Евгений Филенко

Энигмастер Мария Тимофеева

Я энигмастер. Энигматический Императив, женская версия

Вместо пролога, или Письмо на Землю

«Привет, мам.

Галактическая научная станция «Тинторера» очень похожа на птицу и вовсе не похожа на рыбу. Тем более на акулу, у которой позаимствовала свое красивое имя. Я не знаю, откуда пошла традиция давать большим искусственным поселениям, что дрейфуют по волнам эфира от одной звездной системы к другой, разные звучные имена диковинных животных или литературных персонажей. Наверное, в этом есть какой-то смысл, и со временем я до него докопаюсь. В самом деле, есть галактический стационар «Моби Дик». Словно бы в пику ему, есть стационар «Кракен», но он далеко отсюда. Мне ведь не нужно объяснять тебе, что кракен, он же гигантский кальмар, – это извечный враг, а точнее – главное блюдо кашалотов, к семейству которых подотряда зубастых китов принадлежал Белый Кит? Или нужно? Когда-то считалось, что это гигантский кальмар Architeuthis, но больше всего на эту роль подходит колоссальный кальмар Mesonychoteuthis hamiltoni… «Что это было, сэр?» – спросил Фласк. «Огромный спрут. Не многие из китобойцев, увидевших его, возвратились в родной порт, чтобы рассказать об этом…»[1]

Пожалуй, я должна остановиться сама, потому что здесь остановить меня больше некому, а ты слишком далеко. Ведь ты же знаешь мою любовь к деталям и уточнениям. В стремлении все растолковать я всегда рискую зайти так далеко, что забуду, с чего и начала.

Впрочем, мне известны также станционары «Сирано де Бержерак» и «Святая Дева», чьи названия, как ты могла бы заметить и заметила наверняка, менее всего имеют отношение к бестиариям.

И напоследок, чтобы не закрыть, а хотя бы притворить за собой эту тему, как калитку из известного романса, сообщу, что тинторерами в испаноязычных странах издавна зовутся сельдевые акулы, существа одинаково привлекательные и опасные. «Называются они «тинтореры», и ловцы жемчуга опасаются их не меньше, чем моряки – обыкновенных акул»[2]. Это из Майн Рида, которого я нежно ненавижу с самого детства. Если уж быть точной, это звучное слово буквально переводится как «красильщица», а в шутливом смысле употребляется для обозначения вышедшей из носки одежды. Но что-то мне подсказывает, что создатели грандиозного космического объекта, сочиняя ему имя, менее всего имели в виду какое-нибудь задрипанное пальтецо.

Станция «Тинторера», как я уже упомянула, не связана силами тяготения ни с одним светилом. Найти в открытом космосе ее можно, лишь следуя указаниям галактических маяков. Такая независимость позволяет ученым лучше изучать сложные взаимодействия гравитационных полей без того, чтобы в тонкую картину вносились грубые помехи в виде светил – частенько двойных, а то и тройных, планет с их спутниками и кольцами – и разных там астероидов.

Кроме того, это дает ксенологам, постоянно обитающим на станции, счастливую возможность совершать вылазки сразу в несколько окрестных систем. Если ты не знаешь, чем занимаются ксенологи, отпиши мне, и я с удовольствием разъясню. Хотя стило так и чешется сделать это прямо сейчас.

Так вот, широко раскинутые по обе стороны от корпуса станции причальные палубы сообщают ей разительное сходство с парящей птицей. Если уж генеральный конструктор станции имел слабость к обитателям вод более, нежели к птицам, то я могла бы подсказать ему несколько названий летучих рыб. Но, похоже, момент для этого безнадежно упущен.

Транспортное судно, которое доставило нас на борт «Тинтореры», относится к классу мини-трампов и не имеет своего уникального названия, а только длинный, плохо запоминающийся номер. Тебе придется извинить меня за то, что я не привожу его в письме. Это делается по целому ряду причин, среди которых незначительность такого события, как перелет с орбиты Земли через тридцать шесть и восемьдесят две сотых парсека в точку встречи с «Тинторерой», пожалуй, самое определяющее. Тем более что всю дорогу я, равно как и мои спутники, безмятежно продрыхла. Все равно занять себя было бы нечем: это же не круизный лайнер класса «люкс», вроде того, на котором ты с папой путешествовала на Таити прошлой осенью! Все строго и функционально, и праздношатающиеся пассажиры, вроде меня, только путались бы под ногами у экипажа. А еще я непременно лезла бы ко всем с вопросами, чем внесла бы хаос и сумятицу в устоявшиеся будни космических перевозчиков. И меня всенепременно загнали бы в капсулу, где усыпили бы насильно…

Последнее – шутка. Допускаю, что неуклюжая. Ты знаешь мои проблемы с чувством юмора. Когда я научусь шутить остроумно, я завоюю мир.

Это тоже шутка. Зачем мне весь мир?..

Мы вышли из экзометрии на порядочном расстоянии от станции и сближались в автоматическом режиме на протяжении получаса, а то и дольше. Меня даже немного укачало. Впрочем, «немного» – сказано с излишней деликатностью… Ты, верно, помнишь мою нелюбовь к морским прогулкам. Так вот, в течение этих минут она только обострилась. Подозреваю, что весь процесс сближения был задуман экипажем мини-трампа с тем, чтобы наглядно продемонстрировать нам красоту и величие космического поселения. «Тинторера» сияла огнями, вокруг мельтешили суденышки вроде нашего, у западного причала висел какой-то огромный даже в сравнении с ней галактический транспорт. Если бы я не была занята собой, а вернее – своими негативными ощущениями, то оценила бы впечатляющее зрелище по достоинству. А так всякий лишний взгляд в иллюминатор только усугублял мои страдания.

Да, я помню твои слова о неверном выборе профессии, что лучше бы мне сидеть дома и следовать по твоим стопам – хотя следовать по стопам сидя дома еще никому не удавалось… но сейчас уже поздно что-либо менять: я на «Тинторере» и в обозримом будущем вряд ли ее покину. И потом, не забывай, мне нравится моя профессия.

Но, в конце концов, мы причалили, и ничему я не была так рада, как возможности покинуть тесные своды мини-трампа. Мы ступили на твердую землю – с тем же чувством, что и моряки Колумба ступали на прибрежные пески острова Самана. Нас встречал квартирмейстер станции signore Альбертини. И его теплые приветственные слова звучали музыкой небес в моих ушах.

– Что же мне делать с такой ордой? – вопросил он, ни к кому персонально не обращаясь.

Если ты полагаешь, что после столь радушного приема мы были согнаны в пустовавший грузовой ангар без света, воды и элементарных удобств, где были предоставлены самим себе и провидению, то заблуждаешься. Не переставая вздыхать и сетовать на судьбу, синьор Альбертини довольно споро разместил нас в симпатичных каютках, пускай и тесноватых, но совершенно комфортных даже на мой взыскательный вкус. Стася Чехова и Эля Бортник (ты их должна помнить по моему дню рождения, они тогда замечательно исполнили «Оду к радости» a capella, правда, перепутали все слова) поселились вместе, они у нас известные попугайчихи-неразлучницы. А я и Пармезан (на самом деле этого молодого человека зовут Гена Пермяков, и ты его не знаешь, а прозвище свое он получил по ряду нелинейных аллюзий с французскими морфемами) заняли одноместные апартаменты по соседству. Через стенку. Чтобы сразу тебя успокоить или разочаровать, уж как получится: мы с ним добрые друзья и коллеги. Я еще не встретила своего рыцаря в белоснежных доспехах. Или, применительно к ситуации, в белоснежном скафандре высшей защиты модели «Сэр Галахад». Хотя сразу оговорюсь, «галахады» редко бывают белого цвета. Они вообще принимают доминирующий цвет окружающей среды, если, конечно, не отключить режим мимикрии.

Как ты уже поняла, мое дальнее путешествие завершилось благополучно. Я прибыла к месту назначения, удачно избежав приключений и передряг, которые ты мне предрекала. Ну, возможно, все еще впереди… Я уже приняла душ, позавтракала, мне хорошо и покойно. И меня почти не укачивает!

Сейчас самое время написать какую-нибудь особенно изящную фразу, чтобы ты поняла, насколько серьезно я отношусь к твоему пожеланию больше внимания уделять литературным упражнениям и в частности – эпистолярному жанру. Ну так изволь: за сим остаюсь преданнейшей и любящей вашей дочерью. Вот.

Целую и обнимаю. И тебя, и папу, и всех, кто случится поблизости.

Ваша Маша.

P. S. Правда, смешно получилось?»

Маша отправила письмо, подождала немного и набрала мамин код.

– А я тебе письмо написала.

– Вижу, – сказала мама. – Я уже прочла. Могла ли я не прочесть?.. Хорошее письмо. Особенно интересным у тебя получился кракен. Как живой! Что особенно радует в этом письме: то, что оно длинное. Хотя и с ошибками.

– Где?! – закричала Маша.

– «Засим» пишется слитно, solecito[3].

– Ты уверена? – спросила Маша недоверчиво.

– Я проверила по словарю, – сказала мама, для которой русский язык не был родным. – И теперь уверена совершенно.

– А мне захотелось раздельно. Я так услышала! Ты сама говорила…

– …что живой язык не является чем-то застывшим и раз и навсегда формализованным. Но это не тот случай. Не переживай, солнышко. Ведь ты еще только на пути к совершенству.

– А я хочу достичь его как можно скорее.

– Ты же знаешь: совершенство недостижимо. Еще никому не удавалось его достичь.

– Но попытаться-то можно…

– А мы только тем всю жизнь и занимаемся. Разве нет?

Спорить с мамой было нелегко, да и не хотелось. В конце концов, она была права. Как всегда, впрочем.

– Расскажи, что у вас творится дома, – попросила Маша.

– За те двое суток, что тебя там не было, ничего особенного. Хотя… – и мама начала рассказывать про папу, про кошек и про свою работу.

Маше сразу захотелось домой. Она поняла, как сильно соскучилась. Так с ней всегда бывало в первые часы после прибытия на новое место. И с этим нужно было что-то делать, чтобы не раскиснуть окончательно. 18.11.2012

Барьер восприятия

О странствующих и путешествующих

1.

– Ответьте мне, мастер, – сказал Антонов. – Только честно, без ложного пафоса. Вам здесь не надоело?

Яровой грузно заворочался в кресле пилота и что-то буркнул под нос. Кресло было тесновато: от природы не обиженный габаритами, в скафандре высшей защиты, модель «Сэр Галахад» образца 130 года, Яровой выглядел бронированным борцом-сумоистом перед заслуженным выходом на пенсию.

– Я не расслышал, – откликнулся Антонов. – Иногда вы орете так, что уши закладывает, а иногда тихи и нежны, просто диву даешься.

– Я не ору, – сухо сказал Яровой. – У меня голос такой грубый.

– Не обижайтесь, это всего лишь незатейливый юмор.

– Я не обижаюсь, – ответил Яровой. – Просто не вижу станции.

– Сейчас увидите. Куда она может деться в пустыне? Но, возвращаясь к волнующей теме: если вам интересно, я могу ответить…

– За себя, – проворчал Яровой.

– Ну разумеется… Мне здесь надоело, и я не боюсь в этом признаться. Мне надоело здесь к вечеру первого же дня. Более скучного места, чем этот затхлый мирок, я в жизни не встречал. Это можно сравнить только с Вегасом.

Яровой хмыкнул.

– Что вас удивляет? – непримиримо спросил Антонов. – Я не сравниваю природные условия или степень окультуренности – хотя говорить о культуре Вегаса в превосходных степенях я бы тоже не рискнул… Что способно навевать скуку? Однообразие. И там и тут его навалом. Только в Вегасе оно окрашено в яркие тона попугайного свойства. А тут оно ведет себя честно, не маскируется, является во всем своем блеске… точнее в полном отсутствии такового. Скажете, не так?

– Я все еще не вижу станции.

– Скучный вы человек, мастер. Я слышал о том, что вы скучны, но не ожидал, что до такой степени. Мы перевалим еще пару серых унылых дюн, и вы увидите свою ненаглядную станцию.

– Мы уже должны быть на месте, – задумчиво сказал Яровой.

– Как вы сегодня словоохотливы. И даже склонны к незатейливым шуткам.

– Это не шутка, – ответил Яровой. – Снижаемся.

Гравикуттер, небольшой транспорт для миров с явным дефицитом или полным отсутствием газовой оболочки, похожий на яйцо с хвостиком, описывал круги над впадиной, со всех сторон окруженной песчаными валами. Впадина не без претензий носила имя «Чаша Сократа». Если бы Сократу предложили пить отраву из чего-то подобного, он был бы еще, наверное, жив. Исследовательской станции «Марга-Сократ» надлежало находиться именно здесь, в окружении нехитрого вспомогательного оборудования, как то: антенна дальней связи, топографический модуль, несколько стационарных атмосферных сканеров и ангар для куттера, блимпа, который доставил людей на планету Марга с галактического стационара «Тинторера» и в назначенный срок должен был туда же вернуть, и парочки универсальных роботов.

Ничего из перечисленного не было и в помине.

При полном молчании экипажа куттер плавно опустился на то место, где еще утром была посадочная площадка – пятачок из песка, домовито сплавленного в такыр, – и застыл на раскинутых лапах, сильно накренившись.

– Осторожнее отстегивайтесь, – предупредил Яровой, но с опозданием.

Антонов уже высвободился из страховочных захватов и, не удержавшись на покатом полу, с грохотом въехал шлемом в борт.

– Я такой неловкий, – объявил он с гордостью. – А зачем мы сели именно здесь?

Яровой уже стоял снаружи, возле сдвинутой двери куттера, по колено увязнув в песке, и озирался.

– Очевидно же, что станции здесь нет, – продолжал Антонов, неловко выбираясь наружу.

В чрезвычайно разреженной атмосфере Марги, которую и воздухом-то назвать язык не поворачивался, звуки распространялись весьма неохотно. То, что песок под ногами не производил привычного хруста, лишь сообщало происходящему дополнительный флер нереальности. Это было как вязкий и нисколько не сладкий сон.

– Это Чаша Сократа? – подозрительно спросил Антонов.

– Да, – помедлив, ответил Яровой. – Это Чаша Сократа.

– Мастер, похоже, что вы немного заблудились, – заметил Антонов с ироническим сочувствием.

Вместо ответа Яровой побултыхал носком сапога в песке прямо перед собой. На поверхности показалась сплющенная банка из-под «киви-колы».

– Это не я, – быстро промолвил Антонов. – Все отходы должны утилизоваться на борту станции, раздел третий, пункт двадцатый устава… И я такое не пью.

– Это я, – сказал Яровой сквозь зубы. – В первый же день. Традиция такая.

– Ага, – с живостью кивнул Антонов, хотя не видел смысла в подобных традициях.

Не сразу, но кое-что начало проясняться.

– Ага, – снова сказал Антонов. – Вы ведь не собираетесь впадать в панику?

После продолжительной паузы Яровой откликнулся:

– Нет. Не собираюсь.

– А вот лично я – да, – бодро сообщил Антонов.

2.

– Как долго они молчат? – спросил главный координатор Вараксин.

Он был зол, как черт, и даже внешне походил на взъерошенного и весьма пожилого черта.

– Здравствуйте, Олег Петрович, – сказал сменный оператор Виктор Гуляев несколько обиженно. – Пока четыре часа.

– А что сигнал-пульсатор?

– Молчит. Просто молчит.

Вараксин зашипел, как загнанная в угол кошка.

– Только этого нам не хватало, – сказал он с ожесточением. – Четыре часа – это очень долго. Почему сразу не сообщили?

– Вначале было три часа, – сказал Гуляев, опустив глаза. – Это нормально. А когда стало четыре часа, известили вас.

– Орбитальные мониторы? Что там вообще творится на поверхности? Взрыв? Катаклизм? Армагеддон?

– Ничего такого мониторы не фиксировали, – ответил Гуляев. – Вы же знаете – на Марге не бывает катаклизмов. С какой стати им там быть? Атмосферное давление никакое… тектоническая активность на нуле…

– Но что-то же вывело из строя пульсатор станции!

– Я… – начал Гуляев и замолчал. Вараксин смотрел на него внимательно, без особого выражения в прозрачных, как стекло, глазах. – Как вам сказать…

– Скажите как есть, – предложил Вараксин раздраженно.

– У меня нет версий.

– Версии – не ваша забота, – отрезал координатор грубовато. Но тут же прибавил: – Да и не моя, впрочем. Мне нужны факты, а они не годятся ни к черту. Пропала исследовательская станция с двумя живыми людьми, и это не иголка в стоге сена и не фунт изюму в голодный год. Я хочу знать, каким образом это произошло, где станция в данный момент и что нужно сделать, чтобы все разрешилось ко всеобщему удовлетворению.

– Во всяком случае, взрывов на поверхности Марги тоже не было зафиксировано. – Помолчав, Гуляев добавил: – Это факт.

– Уже хорошо. Что еще? Могло случиться так, что под станцией разверзлась пропасть?

