы думать, будто я справлюсь со всем этим. Неужто я и впрямь должен буду держать ответ перед стадом баранов? Все мое нутро противилось этой мысли. Но если они не в лесу, не в море, а вовсе, к примеру, на небе. Скажем так, унесенные в далекий космос. В таком случае, какими они вернутся? Я прикрыл глаза. Все мое воображение заполонили клише киноиндустрии. Ежели их похитили пришельцы с дурными намерениями, то над ними наверняка производят всяческие эксперименты, в результате чего они и сами станут плохими. А значит, если они теперь вернутся назад, то уже не теми людьми, которых я знал. Мама уже не будет мамой, друзья перестанут быть друзьями, а директор центра Ülemiste, узнав, что я шарил в его мобильнике, плюнет мне в лицо зеленоватой ядовитой слизью, после чего проглотит как анаконда.

Вырисовывался очевидный выбор. Сидеть здесь в благополучии, ублажая себя консервированными деликатесами до состояния упитанного лакомства для злобного инопланетянина. Или же вооружаться, готовясь защищать свою жизнь и свой дом о пятидесяти тысячах квадратных метров.

Охотничий магазин стал моим складом оружия. Весь вчерашний день я провел на крыше, куда приволок ящики с бутылками и выставил их на краю в длинный ряд. К вечеру обзавелся новым другом – это Beretta Outlander, из которого попадаю в цель десять раз из десяти, начиная с литровой Martini Asti и кончая баночкой с ароматизированной солью Santa Maria.

Сегодня утром проснулся около четырех. Отправился в рыболовный отдел охотничьего магазина с продуктовой тележкой из Rimi и взгромоздил на нее трехметровую резиновую лодку. Нашел пару спиннингов в сборе, набил ящичек всякими блеснами и силиконовыми червячками. Само собой, сунул в лодку «шестерку» пива и пачку картофельных чипсов. Как бывалый грузчик повез все это прямиком через главный вход и через парковку к Тартускому шоссе. Преодолевать бордюры с тележкой было не самым легким делом, но я все же справился. Наконец, когда до озера было рукой подать, меня остановила проволочная ограда. Облом.

Пришлось вернуться. В охотничьей лавке с инструментом было не богато. Взял топор и большой крепкий нож. Топор оказался что надо. Разрубил столбы вдоль, распутал проволоку и, будьте любезны, путь к озеру свободен.

По-утреннему прохладная вода приятно оглаживала ступни, пока я сталкивал лодку на воду. Погреб спиной вперед и все глядел на удаляющийся центр Ülemiste. У меня что, теперь самый большой в мире дом? На востоке сквозь нежное розовато-серое марево, готовясь к новому кругу, поднималось солнце. Чувствовал, как первые лучи греют мой лоб, нос, щеки и руки. Грести было легко и приятно, ветра практически никакого. Легкая рябь глухо плескалась под днищем резиновой лодки, наполняя мне душу таким бесконечным покоем, какого я давненько не испытывал. Как вдруг – трр-рах! Я так неожиданно во что-то впилился, что плашмя перелетел в нос лодки. Испуганно поднялся. Оказалось – камень, вернее, несколько. Один из них торчал из воды острой верхушкой, рядом был виден покатый. Неужели тот самый легендарный камень безутешной Линды, на котором она лила слезы? А я и не знал. Высосал там бутылку пива, слегка подкрепился и (даже признаваться неловко) оставил чайкам маленький штрицель. Вероятно, на нервной почве.

Не рыбачил я уже очень много лет. В последний раз с родственником, давным-давно, еще пацаном. Тем удивительнее, насколько быстро все вспомнилось. Уже третий заброс спиннинга получился довольно ловким. Блесна улетела далеко и красивой дугой. Спустя минуту вытащил из воды первого окуня. Нормальных таких размеров, не мозгляка какого-нибудь. И тут пошло-поехало. Окунь за окунем, а то и щука. Дергал их пару часов кряду, словно озеро состояло не из воды, а из рыбы. Скоро я уже не видел на дне лодки своих ног. Они утонули под слоем разевающих пасти скользких существ, норовящих уколоть своими острыми плавниками. Я поразился количеству рыбы. А вдруг часть людей превратилась в рыб? Ведь с этим озером связано столько таинственных преданий. Может, по жребию судьбы я присутствую при рождении еще одного? Тогда Крейцвальд может с довольным видом потирать руки.

На берегу моя романтичная безмятежность улетучилась, сменившись мрачной калькуляцией. На кой черт мне сдался этот воз? Сама мысль о необходимости чистить всю эту рыбу вызвала тошноту. Отдать какому-нибудь скупщику? Только где все эти чертовы скупщики? Здесь остались одни только сбрендившие светофоры и ползучие эскалаторы. И чайки. Задрал голову. На хрен. Побросал весь улов обратно в озеро, где он дружно всплыл белыми брюхами вверх. Понятно, к солнцу тянутся, D-витамина надо. Спрятал лодку вместе со снаряжением в прибрежных кустах и поплелся с бутылкой пива назад домой. Чувствовал себя полным придурком. Пошел в магазин, начал вскрывать одну банку шпрот за другой, масло стекало по подбородку, отвратительное чувство только усиливалось. С каждой долбаной шпротиной.

15 июля

Две бутылки рома и несметное количество пива. Итак, весь вчерашний день я пил. Салака в масле, сыр в законной плесени, высушенные на солнце томаты, безволие в собственном соку, кусочки черной меланхолии по- скандинавски. Вот такое гребаное утро. В поисках причины, чтобы жить дальше, нашел лишь вонючие носки и позавчерашнюю футболку. Понюхал, чихнул, после чего почувствовал себя достаточно мотивированным.

После рутинных процедур в женской умывалке отправился по магазинам. С намерением срочно приодеться. Гигиена, чистота и порядок, новый красивый прикид – все это прогонит прочь паршивое похмелье и упадническое настроение. Час спустя на меня из зеркала смотрел некто вроде молодого Дэвида Бекхэма. Мимолетно улыбнувшись друг другу, мы нацепили солнечные очки и пошли каждый своей дорогой. Ощутил к себе осторожное, но совершенно определенное внимание всего женского племени. Шествовал как по последней моде оформленная миланскими дизайнерами липкая лента-мухоловка, и похотливые взоры дам всего мира были приклеены ко мне. Женщины! Они ожидали меня во всех магазинах, тянули ко мне свои грациозные ручки, принимали зазывные позы. Остекленевшие глаза, сладострастные рты – женщины изнывали от зависти, если мне доводилось случайно или не совсем прикоснуться к какой-либо из них. Наконец, к всеобщему негодованию, я выбрал одну. Модель нижнего белья с длинными светлыми волосами. Взлохматив одной рукой ее шелковистые кудри, другой притянул за ягодицы вплотную к себе. О, с какой жадной ненасытностью вдавились в меня ее маленькие, мило вздернутые грудки. О-о, я хотел ее, именно ее, эту совершенную женщину для совершенного мужчины. Ее бездонные глаза цвета морской волны втягивали меня как две глубокие изумрудные звезды. Я навалился на нее. Это наш миг, думал я и все наваливался и наваливался, пока вдруг не раздался треск, я потерял равновесие и всей своей тяжестью рухнул на возлюбленную, больно ободрав бровь о стоявшую рядом полку. Черт возьми, край был довольно острым. От очков остались одни воспоминания. И что самое неприятное – моя избранница переломилась пополам. Валялась на полу: верхняя часть туловища развернута в одну, нижняя – в другую сторону. Я растерянно склонился над ней, и из брови прямо в ее достоверный пупок упала капля вязкой крови. С любовью было покончено.

Через несколько минут я вернулся на место происшествия с бровью по-пиратски залепленной пластырем. Подобрав непригодную к употреблению модель, я спрятал ее в одной из примерочных кабинок. Перед уходом с сожалением оглядел ее верхнюю часть. На обиду не было и намека, вздернутые грудки были готовы в любой момент продолжить с того места, где вмешалась жизнь. Вот такое отношение типа «всегда готов!». Молоток! Но я не мог. Не получится из меня социального работника, возлюбившего покалеченную жертву. Тысячи нормальных манекенов на двух этажах имеют на меня виды, как тут влюбишься в инвалидку.

Спустя полчаса я понял, что все эти женщины здесь – не совсем то. Они из чересчур твердого материала, ломкие и холодные. Соприкасаясь с чем-нибудь, издают пустотелый звук. Да, они выглядят превосходно, если не считать некоторых безголовых экземпляров, но все же они предназначены чисто для визуального наслаждения. В постель с такой верзилой не ляжешь. Любовь предполагает эластичность. Обоюдную.

Аппетит разыгрался. Интересно, что на протяжении более чем недели я ни разу не подумал о сексе. Списал это на стресс, возникший из-за новой ситуации. Быстро пропустил перед мысленным взором череду моих самых добрых подружек – закипел еще сильнее. Внезапно, как гром среди ясного неба, вспомнился розоватый плафон секс-шопа на Тартуском шоссе. Затолкав свой торчащий инструмент в левую штанину, я прыгнул в седло велика.

…

И вот мы лежим, молодые, красивые, счастливые и уже почти удовлетворенные. Луи Вутон и Кинки Ким, его несравненная надувная возлюбленная из силикона. Вокруг кровати, погружая нас в бархатное облако страсти, исполняют чувственный танец язычки десятков и десятков ароматных свечей (предложение недели в Jysk). Рука Ким любовно отдыхает на моем плече, пока я все это здесь описываю. Смотрю в ее влюбленные глаза. Шарик выпадает из пальцев. Да, родная, да, и я хочу еще.

17 июля

Влюблен по уши. Впервые в жизни встретил женщину, готовую часами с обожанием смотреть на меня. Искренне, без единой задней мысли, без капли иронии. Ее кожа шелковиста и мягка, нигде ни морщинки, как на целлулоиде. Каждый раз, когда мои кончики пальцев трепетно скользят по ее невероятно грациозному телу, во мне начинает полыхать пожар, происходит бешеный гормональный выброс. Наши тела подходят друг другу как два единственно возможных кусочка мозаики. Мы занимаемся любовью в самых немыслимых позах, в полной мере наслаждаясь ее удивительной гибкостью. Что бы ни пришло мне в голову, все равно когда и где – она безропотно откликается на все мои желания. Она ненасытна, но при этом никогда ничего не требует, готова подолгу молча лежать рядышком, доверчиво положив прохладную руку на мой слегка влажный и запыхавшийся живот – в ожидании, когда силы восстановятся и страсть вспыхнет вновь. Ее чистый девственный аромат, извечный блеск каштановых волос впервые в жизни вынудили меня признать сокрушительную силу абсолютной любви. Я влюбился. Глубоко, безоглядно, целиком и полностью. Влюбился в эти грудки, такой потрясающей формы, что невольно вызывают в памяти имена всех знаменитых пластических хирургов. И зря. На обворожительных грудках моей Ким нет ни малейшего следа постороннего вмешательства. Они настоящие, неперекроенные, неподтянутые, неподдельные, поистине диво дивное. Ее ноги с самых пальчиков, которые я неистово сосу как леденцы и до потери сознания обцеловываю, сводят меня с ума. Когда я скольжу взглядом по ее безупречным икрам, любуюсь неповторимыми округлостями коленок, что так грациозно переходят в бедра и сходятся в подобии арки, где филигранно замешаны хрупкость и мощь, я невольно начинаю испытывать жалость ко всем женщинам в мире. Ко всем, вплоть до тех, что вышагивают на Fashion TV. И если у них от досады, разочарования и зависти сорвет крышу, и они лягут под гильотину, чтобы ампутировать свои несовершенные ноги, я им сильно посочувствую, но пойму еще сильнее.

