Рут Ренделл

Лицо под вуалью

Глава 1

Когда он вошел, на полу лежала женщина. Она уже была мертва и накрыта с головой, но старший инспектор Вексфорд тогда этого не знал – это стало ясно ему только потом. Он вспомнил тот момент и осознал все возможности, которые упустил, но теперь это было бесполезно: тогда он не знал, вот и всё. Он был погружен в свои мысли, думал о разных вещах: о подарке ко дню рождения жены, лежащем в его сумке, о современной архитектуре, о вчерашнем урагане, который повалил забор в его саду, об этой автостоянке, на которую он выходил из спустившегося вниз лифта.

Даже лифт отличался от других лифтов, в других местах, сделанный из серого, дребезжащего металла, ничем не украшенного, не считая граффити. С неровных букв каплями стекла красная краска, образуя нечто похожее на кровавые потеки, а надпись сообщила Вексфорду о том, что некто по имени Стеф – «дизель дайк»[1]. Он думал о том, что это может означать, и еще о том, где это можно посмотреть. Лифт спускался вниз. Во чрево земли, подумал мужчина, и само это место чем-то напоминало ему кишечник – видимо, своими извилистыми переходами, ведущими строго в одном направлении. Тем не менее, наверное, лучше выкопать предназначенное для этой цели помещение в земле, чем возводить его над землей, особенно, учитывая то, что любое наземное здание неизбежно было бы само построено в стиле торгового центра – может быть, с крепостными башнями или стенами, как некая причудливая попытка реконструкции Средневековья.

Вексфорд только что вышел из «Баррингдин-центра», нового торгового комплекса, построенного в виде замка. Такой стиль современные градостроители считали подходящим для окраины городка в Сассексе, где не осталось ничего подлинно средневекового. Возможно, поэтому. Во всяком случае, торговый центр был больше похож не на настоящий замок, а на игрушечный, из тех, которые надо собирать из сотни пластмассовых деталей. Он имел форму заглавной буквы «I» с четырьмя башнями на концах и с рядом маленьких башенок вдоль фасада, и, оглядываясь на него, мужчина почти ожидал, что в его готических окнах появятся лучники и полетят стрелы.

Но внутри все было из конца двадцатого века, и дать этому центру определение можно было только словами из восьмидесятых годов: культурно-бытовой объект, оборудование, территории и подъездные дороги. Большой фонтан играл в центральном вестибюле, и его струи почти доставали, но не касались висящей над ним люстры из острых осколков матового стекла. Вексфорд вошел в этот вестибюль через автоматические двери из перехода под стеклянной крышей. Он поднялся по эскалатору, поручни которого, влажные от брызг фонтана, холодили пальцы, и наверху понял, что тот магазин, который ему нужен, должно быть, все-таки расположен внизу. Здесь была только «Парикмахерская Сюзанны», где также продавались парики и трико, бутик нижнего белья и магазин «Кружева», поэтому он снова спустился на эскалаторе к тому месту, которое называлось «Мандала». Это было старательно организованное пространство в противоположном конце зоны, с растениями в кадках, расположенными концентрическими кругами – коричневыми хризантемами, белыми пуансеттиями и теми растениями с оранжевыми плодами, похожими на вишни, которые в действительности являются разновидностью картофеля. Толпа редела – время приближалось к шести часам, когда центр закрывается. Продавцы устали и теряли терпение, и даже у цветов был измученный вид.

Гипермаркет «Теско» занимал всю перекладину буквы «I» на двух этажах с этого конца, а в противоположном конце расположился магазин «Британские товары для дома». Между ними была аптека «Бутс», напротив нее – «У. Х. Смит», в промежутке – «Мандала». Дальше, в боковом коридоре, который шел от многоуровневой автостоянки, еще играли детишки, забираясь на толстую зебру, сделанную из черно-белой кожи, конструкцию для лазания в стиле хай-тек и дракона на колесиках. Вексфорд нашел магазин, где Дора неделю назад показала ему в витрине тот свитер, который ей понравился. Магазин назывался «Адреса», рядом с ним расположился магазин шоколада, а с другой стороны – магазин пряжи и товаров для рукоделия «Нитс-н-Китс». Вексфорд был не из тех, кто колеблется или долго думает над подобными вопросами. Кроме того, магазин здорового питания «Деметра» напротив уже закрывался, а продавцы ювелирного рядом с ним опускали затейливые позолоченные решетки в витрине. Так что старший инспектор вошел в «Адреса» и купил свитер – на оплату ушло четыре минуты.