– Нет, – сказал Гуляев без большой убежденности. – Хотя… Нет, вряд ли. Отчего бы ей разверзнуться?

– Ну, мало ли причин.

Вараксин разогнулся и несколько театрально кашлянул. Все, кто были в помещении координационного поста, обратили к нему лица.

– Внимание, господа, – громко сказал главный координатор. – У нас только что с поверхности мало пригодной для выживания планеты исчез обитаемый исследовательский комплекс «Марга-Сократ» весом в девяносто две тонны и площадью четыре гектара. Техника, роботы и прочий хлам беспокоят меня весьма мало. Во всяком случае, не в первую очередь. Там два наших парня, и мы должны найти их и вытащить оттуда. Кто там у нас?

– Яровой и Антонов, – подсказал Гуляев.

– Вы уверены, что они еще?.. – начал было один из операторов, но договаривать не стал.

– Все вы знаете, что нужно делать, – продолжал Вараксин. – Усиленный мониторинг поверхности… сканирование… любая информация немедленно доводится до моего сведения. Я хочу знать, не имеет ли крошка Марга дурных наклонностей к спонтанным тектоническим разломам. Я вообще хочу знать про все дурные наклонности крошки Марги, которые мы могли упустить из виду, когда разворачивали там станцию. Еще есть идеи?

– Нужно поговорить с археологами, – сказал старший диспетчер Муравцев. – Не было ли здесь в стародавние времена каких-нибудь военных действий. Одна не дезактивированная своевременно планетарная мина способна не то что станцию – материк уничтожить без следа…

– Меня только что уверили, что взрывов не было, – напомнил Вараксин. – Тем не менее задайте археологам правильные вопросы.

– Мы можем прямо сейчас направить туда спасательный корабль, – сообщил Гуляев.

– Сколько это займет?

– Сам полет – около восьми часов.

– А подготовка?

– Еще около часа.

– Распорядитесь, пусть готовят корабль.

– И хорошо бы сюда толкового энигмастера… – вполголоса произнес оператор Перевалов.

– Да, было бы неплохо, – согласился Вараксин. – Но ближайший энигмастер находится на Тайкуне и доберется сюда по самым оптимистическим оценкам за те же восемь часов.

– Было бы здорово, если бы Гарин оказался на месте, – сказал Перевалов. – Очень хорошие о нем отзывы.

– Я слышал, – кивнул Вараксин. – Свяжитесь с Тайкуном: что-то мне подсказывает, что энигмастер нам понадобится в любом случае.

– Тот же Гарин мог бы консультировать нас дистанционно, – заметил Перевалов.

– Да, мог бы. Если он отыщется.

– А девушка? – осторожно спросил Гуляев.

– Какая еще девушка?! – поморщился Вараксин.

– Маша Тимофеева, практикантка у археологов.

– Хорошо. Девушка Маша. У археологов. Чем она знаменита и чем может быть нам полезна?

– У нее диплом энигмастера, – сказал Гуляев. – Она была здесь на практике в своем профессиональном качестве. Сейчас практика закончена, а каникулы еще нет. С археологами она потому, что такое у нее хобби.

– Хорошо, – снова сказал Вараксин, хотя по его лицу видно было, что ничего хорошего в сложившейся ситуации он не находит. – Что она делает у археологов?

– Маша летает с ними на Виварту, – пояснил Гуляев. – В частности, изучает колонии непарнокрылых, желая доказать, что это они построили на Виварте сотовидные батареи, а не какая-то погибшая цивилизация.

– Непарно… чушь какая-то! Выясните, когда она вернется, и тащите сюда.

– То есть, Гарин нам не понадобится? – уточнил Перевалов.

– Это почему еще? Сами говорите – девушка. Неизвестно, на что она способна и способна ли хотя бы на что-то… Непременно свяжитесь с Тайкуном, пусть пришлют опытного энигмастера. Без работы никто не останется.

3.

Маша сидела среди раскиданных по дивану вещей и предметов одежды, забыв о том, зачем, собственно, учинила весь этот раскардаш, и увлеченно разглядывала атлас экзотических бабочек. Экран видеала был распахнут перед Машиным носом во всю ширь, то есть два метра на полтора. Все началось с того, что по возвращении с Виварты Маша резонно решила переодеться в чистое. На блузке, что сегодня показалась ей наиболее предпочтительной, по снежно-белому полю порхали диковинные бабочки. Бабочкам на снегу явно было не место, но кого беспокоили такие пустяки, если красиво? Определить их вид по памяти Маша затруднилась. Совершенно определенно это были какие-то бражники. Однако отыскать их среди тысяч разнообразнейших представителей отряда чешуекрылых оказалось не так-то просто. К тому же, Маша, по своему обычаю, увлеклась и позабыла, зачем, собственно, вообще пустилась в этот увлекательный поиск.

И лишь когда на увеличенное избражение Attacus atlas вдруг наложилось лицо оператора Вити Гуляева, она вернулась к реальности.

– Маша, ты уже вернулась? – спросил Гуляев и порозовел.

– Как видишь, – сказала Маша немного раздосадованно. Потом она сообразила, что весь ее наряд состоял из махрового полотенца, и быстрыми манипуляциями с пультом управления сузила сектор обзора собеседника до разумного минимума. – Только не говори, что соскучился, меня не было всего двое суток.

– А ты нам нужна, – промолвил Гуляев медвяным голосом.

– Приятно слышать, что я хотя бы кому-то интересна, – отреагировала Маша, которой не терпелось вернуться к бабочкам. – Что, прямо сейчас?

– Да… у нас че-пэ. – Витя затих в ожидании, не спросит ли Маша, что такое «че-пэ», но сразу вспомнил, с кем имеет дело, и продолжил: – Мы исследовательскую станцию потеряли.

– Какие вы растеряши! – сказала Маша рассеянно. Но тут же удивилась: – Это как?!

– Да вот так. Была – и не стало. Вместе со всем оборудованием и людьми.

– Интере-е-есненько… Сколько человек? – быстро спросила Маша, убирая атлас с экрана.

– Двое. Кирилл Яровой и Антон Антонов.

– Я их знаю?

– А это важно?

– Ну разумеется! Это дополнительный мотиватор к мобилизации дедуктивных способностей… – Машины глаза расширились. – Я жираф! Я диплодок! До меня сразу не дошло! Вы хотите, чтобы я их нашла?

– Честно говоря, Вараксин… наш главкор… не очень верит в такую возможность. Но он готов принять любую помощь.

– Главкор? – переспросила Маша. – Главком – это главнокомандующий. А главкор кто такой? Главный кормчий, главный кормилец или главный король?

– Главный координатор, – сказал Витя, смутившись.

Маша была ему давно и серьезно симпатична, если не больше, но он никак не мог привыкнуть к ее необычной манере разговаривать.

– Резерв времени? – напористо осведомилась Маша.

– Минимальный. Мы даже не знаем…

– Буду через пять минут! – объявила Маша. Затем она потрогала влажные после душа волосы и поправилась: – Нет, через шесть. С половиной. А где мне полагается быть?

– На контрольном посту, – сказал Гуляев. – Там все наши.

– А на фига все-то? – фыркнула Маша. – Нужны только те, кто реально может помочь. Например, я.

Растерянная улыбка Гуляева приобрела отчетливый иронический оттенок, и Маша решительно выключила видеал. Ей предстояло в кратчайшие сроки решить одну за другой несколько непростых задач: привести себя в порядок, выбрать скромный, но симпатичный наряд и найти пропавшую станцию.

4.

Маша тихонько вошла на пост и села в уголке в свободное кресло. Главкор Вараксин стоял посреди помещения, уставившись в рябивший экран видеала, и объяснял кому-то невидимому:

– …на Марге нет и не может быть никаких неожиданностей. Вы когда-нибудь были на Марсе? Так вот это Марс размером с Землю. Их даже путают…

Все остальные молча и, в большинстве своем, с плохо скрываемым раздражением, вслушивались в этот монолог. Среди них Маша увидела начальника группы ксеноархеологов Павла Аристова, с которым однажды побывала на Аджите с благородной целью подняться на смотровую площадку замка Сумеречный Дракон и окинуть одним взглядом Долину Ящеров, всю и сразу. Замку этому, по словам Аристова, было никак не меньше тысячи лет, и творение разумной воли в нем угадывалось с большим трудом. Когда-то замок грозно нависал над долиной, сдерживая полчища варваров, стремившиеся прорваться в Долину Ящеров через Нагорье Циклопов. Археологи, как известно, обожают любое самое незначительное географическое образование, где им удалось реконструировать хотя бы какие-то исторические события, поименовать выспренно и загадочно, и чтобы непременно каждое слово с прописной буквы. Если верить Аристову, в один недобрый день варварам удалось обманом или живой массой проломить защитные укрепления замка и ворваться во внутренний двор, после чего все защитники, домочадцы, а также случайные прохожие были безжалостно и подчистую истреблены, а сам замок разрушен, хотя сровнять его с землей захватчикам сил не достало. Затем его восстановили и снова разрушили. И так несколько раз, пока цивилизации на Аджите не пришел естественный конец и в руины не превратилось вообще все, что было построено на этой планетке, похожей на большую головку хорошего голландского сыра – такую же круглую, такую же дырчатую.

Здесь же был шеф-пилот Аким Фазылов, чей профиль, словно выбитый на старинной медной монете, всегда будил в Маше ощущение непонятной угрозы, что менее всего было связано с личностью самого шеф-пилота, а скорее с родом его деятельности: лететь, рисковать, спасать. Хотя большую часть своего времени этот мужественный и несколько зловещий на вид человек занимался рутинным планированием грузового и пассажирского сообщения между станцией «Тинторера» и обитаемыми мирами окрест нее.

Тем временем Вараксин закончил доклад Вышестоящему Руководству (а в том, что это было именно Вышестоящее Руководство, Маша нисколько не сомневалась – хотя бы из-за ряби, совершенно искажавшей лицо собеседника координатора, каковая часто сопровождала сеансы связи с особо удаленными районами Галактики, к которым относилась, в частности, Солнечная система. По его лицу ясно было, что Руководство обеспокоено ситуацией, если не сказать больше. Да и с чего бы ему, Руководству, питать оптимизм по поводу исчезновения целой исследовательской станции, к тому же еще и обитаемой?

– Вот так обстоят дела, – сообщил Вараксин, глядя куда-то поверх голов.

Кто-то вздохнул многозначительно и тяжко.

– Павел Семенович, у вас есть что поведать? – осведомился Вараксин.

– Очень мало, – сказал Аристов. – Звездная система Шастра никогда всерьез не рассматривалась в качестве перспективной площадки для полевой ксеноархеологии. В соседней системе Кандира, на планете Аджита мы действительно обнаружили материальные следы древней культуры, изучением которой сейчас активно занимаемся. Известно также, что через внешние орбиты планет Шастры примерно восемьсот лет назад по земному летоисчислению пролегала грузопассажирская трасса нкианхов, но в настоящее время она практически не действует. Вот почти и все…

– Почти! – вырвалось у Маши.

Все обратили взоры в ее сторону.

Среди мрачных мужчин в строгих деловых одеяниях, с преобладанием джинсов и свитеров всех оттенков серого, Маша, худая, длинная и горбоносая, как фламинго, в белой блузке с цветными бабочками и узких розовых капри, с рассыпавшимися по плечам в стиле «я упала с пьедестала» вороными прядями, казалась пришелицей из иного мира, объектом профессионального интереса ксеноархеолога Аристова.

– Вы кто? – спросил Вараксин зловеще.

– Это Маша… Маша Тимофеева, энигмастер, – невыносимо робея, ответил за нее оператор Гуляев.

– Да? – хмыкнул Вараксин, иронически вскинув брови. – И что же вы имели в виду?

– Ничего такого, – поспешно сказала Маша. – Просто… когда ксенологи говорят «почти», это может значить что угодно… в том числе и «в основном», и «главным образом»…

При звуках Машиного кукольного голоса Вараксин и вовсе затосковал. На его лице рельефно отражалась безыскусная мысль: вот только детского сада нам тут недоставало!

– Машечка, ангел мой, – промолвил Аристов укоризненно. – Из каких кладезей мудрости вы почерпнули сие соображение?

– Вы сами говорили, Пал Семеныч, – сказала Маша, слегка покраснев.

– Да? Не упомню…

– И все же, Павел, – сказал Вараксин. – Девушка Маша права. Если у вас есть сведения, какие, по вашему мнению, не заслуживают пристального внимания, но все же касаются нашей проблемы, сейчас самое время их обнародовать. Сжато, но информативно.

– Что ж, извольте, – сказал Аристов, кинув в сторону Маши притворно сердитый взор. – Я по первому образованию ксенолог и сам об этом вспомнил только что, хотя, приступая к работе на «Тинторере», изучил все первоисточники…

– Будьте лапидарнее, Павел, – проворчал Вараксин. – У нас там двое людей потерялись.

– Хорошо. В анналах Совета ксенологов есть упоминание о культуре Ирулкар, которая в незапамятные времена обитала в соседних с Дандой и Шастрой мирах… предположительно в системе Вайя, где есть целых три планеты с плотной газовой оболочкой. Кое-кто из нынешних членов Галактического Братства сохранил об этой культуре не самые теплые воспоминания.

– Чем это вызвано? – спросила Маша с большим интересом. – Агрессивная галактическая экспансия?

– Не совсем. Ирулкары имели неприятные наклонности к планетарным экспериментам. При этом интересы обитателей мира, на котором ставился эксперимент, в расчет не принимались. Согласитесь, что такое отношение вряд ли у кого может вызвать симпатию.

– Да уж, – прозвучало в стороне.

– Был прецедент, когда в атмосфере Нпанды, одной из планет в системе Фрирна, эти горе-экспериментаторы…

– Достаточно, – жестко сказал Вараксин. – Как-нибудь в другой раз, хорошо?

– Но что с ними сталось? – не отставала Маша.

– Да бог их ведает, – пожал плечами Аристов. – Были и сгинули. Такое бывает сплошь и рядом… Во всяком случае, в системе Вайя полным-полно ирулкарских артефактов, а самой цивилизации и след простыл. Вымерли… мигрировали… да мало ли что.

– А почему они так поступали со своими соседями?

– Стоп, стоп, – вмешался Вараксин. – Эта информация может нам как-то помочь?

– Я пока не знаю, – тихо произнесла Маша.

– Тогда к черту ирулкаров.

– Примерно таков пафос тех немногих упоминаний о них в анналах Совета, – усмехнулся Аристов. – Были? Исчезли? И черт с ними.

– Можно последний вопрос? – спросила Маша умоляюще.

– Да, но совсем коротко, – разрешил Вараксин.

– Они бывали в системе Шастра?

– Неизвестно, – ответил Аристов. – Там же никогда не было разумной жизни, некому было оставить документальные свидетельства. Я убежден, что они не появлялись в системе Кандира, на Аджите. А вот возле Данды они побывали совершенно определенно!

– Но теоретически могли побывать?

– Это уже второй последний вопрос! – лязгнул Вараксин.

– Могли, хотя… – сказал Аристов, но под свирепым взглядом координатора быстро прикусил язык.

Маша скорчила ему сочувственную гримаску. У нее вертелись на языке новые вопросы, но задать их сейчас значило потерять драгоценные минуты. А сколько этих минут оставалось у Ярового и Антонова, никто не знал, как и то, оставались ли эти минуты вообще.

– На каком вы этапе? – обратился Вараксин к шеф-пилоту.

– Нам понадобится еще час, – сказал Фазылов раздельно. – Понимаю, это немало. Но мы рассчитываем наверстать опоздание в пути.

– Восемь часов, не так ли?

– Семь. Подготовка занимает много времени потому только, что мы хотим преодолеть расстояние от «Тинтореры» до Марги быстрее, чем обычно планируется. И нам понадобится сохранить ресурсы для поиска людей на поверхности самой Марги. А это намного сложнее, чем искать станцию, – он нахмурился. – Если я правильно понял, станцию искать нам не придется.

– Вы правильно поняли, – подтвердил Вараксин. – Семь часов, да еще час на подготовку, – это огромный срок.

– Не забывайте, что мы еще должны и вернуться, – сказал Фазылов, пожав плечами. – Поскольку неизвестно, не потребуется ли Яровому и Антонову экстренная помощь, которую мы не сможем оказать на месте.

– А если вы будете точно знать, где искать? – спросила Маша.

Витя Гуляев посмотрел на нее с восхищением.

– Тогда все намного проще, – сказал Фазылов. – Мы можем облегчить спасательный корабль за счет планетарных сканеров. Это позволит нам сократить время перелета часа на полтора.

– Неплохой выигрыш, – заметил Вараксин.

– Неплохой, – согласился Фазылов. – Но беда в том, что мы не знаем, где искать.

– Возможно, они все еще в Чаше Сократа, – ввернул Гуляев. – Там, где находилась станция до исчезновения.

– Почему вы так решили?

– По графику на сегодня у них была намечена инспекция периферийных мониторов, установленных за десятки километров от станции. Есть небольшой шанс, что в момент, когда все произошло, их не было на самой станции.