К счастью, такая саморазрушительная зависть может оказаться и полезной. Наш сексодром, наше гнездышко я соорудил прямо посередине мебельного салона. Притащил туда огромную кровать под балдахином из вуалевых занавесок до самого пола. Перенес Ким на руках (это было совсем не трудно), а по периметру ложа расставил белоснежные свечи. Мы лежали затаив дыхание, крепко обхватив друг друга, нос к носу, огромные жадные глаза как ненужные спасательные круги. Почва уходила из-под меня, я начал проваливаться, медленно, как в сладком сиропе, проваливался, проваливался … и вдруг проваливаться перестал. Сел. Ким не рассердилась. В этом смысле она бесконечно понимающая. Чего-то не хватало. Вернее… Точно! Я рванул в ближайший магазинчик нижнего белья и притащил оттуда дюжину манекенов в скудном кружеве с длинными тощими ногами и костлявыми коленями. Вызывающе фальшивые ресницы прикрывали стеклянную неуверенность в себе.

И вот теперь они стоят и подглядывают из-за занавесок, будто в этом страстном тумане онемели от жуткой зависти. Именно этого я и добивался. Чего-то, что сожмет до упора мою любовную пружину. Смотрите, как я люблю. Смотрите.

20 июля

Несколько дней не делал записей. Разумеется, по уважительной причине. Все мое время отдано Ким. Чем больше любовь, тем больше времени на нее уходит. Наш союз по-прежнему божественен. Когда возникает желание глотнуть свежего воздуха, я просто иду к озеру или выпиваю на крыше одну-две банки прохладного пива. По возвращении она никогда не спрашивает, где я был, не то, чтобы еще и упрекать, мол, почему так долго или вроде того. Она кротка как прежде и всегда готова – 24/7. Во сне она не ворочается, давая мне возможность отдохнуть как следует. Если среди ночи я вдруг в тревоге просыпаюсь, она чутко улавливает этот момент и льнет ко мне, утоляя своей плотью минутную потребность своего господина, вытягивает из меня мрачные мысли, расслабляет, дарит глубокий сон без сновидений. Она такая хорошая, что меня постоянно распирает от чувства благодарности, которое рвется наружу. В большой надежде отправился в цветочный магазин, но, как и следовало ожидать, поход закончился очередной капитальной уборкой. Время, – кажется, минуло уже больше двух недель, – оставило здесь свои беспощадные следы. Все цветы, даже в горшках, завяли, скорчились и засохли – картина напоминала место массового самоубийства. Только несколько неприхотливых кактусов торчали угрожающе и высокомерно. Я не стал церемониться, все свалил в тележки и отправил в контейнер. В том числе и кактусы. Чем они лучше других?

Вымыв руки, уселся на бордюр перед центром. Солнце палило так нещадно, будто за неимением других живых объектов всю свою энергию вынуждено было реализовывать на моей шкуре. Отодвинулся в тень. Вялотекущая меланома – спасибо, не надо. Где я здесь онколога возьму? Или придется заняться самолечением: курс химиотерапии с помощью Cillit Bang (в Rimi в ходе кампании выбор этого средства неограниченный). Не знаю, что-то сомнительно.

Засмотрелся на немногочисленные машины, стоящие на парковке уже весь июль. Умел бы водить, можно было бы съездить куда-нибудь с Ким. В Пярну на пляж, например, там всегда вода теплее, чем в Таллинне. Но до сей поры я не испытывал особой потребности в машине. Живу в центре города, все, что требуется – под рукой, в минутах ходьбы или в паре трамвайных остановок. На дальние расстояния обходился автобусом или поездом, ну или какой приятель на машине отвозил. Пару лет назад уже чуть было не пошел на курсы вождения, но тут подвернулась одна деловая девица с автомобилем, и я махнул рукой на курсы – мотивация пропала. В принципе процесс вождения я себе представлял. Сначала ручку коробки передач на нейтраль, затем повернуть ключ зажигания, потом, кажется, отжать до конца сцепление, включить первую передачу, дать немного газу, потихоньку отпускать сцепление и машина должна сдвинуться. Далее все эти передачи можно переключать сколько душе угодно. Ах, да, где-то должна быть еще и педаль тормоза. Средняя, если память не изменяет.

Пошел и подергал дверцы автомобилей, наткнулся на одну незапертую. Сел в нее, ключ был на месте. Так, начали. Нейтрализовал, зажигание (довольно долго тарахтело, но все же завелось), первая передача, нет, сначала сцепление, теперь на первую, затем сцепление медленно-медленно (машина не двигалась с места), ах, да, газ, дал газу – и вдруг что-то где-то загрохотало, все окутало чадное облако черного дыма, машина подпрыгнула и прежде чем я успел опомниться, врезалась в накопитель для магазинных тележек. Я так больно стукнулся лбом о руль, что даже взревел. Движок сдох, машина стояла с задранным помятым капотом, я почувствовал, как шею пронзила острая боль, а несколько секунд спустя раздался громкий хлопок, и прямо мне в лицо бросилась какая-то подушка, словно обозленная машина решила насмерть удушить своего никчемного водилу. Черт возьми, едва не уделался, от испуга совсем чуть-чуть не хватило до урологического конфуза. С матюками выкарабкался из машины, пощупал лоб, вот гадство, течет зараза, и побежал в аптеку.

Решил об инциденте Ким не рассказывать. Залепил лоб пластырем, выпил пива и попытался успокоиться. Накатило упрямство. Видел же за рулем машин разных стариков и старух, я что же, дурнее их. Вернулся на парковку. Осмотрел место свежей аварии и решил впредь держаться подальше от Опелей. Нашел Субару с открытыми дверцами. Эта машина была в более удобной позиции, чем предыдущее учебное средство, она стояла в задней части парковки, и перед ней было достаточно обширное пустое пространство. Залез внутрь, ключи призывно свисали из замка зажигания. Взглянул на коробку передач – автомат. Черт, хотя, нет, может, это и к лучшему. Всего две педали – газ и тормоз. Значит, придется обойтись без сцепления. Успокоил себя: всю жизнь без сцепления обходился, обойдусь и теперь. Повернул ключ. Никакой реакции. Только на арматуре выскочила надпись: «Press brake pedal». О’кей, нет проблем, нажал на тормоз так, что мало не показалось. Завелась. Внутренняя логика подсказывала, что из трех возможных позиций надо выбирать среднюю – на букву D. Осмотрел педали, отсутствие сцепления почему-то опять обратило на себя внимание. С величайшей осторожностью отжал тормоз и о, чудо, машина тронулась с места, спокойно, без всякой истерики и паники. Я ехал! Медленно, правда, но тем не менее. Повернул руль влево, и машина поехала налево, потом вправо и машина направо. Нажал на тормоз, и мы встали. Снял ногу с тормоза, машина снова плавно двинулась вперед. Покружил по парковке. Постепенно осмелел и стал добавлять газу. Черт, кто сказал, что это трудно! Охватил азарт, поездил между машинами, выписывал восьмерки и делал еще много всего. Потом сообразил, что есть еще и задний ход. Вскоре освоил и его. Выехал с парковки, проехал под виадуком, направился к центру города по Тартускому шоссе, единственно, что мешало по дороге, это там-сям брошенные машины. Вначале внимательно следил за дорожными знаками, останавливался на запрещающие сигналы светофора, но скоро… на моих губах заиграла озорная усмешка.

Спустя пару часов я с визгом пролетал перекрестки под красный свет. На горбе Хендриксона спидометр показал 130 км/час, я резко тормознул, повернул направо, вдавил до пола педаль газа, на меня с бешеной скоростью надвигался переезд Тонди, я не сбросил скорость и хоп-паа … все четыре колеса в воздухе … лечу … гром, грохот! Да, я еду!

Пропало всякое ощущение реальности и времени. Еще каких-то несколько часов назад я не умел даже завести машину. А теперь – смотрите! Таллиннское ралли, один участник, одно испытание скоростью, в жилах пять литров адреналина, за рулем Луи Вутон – местный teamrider завода Субару. Кажется, этот новый мир начинает мне нравиться.

22 июля

Прекраснее вечера, чем сегодняшний, в моей жизни не было. С утра мы собрались. Я сложил в корзинку для пикника сыр, вино, паштет из гусиной печенки, крекеры, печенье, «Нутеллу», баночки с икрой. Кинул в багажник несколько бутылок воды и пару «шестерок» пива, пляжные полотенца, защитный крем от солнца, надувные матрасы. Заполнил фасонистый чемоданчик новой одеждой, не забыв и о нескольких бикини и комплектах эротического белья для Ким. В Пярну! В Пярну!

Защелкнул на Ким ремень безопасности, вставил тщательно подобранный CD в плейер и настроился на праздник. Плавно взял с места, выехал с парковки, маневрируя спокойно и с достоинством. В голубом небе солнце отрядило нам в эскорт редкие белые облачка. Мы как заулыбались, так улыбка и не сходила с наших лиц.

На бульваре Вабадузе я сделал незапланированную остановку. У обочины дороги кривовато, но в полном порядке стоял Bentley Continental Cabrio. Я призадумался. Бросил на Ким вопросительный взгляд. Не видя ничего кругом, она зачарованно взирала на эту красоту. Решено. Пару минут – и наши вещи перенесены, а мы в салоне. Включил зажигание.

– Hello! What’s your name? – раздался милый женский голосок.

– My name is Lui.

– Hello Lui! Where do you want to drive today?

– To Pärnu!

– Good idea! Just follow my instructions. Bon voyage!

На экране возникла стрелка в направлении прямо. Вау! Мне по душе простая жизнь!

В кабриолетах я никогда даже не катался, не то, чтобы управлять такой машиной. (После Опеля и Субару эта Бентли вообще была третьей, за руль которой я сел). Описать мои ощущения не так-то просто. Столько удачных совпадений: идеальное летнее утро, любимая – писаная красавица, мурлыканье наивысшего достижения автомобильной промышленности, пустые широкие магистрали с кое-где застывшими транспортными средствами – я чувствовал себя пупом земли. Похоже, я один-единственный представитель суммарной целевой группы для всех этих благ, когда-либо придуманных человечеством. Невообразимое упоение в эксклюзивном соусе. Нацепил Ким на нос стильные солнечные очки и потрепал по развевающимся на ветру волосам. Полюбовался ее совершенным профилем. Взглянул на себя в зеркало. Я выглядел чертовски хорошо. Будто сошел с рекламы в дорогом глянцевом журнале. Молод, одет модно и свежо, легкая небритость, сексуальный пластырь на лбу, темные дизайнерские очки, под задницей белая кожа откровенной роскоши, и фоном всего этого – извивы пустого асфальта, прорезавшего и отвалившего по обе стороны шоссе безжизненный лес. Эти мгновения моей жизни стопроцентно отвечали сказочным клипам первоклассной рекламы другой жизни, которой на самом деле не существует. С трудом верилось собственным глазам, тем не менее, все было правдой.

Стрелка на экране указывала строго вперед. Время от времени мягкий женский голос интересовался, не нужно ли мне чего. Музыки там, и если да, то какой именно, не добавить ли прохлады и куда направить обдув, не против ли я легкого тонизирующего массажа поясницы или вентиляция сидений предпочтительнее. Я воображал, что разговариваю с Ким, что это она так мило заботится обо мне. То были самые прекрасные километры в моей жизни, восхитительные секунды и минуты, увы, уходящие в прошлое со скоростью, которую развивал Бентли. Погладил коленку Ким как раз в тот момент, когда ветер шаловливо заигрывал с подолом ее юбки.