К этому моменту покупателей уже выпроваживали, и даже в дверях кафе «Граб-н-Грейнз» стоял человек, подозрительно похожий на вышибалу. Свет ламп тускнел, струи фонтана взлетали все медленнее, его шум стихал, и вскоре покрытая рябью поверхность бассейна, в который они падали, стала ровной, как зеркало. Вексфорд присел на одну из кованых скамеек, стоящих вдоль прохода. Он пропустил толпу, вытекающую из центра разными путями – словно по артериям, которые вели от этого центрального позвоночного столба. А потом и сам вышел через автоматические двери в крытый переход.

Великий исход автомобилей из многоуровневой стоянки был в самом разгаре. В дальнем конце мужчина оглянулся назад. На всех башенках вдоль центральной части торгового центра весь день развевались под ветром после бури красные и желтые треугольные флажки, но сейчас они неподвижно повисли в тишине туманного вечера. Тонкие полоски света еще виднелись в узких, заостренных сверху готических окнах. Вексфорд обнаружил, что остался один у входа на подземную автостоянку, и единственным свидетельством присутствия орды покупателей служили брошенные ими тележки на колесах. Сотни тележек столпились в беспорядке, и, несомненно, они должны были так и остаться здесь до утра. Объявление сообщало покупателям, что полиция строго накажет тех, кто бросит тележку и загородит выезд машинам. Не в первый раз старший инспектор подумал о том, что у полиции есть дела поважнее – однако насколько важнее, ему предстояло осознать позже.

Проектировщики постановили, что эта автостоянка должна быть подземной. Мужчина вышел к лифту и лестничной клетке через металлическую дверь, и ее лязг и дребезжание еще можно было слышать, пока лифт опускался. Вексфорд слышал это эхо и одновременно топот ног по ступенькам: кто-то быстро бежал по лестнице, и это был еще один факт, который он вспомнил позже. Здесь, внизу, всегда было холодно, и всегда стоял едкий химический запах, напоминающий запах металлических опилок в масле. Старший инспектор вышел из лифта на втором из четырех уровней и направился в широкий проход между рядами столбов. Большинство автомобилей к этому моменту уже уехали, и без них это место казалось пустынным и еще более уродливым, как некое отрицание. Конечно, глупо и странно так думать – например, отрицание чего? Автостоянка просто выполняла свое назначение, удовлетворяла человеческую потребность самым практичным, утилитарным способом. Что бы он хотел вместо этого? Белую краску? Кирпичные стены? Мозаику на стене, изображающую какой-нибудь эпизод из местной истории? Это было бы еще хуже. Нет разумного объяснения, почему это место напомнило Вексфорду картину, на которую оно вовсе не было похоже: иллюстрацию Джона Мартина к «Потерянному раю», на которой он изобразил преисподнюю.

Его машина стояла с этого конца. Ему не пришлось идти вдоль всей стоянки под низким бетонным потолком, между приземистыми колоннами, через темные участки – надо было только пройти отсеки вдоль стены слева. Его шаги повторяло эхо от стен. И если его обычная наблюдательность, всегда такая острая, и притупилась тогда, он, тем не менее, заметил номера оставшихся там машин, их марку и цвет. Мужчина увидел три автомашины, припаркованные между ним и серединой автостоянки, где один пандус шел вверх, а другой спускался вниз: слева стоял красный «Метро», а напротив, по диагонали, расположились бок о бок серебристый «Эскорт» и темно-синяя «Лянча». Тело женщины лежало между этими двумя автомобилями, накрытое, как саваном, грязным коричневым бархатом, из-за чего оно походило на кучу тряпок.

Во всяком случае, так они ему после рассказали. В то время он видел только машины. Цвет их кузова не полностью стерли полосы холодного света, но они сделали его приглушенным, выцветшим. Вексфорд поднял крышку багажника и положил в него темно-синий пакет с напечатанной на нем золотой надписью «Адреса». Когда он закрыл его, мимо него проехала машина, красная машина, которая мчалась слишком быстро. Он где-то читал, что красных машин больше, чем любого другого цвета. Автомобилисты агрессивны, а красный – цвет агрессии. Затем старший инспектор сел в машину, завел ее и посмотрел на часы. Он всегда делал это автоматически, смотрел на часы, когда включал зажигание. Семь минут седьмого. Вексфорд включил автоматическую коробку передач и начал выбираться из чрева земли.