– Забавно, – сказал Вараксин. – Нам это как-то и в голову не приходило… То есть станция исчезла, а люди остались на поверхности Марги голые и босые?

– Не такие уж и голые, – возразил Фазылов. – У них ведь должен быть транспорт для инспекции. И этот транспорт предназначен для передвижения в условиях отсутствия атмосферы, не так ли?

– Куттер, – сказал Гуляев. – Скорлупка на гравитационной тяге.

– Паршиво, – сказал Фазылов. – Я рассчитывал хотя бы на блимп. Тогда они могли бы подняться на орбиту Марги и ждать нас там. И у блимпа есть сигнал-пульсаторы для дальней связи. А у куттера только приемники, и те слабые.

– Сколько они могут продержаться в скафандрах и куттере? – спросил Вараксин.

– Часов десять-двенадцать, – предположил Гуляев. – С учетом того, что прошло уже четыре часа.

– Если бы они догадались взять на борт куттера блок-универсал, – сказал Вараксин, – с воздухом у них проблемы не было бы вовсе. Да вообще о половине проблем можно было бы забыть.

– Но кому такое придет в голову? – произнес Фазылов. – Вот на блимпе блок предусмотрен штатно.

– Но ведь куттер тоже может выходить на орбиту, – сказала Маша.

– Конечно, может, – сказал Фазылов. – Только что он там станет делать? У него нет серьезной защиты от жесткого излучения. Он даже не вполне герметичен. Правильно сказал юноша, это обитаемая яичная скорлупа…

– А какова дальность полета куттера в открытом космосе? – спросила Маша.

– Как всякий аппарат на гравигенной тяге, куттер способен совершать выход во внешние контуры экзометрии, – терпеливо пояснил Фазылов. – До нас они точно не долетят.

– А до соседней планеты?

– Могут долететь. Но зачем им это?

– Я, кажется, понял, к чему вы клоните, барышня, – вмешался астроном Огневец. – Если вы о параде планет, то…

– Я об этом не ведала, – призналась Маша. – Это я так… от балды.

– Что еще за парад планет? – поморщился Вараксин.

– Сейчас в планетной системе Шастры можно наблюдать такое редкое астрономическое явление, – сообщил Огневец. – Все пять планет выстроились на своих орбитах в одну линию. Кстати, в Солнечной системе такое тоже случается…

– О Солнечной системе в другой раз, – отмахнулся Вараксин.

– Действительно, сейчас Маргу и соседние планеты разделяют минимальные расстояния для прямого перелета. Что-то около сорока миллионов километров до внутренней, Антары, и чуть дальше до внешней, Надидхары…

– Куттер способен одолеть такое расстояние, хотя и на пределе, – сказал Фазылов. – И даже совершить посадку. Яровой – опытный звездоход, он бы справился.

– Но что им делать на Антаре или Надидхаре? – спросил Огневец недоумевающе. – Эти миры столь же враждебны, как и Марга. На Антаре есть атмосфера, но для дыхания она непригодна. Зачем вы об этом спросили, барышня?

– Я пока не знаю, – сказала Маша печально.

– Хорошо, – сказал Вараксин с самым недовольным выражением лица, какое можно было только вообразить. – Мы обменялись соображениями, теперь пора действовать. Аким Салихович, – обратился он к Фазылову. – Прошу ускорить подготовку к вылету, насколько это возможно без угрозы для успеха миссии.

– Разумеется, – кивнул тот.

– А если я скажу вам, куда лететь, – сказала Маша, поражаясь собственной наглости, – как быстро вы сможете избавиться от лишнего груза?

Фазылов посмотрел на нее, как на диковинную зверушку, которая вдруг заговорила человеческим голосом. Наконец ответил твердо и бескомпромиссно:

– Даже не думайте, девочка.

Он повернулся и вышел. Глядя ему вслед, Маша прошептала обиженно: «Я вам не девочка, я энигмастер». На нее никто не смотрел, даже Витя Гуляев. «Неужели это из-за моей прически? – подумала Маша. – Или, страшно предположить, – из-за бабочек на блузке? А они мне так нравятся…»

5.

В коридоре Маша догнала ксеноархеолога Аристова.

– Два слова, – сказала она умоляюще. – Ну хорошо, три.

– Давайте, Машечка, что за церемонии, – сказал Аристов.

– О чем вы не успели рассказать про ирулкаров?

– Хм… Если вы имеете в виду их странные эксперименты… – с высоты своего немалого роста Аристов окинул Машу серьезным взглядом. – Что у вас на уме, дитя мое?

– Вы будете первым, кто об этом узнает, – клятвенно заверила его Маша.

– Что ж, извольте. В силу профессиональной подготовки вы должны понимать, что любой представитель иного разума потому таковым и называется, что он на самом деле иной. Даже самый дружественный, вызывающий нашу искреннюю симпатию и говорящий на одном с нами языке. Этот биологический вид прошел длинный эволюционный путь в условиях, совершенно отличных от земных. Он иначе устроен, у него иной метаболизм, иные история и культура, иные этика и система ценностей, и мыслительный аппарат функционирует по иным правилам. Доступно объясняю?

– Угумс, – сказала Маша нетерпеливо. – Полагаю, это была преамбула. И я давно созрела, чтобы выслушать амбулу.

– Еще пару слов, – усмехнулся Аристов. – Тем не менее, невзирая на все различия, с большинством галактических рас мы общаемся, сотрудничаем и в целом неплохо понимаем друг друга. А вот вам и амбула: существуют расы, с которыми понимание отсутствует.

– Почему? – поразилась Маша.

– Для меня, практика и реалиста… по первому образованию я, как вы знаете, ксенолог… это как раз неудивительно. По эволюционным причинам мы и не должны находить общий язык и точки соприкосновения интересов. Меня куда больше поражает то обстоятельство, что, вопреки всякой логике и законам мироздания, однако же находим и понимаем друг друга. Это главный парадокс и базовое противоречие ксенологии как науки.

– Забавно, – сказала Маша. – И тем не менее вы работаете ксеноархеологом и успешно двигаете вперед науку, построенную на парадоксе.

– Я археолог по второму образованию, – сообщил Аристов. – Давайте назовем это не парадоксом, а приятным сюрпризом. Так всем будет намного комфортнее, вы не находите?

– Нахожу, – согласилась Маша. – Но что там с этими непонятливыми расами?

– Ирулкары, – заявил Аристов, – были из их числа. Они были не просто иные, а совершенно иные. На совещании я сказал, что разумные расы, имевшие сомнительное счастье соприкоснуться с ирулкарами, сохранили о них не лучшие воспоминания. Это щадящая формулировка. Все, кто пытался вступить с ирулкарами в контакт, очень скоро оставили эти попытки, испытывая смешанные чувства изумления и отвращения. Взаимопонимание не то чтобы не было достигнуто – оно даже не обозначилось.

– Интересненько, – сказала Маша. – Как выглядели ирулкары?

– Если верить разрозненным источникам, они были очень большие, очень медлительные и очень уродливые. Но здесь стоило бы сделать поправку на общее негативное к ним отношение соседствующих рас, которые, ко всему, пострадали от странных экспериментов ирулкаров.

– Описатель «большие» не содержит негативных коннотаций, – заметила Маша.

– Ну, возможно…

– Что это были за странные эксперименты?

– Я уже начинал рассказывать про систему Фрирна, не так ли? Ирулкары из каких-то своих соображений рассеяли в атмосфере планеты Фрирна IV, другое название – Нпанда, несметное количество снежинок из металлической фольги.

– Может быть, они хотели порадовать обитателей планеты досрочным Новым Годом? – предположила Маша. Но тут же спохватилась: – Фольга… отражательная способность…

– Климатическая катастрофа в масштабах полушария, – покивал Аристов. – Вряд ли там раздавали пакеты с мандаринами, но снег посреди лета все же выпал. На Нпанде до сих пор принято пугать непослушных детишек осколками небесного зеркала…

Он вдруг оживился:

– А однажды, совсем уже в другой системе, Спайбара, они украли с планеты Кемрита двухсотметровую статую Хранителя Времен!

– Как это украли?! – не поверила Маша.

– Натурально! С неба бесшумно спустилась уродливая крабообразная конструкция, сграбастала статую за то, что мы могли бы с изрядной долей допущения назвать головой, и стремительно унесла за пределы атмосферы. Поскольку все происходило в разгар религиозного праздника, то можно себе представить воодушевление адептов, которые сочли, что самому главному божеству местного пантеона пришлось по нраву их рвение! Но рационально мыслящие ученые сразу поняли, чья это была загребущая лапа, и вынужденно инспирировали создание планетарной оборонительной системы. На каковую отвлечены были в несусветных количествах интеллектуальные и материальные ресурсы, что в свою очередь ввергло экономику Кемриты в жесточайший кризис…

– Система пригодилась? – спросила Маша с пытливым интересом.

– В том-то и дело, что нет. Ирулкары никогда не возвращались туда, где однажды напакостили… – Аристов вдруг сощурился. – А можно и я спрошу?

– Конечно, – сказала Маша, думая о чем-то своем.

– Что за странные вопросы вы задавали на совещании?

– Они не странные, – запротестовала Маша. – То есть, для постороннего уха, может быть, и странные. А для энигмастеров это как кусочки мозаики. Если их сложить правильно, возникнет нужная картинка. Беда в том, что очень часто вперемешку лежат кусочки разных мозаик.

– И как их правильно разделить?

– Позвать мышей, они справятся.

Аристов вскинул брови, и Маша поспешно пояснила:

– Помните, как злая мачеха заставляла Золушку разбирать чечевицу?

– Там были белые голубки и мохноногие турманы, – поправил Аристов. – Не спорьте, у меня внуки в том возрасте, когда нужно читать сказки.

– Ничего не имею против, – легко согласилась Маша. – Мышей я не очень люблю.

6.

Снова оказавшись в своей каюте, Маша первым долгом решила успокоиться и привести мысли в порядок. По ее расчетам выходило, что Фазылов провозится с подготовкой спасательного корабля еще минут сорок. За это время она должна была понять, что произошло с исследовательской станцией и, самое важное, – как спасти людей. В случае успеха во всей своей лепоте вставала задача не менее сложная: убедить главкора Вараксина и его суровых сподвижников воспринять ее доводы всерьез и прислушаться к ним. Здесь у Маши уже был какой-никакой опыт, наработанные методики, от угрозы санкциями со стороны Тезауруса до хорошей женской истерики.

Как говорил профессор Лапшин, для решения задачи энигмастеру нужны лишь замкнутое пространство и неглупый собеседник. В конце концов, нашему мозгу, рассуждал профессор, не привыкать к замкнутым пространствам, имея в виду череп. Посему, если рассматривать особу энигмастера в качестве персонификации мыслительного процесса, необходимо воспроизвести те условия, в каких означенный процесс давно и эффективно по обычаю своему протекает. Творческие же личности, любящие рефлексировать на свежем воздухе, на ходу, на бегу, вплавь, в алкогольном дурмане, совершенно не в счет. Возникающие в их мозгах информационные поводы к настоящему, добротному мышлению имеют касательство весьма отдаленное. Вот так, юные мои друзья.

Должно быть, поэтому все Машины детские затеи, повергавшие в трепет родных и близких, а если повезет – то и дальних, рождались в чулане отеческого дома, в компании блуждающего кота Ивана, который собеседником был неважным, но зато слушателем преотменнейшим.

Маша на скорую руку организовала личное замкнутое пространство. Растолкала по углам два кресла и столик, стащила с дивана покрывало и бросила на пол, где и устроилась в позе лотоса. Поднесла указательные пальцы обеих рук к кончику носа и тихонько, на одной ноте, запела одну из своих настроечных мантр:

– Я самая у-у-умная… У меня все полу-у-учится…

Добавить, что ко всему она еще и самая красивая, Маша, разумеется, не упустила.

За этим занятием ее и застал оператор Витя Гуляев, который предварительно трижды постучался, а потом, обеспокоившись, вторгся в каюту без приглашения.

– Маша, с тобой все хорошо? – спросил он деликатно.

– Все прекра-а-асно… – прогнусавила Маша в зажатый нос. – Все замеча-а-ательно…

Она встряхнула черными локонами, как лошадка гривой, распутала конечности и села поудобнее.

– Хорошо, что ты пришел, – энергично сказала Маша. – Мне нужен кто-то, кто будет слушать и подавать осмысленные реплики. Я бы обратилась за помощью к коллегам, но все они, как это и случается в минуты острой необходимости, окажутся либо вне досягаемости, либо заняты по уши своими проблемами. Если ты еще и проявишь способности к конструктивной критике, я тебя расцелую.

Гуляеву такая перспектива сразу пришлась по душе. Машин поцелуй – об этом он мог только мечтать! Он приосанился и угнездился в ближайшем кресле в позе ценителя и эрудита. Впрочем, первый его вопрос оказался не самым удачным:

– А ты успеешь?

– Конечно, – сказала Маша уверенно. – Не могу не успеть. И больше не спрашивай о глупостях, а то выгоню.

Не поднимаясь, она сжала кулак и тут же разомкнула. С ладошки сорвался и повис в воздухе налитый призрачной синевой шар. Очень быстро он вырос до размеров детского мячика. Маша нарисовала пальцем на его поверхности кружок, который тотчас же окрасился в стальной цвет. Подула на шар, и тот отплыл на середину помещения, где и завис без движения.

– Планета Марга, – объявила Маша. – А на ней станция «Марга-Сократ». Девяносто две тонны, площадь четыре гектара. Так, кажется. Она исчезла без следа. Ни взрыва, ни катаклизма. Как такое может произойти?

Гуляев закрыл рот, мысленно приказал себе ничему не удивляться, но все же не выдержал:

– Что это такое?

– Фантоматика, – небрежно сказала Маша. – Материализованные иллюзии. Нас такому специально учат. Не на стенке же мне прикажешь рисовать!

– Если это ТВОИ иллюзии, почему я их вижу?

– Потому что ты включен в мою систему визуализации образов, – непринужденно пояснила Маша. – Временно, не беспокойся.

– Спасибо, тронут, – проворчал Гуляев. – А за мной потом не будут гоняться оранжевые бегемоты?

– Что стало причиной исчезновения станции? – продолжала Маша, не придавая значения его сетованиям. – Например, чудо. Но мы материалисты, в чудеса не верим, а принцип сохранения массы, хотя бы в общем виде, никто не отменял.

– Откуда нам знать, что там творится на самом деле? – возразил Витя. – Может быть, там дымящиеся обломки раскиданы на полпланеты.

– Может быть, – кивнула Маша. – Но есть такой прибор дальней связи – сигнал-пульсатор. Он специально сконструирован, чтобы не пострадать даже при самом сильном взрыве. Сигнал-пульсатор не расплавится в кипящей лаве и не сгорит в ядерном пламени. Не говоря уже о всяких милых пустяках: вода, кислотные среды или, там, высокое давление… Зачем я тебе объясняю, когда ты обязан знать это лучше меня?

Гуляев покраснел.

– А я знаю. Я как раз хотел…

– Следовательно, сигнал-пульсатор станции уцелел бы в любом случае, и мы знали бы, что имел место не феномен планетарного масштаба, а вполне понятное и объяснимое с материалистических позиций несчастье, – Маша примерилась, ткнула пальцем в серое пятно на поверхности шарика и без перехода объявила: – Мне не дает покоя история про ирулкаров.

– Про что? – удивился Гуляев.

– Про инопланетян с дурной репутацией, о которых рассказывал Пал Семеныч.

– А… вспомнил. Просто забыл название. И что с ними не так?

– С ними все не так! – Маша свела ладошки домиком и выпустила на волю небольшого краба. Панцирь у того был скучного песочного цвета, зато клешни ярко-красные, и вдобавок ко всему хищно щелкали. – Например, зачем они поступали так дурно. Куда потом исчезли. А главное, почему исчезли. Судя по масштабу экспериментов, это была высокоразвитая и мощная цивилизация.

– Но при чем тут… – Гуляев немного нервничал. Он ясно чувствовал, как внутри него тикает маленький, но очень громкий хронометр.

– А при том, – наставительно промолвила Маша, – что если мы договорились, что чудес не бывает, то надо искать следы разумного вмешательства.

– Ирулкары давно вымерли, – напомнил Витя. – Аристов же ясно сказал.

– Он не говорил, что вымерли, – возразила Маша, – а исчезли. Есть разница?

– Небольшая.

– Зато существенная. Что если они никуда не исчезали, а лишь на время прекратили вредничать? Допустим, собрали экспериментальную базу и несколько тысяч лет ее обрабатывали. Или, в соответствии с биологическими циклами, впали в спячку, а теперь вышли из нее. Да мало ли причин!

Было очевидно, что идея с ирулкарами захватила Машу целиком, в то время как Гуляев все отчетливее понимал: ничего путного из смелой затеи с девушкой-энигмастером не складывается. И мало того, что пострадает его и так невеликая репутация, но еще и неизвестно, как все обернется с двумя славными парнями, угодившими в беду.

– Наверное, я пойду, – пробормотал он смущенно.