– Is everything fine, Lui?

Я смахнул счастливую слезу.

Дорога в Пярну наводила на мысли о съемках фильма об апокалипсисе. Через каждые несколько километров в кюветах виднелись завалившиеся набок автомобили. Легковые, автобусы, рефрижераторы, даже парочка мотоциклов. Зачастую машины стояли прямо посреди шоссе, поэтому мы неоднократно оказывались на грани аварии – имея столь скудный водительский опыт, я еще и лихачил. Во всяком случае, вскоре я стал осторожнее проходить слепые повороты. Позже вообще сбавил скорость. Такой день, куда нам спешить.

Поехали прямиком в Rannahotell. Осмотрел номера, остановив в итоге выбор на свите Леннарта Мери. Какая панорама! 180 градусов ничем не замутненного обзора. Воспользовавшись содержимым минибара, смешал два коктейля, и мы сели на балконе. Совершенно нереальная благодать. Километры песчаного берега без единой живой души, оглушительное безмолвие при полном безветрии – еще месяц тому назад я подобного и представить себе не смог бы. Когда в последний раз мир был таким безлюдным? Может, миллионы лет назад. Но тогда, очевидно, существовали другие виды. На этом самом пляже рядами валялись ленивые, разомлевшие от сытости динозавры, в освежающей воде плескался измотанный зноем мамонт, отбивая вражеские атаки голодной первобытной акулы. С неба пикировали летучие мыши, величиной с самолет, пытаясь на лету поймать гигантских стрекоз с метровым размахом крыльев. Все они исчезли. Куда? Они когда-нибудь возвратятся?

Искупался. Выйдя из теплой воды, посмотрел на Ким. Она лежала на полотенце в узеньких бикини и ждала меня. Я раздел ее. Сам тоже разделся. Солнце приятно грело мне спину, ягодицы, и внезапно до меня дошла вся бессмысленность каких-либо покровов. Взял Ким на руки (она легка, как беззаботная жизнь) и отнес в воду. Мы слились в экстазе. Надолго. Занимались любовью капитально. После я прилепил себе под нос усы из водорослей, на лобок Ким приладил красивый пышный кустик фукуса пузырчатого. Мы оба хохотали. Первобытный человек и его женщина.

Потом поехали в город. Духота никак не отступала. Каменный город по-прежнему источал дневную жару. Я искал местечко попрохладнее, где можно было бы устроить пикник. На глаза попалась церковь Елизаветы. Взял корзинку, Ким и вошел. Прохладно! Как раз то, что надо. Устроились на ковре перед алтарем. Пили вино, ели икру с соленым печеньем, переглядывались с Иисусом. Под его ласковым взором занимались любовью в миссионерской позе, смиренно и добропорядочно. Хороший и безопасный секс. Потом еще немного покружили по городу.

Вечером, когда окончательно стемнело, мы расположились на балконе. Я усадил Ким на колени и начал показывать ей звезды и созвездия. Она слушала внимательно, буквально пожирая взглядом каждое манящее небесное тело.

– Смотри, Ким, сколько миров. И все неповторимы, уникальны. И как их много! Тысячи, миллионы, может, даже миллиарды. Но это только звезды. А вокруг них вращаются кучи планет. Вокруг одних больше, вокруг других меньше. И возможно, сидит там, на каждой далекой-далекой планете, в каком-нибудь отеле маленького городка на балкончике с видом на море парочка, мужчина и женщина, в точности как мы с тобой. И если они там, как и мы, смотрят в небо, то видят, что все мы неразрывно связаны, что мы одна огромная семья в разбухшей галактике. Мы не одиноки во вселенной. У каждого есть где-то своя планета с землей и морем, магазинами и автомобилями, со своей любовью. Все в сохранности, все существует, никто никуда не исчезает, просто расстояния до них увеличиваются. Космос, он все поглощает. Какой смысл пропадать без пользы, ведь каждая планета тоскует по смеху, восторгам, любовному шепоту. В этом и есть смысл нашего существования, наша задача – наполнить вселенную чувствами.

Луна нарисовала на безмятежной глади залива длинную желтую реку, на обоих, уходящих за горизонт берегах которой выстроились смешанные хоры сине-зеленых водорослей, чтобы спеть нам «Колыбельную» Гершвина.

24 июля

Кошмар! Полный кирдык! Все болит, едва удерживаю в руке шарик, но душа рвется к исповеди в надежде, что полегчает.

Вчера провели второй приятный день в Пярну. Все тип-топ, как и было задумано – море, Ким и тэдэ. Под вечер решили возвращаться. В гостях хорошо, а дома все-таки лучше, верно ведь? Зарево заката все темнело и сгущалось. Уже оставалось проехать не так и много, как вдруг машина зафыркала и остановилась.

– Lui, we are out of gas.

Что? И ты объявляешь мне об этом сейчас, когда я встал и деваться мне на фиг некуда! Где ты была раньше? Со злостью ахнул по экрану бортового компьютера, словно это была физиономия моей льстивой машины. Никогда в жизни не поднимал руку на женщину, и вот случилось. Немного успокоившись, вспомнил, что сам велел ей заткнуться. Она все предлагала то одно, то другое: музыку или массаж, езжай прямо, держись правее, включи фары. Надоело до чертиков. Вот тогда я, кажется, и взревел: «Shut up!».

Она минуту помолчала, прежде чем осмелилась уточнить.

– You want me to be silent, Lui?

– Damn right!

– No driving instructions, no security announcements, no warnings?

– No, nothing! Nothing at all!

– All right, Lui.

Я упивался тишиной. К счастью, Ким разумна и ни во что не вмешивается. И вот как гром среди ясного неба! Out of gas. По обе стороны дороги густой ельник. Прикинул, что до Таллинна добрых тридцать километров или около того. Оставаться в машине? Только с какой стати утро окажется мудренее вечера? Взяв Ким под мышку, отправился в путь. И без того неширокая полоска неба над шоссе мрачнела все больше. Спустя час стемнело уже довольно ощутимо. Хотелось пить. С собой я ничего не прихватил. Только Ким. Слава богу, она не ноет. Только на руки просится. Повезло, что такая легкая. Очень скоро жажда стала невыносимой. Я уже готов был ползти к кювету и уподобиться животному, на четвереньках лакающему воду из канавы, когда увидел дом. Старой постройки с двускатной крышей, прямо у шоссе. Тьма опустилась нешуточная. Спичек у меня не было, ничего не было. Постучался в дверь, хотя наперед знал отклик, вернее, его отсутствие. Внутри оказалось еще темнее. Усадил Ким на что-то в передней, а сам с вытянутыми руками прокрался дальше. В комнате в лицо ударил странный запах, я замер, пытаясь сообразить, что это может быть. Испорченная еда? Много еды. Понял, где расположена кухня, пошарил в поисках спичек. К счастью, нашел. Чиркнул, заметил на стене выключатель, попробовал – глухо. Обнаружил свечу и зажег ее. Выключатели в жилом помещении тоже не работали. Очевидно не было электричества. Осмотрелся. Старый дом, старые вещи, молодежь здесь не жила. No way. Поискал холодильник, но безрезультатно. С трудом верилось, что где-нибудь кто-то живет без холодильника. Рядом с плитой стоял бак с водой. Набрал ковшик, понюхал, начал пить, что-то попало в рот, выплюнул в ладонь муху, продолжил жадно пить, уговорил три полных ковшика. Снова заглянул в комнату, пощупал диван. Заночевать здесь? Жестковато, да и узкий, и я решил глянуть в задней комнате, вдруг найдется что поудобнее. Вошел со свечой и заорал благим матом. Черт бы побрал, до чего перепугался, никогда в жизни так не вопил, уж это точно. На кровати лежал человек! Лицо белое, глаза открыты, рот нараспашку, одна рука на груди, вторая свешивается над полом. Мертвец! Отсюда и запах. Инстинктивно зажмурился, почувствовал, как бешено колотится сердце, бьется, толкается, дергается, мечется, прыгает, бухает, отчаянно пытаясь выскочить из грудной клетки. Зажал нос и выскочил из каморки. Схватив в прихожей Ким, бросился бежать. Fully booked. Здесь мы ночевать не будем, занято.

Через пару сотен метров я почувствовал, как Ким у меня под мышкой сдувается. Что бы это значило? Вгляделся в любимую. Ее голова свесилась набок, ноги обвисли, живот и грудь впали. Я перевернул Ким. В центре левой ягодицы красовалась небольшая дырочка. Дьявольщина! Гвоздь поймал, этого еще не хватало! У меня не было слов. Ну и ночка! К счастью, выглянула яркая луна. Решил свернуть Ким в рулон – так было легче нести ее – и пошел дальше. По пути попытался завести несколько брошенных машин, но у всех аккумуляторы оказались пустыми. Одна, правда, завелась, но она так глубоко сидела в канаве, что вытащить ее оттуда не было никакой возможности.

Под утро добрался до границы с городом. Через полчаса нашел свою Субару, свою дорогую раллисточку. Сел в нее и последние километры проехал, борясь с неодолимым сном. Вскоре впереди засияли огни центра Ülemiste. Sweet home…

25 июля

Лечебный день, настоящий лазарет. Продрал глаза я на первом этаже в Jusk’е, в какой-то первой попавшейся детской кроватке. Видно добраться наверх уже не хватило сил. Двигаюсь с большим трудом. Все болит. Особенно ноги и колени. О волдырях от комариных укусов уже и не говорю, будто ветрянку подхватил. Около кроватки валяется моя свернутая в рулон возлюбленная. Сморщенная, плоская, немного запачканная и с дыркой в заднице. Не с той, что доставляла мне столько радости, а другой, через которую глупенькая и любопытная душа Ким покинула свое несчастное тело. Знала бы эта душа, что взяла билет только в один конец, что обратного пути нет, не сбежала бы так легкомысленно, а сидела бы тихо-смирно в прекраснейшем из тел и на коварный укол гвоздиком даже внимания не обратила бы.

Я поднял Ким на кровать, развернул, по-докторски основательно обследовал тело. Слава богу, комары силикону не страшны. Перевернул ее на живот. Отверстие было небольшим. Сходил за Super Attak и гребнем. Залепил дырочку, и пока сох клей расчесал Ким волосы. После чего смотался в аптеку за пластырем, чтобы заклеить пузыри у себя на ногах. Потом стал надувать Ким. Осторожно, не спеша, то и дело проверяя состояние маленького шрама на попке моей любимой. Клей держал. Я все дул и дул, но перестал немного раньше положенного. Не хотелось рисковать. Такая женщина, второй такой в мире не существует.

Отправился в душ вместе с мягковатой Ким. Воспользовался лучшими из доступных средств ухода за волосами серии Garnier Sensation. Впервые в жизни результат стопроцентно соответствовал рекламным обещаниям. Для меня это стало поистине потрясающим сюрпризом, честное слово. Никогда прежде я с подобным не сталкивался.

Ничего себе шампунь – мой конфуз был возведен в квадрат. Но это навело на мысль. А что, если вся существующая реклама предназначена вовсе не для людей? Да и продукция тоже. И если ты вместо мяса, лимфы, крови и костей состоишь из силикона и искусственных волос, если тебя в любой момент можно запросто свернуть в рулон, предварительно выпустив воздух, чтобы где-нибудь в другом месте надуть снова и радостно вернуть к жизни – вот тогда все и работает. В точности как обещано. Ты счастлива, ты улыбаешься любому бургеру или пицце. Ни один неудавшийся отбеливатель даже при самой вводящей в заблуждение рекламе ничуть не навредит тебе. Обманувший ожидания йогурт или маргарин не сможет поколебать твоего вечного покоя и глубокого удовлетворения. Ты сидишь, на тебе лучшие непачкающиеся одежды, прелестные ручки блаженно сложены на коленях, в томных глазах буддийская пустота, сногсшибательная шевелюра развевается на ветру.