На каждом уровне выездная дорога огибала половину помещения парковки со стороны, противоположной лифту и лестнице. Выезжать надо было против часовой стрелки, после чего требовалось сразу же подниматься по пандусу на следующий уровень. Мужчина проехал мимо трех машин: сначала двух слева, а потом красного «Метро». Конечно, он не посмотрел направо, где лежало тело женщины. Зачем ему было смотреть? Его дорога на выезд вела петлей к прямой аллее с другой стороны. Там уже не осталось ни одного автомобиля: все боксы стояли пустые. Он поднялся на первый уровень, повернул и выехал в ночь. На этом уровне, возможно, еще оставались машины, но он их не заметил – вспомнил только красный «Воксхилл Кавалье» с девушкой за рулем, который возник перед ним, когда Вексфорд поднялся по пандусу. Она выехала и двинулась следом за ним, ей не терпелось уехать, и она превысила скорость. В наше время девочки-подростки за рулем автомобиля еще хуже мальчиков, говорил Бёрден. Полицейский выехал по пандусу наружу. Большинство покупателей уже уехали: было десять минут седьмого, а центр закрывался в шесть, и теперь только отставшие покупатели шли к своим автомобилям на наземной автостоянке. Девушка обогнала его, как только представилась возможность.

Вексфорд свернул к обочине и сбросил скорость, пропуская ее, и только тогда увидел женщину, выходящую из перехода под стеклянной крышей. Он проследил за ней взглядом, потому что она была единственным человеком, который шел к автостоянке, и потому что она не спешила, а шагала сдержанно, размеренно, пробираясь между тележками, а одну из них, которая с тарахтением выкатилась перед ней, оттолкнула ногой в сторону. Женщина была невысокой, стройной, с прямой спиной, в пальто и в шляпке, а в руках она несла два пакета с покупками, оба с логотипом «Теско». Металлическая дверь с лязгом захлопнулась за ней, а полицейский поехал дальше через обширное, почти пустое, без машин, пространство, где висел туман, похожий на сизое облако. Он выехал за ворота, проехал полмили и въехал на Касл-стрит, в город. На светофоре на Хай-стрит возле «Олив-энд-Дав» при его приближении зажегся красный свет. Он поставил машину на ручной тормоз и опустил взгляд на вечернюю газету, которую купил перед поездкой в центр, но на которую пока даже не взглянул. Знаменитое лицо его дочери смотрело на него с газеты, что заставило его сердце лишь слегка дрогнуть. Фотографии Шейлы в газетах не были чем-то необычным. Тем не менее их редко сопровождали такие откровения. Рядом с портретом размещалась еще одна фотография, и Вексфорд, посмотрев и на нее тоже, поджал губы и глубоко вздохнул. Свет сменился с янтарного на зеленый.

* * *

Торговый центр «Баррингдин» стоял на окраине Кингсмаркхэма, но тем не менее находился в границах этого города. Его построили на месте старого автовокзала, когда на том месте, где раньше выращивали солод, соорудили новый. Все стали ездить туда за покупками, от чего пострадали хозяева магазинов на Хай-стрит. Днем это был пчелиный улей, в который с жужжанием влетали и из которого вылетали рои пчел, но по ночам центр оставляли на произвол судьбы: два раза в него проникали грабители, в первый же год его существования. Кроме охранников и детективов внутри самого торгового центра, там был сторож, который называл себя администратором, – он обходил территорию или, чаще всего, сидел в маленькой бетонной конторе рядом с лифтовой шахтой на автостоянке, читал «Стар» и слушал пленки с записями «Отверженных» и Эдвина Друда. В шесть пятнадцать каждый вечер Дэвид Седжмен выполнял свою последнюю обязанность в качестве администратора торгового центра «Баррингдин». Он выстраивал тележки в некотором подобии порядка, вставляя их друг в друга, так что они образовывали длинные шеренги, и закрывал ворота для пешеходов на Поумрой-роуд, а потом задвигал на них засовы и вешал висячий замок. Эти ворота были сделаны из стальной сетки на стальной же раме, а забор имел в высоту восемь футов. Потом Седжмен уходил домой. Если какие-нибудь люди оставались на территории, им приходилось выходить через ворота для транспорта.