– Нет, – сказала Маша неожиданно твердым голосом. – У нас есть двадцать минут, и я потрачу их на ирулкаров. А ты будешь мне возражать. Ты неважный адвокат дьявола, но искать кого-то получше просто нет времени.

– Зачем сразу обзываться… – промолвил Витя с обидой, однако с места не тронулся.

– Это не обзывательство, – успокоила его Маша. – Это такая должность в серьезных дискуссиях. Человек, который приводит доводы против предмета спора. И не обязательно рациональные – всякие, что только придут ему в голову.

– Ладно, – вздохнул Гуляев. – Вот они вышли из спячки, осмотрелись и…

– И увидели, что в системе Шастра, на Марге, кто-то копошится, – подхватила Маша. – Ага, подумали ирулкары, есть прекрасный повод устроить очередной свинский эксперимент. То есть, свинским он выглядит в наших глазах, а для ирулкаров такое в порядке вещей. Тем более что на Кемриту возвращаться себе дороже, могут врезать сгоряча. Да и Нпанда, я думаю, вполне подготовилась к сюрпризам из космоса. А тут, как на ладони, беззащитная металлическая скорлупка на пустой планете, твори с ней что хочешь, и наплевать, нравится ли это ее обитателям.

– Ярового и Антонова могло не быть внутри станции, – заметил Гуляев.

– Да, я помню. Инспекция мониторов, гравикуттер, – Маша вдруг уставилась на него темными оленьими глазами и сказала укоризненно: – Ты мне совсем не помогаешь! Я просила спорить, а ты только поддакиваешь! Ну как с тобой работать?

– Я стараюсь, – смутился Витя. – Но тебе трудно возражать. То, о чем ты говоришь, настолько нелепо, что и возразить-то нечего.

– Это контрдовод общего порядка, – отмахнулась Маша. – Мне нужны аргументы по мелочам. – Она выпустила с ладошки еще один шар, для разнообразия переливавшийся живой зеленью. – Хотела бы я знать, что они сотворили со статуей Хранителя Времен.

– Ни черта не понимаю, – честно признался Гуляев.

– На планете Кемрита они украли двухсотметровую статую. Зачем? Это даже не главный вопрос. А вот как они с нею обошлись, не в пример любопытнее. – Маша отогнала зеленый шарик к самому потолку. – Станция в Чаше Сократа тоже выглядела внушительно.

– Пустяки, – сказал Гуляев. – Типовой научно-исследовательский модуль для временного обитания двух человек, с внешними модулями и ангаром.

– Четыре гектара – маловато, – промолвила Маша разочарованно. – С орбиты такой и не приметишь.

– Не скажи, – усмехнулся Витя. – На купол «Марги-Сократ» нанесена красно-фиолетовая раскраска с эффектом люминесценции. Специально затем, чтобы легче было найти среди серого песчаного ландшафта.

– Угумс, – Маша подманила к себе синий шарик и превратила серое пятно на нем в лиловое. – Интересненько, а какого цвета был Хранитель Времени?

– Какая разница! – воскликнул Гуляев. – Разбили статую, уничтожили станцию…

– Нет, дружок, – сказала Маша задумчиво. – Ничего они не уничтожили… То есть, мне приятно, что ты уже согласился с моей версией об ирулкарах, но лучше бы ты продолжал спорить. Мы исходим из того, что ирулкары обладают техническими возможностями, достаточными, чтобы легко преодолеть расстояние от своего мира… и это вовсе не обязательно Вайя, и уж точно не Данда… от пока нам неизвестной звездной системы Ирулкара до любого из этих миров… – С ее ладоней срывались один шарик за другим, уже в полете пристраиваясь к самому первому и образуя неправильный пятиугольник. – Спайбара, Фрирна, Данда, Вайя. И система Шастра с планетой Марга, на которой есть дивное местечко под названием Чаша Сократа.

– Аджита, – робко напомнил Витя.

– На Аджите обошлись без них, – уверенно сказала Маша. – Хотя… нет, это не добавляет штрихов к картине. Но пускай будет и Аджита в звездной системе Кандира. – Она неспешно добавила к призрачному хороводу над головой еще один элемент. – Принято считать выходки ирулкаров глупыми экспериментами. Согласимся с этой точкой зрения, хотя она целиком на совести подопытных, а вернее – пострадавших культур. Но какой резон употреблять солидный технический потенциал на то, чтобы слямзить с поверхности планеты большой материальный объект и где-то втихомолку разрушить?!

– Может быть, они его и не разрушили, – предположил Гуляев. – Например, унесли в музей…

– Вот именно, – сказала Маша одобрительно. – Умница. А зачем было устраивать снегопад из металлической фольги?

– Я об этом ничего не знаю, – пожал плечами Гуляев.

– Здесь присутствует хоть какая-то логика эксперимента. Пусть и нездоровая. А воровать статуи и станции… для чего? – Маша меланхолично сотворила еще два шарика и расположила их на одной линии, по обе стороны от того, что символизировал собою Маргу.

– Это что? – осведомился Гуляев, окончательно запутавшись в небесной механике.

– Антара и Надидхара, – ответила Маша рассеянно. – Парад планет…

В раздражении она взмахнула рукой – упорядоченное движение фантомных фигур превратилось в кипящую круговерть, – и всеми пальцами вцепилась себе в волосы.

– Ну что ты пристала к этим ненормальным ирулкарам? – спросил Витя озадаченно. – Будто бы нет других версий.

Маша посмотрела на него, как на идиота.

– Но я же объясняла, – промолвила она с упреком. – Другие версии – это чудо. Я, конечно, верю в Деда Мороза. И допускаю, что однажды вдруг решу сменить профессию, поселиться в маленьком домике и нарожать кучу детей. Этим моя вера в чудеса исчерпывается… Не хватает, – вдруг сказала она плачущим голосом. – Информации не хватает!

– Времени нам не хватает, вот чего, – сказал Гуляев с неудовольствием. – Там люди погибают, а мы только трещим о всякой ерунде, как сороки…

Маша, нахмурившись, обратила к нему смуглое лицо, и даже приоткрыла в изумлении рот.

– Со-ро-ки, – повторила она раздельно. – Птички. С крылышками. В гнездах.

– Ну тебя, – буркнул Гуляев.

Маша распахнула перед собой экран видеала и торопливо, путаясь в наборе и шипя от недовольства по-кошачьи, вызвала на связь Аристова.

– Пал Семеныч, миленький! – закричала она. – Какой-нибудь большой артефакт в любом из окрестных миров!..

– Маша, вы здоровы ли? – благодушно осведомился Аристов. – Да у нас тут полно артефактов! Всех форм и размеров, на любой вкус.

– Что-нибудь, чего там быть не должно! – не унималась Маша, прижимая кулачки к груди. – Ну пожалуйста, пожалуйста!..

– Разве ж я упомню, – пожал плечами Аристов. – Хотя… это даже не артефакт… скорее, некий курьез. Все та же звездная система Данда. В системе той обретается планета Гугишта. Биосфера небогатая, но мы, как ответственные ксенологи, обязаны были провести самый поверхностный, приблизительный мониторинг. Оценочный, как мы это называем, – Павел Семенович воодушевленно засверкал очами. – Вообразите наше изумление, когда в холодной степи, посреди зарослей серебряного лишайника, мы вдруг обнаруживаем гигантскую, пятьдесят, помнится, метров высотою, друзу кристаллов! Чистой, что называется, воды! Ну, не так чтобы совсем чистой – прелестного сиреневого оттенка…

– В чем крылся подвох? – нетерпеливо спросила Маша.

– Во всем! – засмеялся Аристов. – Не место им там было. Посудите сами – степь, лишайник… и лучезарное сиреневое чудо под тусклым негреющим солнцем! Но, как вы понимаете, мы были поражены, однако же, не слишком. Потому что перед этим побывали возле Вайи, да и Кемрита была еще на слуху…

– Ирулкары, – сказала Маша убежденно.

– Дитя мое, вы разрушаете интригу. Да, среди нас присутствовал планетолог, который сразу вспомнил, где встречал нечто подобное. Саранга, более приближенная к Данде планета, отделенная от Гугишты поясом астероидов. В силу древних тектонических процессов там сложился чрезвычайно сложный, самобытный рельеф. В том числе имеют место выходы кристаллических пород, часто принимающие весьма причудливые формы. Планетологи называют их «ризендрузы» – большие друзы. Так что наш артефакт оказался вполне естественного происхождения. Но по каким-то своим соображениям ирулкары… как говорил старинный мыслитель, некрасиво подозревать, когда вполне уверен[4]… изъяли фрагмент ризендрузы на Саранге и переместили на громадное расстояние, в степь на Гугиште. Впоследствии сарангийский генезис гугиштийского артефакта был подтвержден.

– Зачем они это сделали? – не сдержался Витя, и тут же сам поразился банальности своего вопроса.

– Спасибо, дорогой Пал Семеныч! – сказала Маша прочувствованно. – Вы мне чудовищно помогли!

И прежде, чем Аристов успел хотя бы как-то обозначить свою реакцию, разорвала связь.

– Ты гений, – сообщила она Гуляеву. – А я дура. Теперь сиди тихо и не мешай. Будем считать, свою функцию ты выполнил.

– А поцеловать? – робко напомнил Витя.

– Потом, – отрезала Маша. – Сейчас я буду выстраивать аксиоматику.

– Всегда ты так, – буркнул Витя.

Он замолчал, привычно ожидая, что Маша разразится потоком фраз, каждая из которых по отдельности выглядит осмысленной, но все вместе складывается в сущую белиберду, одной только Маше и понятную.

Маша сидела молча, уставившись в голую стену перед собой, и лишь беззвучно шевелила губами. Так прошло пять минут, долгих и томительных, и если по правде, драгоценных.

– Пожалуй, пойду, – снова сказал Гуляев.

– Фазылов говорил, что на куттере есть приемник, – сомнамбулическим голосом промолвила Маша.

– Очень слабый, – подтвердил Витя.

– Они смогут принять наше сообщение?

– Смогут. Если догадаются включить приемник.

Маша посмотрела на него недоумевающе, и тогда Витя пояснил:

– Он нужен, когда один человек находится на станции, а другой отправился куда-нибудь на куттере. Обычно же приемник выключен. За ненадобностью.

– Есть надежда, что они включили приемник в экстремальной ситуации?

– Нет. Какой в том смысл?

– Хорошо, – сказала Маша досадливо. – В смысле, ужасно. Можно как-нибудь привлечь их внимание?

– Трудно сказать…

– А придется! – безжалостно заметила Маша.

– Ну, есть способ, – промямлил Витя.

– Расскажешь по дороге. – Маша уже стояла в дверях, собранная, уверенная, совершенно на себя не похожая. – А есть способ заставить главкора Вараксина выслушать меня?

– Нет, – промолвил Гуляев печально. – Это невозможно.

7.

– Это невозможно, девушка, – заявил Вараксин ледяным голосом. – И даже не потому, что вы несете какой-то болезненный бред, а по той причине, что спасательный корабль уже в пути и по моим расчетам десять минут назад вошел в экзометрию.

– Как? – растерялась Маша. – Шеф-пилот рассчитывал затратить на подготовку не меньше часа, а прошло минут сорок!

– Аким Салихович имеет такую привычку, – кивнул Вараксин. – Называет сроки с изрядным запасом.

Маша беспомощно поглядела на Витю Гуляева. Тот пожал плечами: мол, я тут ни при чем.

– Но ведь спасатели все равно не успеют, – сказала Маша безнадежным тоном.

– Возможно, – сказал подошедший Фазылов. – Но я рассчитываю на то, что Яровой и Антонов придумали какой-нибудь способ продержаться на три часа дольше, чем позволяют ресурсы.

– Это было бы чудом, – произнесла Маша укоризненно.

– Чудеса случаются, – сдержанно сказал Фазылов.

– Как часто они случались в вашей богатой биографии? – спросила Маша.

Фазылов иронически усмехнулся, а затем взглянул на нее жестко и прямо. Теперь он выглядел особенно грозно. Такого одень в кольчугу, вскинь на кряжистого конька, и он завоюет Великую Степь. «Надеюсь, ему не взбредет в голову меня стукнуть», – быстро подумала Маша.

– Нечасто, – наконец произнес Фазылов.

– А теперь, милая девушка… – Вараксин деликатно, но в то же время непреклонно начал выпроваживать ее прочь.

– Я вам как раз чудо и предлагаю, – сказала Маша, поджав губы.

– Не надо нам ваших чудес, – немедленно сказал Фазылов.

Но Маша продолжала настаивать:

– Я знаю, как выгадать те несколько часов, что у вас в дефиците. И даже больше, – она сосредоточилась и добавила в свой игрушечный голосок максимум убедительности. – Я – знаю.

– Откуда вы только беретесь на мою голову, – тяжко вздохнул Вараксин. И вдруг свирепо зарычал: – Домой! К мамочке! В куклы играть!

На них все оглядывались.

– Олег Петрович, так нельзя, – воскликнул из своего угла Витя Гуляев. Голос его предательски дрожал. – Хотя бы выслушайте прежде!..

– Цыц! – рявкнул Вараксин. И напустился на бедного Гуляева: – Вы почему здесь? У вас смена закончилась? Вот и ступайте отдыхать, а то будете завтра дрыхнуть на посту…

– Когда такое было? – обиделся Гуляев.

– Олег, – вдруг промолвил Фазылов спокойно. – Все равно мы никак не можем повлиять на ситуацию. Мои ребята будут лететь к Марге семь часов. Почему бы не уделить этой девочке несколько минут?

– Уделишь одной несколько минут, тут же появятся другие! – огрызнулся Вараксин, хотя уже и не так агрессивно. – Не успеешь оглянуться, как вокруг тебя уже водят хороводы астрологи, хироманты и экстрасенсы!..

– Я энигмастер, – сказала Маша отчаянным шепотом. – Коль скоро вы обратились ко мне за помощью…

– Не помню, когда такое было, – отчеканил Вараксин.

– Вы сами пригласили меня на совещание, – рассердилась Маша. – И позволили задавать вопросы! – Голос ее окреп. – По правилам Тезауруса это равнозначно официальному обращению к энигмастеру за помощью.

– Не знаю я ваших правил… – пробурчал Вараксин, совершенно уже по инерции.

– Для Тезауруса это несущественно, – произнесла Маша с напором. – Я собрала информацию, провела анализ ситуации. И вполне готова высказать свои рекомендации. За которые, между прочим, несу ответственность не меньше вашей. – Холодея от собственной дерзости, она перешла на чугунный канцелярит. – Вам также следует знать, что мои выводы, в особенности если вы к ним не прислушаетесь, будут обязательно проверены экспертами Тезауруса. Если они окажутся обоснованными, факт вашего уклонения от сотрудничества будет предан гласности.

– И что? – сердито осведомился Вараксин.

– Ваша профессиональная репутация будет разрушена. – Маше ужасно хотелось захныкать и убежать куда глаза глядят. Но она умела дрессировать своих внутренних трусливых крольчат, ее научили этому в Тезаурусе. К тому же, чем меньше оставалось шансов на отступление, тем сильнее она утверждалась в собственной правоте. Придав лицу отсутствующее выражение, она закончила черствым голосом: – Вы будете виноваты во всем плохом, что случится.

– Это угроза? – спросил Вараксин, набычившись.

– Речь идет о спасении людей, – удивилась Маша. – А вы бог весть о чем думаете!

– Тезаурус… – произнес Фазылов раздумчиво. – Серьезная контора. Но вот зачем туда берут детишек?

– Мне двадцать четыре года! – обиделась Маша. – Я чуть младше Лермонтова и намного старше Галуа! Какое это имеет отношение к нашей проблеме?

– Из простого любопытства: что вы предлагаете? – спросил Фазылов, усмехаясь.

– Я уверена, что Яровой и Антонов живы, – твердо, как на экзамене, проговорила Маша. – Что они находятся неподалеку от куттера либо внутри него и ждут помощи, – заметив, что Фазылов шевельнул губами, она упреждающе вскинула ладошку. – Пожалуйста, не перебивайте. Мы должны привлечь их внимание к бортовому приемнику…

– Покричать в мегафон? – ввернул Вараксин.

– Сигнал «свой-чужой», – тихо промолвил Витя Гуляев.

– Ах да, – сказал Фазылов с деланным равнодушием. – Кто же помнит такие мелочи!

– Я помню, – мстительно заявил Гуляев.

– …а затем, – продолжала Маша, – передать по экзометральной связи директиву в форме, исключающей возможность ее неисполнения. И повторять эти действия до того момента, как ситуация разрешится тем или иным образом.

– Что еще за директива? – нахмурился Вараксин.

– Смысл ее таков: люди должны покинуть поверхность Марги и на куттере совершить перелет на одну из соседних планет. Вячеслав Иванович Огневец говорил, что сейчас парад планет. Гравикуттер преодолеет расстояние часа за два-три. Там они должны высадиться в точке с координатами, соответствующими Чаше Сократа на Марге.

– Бред какой-то, – сказал Вараксин досадливо.