Только вот ветра нет.

26 июля

Ноги еще болят. Осмотрел рану Ким. Заживает хорошо. Слегка поднадув, я вошел в нее нежно и осторожно, боясь услышать хлопок выстрела, который мог положить конец нашей любви. Однако, к счастью, выстрела не последовало. Вернее он, разумеется, произошел, как же иначе, но мы сейчас не о нем, правда ведь?

Я вышел на улицу. Лето совсем разошлось. Не пойму, разве может быть такое фантастическое безветрие. Целый месяц. Словно земной шарик перестал вращаться. Хотя я и не уверен, что ветер рождается именно от вращения земли.

Сел в Субару, запустил движок. Топлива в баке почти на нуле. Легкая вибрация чувствительно отдавалась в залепленных пластырями волдырях на ногах. Выехал с парковки напрямик через перекресток на Statoil. Только вот видов топлива оказалось гораздо больше, чем я мог предположить: дизель и три марки бензина. А я даже без понятия – дизель у меня или бензин. Да, загвоздка. Выкрутил пробку бака и осторожно вдохнул пары. Ни хрена себе, совсем недурно, очень даже недурно. Подышал еще, вдыхал все глубже, стараясь по мере сил зафиксировать в своей кэш-памяти все тонкости аромата. Перед глазами замельтешило. Даже интересно. Я схватил ближайший пистолет и принюхался, сравнивая запахи. Букет сбалансированный, аромат немного слишком сильный, маслянистый, несколько приторное послевкусие с оттенком навоза. Нет, дизель мы не пьем. Взял следующий пистолет – 95 normal. Терпковатый, отдает керосином, но с уклоном в некоторую изысканность, сравнительно насыщенный. Не тот. 95 plus – ароматный, неожиданно пробочный с запахом пышной растительность вперемешку с окисленными лекарственными травами, в послевкусии доминирует мадера. И это не то. Оставался еще 98 plus. Какая подвижная ординарность, какой непередаваемо интенсивный аромат. На общем кисловатом фоне заметен резкий, насыщенный медовый запах, послевкусие слегка отдает спиртом, взрывающимся секунды спустя. Вау! Это наш напиток. Наполнил бак под завязку.

Платить, понятное дело, было некому. Подошел к стеллажу с журналами. На июньских глянцевых обложках победно сияли девицы. Последние в мире легализованные в типографиях красавицы наслаждались нежданно- негаданно свалившимся на них jackpot’ом. Ха-ха, их бедные товарки, все эти июльские девушки не дошли, очевидно, и до печати, а августовские испарились еще до фотосессий. Сентябрьские, октябрьские и тэдэ до исчезновения в лучшем случае успели поучаствовать в заведомо провальных конкурсах, по ходу которых должны были решить принимать заманчивые медиапредложения или же нераскрывшимся цветком сиротливо увядать на неизвестном широкой общественности лугу.

А на этих тут целый месяц никто не обращал внимания. Теперь вот под воздействием бензиновых испарений смотрю я – добряк и эмпат. Уж таким уродился. Киски вы эдакие.

Но долго я вытерпеть не смог, приторная слащавость вызвала тошноту, потянуло на солененькое. Отошел к прилавку. В попытке переключиться уставился на крутящиеся на вертелах колбаски для hot dog’ов. Они усохли до толщины карандашей и обуглились. Парочка жирных мух тренировалась на движущихся мясных изделиях, совсем как на беговой дорожке тренажерного зала для насекомых. В садистском порыве я схватил банку с соусом и вылил все содержимое прямо на головы маленьких сжигателей калорий. Не забывайте об увлажнении, иначе ссохнетесь и превратитесь в такие же головешки, как под вашими «членистыми ногами». Итак, какие соусы предпочитаете, господа насекомые? Могу предложить все сразу. Майонез, кетчуп, сальса. Ваши движения, как я погляжу, замедлились, не сдавайтесь, поддайте жару, тяжело в учении, легко в бою, если этот бой когда-нибудь для вас еще грянет. Может, немного горчицы?

Взял банку энергетического напитка, произнес над загнавшими себя тренировками до смерти мухами короткую, но прочувствованную надгробную речь и помчался домой, где многократно без перерыва засадил в попу своей резиновой сексбомбе. 98 plus, приправленный Red Bull’ом и грамотно расфасованной порнухой, – агрессивный секс, искусственный и нарочито грубый, оральный идеал с анальным послевкусием. Садистская услада с 1990 года. В ней тонет все, даже раскаяния не остается.

27 июля

Доигрался. В башке гудит как в пустой нефтяной цистерне, душу грызет червь раскаяния. Ума не приложу, что в меня вчера вселилось. Во всяком случае, очнулся я рядом с пустой Ким и запаниковал. Умерла! Бросила, ушла навсегда! Сразу осознал – во всем виноват я один. Смутно помнил, что вытворял вечером. Это был не я. Это был сбрендивший развратник. В моем теле. Токсикоман чертов, монстр, нюхач шлангов. На Ким смотреть было больно и страшно. Чувство вины, да и … вообще-то, в таком сдувшемся состоянии привлекательной ее назвать трудно. Я все же собрался с силами и приступил к инспектированию свой возлюбленной. А оставались ли мы еще возлюбленными? Осмотрел попку – шрамик не разошелся. Рот был цел. Сильно поплохело, когда перед глазами всплыла картина этого самого милого ротика и то, как я ночью в нем бесновался. Прости меня, Ким. На всякий случай раздвинул губы и проверил пальцем, все ли цело во рту. Слава Богу, цело. Вытер руку простыней и продолжил осмотр. Соски, похоже, тоже целы, хотя меру вины и то, что с ними делали, выдавала ощутимая боль в моих резцах. Но дальше… Описывать дальнейшее мучительно. Открывшееся мне зрелище того места, которое с момента появления Ким я считал дороже дома родного, дороже всей этой опустевшей к чертовой матери сине-черно-белой отчизны, места, предназначенного одному мне, исцеляющего от мук одиночества, утешающего, а в приступах безумного страха и отчаяния безотказно принимающего в себя доказательства моей мужественности искусственное чрево – оно было… страшная картина… оно было не просто порвано, оно было разодрано в клочья. Я не верил собственным глазам. Моя бедная беззащитная Ким словно побывала под каким-то озверевшим маньяком. А где же был я, ее верный рыцарь и телохранитель? На месте я был. Но не в качестве защитника, а в качестве нападающего. Невероятно. Пишу это сейчас и плачу. До чего стыдно.

Но я взял себя в руки. В маникюрном салоне нашел пинцеты, кисточки, ножнички и скальпели, притащил побольше тюбиков супер-клея. Затем устроил Ким полулежа на магазинном прилавке, подоткнув со всех сторон подушками. Направил свет двухсотваттной лампы ей между ног, натянул резиновые перчатки, надел марлевый респиратор (ибо клей омерзительно вонял и выделял ядовитые испарения) и приступил к операции.

Не знаю, сколько часов она длилась. Во всяком случае, когда я закончил, то в прямом смысле слова тут же свалился от изнеможения. Лежа на полу, ощущал, как шея, плечи и глаза будто горят огнем. Немного перевел дух и доплелся до магазина. Себе принес пива, а Ким коробку конфет в виде сердца. Хотел погладить ее по головке, но смутился. Решил все же поддуть, совсем чуть-чуть, чтобы хоть немного округлились голова и лицо перенесшей тяжелейшую операцию пациентки. Все прошло хорошо, шепнул я Ким. Ты будешь здоровой, обещаю.

Весь вечер просидел рядом с Ким, периодически вдыхая в нее свое тепло. Постепенно истерзанное тело наполнялось, шея приняла естественный вид, с легким хлопком поднялись запавшие груди, живот отлепился от спины, заполняющиеся ягодицы приподняли бедра и промежность, ляжки, колени и голени уже не напоминали конечностей анорексички, висящие ступни выпрямились, вернув жизнь и красоту всем десяти пальчикам. Я гладил уже не такую худенькую руку Ким и лелеял надежду, что она простит меня.

Мы проговорили до полуночи. Чтобы двинуться с этой точки дальше, чувствовал я, нашим отношениям необходим тщательный анализ. И начинать следует с самих себя. Кто мы, откуда пришли, с каким багажом жизнь отправила нас в дорогу? Была наша встреча всего лишь случайной ошибкой или предначертанием, всю значительность которого нам еще предстоит отрыть из таинственных глубин? Поскольку Ким обладает неоспоримым достоинством – умением превосходно слушать, то я начал с себя.

28 июля

Итак, я. Если попробовать развернуть время вспять до одного канувшего в вечность мгновения лета 1989 года, когда по воле судьбы встретились две половые клетки и, повинуясь строгим законам природы, слились воедино, то выяснилось бы (возможно, кое для кого это стало бы неприятным сюрпризом), насколько случайным и неосмысленным может быть момент зарождения жизни. Я должен благодарить свою мать, которая по-детски откровенно выложила мне свою историю во всей ее неприглядной тривиальности. 18-летней пярнуской девчонкой только закончившей школу, на бурной вечеринке абитуриентов она просто- напросто переспала с тремя одноклассниками подряд. Этим ее воспоминания о самой главной ночи в моей жизни, к сожалению, и ограничились. Через девять месяцев появился я. На радость, прежде всего, родителям матери, которые вследствие необычайной незлобивости (подозреваю, что генетической), не считали, как и моя мать, установление отцовства делом важным. Ребенок, я, то есть, так и остался безотцовщиной. Испытывали по этому поводу получившие удовлетворение одноклассники радость или облегчение, или еще какое чувство, никого, судя по всему, не интересовало. Одним словом, был праздник, было веселье и теперь есть я с наполовину незащищенными авторскими правами.

Камни в фундамент моей жизни закладывались под добрым и ласковым взором бабушки и дедушки. Мама уехала в столицу учиться, откуда почти каждые выходные приезжала автобусом, чтобы погладить меня по головке, а в воскресенье последним рейсом уехать обратно.

Я терпеливо ходил в детсад, учил буквы и цифры, а также усваивал то удивительно легкое отношение к жизни, которое ежесекундно излучали оба моих предка. Эти двое словно бы родились с улыбкой на устах, с безмятежным взглядом, обласкивающим всех, кто попадал в поле их зрения. Ни разу в жизни я не слышал, чтобы они повысили голос – ни на меня, ни на мать, ни на постороннего, а тем более друг на друга. Очень скоро в моем детском сознании возникло понимание того, что в этом смысле они особенные, будто с другой планеты. У них был один ребенок – моя мама – и один внук – я. При такой жалкой статистике, на которую истинный эстонец лишь фыркнет с презрением, эти двое были счастливейшей в мире парой. Подумать только, у них ребенок, и у ребенка ребенок. Какая минималистская благодать.

Маленькому мальчику было позволено все, запреты высказывались в такой тактичной форме, что воспринимались, скорее, как дружеские советы более опытных людей. Будучи городским ребенком, я познавал город. Деревню, с которой мы почти не соприкасались, намного меньше. Оба, как бабушка, так и дедушка – пярнусцы в бог знает каком поколении – знали, как себя вести на пляже и в театре, знали, где находится лавка, а где сапожная мастерская или парикмахерская. Мама продвинулась дальше. Сделала все от себя зависящее, чтобы унаследованный от родителей ген урбанизма перешел на следующий уровень, с корнем вырвав из своей ДНК впитанный за десятилетия провинциальный говор.