Обитатели Поумрой-роуд выиграли от переноса автовокзала в другое место. Теперь, когда сюда не приезжали и отсюда не уезжали автобусы с шести утра до полуночи, здесь стало тише. Вместо этого транспорта тут стали ездить все эти покупатели, но вскоре после шести вечера они все разъезжались по домам. На противоположной стороне улицы короткие террасы викторианских домов перемежались с небольшими многоквартирными зданиями. Прямо напротив ворот, в одном из этих домов, жил Арчи Гривз вместе с дочерью и зятем. Бо́льшую часть своего дня он проводил сидя у окна эркера внизу и наблюдая за людьми: это было для него гораздо лучшим развлечением, чем в эпоху существования автовокзала. Он смотрел, как приезжают и уезжают покупатели, и развлекался, про себя, отмечая тех, кто приехал, а потом – время их отъезда. Он узнавал некоторых постоянных покупателей, и так как был человеком одиноким – его дочь и ее муж весь день отсутствовали, – считал их почти своими друзьями.

Тот вечер выдался туманным. Сумерки начали сгущаться очень рано, и к шести уже стало темно, как в полночь. Туман был явственно виден при свете фонарей: он переливался зеленоватым сиянием. Сточные канавы на Поумрой-роуд забили опавшие листья – платаны стояли почти голые. За открытыми воротами фонари освещали автостоянку, которая быстро пустела, а в самом здании торгового центра, башенки которого вырисовывались черными силуэтами, похожими на зубцы пилы, на фоне пурпурных полос покрытого облаками неба начали меркнуть огни. Пройдет еще немного времени, и они все погаснут.

Отдельные пешие покупатели выходили из центра, начиная с четырех часов, когда Арчи занял свое привычное место. От его дыхания стекло запотело, и он протер его рукавом куртки. Потом убрал руку – как раз вовремя, потому что в этот момент увидел человека, выбегающего из ворот. Это был молодой человек, по сравнению с ним – мальчишка, в руках у него ничего не было, и он бежал, словно за ним гнались все дьяволы ада. Или детективы торгового центра. Однажды Гривз видел бегущую женщину, за которой гнались люди, и он догадался, что это воровка. А вот этого мальчишку он никогда раньше не видел: беглец был ему не знаком. Вскоре он исчез из виду под платанами, в туманном мраке.

Арчи не зажег свет, так как лучше видел, когда сидел в темноте. Старомодный электрический камин освещал комнату позади него. Этого парня никто не преследовал – возможно, он просто спешил. Люди, выходящие более неторопливой походкой, смотрели на него без особого любопытства и, подобно Гривзу, ожидали увидеть погоню. Но темнота поглотила и их тоже. Старик увидел, как из подземной автостоянки выехал автомобиль, а потом еще один. Огни на башенках торгового центра погасли, и после этого Арчи увидел, как из-за угла бетонной стены появился Дэвид Седжмен с ключами от висячего замка в руке. Из-за тумана и из-за того, что старый наблюдатель не зажег у себя свет, Седжмену пришлось всмотреться, чтобы разглядеть расплывчатое пятно его лица, а затем он кивнул и помахал ему рукой. Арчи ответил ему тем же. Дэвид закрыл ворота и продел цепь сквозь стальную сетку, а затем навесил и запер замок. Потом он задвинул оба засова, один внизу, а второй на фут выше своей головы и, перед тем как уйти обратно, еще раз помахал Арчи рукой.

Это было сигналом для Гривза, что пора встать с места. Он поднялся, прошел на кухню и там заварил себе чашку чая из пакетика и взял два печенья с шоколадной крошкой из жестянки. Сегодня не нужно было чистить картошку, потому что его дочь с мужем идут на вечеринку по случаю помолвки сына одного из их друзей. Арчи тоже остался без ужина, но в его возрасте он все равно предпочитал перекусить чаем с печеньем и кусочком шоколада. Вернувшись в гостиную, Гривз включил телевизор, хотя уже пропустил бо́льшую часть шестичасовых новостей и смог посмотреть только репортажи о суде над террористами и о какой-то актрисе, которая повредила собственность Министерства обороны. Старик не стал выключать телевизор, а просто приглушил звук и включил верхнее освещение. Он где-то читал, что если смотреть телевизор в темноте, то в конце концов ослепнешь.