– Несомненный бред, – согласился Фазылов. – Деточка, как вас… Маша, в звездной системе Шастра несколько планет. Которая из них предусмотрена в вашем нелепом сценарии?

Маша сложила руки за спиной. Это придало ей вид подпольщика на допросе. На самом деле она украдкой прогоняла на пальцах считалочку.

«Вышел робот из тумана… вынул лазер из кармана…

Антара или Надидхара?

Там есть еще какие-то небесные тела, но они мне неинтересны. Они слишком удалены в этом так некстати приключившемся параде планет.

Ирулкары во всех своих закидонах все же сохраняли некую видимость системного подхода.

Надидхара или Антара?

Буду резать и кромсать…

Но между Гугиштой и Сарангой, помнится, был еще пояс астероидов. Это серьезное препятствие. И, вдобавок ко всему, отклонение от экспериментальных стереотипов. Но ирулкаров это не остановило.

К тому же, на Антаре есть атмосфера. Которая, увы, не пригодна для дыхания. Зато много-много воды. Опять же, не нашей родной аш-два-о, а какого-то местного химического соединения, сохраняющего в заданных природных условиях жидкое состояние. Суши там очень мало. В общем, условия неблагоприятны, с позиций выживания ничем не предпочтительнее Надидхары. Но все же это лучше, чем сильно разреженная газовая среда и серые пески.

…Выходи, тебе плясать».

– Антара, – сказала Маша.

И похолодела от внезапного озарения и ужаса.

Она ошиблась.

Проклятая считалка ее подвела.

«Надидхара – голый камень, местами присыпанный крупным песком. Черным, а иногда серым. Газовая оболочка ничтожна. Ни намека на биосферу, не говоря уже о водных пространствах.

Надидхара – близнец Марги.

Идеальный полигон для чокнутых экспериментаторов.

Как я могла так оплошать! Энигмастер называется! Кукла набитая, а не энигмастер…»

– Нет, Надидхара!

– Так Антара или… – насупив брови, переспросил Фазылов.

– Конечно же, Надидхара, – повторила Маша уже уверенно. – Я оговорилась. Постоянно путаю эти красивые имена.

– Тогда, может быть, дадите себе труд что-нибудь объяснить? – спросил Вараксин, которому творящееся безумие вдруг показалось не худшим способом скоротать время.

– Это будет нелегко, – предупредила Маша, – потому что вам стоило бы погрузиться в поток моего сознания…

– Избави боже, – немедленно отреагировал Вараксин.

– …но я попытаюсь. Станция «Марга-Сократ» оказалась в зоне предполагаемого контакта. Только это не тот контакт, к какому привычны наши ксенологи.

– Ирулкары? – с интересом уточнил возникший как бы из ниоткуда Аристов.

– Я не могу утверждать это наверняка, но все указывает на них.

– Так ведь они, кажется, вымерли, – заметил Фазылов.

– Исчезли, а не вымерли, – поправила Маша.

– Подтверждаю, – ввернул Аристов.

– Я думаю, они попросту скрылись из виду на несколько тысяч лет, – продолжала Маша. – О чем никто из соседей особенно не сожалел. А теперь вернулись.

– И украли станцию, – фыркнул Вараксин.

– За ними водились такие наклонности, – подтвердила Маша. – Хранитель Времени на Нпанде. Ризендруза на Саранге…

– Мотивы? – быстро спросил Фазылов.

– Всему причиной барьер восприятия, – затараторила Маша, уловив в собеседниках намеки на зарождающийся интерес. – Непреодолимое коммуникативное различие между ирулкарами и всем остальным населением Галактики. У меня несколько гипотез…

– Святые угодники! – Вараксин возвел очи к потолку.

– …и первую я назвала «Дурные соседи». Ирулкары возомнили о себе невесть что. Назначили себя венцом творения, а остальных – недоразвитыми дикарями, недалеко ушедшими в своем развитии от животных.

– Такие случаи известны, – сказал Аристов значительным голосом. – Человечество тоже переболело этим недугом. Хотя обычно он не протекает в столь острой форме.

– Ирулкары решили, – продолжала Маша, – что их мнимое превосходство дает им право проводить над другими любые действия, например – эксперименты по зоопсихологии.

– Звучит обидно, – сказал Фазылов.

– Видите ли, Маша, – задумчиво промолвил Аристов. – По первому образованию…

– Вы ксенолог, я помню, – быстро сказала Маша.

– Мы все помним, – подтвердил Вараксин с сарказмом.

– В классической ксенологии принято полагать, – продолжал Аристов, нимало не смутившись, – что цивилизация, достигшая высокого уровня развития, начинает с подчеркнутой ответственностью относиться к собственным деяниям. А младшим, если можно так выразиться, братьям по разуму всемерно и ненавязчиво покровительствовать. До сих пор не были известны прецеденты обратного.

– Возможно, казус ирулкаров – из области статистической погрешности, – сказала Маша. – Хотя вторая моя гипотеза, «Глас вопиющего», кажется мне более предпочтительной.

Вараксин выразительно поглядел на настенные часы, показывавшие абсолютное галактическое время в земных единицах, но ничего не сказал.

– Все неприятные инциденты, связанные с ирулкарами, были проверкой на разумность, – говорила Маша. – Вы упоминали, Пал Семеныч, что ирулкары не просто иные, а совершенно иные. Никто не понимал их поступков. Но и они находились в том же трагическом состоянии непонимания. Они чувствовали себя одинокими во всей Галактике, это делало их несчастными, наполняло их медлительные, но от того не менее чувствительные души невыразимым отчаянием. Они искали собеседников и не находили. Рукотворная двухсотметровая статуя и друза гигантских кристаллов в их глазах ничем не отличались. Ирулкары пытались понять, разумны ли создатели этих объектов. А мы знаем, что в случае с кристаллами создателем была природа. Спустя много лет, утратив последнюю надежду, ирулкары провели все тот же тест на разумность с нашей станцией, которую, благодаря яркой раскраске, легко было счесть артефактом среди серых песков Марги.

– В чем же состоял тест? – полюбопытствовал Аристов.

– Птички и гнезда. Помните старинные опыты по зоопсихологии? Если перенести птичье гнездо немного в сторону, хватит ли ума пташке найти его?

– Эвона как! – сказал Аристов и озадаченно засмеялся. – А что у нас третьим номером?

– «Докучливый шутник», – охотно сообщила Маша. – Если, условно говоря, считать сообщество разумных цивилизаций чем-то вроде большой разношерстной компании, то в ней, как часто случается, найдется некто, чье чувство юмора непонятно окружающим. Причем сам он этого не сознает, а доводы окружающих до него не доходят в силу… м-м-м… альтернативной одаренности. Он из кожи вон лезет, старается, шутит, а на него смотрят, как на больного, потихоньку начинают сторониться. Со временем его шуточки становятся все однообразнее и злее…

– Исчезновение нашей станции – такая злая шутка? – спросил Фазылов.

– Надеюсь, что нет. Возможно, мы счастливо пропустили тот этап отношений ирулкаров и Галактики, когда их юмор выглядел совершенно черным. Шутка со станцией была вымученной, слабой тенью инцидента на Нпанде, даже без намека на фантазию…

– Недурно для дилетанта, – проговорил Аристов покровительственным тоном. – Вы не думали сменить профессию?

– Спасибо, – сказала Маша. Ей и в голову не приходила такая мысль, но, чтобы не задеть одного из немногих союзников, она решила быть деликатной. – Эта перспектива будет согревать меня в минуты досуга.

– Но где же прячутся эти несносные ирулкары? – осведомился Аристов.

– Они где-то рядом, – сказала Маша уверенно. – Медленные и не очень привлекательные. Они нас увидели, а мы их нет.

– Может быть, поищем их вместе? В минуты досуга? – сощурился Аристов.

Все складывалось неплохо. Маше удалось завладеть вниманием и заставить себя выслушать. Это было хорошим знаком. Да, она не преувеличивала своих заслуг. Понимала, что всему порукой вздымавшийся над ее хрупкими плечами мрачный и неоспоримый авторитет Тезауруса. Но в достижении благой цели все средства хороши…

– Понятно, – сказал Вараксин саркастически. – Что ж, мы выслушали вас – из уважения к представляемой вами организации. Благодарю за полезное сотрудничество, госпожа энигмастер. Будем считать его завершенным. Всего наилучшего вам и вашему Тезаурусу.

Кисейное облачко надежды пролилось ледяным дождем разочарования.

Нет, еще хуже: тяжкий удар дикой волны, прорывающей защитную дамбу.

И он застиг Машу врасплох.

Она молчала, вмиг позабыв все аргументы и домашние заготовки, в том числе и многажды отрепетированную под руководством сценических педагогов истерику. Стояла и с большими интервалами хлопала ресницами. Смешная, неуклюжая кукла Маша.

У нее оставалось еще последнее оружие. Или, если угодно, неубиенный козырь. Энигматический Императив. Вербальная формула, которую она могла произнести вслух. В этом случае никто не смел бы ей прекословить под угрозой отлучения от профессии. До сей поры Маша произносила Энигматический Императив только перед зеркалом, в качестве упражнения на твердость убеждений.

Теперь все было иначе, все было реально.

Поэтому она не имела сил на такое радикальное решение. Она боялась.

Потому что не была до конца уверена в собственной правоте.

Смысл Энигматического Императива предполагал абсолютную и бескомпромиссную уверенность энигмастера в собственном решении.

Между тем Вараксин коротко кивнул ей, взял Фазылова под локоть и повел куда-то вдоль рядов мерцающих экранов. На ходу они негромко переговаривались. «…в конце концов, что мы теряем?..» – «…у меня ко всякой бредятине врожденный иммунитет…» – «…если для дела нужно, могу и свечку поставить…» Оба выглядели безобразно спокойными. Как будто ничего важного только что не произошло. Аристов же, пожав плечами… мол, я-то что могу поделать, у меня и права голоса в таких вопросах нет… неспешно убрел в противоположную сторону.

– Они не успеют! – Маша наконец вышла из ступора и в отчаянии взмахнула стиснутыми кулачками. – ¡Diablo! ¡Con mil diablos![5]

– Но ведь ты сделала все, что могла, – отозвался Витя Гуляев, о котором все благополучно позабыли.

– Они мне не поверили! – продолжала Маша, не слушая. – Меня учили убеждать, а я лепетала какую-то бессмыслицу.

– Видела бы ты себя со стороны… – попытался неловко пошутить Гуляев, хотя на душе у него было скверно.

– А если бы я заявилась в платье из черного бархата до пят и вампирском макияже, то поверили бы?

– Нет, – Витя грустно покачал головой. – Не поверили бы ни за что.

Ему чрезвычайно хотелось утешить Машу. Но втайне он тоже не признавал ее правоты. Его сердце ныло от мучительной раздвоенности между чувством и долгом.

– Пойду к себе, – наконец объявила Маша, уставясь в пол. – Усну, если повезет. Расскажешь, чем закончилось.

– Хочешь, я… – начал было Гуляев.

– Ничего я не хочу, – отмахнулась Маша. – Разве что утопиться. Только негде.

8.

Закат на Марге случился, как всегда, внезапно. Будто щелкнули выключателем в спальне. Белый с желтыми наплывами шарик звезды Шастры, удивительно похожий на разбитое яйцо на сковороде, укатился за гряду вздыбленных дюн. Похолодало снаружи, внутри куттера стало темно и неуютно. Антонов, которому ужасно хотелось поговорить, чтобы не было так тоскливо, выразительно откашлялся.

– Мне тоже не по себе, – сразу отозвался Яровой скучным голосом.

– Вы знаете, мастер, – сказал Антонов. – Я не планировал умереть именно сегодня.

– Никто еще не умер.

– Мы сидим тут уже вечность, и ничего не происходит.

– Что, по-вашему, должно произойти?

– Не знаю. Какие-нибудь активные телодвижения по нашему спасению.

– Они происходят. Уж будьте покойны. Только мы их пока не видим, – Яровой усмехнулся. – Могу себе представить, как Вараксин орет на всех, – он призадумался. – Нет, не могу. Он редко повышает голос. Нужно очень постараться, чтобы вывести его из равновесия.

– Думаете, нынче не тот случай? – спросил Антонов чрезвычайно язвительно.

– Конечно, не тот, – сухо сказал Яровой. – Рутинная ситуация.

– Что же рутинного в том, что у нас попятили станцию?! – удивился Антонов.

– Пожалуй, – флегматично согласился Яровой. – Станцию у Вараксина еще никогда не крали.

– Мы так и будем сидеть без дела?

– Да. Так и будем.

– Но, может быть, нужно что-то предпринять… – сказал Антонов нетерпеливо.

– Нужно сидеть и спокойно ждать, – сказал Яровой ровным голосом.

– Чего? – вскричал Антонов. – Смерти?

– Прилета спасателей, – спокойно сказал Яровой.

– А они успеют?

– По моим расчетам, не должны, – честно ответил Яровой.

– И что тогда? Мы умрем?

– Вы не поверите, – сказал Яровой совершенно искренне. – Но даже если нас и спасут, мы все равно умрем, – выдержав паузу, закончил: – Когда-нибудь.

– Вам не хочется как-то меня приободрить? – злобно спросил Антонов. – Ну, там, я не знаю… сказать, что с минуты на минуту все изменится к лучшему?

– Если по правде, не очень, – признался Яровой. – Вы большой мальчик, уж и сами как-нибудь подберете себе слова успокоения.

Антонов, надувшись, отвернулся к окну. «Ну да, мне страшно, – думал он. – И стыдно. Такой здоровый лоб, а дрейфит, как ребенок в темной комнате! По сути смерть – та же темная комната. Хотя знающие люди описывают сам процесс иначе. Туннель, а впереди ослепительный свет. А люди, знающие и того более, находят этому эффекту рациональное объяснение. Не помню только, какое. Проблема в том, что я не хочу ни в туннель, ни в комнату, ни в какое еще место, откуда нет выхода. Я хочу домой. К черту эту планету, к черту серые пески, к черту станцию и все прочие никчемные железяки. Просто вернуться домой. И жить дальше. Я что, многого требую? Мастер прав: все умирают. Но когда такое происходит с чувством завершенной миссии, исполненных обязательств и легкой усталости от жизни – это ничего, это нормально. А я даже толком ни с кем не простился, с Катькой поругался прямо перед отлетом и не нашел времени, дрянь такая, помириться хотя бы дистанционно… и Дашке не сказал положенного отцовского напутствия, и Монтрезора погладил по башке как-то формально, без души. Откуда мне было знать, что, собрав сумку и гнусно хлопнув дверью на прощанье, я покидаю свой дом навсегда?! Теперь-то я точно знаю, как полагается уходить из дома на работу достойному человеку. И только так буду делать, если все обойдется, если нас спасут. Но почему мастер так отвратительно спокоен? Неужели он все и всегда делает правильно, и ему не в чем себя укорять в последний час?!»

– Мастер, – сказал Антонов задушевно. – Иногда мне ужасно хочется вас убить.

– Не вам одному, – рассеянно промолвил Яровой.

У Антонова не оставалось душевных сил, чтобы говорить гадости. Он уже изготовился просто назвать Ярового равнодушным дуболомом, но его внимание было отвлечено слабым, хотя и весьма отчетливым инородным звуком.

– Что это? – спросил он, насторожившись.

– Где?

– У меня под ногами что-то жужжит. – Антонов с громадным трудом, преодолевая сопротивление «галахада», заглянул себе под ноги. – И мигает.

– А, это, – сказал Яровой равнодушно. – Не обращайте внимания. Сигнал «свой-чужой». Атавизм, на случай галактической войны. Маленький, но очень мощный сигнал-пульсатор. Системно независимый.

– И он должен мигать? – настойчиво спросил Антонов.

– Вообще-то нет. – Яровой задумчиво засопел. – С чего бы ему мигать, если никого в радиусе светового года не интересует наш галактический статус?

– Может быть, началась война? Например, из-за того, что какие-то прохвосты слямзили у нас станцию?

Продолжая напряженно сопеть, Яровой всем корпусом подался к пульту и, не снимая перчаток, включил приемник. Обычно на куттере не было нужды его включать, связь с «Тинторерой» поддерживалась со станции. Но сейчас явно происходило что-то еще более непредвиденное, чем исчезновение станции.

– Ага, – сказал Антонов многозначительно, хотя вовсе не понимал, что происходит.

Голос сменного диспетчера «Тинтореры» был едва различим. Хотя парень старательно выговаривал каждое слово и делал логические ударения величиной с фонарный столб, им понадобилось прослушать сообщение дважды, чтобы уловить его смысл. А затем еще и сверить впечатления.

– Любопытно, – сказал Антонов. – Зачем мы должны это делать?

– Кое-кто, помнится, желал кое-что предпринять, – произнес Яровой в пространство, наглухо задраивая кабину куттера.

9.

Вараксин сидел в темном углу контрольного поста и грыз ногти. Дурная привычка, гордиться тут нечем. Временами он вспоминал, что не худо было бы нормально поужинать. Но стоило ли отвлекаться на подобные пустяки человеку, который пропустил завтрак и даже не вспомнил об обеде?