И вот однажды дедушку увезли. На другой день приехала мама. На следующий день увезли бабушку. А через несколько дней мама упаковала в два чемодана все мои вещи и увезла меня к себе в Таллинн, в крошечную съемную квартирку. Я не совсем понимал, что происходит. Душераздирающей скорби не испытывал, ни одной трагической сцены вокруг не видел. Мама вела себя достойно, в ее характере невесть откуда появилась женская, справляющаяся со всеми невзгодами сила, и эта подбадривающая аура помогла и мне оставаться спокойным и естественным. Дедушка с бабушкой ушли, на смену пришла мама, таков был мой детский вывод касательно процессов воссоединения и разъединения семьи. Позже, мама рассказала. Два инсульта с промежутком в два дня. Они всегда и во всем были очень экономны. Даже в уходе.

Итак, мы стали жить вдвоем. Мама зарабатывала на жизнь, я ходил в школу, чтобы научиться зарабатывать в будущем. В мою жизнь незаметно проскользнуло это новое, всеми обсуждаемое и все определяющее понятие – деньги. Детство в Пярну изнежило меня. Там деньги были некой малоинтересной бумажкой и мелочью в кармане дедушкиного пиджака, никогда я не обращал на них особого внимания. Переехав в столицу, надеялся найти там пляжи подлиннее, море пообширнее, более высокие дома, широкие улицы и хорошие театры. И нашел. Но на всем этом словно бы было наклеено что-то невидимое. Не сразу я понял, что это, но потом сообразил – у всего имеется своя цена и чтобы заплатить ее, нужны деньги. А у нас, у моей мамы и у меня, их было не густо.

Трудилась мама в книжном магазине.

Постепенно стало меняться и наше настроение. Кротость и мягкость, так жизнеутверждающе привитые нам пярнускими предками, на фоне зазубрин таллиннского силуэта потихоньку рассыпались. Все больше сил, напряжения и энергии приходилось тратить только на то, чтобы не очень отставать от других. Чтобы те, случись им оглянуться, чтобы рассмотреть, кто эти двое копошатся там, на горизонте, убедились бы (может, при помощи бинокля или подзорной трубы), что это, судя по всему, вполне нормальные и приличные граждане, просто шагают они не так широко. Маме приходилось туго – кормить два рта, одевать двоих, оплачивать жилье. Почему она не искала мужика, у которого, как у моего деда, в кармане пиджака не переводились бы денежки, я не знаю.

Как-то раз, когда осенним днем мы вдвоем рассматривали мои школьные фотографии и сравнивали их с мамиными (одно из множества бесплатных развлечений), мы обнаружили одно фото ее выпускного класса. Мама на нем была очень красивой, даже сексапильной (хотя в отношении мамы это слово вроде бы и неуместно), в пышном белом платье по моде того времени, с озорной прической, лукавинкой в горделиво сияющих глазах, а рядом с ней три парнишки. Разглядывая эту троицу похотливых подростков, я почувствовал себя странно, до дурноты. На обороте фотографии были три имени: Лаури, Урмас, Индрек. Л-У-И!

Так вот, значит, какими они были, мои безответственные таинственные отцы, любовники школьницы Марии Вутт, зачавшие ее сына. Оплодотворение произошло по воле случайно выпавшей половой фишки. Я дитя лотереи, порождение казино плотских влечений в ходе нимфической азартной игры под названием Пярнуская рулетка.

29 июля

Ким. На следующую ночь добрались и до нее. Раны моей любимой быстро заживали и я, держа ее за руку, с любопытством погрузился в глубину утомленных глаз.

Открывшаяся в них картина буквально ошеломила меня. Как в дымке, но достаточно понятно, я увидел корневище генеалогического древа Ким, уходящее в далекое прошлое, аж в семнадцатое столетие, когда люди, спасаясь от жестоких норм католицизма, бежали морем куда глаза глядят. Возможно, я путаю причины и следствие, но это неважно. Перед мысленным взором возникли долгие монотонные морские переходы прошлых веков, подвергающие мореплавателей суровым испытаниям. С каждым ударом громадных волн о борт парусника все невыносимее становились задавленные плотские инстинкты и эмоциональные желания команды. Так же как, по уверениям некоторых ученых, я происхожу от выпрямившейся где-то на Черном континенте обезьяны, так история Ким начинается на борту одной гордой, просоленной парусной шхуны. Я ясно видел этих обросших косматыми бородами, неудовлетворенных, а потому дошедших до грани срыва морских волков, которые с яростно горящими глазами, сверкая иглами и ножницами, скроили и сшили себе первую подругу. Дама сопровождения. Dame de voyage. Разве это прозвище, которым остроумно окрестили куклу, не свидетельствует о высокоразвитом чувстве собственного достоинства мореманов, их благородстве и уважении к делу рук своих, джентльменской заботе об изделии. Та, что им нужна была позарез, была не просто уличной девкой или дешевой проституткой, нет, они тосковали о даме – истинной аристократке.

Я напряг зрение. Бушующие океанские волны, сломанные мачты, последние стоны гибнущих судов – все это со средневековым мастерством выгравировано на радужке ее глаз.

Но затем все смыла волна, как стирает мандалу рука монаха, и романтичные картинки сменились сценами древней научной деятельности. Теперь перед моими глазами проплыл схожий с комиксами обзор дальнейшей эволюции предшественниц Ким, где ключевую роль играли триумфальные открытия материаловедения. Кадр за кадром тряпье, из которого когда-то были сшиты первые морские дамы, менялось на каучук, резину, винил, латекс и силикон. В результате прогрессировала и расцветала красота куколок, вызывая уже такой повальный восторг, что даже некоторые робкие и застенчивые юноши из благородных семейств исподлобья с завистью косились на моряков.

Наконец, обуреваемому первобытными инстинктами мужскому сословию, которое на протяжении долгих пуританских столетий было вынуждено наперекор невыносимым нормам морали изобретать разные способы удовлетворения своих природных потребностей, бросили спасательный круг. Но это еще не все. Прогресс увлекся собой и стал сам себя подхлестывать. Уже появилась возможность подобрать в интернете знаменитость, заказать ее отливку в силиконе и спустя всего несколько дней наслаждаться Леди Гагой, Мадонной или Викторией Бекхэм, или, если разыграется аппетит и хватит куража, то почему бы и не тихой покорностью королевы Елизаветы. Ради этого стоит жить в нашем веке. Как мужчинам, так и женщинам. Разве неприятно было бы, к примеру, Тайре Бэнкс осознавать, что каждый божий миг ее любят несколько сотен мужчин на всех благополучных континентах. Прислушайся, Тайра, этой ночью, как очевидно и множеством последующих, всемирный сводный хор оргазма францисканцев будет петь тебе.

Кивнул Ким, чтобы дать знать, что все понял.

Если моей матерью была Мария Вутт, а потенциальными отцами трое школьников Лаури, Урмас и Индрек, то отцами – авторами Ким следует считать первобытную страсть мастеровитых мореходов и технологический прогресс. А самую прекрасную в мире Х-хромосому привнесла в душу моей возлюбленной сама американская супермодель Ким Кардашьян лично. Потрясающая крестная мать моей дорогой спутницы жизни.

30 июля

Дождь, первый за месяц. Настоящий, проливной дождь. Он забарабанил по стеклянной крыше атриума, беспардонно ворвавшись в последнее действие моего предутреннего сна. Собственно, только конец сна мне и запомнился. Лежу это я в водяной кровати лицом к небу и сквозь стеклянную крышу смотрю, как где-то далеко, в темной выси рождаются крошечные мерцающие точки, которые, постепенно разгоняясь, из центра вселенной устремляются прямо ко мне. Когда-то такая картинка появлялась на мониторе, когда на компьютере не работали. Одним словом, у меня возникло ощущение, будто на своем космическом корабле под названием Ülemiste я мчусь из одной галактики в другую. Но перемещение это какое-то будничное, ни тебе восторга, ни волнения, все как обычно. Словно бы шпарю, скептически позевывая и заткнув за пояс матерчатую продуктовую сумку – свидетельство экологической грамотности, – в только что открывшийся в соседней галактике супермаркет на дешевую распродажу. Мой корабль набирает скорость, ему все сложнее уворачиваться от летящих навстречу точек. Да не очень-то я и стараюсь. Мыслимое ли дело – маневрировать так, чтобы безболезненно провести крупнейший в Эстонии торговый центр между какими-то там плевками. Безнадежная затея, черт бы побрал! И вот послышался шлепок, и одна точка прилепилась к моему большому дугообразному иллюминатору. За первым шлепком второй, третий, все шлеп да шлеп. Скоро все стекло было полностью залеплено. Но тут, как это и положено во сне, возникла нелогичность, мистическое отклонение, абсурдная трансформация – белые плевки внезапно превратились в отбивающую чечетку стаю чаек. Они плясали неестественно неподвижно, в том смысле, что клювами не стучали, не кричали, не размахивали крыльями, двигались только их розовые лапки под застывшими телами – в лучших традициях ирландских народных танцев. Я прислушался к звуку чечетки. Удары были ритмичными, с изумительными вариациями, вовсе не хаотичные, далеко не хаотичные. Как будто под неким телепатическим управлением сотни пар лапок подчинялись какой-то незримой пульсирующей силе, настолько мощной и пронзительной, что заставила и мое сердце биться в том же такте. Темп нарастал, ритмический рисунок приобретал невероятную замысловатость, танцующие чайки все прибывали, одинаковые, серьезные, с неподвижными телами. Похоже, сводный ансамбль степистов пределов возможного не знал, танец только убыстрялся, доходя до безумия, затягивая мое бедное нетренированное сердце. Я начал задыхаться как загнанный зверь, пот сочился из пор, брызгал из них так, будто все мое тело было перфорировано миниатюрными фонтанчиками. И вот, за мгновение до полной отключки (какая сновиденческая точность, не правда ли?), перед последним роковым ударом в барабан мои глаза вдруг открываются, и я вижу дождь. А точнее, каждую его каплю, тяжелую, липкую, с безумной скоростью несущуюся из эпицентра экрана прямо на стеклянную панель атриума. Я живой, чаек нет, я успокаиваюсь, продолжая мокнуть, но не под дождем, а в луже собственного пота. Кошмар кардиолога закончился.