Он был так увлечен своим ребяческим времяпрепровождением, что не отреагировал на реплику сменного оператора Куликова должным образом.

– «Марга-Сократ», Яровой на связи.

Поскольку сказано это было будничным тоном, без эмоций, вскакиваний с места и размахиваний конечностями, Вараксин кивнул головой и даже не пошевелился в своем углу. На посту велось наблюдение за сотней космических объектов, мало ли кому взбрело на ум пообщаться со стационаром.

– Олег Петрович… – промолвил Куликов укоризненно.

– Подожди, – сказал Вараксин ясным голосом. – Как это – на связи? Что значит – на связи?

До него, наконец, дошло, он вывалился на свет, зацепившись ногой за кресло и с грохотом обрушив какой-то небольшой, но очень звучный столик. Таким образом необходимый драматический эффект, пусть и с запозданием, все же был достигнут.

– Как они могут выходить на связь с куттера?!

– Олег, – проговорил оказавшийся рядом Фазылов. – Они внутри станции. В безопасности.

Шеф-пилот выглядел невозмутимым, как всегда, но голос его непривычно дрожал.

Оператор Куликов добавил громкости.

– …кто-то аккуратно выключил сигнал-пульсатор, – разнесся по помещению монотонный голос Ярового. – С тем расчетом, чтобы нельзя было засечь местонахождение станции. Ну, расчет себя оправдал. Почти. Хотя лично я ноги бы тому вырвал…

– Я тоже, – процедил Вараксин сквозь зубы.

– …резервных источников энергии хватит недели на две, но вы уж там сами решите, нужна ли нам исследовательская станция на Надидхаре или лучше вернуть ее в Чашу Сократа. Потому что в первом случае придется переименовать ее в «Надидхара-Чего-то-там», а во втором…

Ворвавшийся на пост ксеноархеолог Аристов бесцеремонно отодвинул оператора от микрофона:

– Кирилл Юрьевич! – закричал он. – Яровой, душа моя! Что вы там видите? Нет ли какого-то движения или странных явлений ненатурального свойства?

– Ничего, – сказал Яровой бесстрастно. – Те же дюны, тот же песок… Впрочем, кое-что вижу. В полусотне ярдов от станции прямо из песка торчит громадная статуя какого-то ктулху с часами на шее.

10.

Маша бродила по пустынным коридорам, чувствуя себя покинутой и несчастной. Она ужасно не любила жалеть себя, но сейчас был тот редкий момент, когда чуточку тепла не повредило бы. Конечно, мысль о том, что люди спасены, согревала ее, но явно недостаточно. А честолюбие, хотя и не самый большой порок, но все же не лучший союзник настоящего энигмастера.

Она не знала, что в каком-то десятке шагов позади нее бесшумно и потаенно крадется Витя Гуляев, про себя повторяя и доводя до безукоризненного совершенства признание в любви.

Возле летных ангаров Машу окликнули:

– Милая барышня, не окажете ли мне честь, назвавши свое имя?

– Маша, – проронила та не слишком-то приветливо. – Маша Тимофеева, а что?

Затем она подняла взор на вопрошавшего и остолбенела.

Замер за поворотом и Витя Гуляев, охваченный дурными предчувствиями.

Перед Машей стоял герой-любовник из женского романа.

Во плоти это фантастическое существо, плод вымысла дорвавшихся до пера домохозяек, выглядело как мужчина спортивного вида, без возраста и без доступных взору недостатков. Высокий, загорелый, стриженый так коротко, что непонятно было, какого цвета его шевелюра. Элегантно небритый. В безупречно белом костюме и попугайной рубашке, с зеленым платком на шее. Такому персонажу было бы самое место скорее на тропическом курорте, нежели на галактическом стационаре.

– Я испугал вас, дитя мое? – спросил он весело. – Не бойтесь! Я не разбойник, не злой человек, я просто несчастный принц…[6] А если серьезно, то меня зовут Эварист Гарин, я энигмастер, как и вы.

Голос у незнакомца был низкий, но не бархатный, а какой-то теплый и пушистый, словно спина ангорского кота, и отдавался сладостными вибрациями где-то в животе. О, это был не просто энигмастер, а Энигмастер с большой буквы! Такому голосу невозможно было сопротивляться. Железный Вараксин – и тот не устоял бы, безоговорочно исполнивши все директивы обладателя такого располагающего к доверию тембра. Маша перестала дышать. Она даже моргать позабыла.

– Не очень понимаю, зачем я здесь, – продолжал Эварист Гарин. – Вы хорошо справились. Да что там – замечательно. Эти администраторы космических поселений такие перестраховщики! – он приблизился и, уверенным движением приподняв Машино лицо за подбородок, вгляделся в ее глаза, полные едва сдерживаемых слез. – Вы ведь не собираетесь плакать, правда?

Маша энергично помотала головой.

– С одной стороны, я понимаю этих бедняг, – сказал Гарин. – Они видят перед собой юную деву ослепительной красоты, с доверчивыми, как у Бемби, очами, с неотразимым античным носиком… – Маша не удержалась и звонко шмыгнула упомянутым предметом восхищения. Уж она-то знала, что в минуты огорчений становилась похожа не на изящного фламинго, а скорее на маленького печального тапира. – …с потрясающей прической и в наряде, какой мог бы стать событием на всех известных мне дефиле…

– Издеваетесь, да? – тоскливо спросила Маша.

– Нисколько. Эти несчастные видят вас – эфирное создание, в то время как энигмастер в их представлении выглядит грубым циничным мужиком, кем-нибудь вроде меня, и у них возникает жесточайший когнитивный диссонанс. Что вы хотите? Барьер восприятия… – Маша было насторожилась, но речь Гарина текла плавно и непрерывно, без глубокомысленных пауз. – Шаблоны мышления иной раз прорастают корнями весьма глубоко, ничего тут не попишешь.

– И что же мне делать? – спросила Маша, немного задыхаясь. Она испытывала неодолимое желание прижаться щекой к гипнотически вздымающейся под пестрой тканью груди этого абсолютно ей незнакомого человека, будь он самым отпетым циником и насмешником. – Перестать умываться? Носить свитер грубой вязки и джинсы с дырками на коленках?

– Вас даже это не спасет, – утешил ее Гарин. – Вы все равно останетесь такой же юной и пленительной. Совет старого энигмастера: ничего не меняйте в себе под давлением обстоятельств. Меняйтесь лишь по своей воле – и достигнете вселенской гармонии. Как вы догадались, что это была Надидхара, а не Антара, которая ближе?

– Чистая планетография, – ответила Маша, изо всех сил пытаясь сосредоточиться. – На Антаре сложный рельеф с преобладанием открытых водных пространств, богатая биосфера. Надидхара – почти близнец Марги, голый, пустынный, безжизненный шарик. Ирулкары не могли преодолеть соблазна, которому поддались еще на Данде. Они переместили станцию в ту же точку координат Надидхары, в какой она находилась на Марге. А еще…

– А еще интуиция, – засмеялся Гарин.

– Да, интуиция, – с готовностью кивнула Маша и зарделась. Ей вовсе не улыбалось рассказывать про пальцы за спиной.

– Воображение плюс интуиция, – веско произнес Гарин. – Вот и все, что нужно хорошему энигмастеру.

– Вы считаете, я хороший энигмастер? – спросила Маша недоверчиво. Ей по-прежнему мерещилось, что Гарин подшучивает над нею, никому не нужной и всеми брошенной неудачницей. Если так и было, то делал он это артистично и неотличимо от чистой правды.

– Вы прекрасный энигмастер, – сказал Гарин. – Во всех смыслах. Вы заронили зерна сомнения в заскорузлые души дремучих администраторов. Вы заставили их воспринять ваше решение как их собственное. Обошлись без Энигматического Императива, а это высший пилотаж. И вы заслуживаете награды.

Он взмахнул рукой и прямо из пустоты извлек небольшой, но оформленный с громадным вкусом букетик орхидей.

– Это мне?! – ахнула Маша. И тут же спохватилась: – Но ведь это иллюзия…

– Помилуйте, королева, – возразил Гарин с наигранным возмущением, – разве я позволил бы себе подсунуть даме иллюзию?![7] Это живые цветы! Иллюзией было то, что вы их не замечали на протяжении нашей беседы. – Он взял Машу под локоток и, слегка склонясь с ее пылающему ушку, произнес шелковым голосом: – Пойдемте, Маша, вы покажете мне «Тинтореру».

Стоя на своем посту за углом, несчастный Витя Гуляев сжимал кулаки от бессильной злости. Ему хотелось плакать и совершать какие-нибудь стыдные глупости. Которые все равно не помогут и облегчения не доставят. Теперь он знал наверняка: нельзя прикидываться равнодушным, если не равнодушен. И нельзя молчать, когда на языке вертится самое важное признание. Рискуешь опоздать, причем навсегда. 14.12.2013

Давайте нарисуем Машу

Это будет самая веселая картина на свете. Веселая настолько, что, если все удастся, в чем я уверен, своей ироничностью она будет провоцировать шумные взрывы хохота. Сальвадор Дали. Дневник гения

Ну, давайте, почему бы и нет.

С чего начнем?

Маше Тимофеевой двадцать четыре года, и она энигмастер. Яснее говоря, специалист по раскрытию тайн.

Когда никакие прочие средства не помогают, ничего разумного в голову не приходит, вообще непонятно, что стряслось и как выходить из ситуации, приглашают энигмастера.

Существует целое профессиональное сообщество энигмастеров – Тезаурус. У этого термина несколько значений, но в точном переводе с греческого он означает «сокровище». Что также можно толковать по-разному: или как нечто ценное, или нечто скрытное. Тезаурус, организация с богатой и долгой историей, не особо афиширует свою деятельность, хотя в XXIII веке это скорее дань традиции, нежели сколько-нибудь насущная необходимость.

В профессии энигмастера необходимо много знать, быстро соображать и уметь находить истинное решение на основании неточной и даже ложной информации.

Главное орудие энигмастера – это интуиция. Почти как у хорошего детектива, хотя о преступлениях, как правило, речь не идет. Чаще приходится сталкиваться с необычными проявлениями естественных сил и объективных законов природы. Поэтому энигмастеры не верят в чудеса и всякую мистику. Они точно знают: любому феномену можно найти рациональное объяснение, не выходящее за пределы научной картины мира. А если не удастся, то это лишь кажущееся противоречие, потому что законы природы всегда шире их актуального понимания.

Маша – начинающий энигмастер, неопытный. Но все, кто с нею сталкивался в деле, полагают, что у нее прекрасные задатки.

Она работает в составе группы с довольно странным названием, о котором позже.

Координатора группы зовут Гена Пермяков, а прозвище у него – Пармезан. Ну, так сложилось. Еще в эту группу входят Стася Чехова – специалист по информационным потокам, Эля Бортник – практический экспериментатор и Артем Леденцов, по прозвищу, как и следовало бы ожидать, Леденец, – эксперт в технических вопросах. Все они тоже энигмастеры, но только Маша справедливо считается универсалом. В принципе, с ее навыками она могла бы работать и в одиночку, но в группе веселее и не приходится отвлекаться на рутину и посторонние материи. Для этого существует Пармезан, который недурно со всем справляется, хотя постоянно собою недоволен и считает, что напрасно занимает чужое место. Фокус в том, что никто на его место не претендует: все желают творческой свободы.

Теперь о названии группы.

В самом начале сама собой возникла тема: как назвать коллектив из пяти человек, связанный общим делом.

Решением, что напрашивалось словно бы само собой, было найти благозвучное производное от числительного «пять» на каком-нибудь языке.

Обсуждение состоялось на борту галактической станции «Тинторера», в кают-компании глубокой ночью. Протекало оно столь же энергично, сколь и бестолково.

– Печеньки! – объявила Эля Бортник.

– Это еще почему? – удивился Леденец.

– От польского «pięć», – пояснила Эля.

– Стаська и Элька еще как-нибудь сойдут за печеньки, – сказал Леденец с сомнением, – а вот Генка или Машка…

– Не будь таким буквалистом, – пожурила его Маша. – Дай волю воображению!

– Нупау! – сказала Стася Чехова, которой по должности надлежало быть полиглотом.

– Что-что? – удивился Пармезан.

– Нупау, – повторила Стася и на всякий случай нахохлилась.

Леденец вытаращил глаза:

– Откуда ты такое выкопала?!

– Не помню, – прикинулась Стася. – Из какого-то индейского языка.

– Стася, не копайся в Глобале понапрасну, – распорядился Пармезан. – Все равно не нравится.

– Гонин, – тотчас же сказала Стася. – Это по-японски.

– Как это было у Азиза Несина, – задумчиво промолвила Маша. – Футбольная команда «Гонимые вечной нуждой».

– Тогда гомэнтай, – сказала Стася, немного смутившись. – Тоже по-японски. Критиковать всякий может.

– Так мы ни до чего не договоримся, – промолвил Пармезан. – Нужно радикальное решение.

– Мое дело – подбросить в костер воображения побольше дровишек, – пожала плечами Стася. – Вииси, по-фински. Нга, по-тибетски. Тано, на суахили. Панча, на санскрите…

– Панча, тринадцатое, – ввернул Леденец.

– Длинно, – сказала Эля. – И банально.

– Бэш, по-ойротски, – продолжала Стася. – Хаа, по-лаосски.

– Пятнашки, – предложила Маша.

– Чересчур игриво, – сказала Эля. – Мы с тобой еще сойдем за пятнашки, а ты посмотри на Гену! Он пудов на шесть запросто потянет.

– Лима, по-индонезийски, – не унималась Стася. – Мыллынычгаё…

– О! – вскричал Леденец. – Мне уже нравится. Что это за потрясающий язык?

– Корякский, – ответила Стася.

– Среди нас нет ни одного коряка, – сказала Маша.

– Возможно, я в душе коряк, – заявил Леденец. – Вольный кочевник, отважный рыболов.

– В душе ты ктулху, – сказала Эля с сарказмом.

– И это тоже, – не спорил Леденец. – Стася, как по-корякски «ктулху»?

– Мимлин Нынпыкин Емгымгыйнын, – сказала та. – Но если уж речь зашла о тебе, то ты у нас гэвыгыйнын.

– Гениально! – воскликнул Леденец. – А что это означает?

– Недоразумение, – кротко ответила Стася.

– Квинтет, – осторожно промолвил Пармезан. – Синклит. Пентагон.

– У последнего слова не очень хорошая предыстория, – заметила Маша. – А нам нужно наполнить свою жизнь добром и светом.

– Позиция критика всегда самая выгодная, – напомнила Стася.

– Да что же мы зациклились на числительных? – спросила Маша. – Давайте искать нестандартные решения. Мы энигмастеры или хвост кошачий?

– И верно, – сказал Пармезан. – Сегодня нас пятеро. А завтра…

– Лично я на заслуженный отдых пока не собираюсь, – быстро заявил Леденец.

– …шестеро, – закончил Пармезан. – А то и больше.

Все замолчали, а потом Маша вдруг сказала:

– Команда Ы.

– «Операция Ы», – тотчас же откликнулась Стася.

– Голый вепрь Ы, проклятый святым Микой[8], – подхватил Леденец.

– И мы-ы-ы, – закончила Эля. – Вот компания какая!

И они со Стасей и Машей исполнили куплет и припев «Мы едем-едем-едем». Тихонько, чтобы не привлекать стороннего внимания, но с большим воодушевлением.

– Мне нравится, – смущенно сказал Пармезан.

– Как мы поем? – с надеждой спросила Маша.

– И это тоже, – сказал Гена и порозовел. – Но я имел в виду название.

– Да мне тоже, в общем, нравится, – сказал Леденец. – Хотя…

– Мы ведь не собираемся употреблять это в официальной переписке, – заметила Эля.

– Да здравствует «Команда Ы»! – громким шепотом возгласила Стася. – Событие нужно немедленно отметить.

С хрустальным звоном содвинулись бокалы, полные молочного коктейля с шоколадной крошкой…

Но мы, кажется, до сих пор толком не нарисовали Машу.

Нет, она не красавица в обычном понимании. Слишком крупные черты на слишком узком пространстве лица. Большие карие глаза. Большой, не слишком улыбчивый рот. И, конечно же, большой нос, который удивительным образом завершает весь портрет, сообщая ему необходимую гармонию.

Такой выдающийся во всех смыслах нос достался от мамы. В комплекте с густыми волосами, черными, жесткими и совершенно неуправляемыми, и жарким темпераментом.

Машину маму, если хотите знать, зовут Кармен, и она стопроцентная испанская женщина, со всеми достоинствами, да и недостатками тоже. Папе, Николаю Викторовичу, с ней приходилось непросто, но он не отступил перед временными трудностями. В конце концов, бьющуюся посуду всегда можно заменить на ударопрочную, оставив некоторый восполняемый резерв для разрешения семейных конфликтов. Если к уральскому стойкому характеру добавить педагогическое остроумие, никакая цель не покажется чересчур затруднительной. Ставить перед собой нереальные задачи, чтобы затем с блеском воплотить их в жизнь, всегда было у Тимофеевых в крови.