Я поднялся на крышу центра. Просто стоял там и все. Голый. Дождь был размеренным, абсолютно отвесным. Капли тяжелыми и плотными. Ощущения растекающейся по телу воды как под засорившимся со слабым напором душем не было. Каждая дождинка конкретно попадала в голову. Подставил лицо и теперь мог считать капли все до единой, как пули, попадающие в цель в ходе сражения. Тепло, полное безветрие. Небо монотонно серое, и это здорово, еще как здорово. Толстые струи воды стекали по лицу, мое рельефное тело предоставляло сотню возможностей для маленьких быстрых речушек, на кончике члена набирал силу бурный водопад. Я подошел к краю крыши, встал возле огромной буквы Ü и любовался этой яростной и долгожданной уборкой. Под ногами звенел черный блестящий асфальт парковки, поодаль миллионы уколов дождинок заставляли гудеть от наслаждения поверхность озера. Целый мир, по крайней мере, та часть, что открывалась перед моими глазами, под небесными струями превратилась в экстатический оркестр, в котором каждая урна, машина, жестяная крыша, каждый навес, дорожный знак или рекламная тумба со слезами на глазах в упоении исполняли свою партитуру. Я стоял на крыше торгового центра как на краю своего мирка и в этой безумной симфонии увлажнения чувствовал, что во мне просыпается жгучее, неуправляемое возбуждение. Расставил ноги, оперся одной рукой на Ü и опустил глаза. Уверенно наполняясь силой, мощными толчками поднимал мой инструмент свою голову, чтобы лицом к лицу столкнуться с этим падающим с небес, все освежающим войском. Силы небесные вызовом не пренебрегли, мою чувствительную полыхающую дирижерскую палочку со всего маху окатили бешено бурлящим потоком воды. Соната на грани экстаза и боли. Я крепче ухватился за букву, заставил себя выпрямиться, хотя хотелось лишь одного – униженно ползать по земле, опьяневшим и обезумевшим от судорожного наслаждения и пронзительной боли. Почувствовал, как во мне копится ответная сила, черпающая ярость из каждого попадания в головку члена. Больше стоять на месте я не мог, ноги сами по себе, ни в малейшей степени не считаясь с моим желанием, начали выписывать кренделя, которые очень быстро переросли в стремительное босоногое степ-шоу. Я уже прыгал как солист Риверданса, раскачивая из стороны в сторону упругий член. Крепко упираясь руками в бока, выпрямившись насколько мог, я задирал коленки, выкручивал голени вперед, назад и в стороны, и вдруг лицо мое окаменело, не в силах сдержаться, я согнулся, хватая ртом воздух, тот скудный, что еще был доступен меж частых струй дождя, и увидел, как из меня изверглась моя жидкость, мой белый дождь, как он взорвался, столкнувшись в воздухе с другим дождем, как смешались я и дождь, и как эта новая, родившаяся на моих глазах субстанция полетела, игнорируя траекторию движения и дождя, и моего семени, и улетела в каком-то совершенно необъяснимом направлении, словно в некое параллельное измерение. И, тем не менее, я видел это, увидел прежде, чем глаза мои закрылись и я рухнул без чувств.

31 июля

Беспрерывный дождь. Льет и льет. Был утром на крыше и повторил вчерашний ритуал. На этот раз с меньшей страстью, зато с большей отдачей. Поприветствовал мир и мир приветствовал меня, ответив пробирающими до самых костей мокрыми объятиями. Доброе утро, природа, и спасибо за дождь!

Сегодня я вел себя разумнее. Обтерся насухо, потом огляделся в комнате. Подходящий день, чтобы немного заняться домашними делами. Походил, заложив руки за спину, совсем как дизайнер интерьера в ожидании вдохновения, и нашел-таки, что можно было бы улучшить. Добавив в оформление немного эмоциональности и чуть переставив акценты, даже такое здоровенное помещение реально превратить в интересное и достойное человеческое жилье. Засучил рукава.

В первую очередь – наглядная агитация. Знал, что директор центра от меня очень ждал этого. Он был бы доволен (если, конечно, объявился бы тут когда-нибудь), увидев, что я времени попусту не терял, а внес свой интеллектуальный вклад в дело привлечения в магазин покупателей. Смертельно скучные плакаты с шаблонными сообщениями о скидках, я переделал.

ТЕПЕРЬ ВСЕ БЕСПЛАТНО!

БЕРИ, СКОЛЬКО ХОЧЕШЬ!

ВОЗЬМИ ЕЩЕ!

БЕСПЛАТНАЯ ДОСТАВКА ПО ВСЕМУ КОНТИНЕНТУ!

РЕШЕНИЕ О ССУДЕ ЗА ОДНУ СЕКУНДУ!

ИНТРЕСС – 0, ВОЗВРАТ – 0, ЗАЛОГ – 0!

БОЛТАЙ БЕСПЛАТНО О ЧЕМ УГОДНО, БЕЗ ПЕРЕРЫВА И СО ВСЕМИ ПОДРЯД!

БЕСПЛАТНО ЗАБОЛЕЛ, БЕСПЛАТНО ЛЕЧИСЬ!

ДВА ТЕЛИКА ПО НУЛЕВОЙ ЦЕНЕ!

ЕШЬ ЕЩЕ, ПЕРЕСИЛЬ СЕБЯ, ПОКАЖИ ХАРАКТЕР!

ОСТАНЬСЯ НА НОЧЬ, УЙДЯ ДОМОЙ, НЕ УЗНАЕШЬ О ДОПОЛНИТЕЛЬНОМ ЦЕНОПАДЕ!

ПЕЙ ЗА НАШ СЧЕТ И ЕЗЖАЙ НА ВЫХОДНЫХ ЗА ГРИБАМИ В АМСТЕРДАМ!

КРИЧИ НА НАС, УНИЖАЙ И БЕЙ, МЫ ВСЕ РАВНО БУДЕМ УЛЫБАТЬСЯ 8)

ПОСЛЕ ВЕЧЕРИНКИ, ПЕРЕД ВЕЧЕРИНКОЙ, AFTERPARTY, BEFOREPARTY…!!!

Так, теперь очередь манекенов. Чего они впустую бессмысленно пялятся со своих витрин. Около двадцати штук переодел в приличную и стильную одежду для досуга. Из мужчин, женщин и детей составил нечто вроде семей. Папашкам под рубахи засунул подушки вместо животиков, кое-кому в жестком стиле нарисовал татуировки со страшненькими распятыми гриль-курами над скрещенными шашлычными шампурами. Лица мамочек раскрасил под скуку и усталость. Каждому ребенку в ухо запихал по iPod’у. Всю эту гвардию усадил за неудобными столиками McDonalds’а и поставил пред ними пустые подносы, на которые они и взирали с превеликим разочарованием.

Перед входом в бутик дамского нижнего белья устроил экшн – сцену насилия. Натюрморт сводился к тому, что одна девица, нацепившая на себя с дюжину кружевных трусиков и лифчиков, вызвала бурю негодования у оставшихся голыми соплеменниц. Разъяренная компания таскала жадину за волосы и лупила слишком красивыми для кикбоксеров ногами.

В Euronics’е перед стометровым прилавком с телевизорами поставил притащенные из мебельного салона вместительные диваны и кушетки, удобно усадил на них отчаянных домохозяек с пакетами из-под попкорна, наполненными собачьей и кошачьей едой. Затем зарядил свою любимую игрушку «Беретту» и оставил на лбу каждой красивую и аккуратную индуистскую метку.

В Rimi за кассы посадил манекены с нарисованными злыми лицами. Для одной кассы сделал исключение – за ней сидел веселый и любезный надувной пляжный крокодил. Именно у этой кассы возник хвост из пары десятков угловатых подростков с доверху набитыми алкоголем, куревом и противозачаточными средствами корзинками у ног.

Пол охотничьей лавки усеял толстым слоем раненых. У всех пуля или в руке, или в ноге, во всяком случае, ранения не смертельные. Для пущего эффекта истратил для этой сцены пару упаковок классического томатного кетчупа фирмы Feliks, которая утверждает, что этот продукт любят целыми семьями и он пригоден для того, чтобы приправить все, что выглядит как мясо. Для достоверности надо было найти кого-то, на чью снайперскую меткость все это списать. На глаза попался висящий на стене трофей – голова благородного оленя с роскошными ветвистыми рогами. Небольшой симпатичный Colt уместился меж желтыми клыками его открытой пасти как влитый.

Из лавки со всяким барахлом притащил в детский магазин самое большое изображение иконы. Повесил святошу на стенку и припарковал перед ним все двенадцать детских колясок, в каждую из которых запихал парочки из игрушечного отдела: двух медвежат, двух львят, двух жирафиков, двух лягушат, двух каких-то странных птенцов и так далее. В последней коляске свое жалостное пристанище обрели две ангельские куколки с предусмотрительно закрытыми, чтобы не видеть реальности, набожными глазками.

На прилавке аптеки инсценировал эротический фрагмент жесткого порно – три девицы-фармацевта в сетчатых чулках и куцых белых халатиках увлеченно занимались друг с другом оральными научными изысканиями. На ручку двери повесил табличку, выполненную в манере гостиничной эстетики: PLEASE DO NOT MASTURB!

В фирменном магазине Samsonite заполнил выставленные в витринах последние достижения чемоданного мира улыбающимися головами самых красивых манекенов, отпилить которые мне стоило немалого труда и истраченных калорий. Результат превзошел все ожидания. Полный чемодан сияющих глаз над сладострастно приоткрытыми ротиками. С предварительно упакованными чемоданами Samsonite даже рейс в ад станет приятной и умиротворяющей эго-поездкой. Bon sacvoyage!

К вечеру я выдохся как свинья, самозабвенно посвятившая свой длинный, но продуктивный день неблагодарному делу ковыряния в навозе. Поленом свалился рядом с Ким, рассеянно погладил ее по волосам и выразил надежду, что приз этого года за лучшее оформление дома господин президент лично присудит нашему торговому центру Ülemiste. На нежности и чтение отченаша сил уже не было.

1 августа

Первый день нового месяца и новые осадки. На сей раз град. После долгой оглушительной тишины стук градин подействовал удручающе. Все же град – это далеко не дождь. Попробовал постоять на крыше, но уже секунду спустя, потирая ушибленные места, сбежал. Вдобавок похолодало. Впервые за все это время по телу побежали холодные мурашки, что поначалу даже позабавило, но быстро стало неприятно. Пошел искать теплую одежду. В Timberland’е нашел приятную фланелевую рубаху. Даже носки натянул, такие мягкие, специально для походов. Прошелся по центру, разглядывая плоды вчерашних усилий. И кого это я собирался обрадовать? Тоскливо поежился.

Взял в Rimi большую бутылку виски и колу, там же нашел бокал размером с цветочную вазу и наполнил его градом с крыши. Устроился в книжном магазине Apollo. Одна часть виски, две части колы, сотня градин – вполне приличный экологический напиток получился. Первую порцию заглотил одним махом. Градины были такими холодными, что горло противно онемело, и боль отпустила не сразу. Зато внутри разлилось тепло.

Побродил меж длинных стеллажей. Какое множество книг, сколько слов и предложений, миллионы букв. Мягкие мысли в твердых обложках и наоборот. Как много жизне- описаний, прожитых кем-то судеб, кем-то написанных, рассчитанных на чье-то внимание. На чье? Мое? Неужели мне и впрямь суждено положить свою жизнь на прочтение чужих историй? Последнее поручение последнему в мире человеку. Честно говоря, к такой судьбе я пока не готов. Благоговейно стоял перед полкой. Несколько метров, как в высоту, так и в ширину. Прошелся пальцем по корешкам сотен книг, каждая из которых прятала в себе уникальные детали чьих-то жизней: невероятные с субъективной точки зрения события, раздутые памятью чувства, судьбоносные знакомства, фрагментарные воспоминания, удачи, в которые трудно поверить, неоцененные по достоинству неудачи, какая-нибудь умело поданная исповедь, смелое (но старательно взвешенное) раскаяние, наивные ожидания юности, несбывшиеся надежды стариков. Все это и еще миллион подробностей написаны одинаковыми черными буковками на одинаково белой бумаге. Сброшюрованные жизни, благодарные за любой знак внимания, даже за поверхностное любопытство или притворный интерес. Проглотить их, что ли, по очереди, призвать на помощь собственный желудочный сок и попытаться как-нибудь переварить весь этот биографический винегрет? А ежели в результате произойдет вздутие живота или и вовсе понос начнется, что мне тогда делать? Хорошо, аптека под рукой, тут же за углом.