На счастье, энергичный нрав прихотливо сочетается в Машиной маме с океаном здравого смысла. Поэтому вот уже много лет родители живут душа в душу, служа наглядной иллюстрацией народной мудрости про милых, что если и бранятся, то таким вот диковинным образом всего лишь тешатся. Хотя окрестные народные промыслы по изготовлению специальной хрупкой посуды для снятия стрессов пока не зачахли окончательно.

Между тем, неискушенному взору Маша представляется девушкой романтического склада характера, сдержанной и даже немного меланхоличной. Сторонний наблюдатель не представляет, что иной раз творится у Маши на душе, какие там бушуют шторма и какие молнии бьют по белым гребнистым валам. И каких усилий ей стоит удерживать весь этот ад внутри себя…

Да почти никаких.

Прошли времена, когда Маша слыла драчуньей и сорвиголовой. Вначале родители, позднее добрые и умные учителя научили ее хитрому искусству самообладания. А затем уж и Тезаурус крепко внушил ей представление о том, что разум всегда важнее эмоций. Почти всегда. Ну, как правило.

Существует верная примета: если в Машину речь вплетаются испанские словечки, а то и целые фразы, значит, она нервничает и теряет самоконтроль. Необузданная мамина натура рвется на свободу. А когда вырвется – спасайся кто может.

Но случается такое крайне редко. Да почти никогда не случается. Потому что Маша знает заклинание или мантру – кому как нравится. И это заклинание приводит ее в доброе расположение духа. Вот оно: «Я всех люблю. Кого-то больше, кого-то меньше, кого-то совсем чуть-чуть. Никаких исключений. Потому что все люди заслуживают любви». Ну, что-то в этом роде.

Если кто-то все же обходится с Машей не лучшим образом – а такое, как ни странно, случается иногда! – она огорчается, но виду не подает. Переживает молча, про себя. И даже плачет. Но чтобы нарваться на ответную Машину резкость, нужно очень постараться!

Еще у Маши есть брат Виктор, который старше на пять лет. Они настолько разные, что не сразу и догадаешься о том, что они родня. Виктор – весь в отца: невысокий белобрысый крепыш, круглая коротко стриженая голова, нос картофелинкой, маленькие серые глаза и основательный инженерный ум, густо приправленный острым народным юмором. Маша, наоборот, смуглая, высокая и худая, можно сказать – утонченная… нездешняя. Вся в маму.

Друг дружку они обожают.

И каждый считает другого умнее себя.

Так мы нарисуем Машу когда-нибудь или нет?!

Еще несколько штрихов.

У Маши длинные сильные ноги, потому что она много и серьезно занималась танцами. А еще, немного и легкомысленно, – шорт-треком. Руки у нее тоже сильные, хотя времена, когда она дралась с подружками, по понятным причинам канули в Лету.

Маша вообще довольно сильная девушка. Не смотрите, что со стороны она напоминает собой розового фламинго – такая же тонкая, изящная. И с большим носом. Особенно когда оденется в свое любимое розовое. На самом деле в этой легкомысленной розовой упаковке скрывается молодой гепард. С когтями, зубами, обманчивым мурлыканьем и всем, что полагается представителю семейства кошачьих.

Что еще?..

Ах да, голос.

Голос у Маши смешной. Тонкий, высокий и немного шершавый. Несерьезный, как у мультяшки.

С одной стороны, это создает определенные проблемы в профессиональном общении. Трудно воспринимать всерьез доводы, произносимые кукольным голоском.

Но этот же самый голос иногда способен привести собеседника в почти гипнотическое состояние, когда смысл произносимых слов пролетает мимо восприятия.

В обычной жизни Маша делает недовольную гримасу и щелкает перед носом пальцами (пальцы у нее длинные и тонкие, что называется – музыкальные; щелчок выходит негромкий). И сердито произносит что-нибудь вроде: «Эй, ты еще здесь? Я что – с собой разговариваю? Есть кто-нибудь дома?» – или какую-нибудь другую обидную фразу.

В профессиональной же сфере она, что греха таить, иной раз этим инструментом беззастенчиво пользуется.

Иногда она бывает чрезмерно упряма, что наверняка пройдет с годами. А иногда становится жесткой, как стальной стержень, и тут уж ее ни согнуть, ни переспорить. Для энигмастера, которому приходится иметь дело с очень разными оппонентами, в том числе и ни на грош ему не доверяющими, качество отнюдь не лишнее.

Вот, собственно, и весь Машин портрет.

Так и остается загадкой, почему многие, кто оказывается рядом с нею в этом хаотическом мире, с высокой степенью вероятности в нее вдруг влюбляются.

В чем секрет? Что тому причиной? Характер, между прочим, далеко не ангельский? Голос, взгляд? Может быть, нос?!

Кажется, нам этого не понять.

Эти строки любезно предоставлены молодым художником Константином Шендриковым, который имел удовольствие несколько раз рисовать Машу Тимофееву с натуры. Они тоже ничего не объясняют и даже наоборот, запутывают еще сильнее.

Давайте нарисуем Машу

Совсем простым карандашом

На белой рисовой бумаге,

В которой риса вовсе нет,

Но корень «рис» вполне уместен,

Коль рисовать мы собрались.

А древом, ставшим ей основой,

Мы можем смело пренебречь.

Когда в руке не дрогнет грифель,

Мы тонкий контур нанесем

На лист бумаги, закрепленный,

Чтоб ветром вдруг не унесло:

Ведь мы рисуем на пленэре,

Ловя спокойствия момент

В ее глазах, в ее осанке,

И в мыслях, если повезет.

Мы отвлечемся ненадолго,

Чтоб очертить, не исказив,

Лица овал, в ушах сережки,

И брови, словно два крыла

Над темной тайной глаз-близняшек,

В которых плещется печаль.

На губы девичьи умело

Набросим тень улыбки той,

Что всякому сулит погибель,

Кто близко проведет хоть час.

Здесь мига будет маловато:

Не сразу нам дано понять

Всей креатуры чарованье,

А часа будет в аккурат.

Теперь, собравши все уменье,

Чтоб ничего не извратить,

Мы нарисуем дивный носик

Размером точно в пол-лица,

Дар Андалусии кипучей

Холодным северным снегам.

Теперь сотрем вчистую грифель,

Затушевавши дочерна

Густые, словно воды Стикса,

И столь же темные, до плеч

Потоки прядей романтичных,

И пусть даруют небеса

Нам силы избежать соблазна

Вплести в них розовый бутон.

Окинем же скептичным взором

Плоды беспомощных трудов.

Поймем, что было то напрасно:

Не удалось нам передать

Ни юности очарованье,

Ни зрелость скрытную ума,

Ни тайный смех в устах степенных,

Ни грусть в распахнутых очах.

Всему черед: пробьют куранты,

Иная, твердая рука

Однажды завладеет кистью,

А не простым карандашом.

К холсту склонясь и на палитре

Созвездье красок растерев,

Другой, кто нам пока неведом,

Сорвет мгновенье у судьбы,

Запечатлеет дивный облик,

Постигнув той натуры суть,

Из лучших книг сложив донжоны

На фоне Млечного Пути,

На плечи тонкие набросив

Миров неблизких соболя…

А наш эскиз пребудет с нами,

Как мимолетный счастья миг,

Как неудачная попытка,

Один из миллиона шанс.

Его удел – пылиться мирно

Среди несбывшихся надежд,

Пока, анналы разбирая,

Запечатленные в душе,

Рука случайно не коснется

Бумаги рисовой клочка

И пыль стряхнет. Вздохнув неслышно,

Мы воротимся в те года,

Что обещали нам бессмертье,

Но обманули. А пока —

Давайте нарисуем Машу…

Отнесем некоторый настроенческий декаданс на счет молодости автора. По нашим сведениям, период его душевных терзаний был весьма непродолжителен, и сейчас юноша вполне счастлив, как и полагается творческой личности, – влюблен и любим. И утверждает, что это было мимолетное увлечение, которое осталось в прошлом. Но как-то уж чересчур неуверенно.

Он, как и все, даже себе не сумел объяснить ровным счетом ничего. 09.12.2013

Альфа Кадавра

Иван Бунин

1.

Мертвый корабль – всегда довольно мрачное зрелище. И космический корабль здесь не исключение.

В особенности – когда ты внутри него.

Маша никогда не бывала в морге. Но сейчас ей представлялось, что морг выглядит именно так: холодно, безжалостный яркий свет и белые стены.

– Это изморозь, – сказал Гектор небрежно. Он провел ладонью в перчатке по стене и показал Маше. – Температура падала быстро, но постепенно. В условиях высокой влажности. Очевидно, взорвались какие-то резервуары с жидкостью.

– Бассейн, – коротко возразил Ахилл.

– Что – бассейн?

– В рекреационной зоне наверняка был бассейн. Он закипел от перепада давления.

– Скажи лучше – испарился, – ревниво заметил Гектор.

– Быстрое испарение ничем не отличается от кипения, – не отступал Ахилл.

Кажется, Маша впервые оказалась в обществе, где выглядела самой молчаливой.

Они шли по главному коридору, задерживаясь на пересечениях с боковыми переходами, сверяясь с картой, чтобы не заплутать. Все трое были в легких скафандрах: минимум защиты, облегченный био-пак, открытые шлемы с прозрачными полумасками. Повсюду на стенах присутствовали световые указатели, но все они давно угасли, да и были непонятны, честно говоря.

Кораблю было почти сто лет. Все это время он провел в космосе. Это был очень старый корабль, на фотонной тяге. Ему крепко досталось, но он сохранил прежнюю стать. У него даже было свое имя – «Луч III». Корабль принадлежал к легендарной серии «Лучей», которые были созданы человечеством для исследования дальнего космоса и в свое время считались вершиной технической мысли. Сразу после постройки он ушел в межзвездную экспедицию. А затем вернулся, чтобы стать на вечный прикол на орбите Юпитера. Он был громаден, без малого километр в длину, от противометеоритных пушек до оконечности отражателя. Настоящий поселок из металла и керамики. Но почти все его внутреннее пространство занимали приборные отсеки и двигательная секция. Да еще пронизывали бескровными артериями технические коридоры и переходы с поручнями на случай невесомости, запутанные не хуже мифического лабиринта. Обитаемая же зона сиротливо теснилась в носовой части.

Человечество больше не нуждалось в подобных монстрах. Фотонная тяга ушла в историю. На смену ей пришла технология экзометрального перехода с использованием компактных гравигенных приводов. Старому звездолету в таком чудесно сохранном виде было предначертано стать орбитальным музеем на околоземной орбите. Чтобы дети, да и взрослые, могли поразиться не только научному гению собственных предков, но и мужеству и подвижничеству первопроходцев космоса.

Если бы не одно обстоятельство.

«Луч III» вернулся без экипажа.

Самостоятельно, в субсвете, вошел в пределы Солнечной системы. Благополучно миновал внешние защитные контуры. На подходах к Поясу астероидов сбросил ход и лег в дрейф, словно бы вручая свою судьбу благодарным потомкам.

Такое поведение космического корабля никому нынче не в новинку. Бортовой когитр с легкостью заменит навигатора, если тот не в состоянии исполнять свои функции: болен, ранен, спит или играет в нарды с инженером. Но когитры, высокоинтеллектуальные системы, появились несколько позже, чем все звездолеты серии «Луч» отправились в свои странствия, а некоторые даже успели к той поре с той или иной степенью благополучия вернуться к родным пенатам. «Луч III» был снабжен прекрасными для своего времени информационно-вычислительными системами типа «компьютер», которые также способны были действовать в режиме автопилота, но в довольно ограниченном пространстве операций. Иными словами, после изменения маршрута без человеческого фактора он вряд ли нашел дорогу домой.

Это была научно-исследовательская миссия в звездную систему Альфа Центавра. Простенько, без фантазий. Тем более, что уже наведались с разной степенью благополучия «Лучи» к Летящей звезде Барнарда, к Сириусу, а то и просто в свободный поиск, на дальность погружения в галактический гравитационный прибой. В сложившихся обстоятельствах было ненатурально оставлять без внимания ближайшую соседку-звезду. В задачи миссии не входило развертывание постоянного лагеря на одной из планет, существование которых к тому времени было подтверждено астрофизическими наблюдениями. Долететь, осмотреться. При наличии возможности – десантироваться, закрепиться, извлечь максимум полезной информации, осмотреться еще разок на предмет целесообразности грядущих миссий. И с чувством исполненного исследовательского долга – домой.

Но что-то пошло не так, и «Луч III» промахнулся мимо такой банальной на первый взгляд цели.

Что не помешало ему где-то в отдаленнейшей точке пространства совершить маневр возвращения, включавший торможение и разворот.

Дальнейший ход событий оставлял простор для разнообразных домыслов, в том числе самых фантастических и даже бредовых. Предпосылок к каковым оказалось в избытке.

Дрейфовавший на границе Пояса астероидов звездолет молчал. Ни на какие попытки связи во всех мыслимых диапазонах частот, всеми мыслимыми способами, в том числе и самыми архаичными, вплоть до азбуки Морзе, не реагировал. После недолгих колебаний он был отбуксирован на орбиту Юпитера и подвешен на высокой стационарной орбите, в плоскости внешнего «паутинного» кольца. Затем с соблюдением экстраординарных мер предосторожности вскрыты были технические люки. Первыми во внутренние помещения корабля проникли роботы. Их отчет оказался рутинным: атмосферное давление ниже нормы, радиационный фон в двигательном отсеке не превышает допустимого, загазованность… влажность… признаков обитаемости не обнаружено.

Озаботившись извлеченными из архивов схемами расположения обитаемых отсеков, на борт «Луча III» ступили люди. В героев никто не играл: использовались тяжелые скафандры высшей защиты «Галахад» с активными экзоскелетами, компактное оружие, словом – все, как полагается при работе в недружественной среде.

Очень скоро был обнаружен экипаж звездолета. Восемнадцать человек, десять мужчин и восемь женщин. Инженерная и научная группы даже не покинули древних неуклюжих гибернаторов, что в те достославные времена напоминали собой не то громоздкие рефрижераторы, не то гробы, безыскусно инкрустированные черным пластиком. Навигационная группа в полном составе присутствовала на штатных постах. Все были мертвы, и мертвы очень давно. У тех, кто был в гибернаторах, остановились жизненные функции, но тела практически не пострадали. Навигаторы же в условиях сухости и низкой температуры превратились в мумии.

Как бы то ни было, в управлении кораблем люди участия не принимали.

При детальном осмотре обнаружилось, впрочем, некое жутковатое обстоятельство: окостеневшие пальцы первого навигатора застыли на панели управления в аппликатуре, соответствующей вводу команды финишного торможения.

Гипотезы у специальной комиссии Корпуса Астронавтов быстро закончились, и было принято самоочевидное решение обратиться за помощью к Тезаурусу.

Руководство Корпуса отчего-то Маше не обрадовалось. Они рассчитывали на генерального инспектора Хубрехта Анкербранда, на главного инспектора Гуннара Киттермастера или по крайней мере на Эвариста Гарина, тоже, кстати, главного инспектора. Юная дева в статусе рядового энигмастера их не впечатлила. Тезаурус в лице того же Хубрехта Анкербранда пожал плечами: для энигмастера возраст и опыт не имеют определяющего значения, а звучные титулы всего лишь указывают на степень его загруженности административными функциями, к профессии не относящимися. А у Маши в активе уже был инцидент на планете Марга, за который Корпус Астронавтов в лице администрации галактического стационара «Тинторера» до сих пор не удосужился ни выразить благодарность, ни принести извинения… Корпус Астронавтов поиграл желваками, но с выбором Тезауруса смирился.

Личному составу специальной комиссии предписано было оказывать этой длинноносой косматой девице с писклявым голосом всемерное содействие. В отличие от руководства, личный состав не возражал. Если принять во внимание, что в спецкомиссию входили исключительно мужчины в возрасте от семидесяти пяти до двадцати семи лет.

Те, кто старше, с большим рвением опекали Машу, предупреждая все желания и остерегая от неверных шагов. Угощали пончиками и прятали от сквозняков. Маше стоило немалых стараний делать вид, будто она в таковой опеке нуждается. Более юные предприняли попытки ухаживания разной степени изощренности. Маша не обошла вниманием решительно никого из ухажеров, искусно избегая выделять кого-нибудь более прочих, дабы не сеять ненужные распри в тесном коллективе.

В непосредственную поддержку Маше приданы были двое младших инспекторов: Ахиллес Танатопулос, в обиходе просто Ахилл, и Эктор Руис Гонсалес, каковой с неотвратимостью антитезы был переименован коллегами в Гектора. Отношения между ними, не достигая эпического градуса, однако же носили характер нескончаемого соперничества во всех сферах. Знакомство с Машей началось с того, что Ахилл адресовался к ней на чистейшей эллинике, а Гектор – на эспаньоле-кубано, и она, пребывая в некотором замешательстве, ответила обоим на языке обращения. «Это ничего не доказывает», – упрямо заявил Ахилл. «Говорю же, она японка», – возразил Гектор. Недоразумение скоро рассеялось: друзья-антагонисты оспаривали Машину этническую принадлежность, причем каждый зачислял ее в свои. В качестве запасного варианта рассматривался японский генезис. «Но как же… – огорчился Ахилл. – Волосы, брови, глаза… нос! Ты же типичная эллинопула!» – «Ну, я-то сразу заметил, что для чика кубана ты слишком худая», – небрежно заметил Гектор. Маша уже привыкла к тому, что ее внешность многих ставила в тупик. Спасибо русскому папе, испанской маме и целому шлейфу разнообразных предков, среди которых наличествовали даже китайцы… В ту пору на Земле в очередной раз вошла в моду национальная идентичность. За пределы спецкурсов родной речи и фольклорных фестивалей животрепещущие веяния не простирались, но всякому вдруг приспичило ощутить связь с пращурами на генетическом уровне. Быть может, напоследок: человечество все более становилось моноэтническим, и Маша была ярким представителем нового тренда. Ярким во всех смыслах… «Успокойтесь оба, – весело сказала Маша, стремясь поскорее довести ситуацию до необходимого абсурда. – Я русская». – «Клево! – уважительно отреагировал Ахилл. – Ты, наверное, пьешь водку и закусываешь солеными бананами!» – «Огурцами, – поправила Маша. – Но чаще молочный коктейль с шоколадной крошкой. Не закусывая». На этом актуализация идентичности пресеклась, сменившись ненавязчивыми романтическими заходами. Маша не возражала: это позволяло ей держать себя в тонусе, а заодно и спутникам не давать расслабляться в отсутствие зримой угрозы.

Это был третий визит на мертвый звездолет. Если предыдущие два визита носили ознакомительный и даже в какой-то мере общеобразовательный характер, то на сей раз Машу специально интересовал главный пост. Она прекрасно добралась бы и сама, но почетному эскорту втемяшилось, будто она боится. «И пусть, – думала Маша. – Будет с кем словом переброситься. А еще эти двое, с их повышенной конфликтностью, могут сойти за неплохих «адвокатов дьявола», если вдруг появится какая-нибудь интересная гипотеза».

– Напрасно мы не взяли оружие, – проворчал Гектор. – Этот корабль словно специально придуман для игры в прятки. Те, кто его строил, и сами, наверное, путались в его закоулках.

– Что ты этим хочешь сказать? – подозрительно осведомился Ахилл.

– Если бы я был инопланетным агрессором, – пояснил Гектор, – то легко нашел бы, где укрыться. И никто бы меня не отыскал, пока я сам не решил бы объявиться и напасть на человечество.

– У тебя слишком разыгралось воображение, – заметила Маша. – Мне тоже не нравится неизвестность. Но я знаю, что рано или поздно ко всем загадкам найдутся вполне рациональные ключи.

– Оптимистка, – хмыкнул Гектор. – Мир слишком сложен, чтобы быть понятным.

– Но действует он по объективным законам. А значит, мир познаваем.

– Когда все тайны будут раскрыты, – сказал Ахилл сочувственно, – тебе придется сменить профессию, Мария. Ты уже придумала, чем займешься потом?

– Это случится нескоро, – заверила его Маша. – Сто раз успею передумать.

– Если бы ты, Мария, была злобным и хищным монстром, напавшим на космический корабль, – сказал Гектор, – где бы ты затаилась в первую очередь?

– Для начала я бы подумала, зачем мне нападать на корабль, – ответила Маша. – И что я стану делать, когда он доставит меня в Солнечную систему.

– Как что? – удивился Гектор. – Уничтожить человечество!

– А зачем мне уничтожать человечество? – кротко спросила Маша.

– Ну, ты же злобный монстр, – напомнил Гектор. – Моральные терзания тебе не свойственны.

– И здравый смысл, между прочим, тоже, – добавил Ахилл.

– Глупый, хищный, злобный монстр, – покачала головой Маша. – Такие вымирают прежде, чем выбираются в открытый космос.

– Не видала ты еще настоящего монстра, Мария, – возразил Гектор.

Маша скорчила ироническую гримаску и молча адресовала ему воздушный поцелуй.

– Да брось, – протянул Гектор недоверчиво. – Где ты могла с ними встретиться?

– Тариркана, – сказала Маша. – Ущелье Чадодау. А еще Швитанган, побережье Кемнарской Прорвы. Это если за пределами Земли…

– И что ты там делала? – осторожно спросил Ахилл.

– То же, что и здесь, – ответила Маша. – Пыталась найти ключ к загадке.

– А в это время злобные хищные монстры… – начал было Гектор.

– Им было не до меня, – сказала Маша. – Они были заняты тем, что жрали друг дружку. Излюбленный досуг злобных монстров. Как вы понимаете, тут уж не до эволюции.

– Мне одному кажется, что где-то булькает? – вдруг спросил Ахилл озабоченно.

– У тебя глюки, – успокоил его Гектор. – В полной тишине с неуравновешенными натурами и не такое случается.

– Я тоже это слышу, – беспечно сказала Маша. – Причем с самого начала.

– У затаившегося монстра урчит в животе, – предположил Гектор. – От голода.

– Полной тишины не бывает, – сказала Маша. – Особенно внутри таких громадных конструкций. Я слышу не только то, как булькает охладитель в трубопроводах, но и как где-то за переборками искрит поврежденная проводка…

– Что-что искрит? – не понял Ахилл.

– Тонкие металлические соединения в пластиковой изоляции, – пренебрежительно объяснил Гектор. – Когда-то использовались для передачи потока электронов от генератора к приборам. Примерно как артерии в живом организме.

– …и как шумят насосы в системе подачи воздуха, – сказала Маша. – Здесь вообще довольно шумно, если вы не в курсе.

– Это у тебя юмор такой? – ощетинился Ахилл.

– Это у меня слух такой, – сказала Маша. – Во-первых, когда я напряжена, все мои чувства сильно обостряются. Например, я могу рассказать, что Гектор ел нынче на завтрак…

– Ничего особенного! – быстро объявил тот. – Кофе и пончики.

– Подумаешь! – фыркнул Ахилл. – Такое про него и я могу рассказать.

– …и какие сигареты ты курил в своей каюте, между прочим – вопреки категорическому запрету начальства.

– Но ведь ты не станешь этого делать, Мария, не так ли? – понизив голос, задушевно спросил Ахилл.

– А во-вторых, – продолжала Маша, – у меня от природы тонкий слух. Почти музыкальный.

– Это-то при чем?! – вскричал Гектор.

– Любой технический шум имеет свою акустическую характеристику, – сказала Маша. – У меня есть старший брат Виктор, он прекрасный гравигенный системотехник. У него золотые руки… но это не важно. А еще у него замечательный слух, еще лучше, чем у меня. Современные приборы шумят не так сильно, как архаичные, вроде тех, что установлены на нашем «Луче». Но Витя все равно их слышит. Он говорит: техника либо молчит – если бездействует, либо производит постоянный однородный шум.

– Особенно карьерный гигабот, – ввернул Ахилл.

– Если ты желаешь меня запутать, – сердито сказала Маша, – то тебе все равно не удастся.

– Не слушай его, Мария, – сказал Гектор. – Продолжай хвастаться братом. Ахиллу хвастаться некем, кроме самого себя.

– Я не хвастаюсь, – сказала Маша, – а горжусь. Есть разница?

– Есть, – согласился Гектор. – Примерно как между гравигенератором и карьерным гигаботом.

– Так вот, всякое изменение высоты и громкости технического шума должно настораживать. Это значит, что с техникой что-то не так.

– Гравигенераторы, – веско заметил Гектор, – не шумят. На «Луче» прямо сейчас находятся несколько мобильных гравигенераторов, чтобы создать комфортную для исследователей силу тяжести. Вряд ли ты обнаружишь их местонахождение по звуку.

– Когда гравигенератор вот-вот сорвется в форсаж, он начинает завывать, – возразила Маша. – Мне рассказывали, – она сделала многозначительную паузу. – Полагаю, никому не нужно объяснять, что такое гравигенный форсаж.

– Нужно, – мстительно заявил Ахилл.

– Не нужно, – сказал Гектор. – Когда «Конунг Тургейс» уходил от Бримиаранты, ему понадобилась вся мощность гравигенной секции. Что вы хотите: планета-гигант с металлическим ядром! Уйти-то он ушел, а планета превратилась в красивый китайский фейерверк…

– Гордиться тут нечем, – заметил Ахилл.

– Вот-вот, – кивнула Маша. – Брат мне об этом рассказывал, как о примере неумелого обхождения с источниками повышенной техногенной опасности.

– Много вы понимаете! – сказал Гектор. – Можно подумать, твой головастый братец нашел бы другой способ оторваться от планеты.

– Не только головастый, но и рукастый, – сказала Маша. – Возможно, и нашел бы. А если бы на борту «Тургейса» вместе с ним оказалась и я, нашли бы непременно.

– Все же ты хвастаешься, Мария, – сказал Гектор укоризненно.

– Думай, как хочешь, – сказала Маша. – Мне трудно осуждать экипаж «Тургейса». В конце концов, я гуляю здесь, вместе с вами, Витя никогда не покидает Землю, а энигмастеров с инженерной подготовкой на все галактические миссии не хватит.

– А есть среди вас и такие? – спросил Ахилл.

– Есть, – сказала Маша. – Например, Артем Леденцов, отличный технарь, но для самостоятельной работы у него маловато воображения.

– У тебя, конечно же, воображения хоть отбавляй, – сказал Ахилл.

– У меня интуиции хоть отбавляй, – поправила Маша. – А воображение я развиваю специально.

– И как? – усмехнулся Гектор. – Удается?

– Надеюсь, – сухо ответила Маша.

– Кстати, о гравигенной тяге, – сказал Ахилл. – Чем тащиться через весь корабль, нужно было выбрать скафандры с гравитационными поясами. Пять минут – и мы на месте.

– В следующий раз так и поступите, – кивнула Маша. – Когда придете сюда без меня. А мне нужно осмотреться.

– И прислушаться, – сказал Гектор.

– И принюхаться, – присовокупил Ахилл.

– А что же, – произнесла Маша с вызовом. – И принюхаться тоже.

– Ничего здесь нет интересного, – сказал Ахилл. – Пустая мертвая коробка. Чего тут нюхать! Можно бродить по ней годами и ничего не найти.

– И все же что-то убило людей, – напомнила Маша. – Всех до единого. Причем разными способами. И это «что-то» никуда не делось с корабля, оно все еще здесь.

– Почему ты так думаешь? – спросил Гектор, невольно понизив голос.

– Потому что ему некуда скрыться из пустой мертвой коробки, висящей в космическом пространстве.

– Но ведь как-то оно сюда проникло. Может быть, из того же космического пространства.

– Нисколько не исключаю. И очень хочу понять, как это произошло. Но разница в том, что все случилось за много парсеков отсюда, в другом космическом пространстве.

– Вакуум, холод, – проворчал Ахилл. – Всюду одно и то же.

– Балда ты, – сказал Гектор. – Пространство пространству рознь. А еще есть такая неприятная штука, как темная материя.

– Нуль-потоки, – добавила Маша. – Гравитационный шторм. Блуждающие поля реликтовых излучений.

– Ладно, убедили, – сказал Ахилл. – Буду настороже.

– Возможно, я преувеличила опасность, – сказала Маша. – В конце концов, здесь все обследовано и просканировано вдоль и поперек. И категорически подтверждено отсутствие любых биологических угроз. Но это не значит, что опасность обязательно должна иметь биологическую природу.

– А какую тогда? – спросил Гектор с интересом.

Маша не ответила.

Ей вдруг почудилось движение.

Но, кроме них, на корабле никого больше не было. По меньшей мере, не должно было.

Ахилл и Гектор продолжали о чем-то вяло препираться и не заметили, что Маша поотстала на пару шагов. Ей хотелось присмотреться повнимательнее.

Разгадка оказалась донельзя банальной: зеркало. А если точнее, отполированная до зеркального блеска металлическая панель в человеческий рост в параллельном коридоре. Такие панели встречались здесь с достаточной регулярностью. Визитеры как раз миновали переход. Поэтому Маша увидела собственное искаженное отражение в одной из панелей.

– Что-то случилось? – спросил Ахилл.

– Померещилось, – сказала Маша.

– Здесь непременно должны быть привидения, – сказал Гектор, зловеще понизив голос.

– Куда же без них, – легко согласился Ахилл. – Собственно, мы уже пришли.

Завернув за угол, они оказались перед двухстворчатой бронированной дверью с угрожающего вида запорами.

– Это на случай вторжения недружественных пришельцев, – хмыкнул Гектор.

– Как видно, не помогло, – сказал Ахилл.

– Пришельцы могли прикинуться дружественными, – сказал Гектор.

– Или не выглядеть пришельцами, – добавила Маша. – Ну что, готовы?

– Первый готов, – сказал Ахилл.

– Второй готов, – подтвердил Гектор.

– Третий готов, – сказала Маша. И, не удержавшись, фыркнула: – Звучит глупо. Будто мы с парашютами прыгать собрались!

– Таков порядок, – сказал Гектор значительным голосом.

– Мало ли что, – добавил Ахилл. – Вдруг за разговорами мы не заметили, как одного из нас похитили недружественные пришельцы. Кстати, сколько нас было вначале?.. Открывай, Мария.

Маша извлекла из нагрудной сумки мастер-ключ в виде жесткой черной карточки из пластика с синими металлическими вставками. Он был изготовлен специально для спецкомиссии в точном соответствии с описанием из архива Института космических исследований. Даже цепочка со звеньями в форме маленьких космических корабликов не была упущена. И кое-кому пришлось повозиться, чтобы правильно его запрограммировать. Маша провела ключом по панели сканера и отступила на шаг. Запоры с тяжким чмоканьем отомкнулись, створки неожиданно легко разошлись, в куполообразном помещении по ту сторону двери вспыхнул свет. В потревоженном воздухе плясали пылинки.

Переступив комингс, Маша прошла внутрь и остановилась напротив пульта между креслами первого и второго навигаторов.

– Кивилев, первый навигатор, сидел, положив руки на панель управления, – сказал за ее спиной Гектор. – Как будто собирался ввести команду на торможение.

– Я знаю, – сказала Маша, не оборачиваясь.

– Между прочим, – заметил Ахилл, оставшийся в коридоре, – команда была введена и выполнена.

– Не могла же мумия управлять кораблем, – сказал Гектор. – Значит, кто-то делал это за нее.

– Или что-то, – добавил Ахилл.

– Поэтому я здесь, – сказала Маша.

– Мы не будем тебе мешать, Мария, – обещал Гектор. – Если хочешь, я тоже выйду.

– Нет необходимости, – сказала Маша. – Никаких особенных ритуалов я выполнять не собираюсь. Я просто хотела увидеть своими глазами. А думать можно где угодно.

– Понятно, – сказал Гектор, который, однако же, ничего не понимал.

Он все же вышел в коридор. Наверное, ему было не по себе в этом прекрасно освещенном и медицински чистом склепе. Маша слышала, как он энергичным шепотом втолковывал Ахиллу: «Там негде спрятаться, понимаешь? Совсем негде! И потом, регистраторы бы все показали. Но на записях ничего нет странного. Совсем ничего!»

Гектор ошибался.

Потому что Маша, в отличие от него, видела все записи внутренних регистраторов на главном посту. А не только те, к которым были допущены рядовые члены спецкомиссии.

Разумеется, регистраторы не могли работать все сто лет, что корабль провел в космосе. Они были настроены таким образом, что включались, когда экипаж занимал места, и выключались с его уходом. Присутствие экипажа было необходимо в критические моменты: при старте, при финише, при выполнении маневров возвращения и торможения. Все остальное время навигаторы, как и научный персонал экспедиции, должны были провести в гибернаторах.

На записях Маша видела, как навигаторы с шутливым облегчением оставили главный пост, когда «Луч» вошел в разреженную область пояса Койпера. Как они, бледные и не слишком здоровые на вид, вернулись каждый в свое кресло перед сближением с Проксимой Центавра. Только трое навигаторов, и никого больше. По существовавшим в ту пору правилам, никто посторонний не должен был переступать порог главного поста. Регистраторы старательно запечатлели напряженные лица навигаторов, негромкие реплики, многократно отработанные до автоматизма движения. И момент, когда жизнь оставила этих людей. Словно ее сдуло порывом ветра.

Стиснув зубы, Маша снова и снова пересматривала тот фрагмент записи. Она пыталась понять, что произошло.

Но понять такое было невозможно.

Только что человек был жив, смотрел перед собой живыми глазами, чему-то усмехался про себя живой усмешкой. Спустя мгновение лицо превращалось в посмертную маску, взгляд делался пустым и расфокусированным. Ничего вроде бы не менялось. За исключением одного: на место жизни заступала смерть.

Маневр вхождения в пределы звездной системы Альфа Центавра так и не был выполнен, звездолет летел дальше – в никуда.

Но экипаж не вернулся в гибернационные камеры, и спустя короткое время регистраторы выключились.

Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию книги.

Примечания