Запасшись Эспумизаном и несколькими блистерами угольных таблеток, поставил у ног ведро и принялся листать чужие жизни. Популярный певец, глоток виски, бывший легкоатлет, виски, вышедшая на пенсию актриса, виски, оправдывающийся политик, виски, достойный восхищения бизнесмен, виски, легендарный художник, виски, действующая жена президента, виски, диктатор-психопат, виски, еще один диктатор (на этот раз с раскосыми глазами), виски, молоденькая ясновидица, виски, блестящая телезвезда, виски, мечтательная балерина, виски, застенчивый футболист, виски, гламурный модельер, виски, худощавая повариха, виски, еще виски. Напала икота. Затем выблевал с полведра и решил на сегодня с чтением закончить.

А как могла бы выглядеть моя история жизни? Заглянул в ведро.

Начало простое и понятное. В качестве вступления ничего лучше не придумать, чем снимок с маминого выпускного вечера. Черным фломастером обведем окружностями головы трех парней и одной девушки, от скафандров мальчиков до девочки проведем стрелки, украсив их стилизованными изображениями сперматозоидов – для однозначного понимания. Теперь берем красный цвет, чтобы выделить интересующие нас (и, само собой, миллионы гипотетических читателей) детали. Сделаем это честно, не виляя. Нарисуем четыре треснувших сердечка. Женщине над левой грудью, троим мужичкам прямо на промежности. Теперь перевернем страницу, пропустив не слишком интересные для нас девять месяцев, чтобы вывести на сцену моих предков. К сожалению, читателю придется довольствоваться лишь двумя персонами преклонного возраста. Заметим, что этим фактом мы упускаем прекрасную маркетинговую возможность. История человека с двумя дедушками и двумя бабушками, безусловно, продавалась бы живее. Но что поделаешь. В том безвременье у меня в руках еще не было ни одной ниточки управления судьбами. Итак, на второй странице моей жизненной истории стоят счастливые господин и госпожа Вутт с пакетом на руках, в котором кряхтит их одно-единственное связующее звено с далеким и захватывающим будущим. Берем уже полюбившийся фломастер, на этот раз коричневый, и покрываем светлый пакет известными всему миру логотипами с величественно переплетенными буквами L и V. Принудив себя к большему верхоглядству, чем того хотелось бы, проанализируем полученный результат с позиции среднего читателя. Заметит ли он богатые метафорами детали, в которые так тонко вплетена судьба жалобно вякающего в пакете существа, его жизненный путь? А на этом пути в будущее единственно ценный багаж у человека – это его потомки. Не имея их, нечего и надеяться добраться до пункта назначения. Качественные чемоданы от Louis Vuitton. The art of packing. Искусство паковать в том и состоит, чтобы не слишком туго пеленать своего ребеночка, чтобы у него всегда была возможность свободно дышать, а при нужде и пукать. Тогда можно надеяться, что в потайном кармане чемодана он всегда будет таскать с собой своих черно-белых предков. Но растолковывать все это мы не станем, оставив читателя наедине с его фантазией, и с высоко поднятой головой учтем риски остаться непонятыми и для истории малозначительными. Перевернем страницу и перепрыгнем через семь счастливых лет пока незнакомого индивида, поскольку они никому не интересны. Куда это мы попали? В переизданный и дополненный свод правил дорожного движения? Что означают эти два указателя населенных пунктов, зачеркнутый Пярну и еще не зачеркнутый Таллинн? И что это за узнаваемая пара стареющих ангелов, так триумфально реющих над нашими указателями? Они похожи на двух птичек, призванных токовать в вечности. Но пора вновь перевернуть страницу. Оо, какая красота! Летний вечер, гигантское небесное тело, часть которого уже разбудила жителей противоположной стороны полушария, и перед ним, прямо на тонкой ниточке горизонта две фигуры, склонившиеся над фотоальбомом. Хрупкие, ищущие равновесия, красивые и неуверенные в себе, на чем-то сосредоточенные. Летим к ним незримым ветерком (такая фантастическая способность у нас имеется), тихонько пристраиваемся за спинами матери и сына и затаиваем дыхание. Жадному взору открывается калейдоскоп запечатленных мгновений. Вот бесцветное фото провинциальной девочки в белых гольфах, облизывающей двусмысленно скользкое мороженое, на фото с поблекшими красками два испуганных глаза, рассматривающие море из безопасного убежища детской коляски, вот и первое робкое любовное признание в виде текстового послания, вот интернетовский видеоклип довольно удачного трюка на руле и множества таких, где оператор радостно вскрикивает «ой, больно!», а вот и запечатленный смартфоном спонтанный поцелуй с сидящей за рулем автомобиля девушкой, и, разумеется, нет недостатка в традиционных видах уютной атмосферы нынешнего житья-бытья нашего героя – вот он, развалившись на широком кожаном диване с литровой бутылкой Johnnie Walker меж колен, оперирует с одного пульта сразу сотней телеэкранов, а на кухне размером с актовый зал в двадцатилитровой кастрюле варит десяток пельменей, вот, вальяжно опершись на Субару, он победоносно улыбается потенциальным завистникам – личная машина, личный манекен, личная парковка, личный торговый центр, его озеро, его город, его земля, его сошедшая с орбиты планета.

Что, дурно? Зависть, в которой мы не желаем признаваться, с упорством альпиниста лезет вверх по пищеводу. Не стало легче и после того, как отложили в сторону эту последнюю в мире биографию человека, достигшего всего, причем неоправданно рано. К счастью, на задней обложке книги обнаруживаем приклеенный гигиенический пакет. Используем его по назначению, мысленно благодаря издателя за предусмотрительность. После чего пытаемся запихать использованную книгу обратно на полку, но из-за наших оральных выделений – безуспешно. Тогда мы применяем силу, ибо сознание наше еще не вполне прояснилось, и тут же жалеем об этом. Пакет лопается как хорошо замаскированная бомба. Мы стоим, перед глазами чужие увлекательные жизни, а на роже собственная, наполовину переваренная, зависть. В воздухе завоняло, что-то налипло на ресницы, на волосы. Мы возмущены. Это еще очень мягко сказано.

2 августа

Чистя утром зубы, поймал на себе взгляд Ким. Она стояла у меня за спиной в душевой кабине и ждала, когда я закончу и подам ей руку. Каждое утро я помогаю Ким ухаживать за собой. Кстати, делаю это с большим удовольствием, заботливо и тщательно. Такой уход мог бы дать сто очков вперед гигиеническим процедурам в самых эксклюзивных домах призрения во всем мире. Мне нравится начинать день с осмотра упругого тела моей возлюбленной. Возможно, такой инспекцией я подавляю в себе страх перед возможной амортизацией красоты Ким. Хотя и не приходится сомневаться, что если кто-то из нас двоих начнет стареть, то вовсе не она, я все же понимаю, что все в мире изнашивается. В том числе, и она. Замирая от нежности, я притрагиваюсь к ней, боясь ощутить под пальцами какой-нибудь разрыв или царапину или еще что похуже. Но сегодня в ее взгляде, в котором я обычно читаю тихую благодарность, светилось нечто новое. Увидел в нем едва уловимое, словно бы вырвавшееся из-под покрова боязливой скромности ожидание. Это было похоже на желание каких-то изменений, движения вперед.

Обсушил Ким, одел в длинное воздушное платье точно по фигуре, завязал на лодыжках тонкие ремешки босоножек на высоком каблуке. Стоял перед ней в одних трусах и шумно сглатывал, благоговея перед ее великолепием. И одновременно пытался осмыслить ситуацию.

Я что, слишком прост для тебя? Ты, выглядящая как мировая знаменитость Ким Кардашян, хотела бы видеть рядом с собой кого-нибудь, кто не только называл бы себя Луи Вутоном, но и был бы кем-то? Кем-то крупнее и значительнее, чем простой вертопрах, который чуть было не стал управляющим маркетингом в торговом центре. Кем-то, способным стереть с твоего кукольного личика это вежливое выражение и заставить пылать румянцем твои щеки?

Тебе хотелось бы рядом с собой видеть мэра города? Эдакого сытого, который сложит к твоим божественным ногам все пышные парки, вылизанный, пахнущий картофелем-фри старый город, устремленные ввысь и все отражающие небоскребы, улицы вместе с пешеходными переходами и дырами в асфальте, порты с завалившимися набок фешенебельными круизными лайнерами, все части города – каменные и деревянные, из бетона и гипрока. Получи все театры, кинозалы и клубы, забирай магазины и кафе, салоны красоты и солярии, бери трассы водоснабжения и систему канализации, все твое, моя любимая. Позволь только моему городку кормить тебя, поить и развлекать. Ты этого хочешь, да?

Но я-то могу больше. Будучи последним человеком на земле, я уже ни больше, ни меньше, чем президент Эстонии. Вдобавок к городу, который этот жалкий мэр (ему бы до земли кланяться передо мной) так любезно отвалил тебе, я подарю тебе и все остальные города, подарю покинутые деревни и поселки, проспавшие сигнал к бегству, гулкие железнодорожные станции и обомшелые автобусные остановки, подарю крупнейшую в Европе молочную ферму, обанкротившиеся рыбопитомники, заводы – собственность иностранных инвесторов, бери и биржу ценных бумаг, и министерство социальных дел, бери все стадионы, теннисные корты и изрытые площадки для гольфа, я отдам тебе в вечное владение реки и озера, украшенные сине-зелеными водорослями территориальные воды, все бездонные болотные окошки, в которых так хитро можно прятаться. И если ты очень хорошо попросишь, отдам тебе свой президентский дворец. Вместе со следами ног офицеров почетного караула на щебенке перед парадным входом и полным шкафом нарядов для первой леди. И еще я выделю тебе швейную машинку, чтобы подогнать эти платья по фигуре. Вот только портниху я дать не смогу, они у нас все, к сожалению, закончились.

Если и этого тебе еще мало, я стану председателем Европейской Комиссии. Заметь, я буду первым эстонцем на этом самом важном для континента посту. Я подарю тебе столько государств, сколько пожелаешь. Вместе с их сокращающимся внутренним валовым продуктом и дефицитом бюджетов. Хочешь Германию – пожалуйста. Хочешь Грецию – она твоя. Из Балканских стран составим пестрый букетик и поставим в вазу – отлично будет смотреться в лучах утреннего солнца. Ты получишь Альпы, Пиренеи и Карпаты со всеми равнинами между ними. Если захочешь окунуться, предлагаю Сену или Дунай, озеро Балатон тоже годится. Забирай все транспортные средства, только прошу, не забудь регулярно проходить техобслуживание. Еще? Ладно, сегодня я добрый. Евровидение и Эйфелева башня тоже твои.

Но зачем останавливаться коли начал? Ты о такой штуке, как ООН, слышала? Организация Окачурившихся Народов. Кто будет следующим после Бутроса Бутроса-Гали, Кофи Аннана и Пан Ги Муна? Естественно Луи Вутон. Которым? Да последним! Уважаемая Кинки Ким, Генеральный секретарь ООН Вутон Последний склоняется перед Вашей неповторимой и изумительной красотой и покорно просит принять скромный дар – земной шар. Ваш шар вращается вокруг звезды по имени Солнце, и он третий, считая от Солнца. Просим принять и наши сожаления по поводу того, что не в нашей власти подарить Вам все остальные космические тела, которые так украсили бы Ваше королевское величество и которых Вы, без всякого сомнения, достойны. Смеем обратить Ваше внимание на то обстоятельство, что наш дар включает все материальные ценности, находящиеся как на поверхности, так и в недрах земного шара, а также другую сферу поменьше, вращающуюся в 400 000 километрах от Вашей, на которую мы готовы выть по первому Вашему знаку, хоть каждый час.

Если и этого окажется недостаточно, то я готов стать самим Папой Римским. Понятно, что существуют и другие конфессии, служащие высшей духовности, но давайте честно, какая между ними разница? Зачем усложнять жизнь. Кроме того, я здесь один, так что результаты голосования заведомо известны. Я, конечно, никакой не католик. Не улавливаю логики верований, совершенно равнодушен к церковной атрибутике. Но вот что мне нравится, так это великолепное одеяние Папы. Особенно головной убор. Я опускаюсь перед тобой, Ким, на колени, как делаю это еже- утренне, заворачиваю шитые золотом рукава и омываю твои ножки. Это делают все папы, я – Луи Первый, в том числе. Чтобы хорошенько обработать каждый твой пальчик, я наклоняюсь вперед, и моя метровая тиара касается твоего пупка и щекочется. Ты смеешься, словно испытывая оргазм, и посредством этого радостного таинства на тебя снисходит божественный дух безграничной вселенной, единое доверенное лицо всех религий. Теперь этот дух тоже твой, делай с ним, что хочешь.

Я стоял перед Ким. По-прежнему в трусах. Была она теперь удовлетворена и счастлива? Или еще чего-то не хватало? На пять минут отлучился в Baltman, вернулся в строгом темном костюме, приличной обуви, на шее символ власти – галстук. Оглядел Ким взглядом исполнительного директора, одновременно надевая на запястье золотой Rolex. Затем схватил ее подмышку и отнес в кабинет директора, там повалил на живот прямо на захламленный стол и задрал на голову подол платья. С треском расстегнув брючную молнию и поплевав на ладони, я внедрился в свои владения.

Тебе могут принадлежать небоскребы и детские сады, департамент конкуренции и центральная больница, ты можешь считать себя хозяйкой всех лесов и полей, ты даже можешь каждую заснеженную вершину гор снабдить табличкой «частная земля», ты можешь при желании пробуравить дырку в планете и вместе с сотнями других небесных тел нанизать ее на бечевку и носить как ожерелье, можешь заставить всех богов и их жирующих посредников на земле делать себе святой педикюр, но здесь, на этом древесно- стружечном столе трахаю тебя я, последний в мире менеджер, бездеятельный исполнительный директор, не нуждающийся в правлении председатель правления. Аминь, на фиг.

Я как раз заканчивал, подбирал концы, отсоединял питание, когда на столе внезапно зазвонил телефон.

Телефон звонит!

Телефон! Я застыл, со мной вместе замерла и Ким. Я отдувался, один, само собой, и смотрел на телефонный аппарат. Тот не замолкал. На другом конце кто-то был. Вспомнились только что данные обещания, не самые скромные, надо сказать. Я что, перешел черту? Все надрывается. Вышел из Ким, одернул на ней платье, но оставил лежать на столе, быстро привел себя в порядок и снял трубку.

3 августа

Я плохо спал. Измучили кошмары, но утренний свет стер все эти нереальные сцены и картины, отправив их куда-то в черные дыры человеческого сознания. Как ни старался, ни черта не смог припомнить. Только жутковатый озноб, сопровождавший в ночных метаниях, не отпустил и с рассветом, прилип на весь день как приставучий репейник.

Даже не умывшись, спустился в книжный магазин. Там принялся за поиски большой карты, чтобы повесить ее на стенку. Слава богу, здесь их было навалом. Наиболее подходящей показалась политическая карта мира с масштабом 1: 35 000 000. Забрал ее плюс коробочку разноцветных кнопок и пошел в свой кабинет. Возможно, я не слишком подхожу на роль Папы или Генерального секретаря ООН, но лучшего директора в этом торговом центре Ülemiste сейчас днем с огнем не найти, это факт.

Ким по-прежнему лежала на животе, стол словно бы для мягкости устлан десятками, если не сотнями документов в формате А4 – можно подумать, что она ночь напролет самозабвенно работала с бумагами. Не стал ее будить. Содрал со стены все эти идиотские грамоты в рамках и прикрепил свою карту. Перед глазами распростерся весь мир, размером 240 х 125 сантиметров.

Воткнул синюю кнопку в Таллинн. Долго вертел в пальцах красную кнопку, наконец, нашел то, что искал. Воткнул в Сеул, Южная Корея. С высоты птичьего полета – примерно 80 сантиметром. Но это если напрямик через всю карту, как летит муха. А если над землей, как летят самолеты, то будет где-то в районе 7000 километров. Понятно, что о самолете сейчас речи нет. Изучил карту взглядом таксиста. Нонсенс, ни одной магистрали. Где хочешь, там и езди, с по-детски наивным популизмом позволяет политическая карта мира. Единственное, с чем необходимо считаться – это государственные границы. Передвигайся ты хоть пешком, хоть на корове верхом, по скоростному шоссе или вплавь по озеру, на черте, что разделяет одно государство от другого, всегда преградит путь человек с ружьем и потребует от тебя и твоей коровы действующего удостоверения личности, и если у тебя его нет или в нем отсутствует виза на въезд в данное государство, тебя без долгих церемоний отправят назад в то озеро, из которого ты, смертельно усталый, только что вылез – вон, и вода с твоей одежды и с розовых копыт твоей коровы еще капает. Триатлон будет продолжаться хоть до самой смерти – до тех пор, пока ты не выправишь себе рейсовые документы. Если только в один прекрасный день не предстанешь перед пограничником с солидным чемоданом, наполненным пачками бумажек размером 155 х 66 миллиметров, с которых улыбается лучший в мире проводник через границу Бенджамин Франклин. На всякий случай ты еще можешь указать погранцу на свои инициалы, которыми для надежности покрыт саквояж, и только тогда, только, черт бы побрал, тогда тебя перестанут держать на мушке. Welcome to Mongolia, mr Lui Vutoon! Или China, или Russia, или Estonia, без разницы.

В директорском лэптопе открыл Google.Maps. We could not calculate directions between Tallinn, Estonia and Soul, South Korea. Ага, так, значит. Thanks a lot, mr Larry Page and Sergey Brin! Очень надеюсь, что вы вместе со всем человечеством провалились в какую-нибудь космическую жопу, и что все это растерянное стадо о семи миллиардов голов никогда, слышите, ни на минуту не оторвет глаз от ваших унылых ртов, когда вы миллион раз подряд будете твердить одно и то же: we could not calculate directions between this bottomless asshole and our beloved Mother Earth.

Что же делать? Шаг за шагом припомнил все подробности вчерашнего телефонного разговора. Прежде всего, это восклицание – по моей скромной оценке оно длилось минуты полторы, на протяжении которых я десяток раз ошеломленно встревал в него со своим «алло». «Estonia?», – удивился принадлежащий молодой восточной женщине голос, когда она, наконец, немного успокоилась (по правде, так совсем немного) и догадалась спросить, куда попала. Я услышал, как быстро забегали по клавиатуре ее пальцы. Она охнула. «So Far!». Далеко от чего, в свою очередь поинтересовался я. И тогда она заговорила быстро и возбужденно, сообщила, что звонит из Сеула, это столица Южной Кореи, что осталась совершенно одна, живет так уже целый месяц и, похоже, вот-вот у нее поедет крыша. На первых попавшихся автомобилях она исколесила вдоль и поперек свою страну, и никого – хоть шаром покати, все будто испарились в одно мгновение, остались только птицы и насекомые, животных тоже нет, она живет в одном крупном универмаге (название прозвучало как Hyunday Department Store), чтобы быть поближе к еде и прочим нужным вещам, и вот, впав от безысходности в глубокую депрессию, она стала произвольно набирать номера по телефону, делает это, кажется, уже три или четыре дня, и тут вдруг я поднял трубку. Она заплакала. Я не знал, как ее утешить. Поплакав, она продолжила. Корея маленькая страна, сказала она, согласно официальной статистике, едва пятьдесят миллионов населения, в нынешнее время статистике, конечно же, верить не стоит, но тем не менее. У нее возникла вполне оправданная надежда на то, что если даже кому-то или чему-то и удалось в мгновение ока переместить куда-нибудь все эти пятьдесят миллионов, то Китай, с его населением, значительно превышающим миллиард, должен был каким-то образом противостоять этой силе, задавить ее хотя бы массой. Короче, она погрузила в вездеход канистры с топливом, запаслась недельным пайком и поехала прямиком через враждебную Северную Корею, которой поначалу ужасно боялась, подозревая, что это великое истребление – дело рук бесноватого тоталитарного режима северных соседей, но вскоре успокоилась, когда очутилась на абсолютно свободных дорогах, из-за своей пустоты показавшиеся необъяснимо широкими. Она ехала через маленькие города и села, где единственным брошенным транспортом были опрокинувшиеся в канавы повозки, которые таскали за собой не животные, а, как она установила по следам, босые люди. Сравнив след от своей кроссовки с логотипом DC с одним из оставленных на земле, она поняла, каким лилипутским государством в действительности был их северный сосед. В Пхеньяне она без единой эмоции проехала мимо гигантских плакатов с изображением всех трех поколений диктаторов. Она их больше не боялась, они испарились вместе с остальными, оставив после себя серый город с золотыми статуями и сдохшие от инфарктов ржавые троллейбусы. С приближением китайской границы у нее снова затрепетало сердце. Скоро она въехала в приграничный город Дандонг. Он был пуст. Она перекусила и немного поплакала, но решила ехать дальше в надежде, что древние стены Пекина смогли хоть кого-нибудь спасти от невидимого врага. Девятьсот километров без сна, останавливаясь лишь для заправки и отправления естественных потребностей. Город встретил далекую гостью укутанной смогом зловещей тишиной. Она медленно поехала по широким авеню, лавируя между тысячами брошенных машин и лежащих на боку мопедов. То и дело подавала сигналы, изучая в боковые окна окрестности. В Запретном городе, защищавшем на протяжении многих веков насилия династии Мин и Цин, она сбилась с ног, сорвала свой тоненький голос и окончательно утеряла надежду. Еще в тот же день, на который опустилась призрачно безмолвная ночь, она рванула обратно домой, в универмаг Hyundai, где и выплакала все глаза.

После нескольких минут непрерывного всхлипывания, она произнесла тихо, но твердо: «I’m coming to Estonia». Я все еще не мог прийти в себя и молчал. Или нет, кажется, сказал «oкей». Через секунду добавил, что живу в Таллинне в торговом центре Ülemiste, и если она приедет со стороны Тарту, то центр будет сразу за аэропортом по правую руку, такой огромный, и если она сразу меня не обнаружит, то ни в коем случае не следует тут же мчаться назад в свою Корею, надо дождаться меня, вдруг я куда-то ненадолго отлучился, а пока можно отдохнуть и взять в гипермаркете чего- нибудь перекусить. Она слушала и плакала. «What’s your name?». Спросила, словно очнувшись. Я назвался. «Louis Vuitton? Really?». Казалось, что она хватает ртом воздух. «I love Louis Vuitton. That’s the best thing in the whole world! I’m coming, I’m coming!». Она настолько обезумела, что я побоялся пускаться в объяснения. I’m coming – такое страстное восклицание я в последний раз слышал в каком-то американском порнофильме. «Are you handsome?», – спросила она чуть погодя дрожащим голосом. Вопрос в данной ситуации несколько неожиданный… но, поди, знай. Когда я недавно смотрелся в зеркальце Бентли, то да, был. Сообщил ей эту информацию. «I’m coming!», – снова вскричала она. «Stay there, don’t go anywhere, I’m coming!». Обещание и приказ, two in one. Прощаясь, спросил, как ее зовут. «My name is Kim», – ответила она.

Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию книги.

Примечания