Теперь в телефонной будке тоже горел свет. Он зажигался в шесть тридцать, если будку не успевали разгромить, а лампу – разбить, как это иногда случалось. Арчи снова сел у окна и стал одним глазом следить за улицей, а другим – за экраном, в надежде, что вскоре произойдет что-нибудь более веселое. К этому моменту торговый центр погрузился во тьму, однако две лампы все еще горели на автостоянке под открытым небом. Мужчина средних лет, один из соседей, прошел мимо со своей собакой, которая подняла лапу у красной металлической дверцы телефонной будки. Гривзу захотелось постучать по оконному стеклу, но он понимал, что это ни к чему не приведет. Собака и хозяин ушли в туман, а старик выпил свой чай, съел второе печенье и теперь раздумывал, взять ли ему третье или подождать часок. По телевизору начался прогноз погоды: Арчи его не слышал, но видел, что, судя по всем этим облачкам и спиральным линиям, погода будет переменчивой, как и раньше.

Снаружи было тихо и темно, туман двигался, исчезал, а потом опять медленно накатывался, и фонари – наполовину скрытые ветками платанов – превращали его в водянистую кислотно-зеленую фосфоресцирующую субстанцию. В асфальтовой пустыне стояла кромешная тьма: не было видно ничего, кроме двух точечных островков света, а теперь и они погасли… Один, второй… Полностью погасли, оставив после себя черноту, которая смыкалась с темно-серым, но светящимся небом. Только фонари на Поумрой-стрит и луч света из выезда с подземной автостоянки слабо освещали пространство за воротами. И в этом пространстве из-за бетонной стены появилась женщина: может быть, она вышла из лифта на парковке, подумал Арчи. Женщина прошла несколько ярдов в одну сторону и уставилась в темноту, а потом повернулась и посмотрела в сторону ворот и его самого, казалось, пытаясь понять, нет ли кого-нибудь рядом, или в поисках чего-то или кого-то. В том, как она демонстративно медленно двигалась, чувствовался подавляемый, сдерживаемый гнев – старик определил это даже в темноте.

Возможно, там стоит ее машина, и у нее не получается ее завести, решил Гривз. Он ничего не мог поделать, к тому же женщина опять исчезла: стена закрыла ее от его взгляда. Арчи выключил телевизор, потому что больше не мог выносить того, что беззвучно появлялось на экране: голодающие африканцы и их умирающие младенцы с раздутыми животами – опять те люди, которым он не мог помочь по причине собственного бессилия и бедности. Он снова посмотрел на неподвижную пустоту снаружи. Сходить за третьим печеньем можно и через час. Ему надо придумать, чем заполнить этот вечер, потому что не ложиться же спать раньше девяти, а до этого времени еще оставалось больше двух часов. Возможно, за окном больше ничего не произойдет до восьми часов следующего утра, когда откроется торговый центр – совсем ничего, разве что будут проезжать мимо машины или кто-нибудь придет к телефонной будке, чтобы позвонить. Старик думал об этом, когда снова увидел ту незнакомку: теперь она шагала крадущейся, целеустремленной походкой кошки, нацелившейся на добычу.

Она подошла к воротам и ухватилась за них так, будто ожидала, что они сейчас откроются, висячий замок развалится, а засовы отодвинутся. Арчи встал и навалился грудью на подоконник. Женщина была слишком невысокого роста, чтобы достать до верхнего засова, и, по-видимому, она уже поняла, что замок заперт, а ключа нет. Затем она стала с грохотом трясти ворота. Она смотрела не на Гривза, а на телефонную будку, которая стояла всего в нескольких ярдах от нее, но по другую сторону от ворот.

Она трясла ворота все более яростно, и они грохотали и лязгали. Любому было понятно, что это бесполезно из-за замка и засовов, и из-за такой внезапной и агрессивной перемены в ее поведении Арчи начал думать, что она немного не в себе, немного свихнулась… сошла с ума. Обычно в таких случаях его реакцией было закрыть глаза и уйти, не обращать внимания. Но этой даме была нужна телефонная будка: причиной ее ярости была невозможность добраться до телефона. Есть ведь соседи – пускай этим займется кто-нибудь другой, моложе и сильнее, чем Гривз. Однако такого никогда не случалось. Иногда Арчи думал о том, что на Поумрой-стрит могут убить человека – у всех на виду, при свете дня – и никто ничего не сделает.

Между тем женщина уже кричала – нет, даже вопила. Она топала ногами, трясла ворота и орала во все горло, орала что-то такое, чего Арчи не мог разобрать, но очень хорошо слышал, пока надевал кепку, набрасывал на плечи плащ и шагал по тротуару.

– Полиция! Полиция! Я должна вызвать полицию! Мне нужно позвонить. Я должна вызвать полицию! – кричала незнакомка.

Старик пересек дорогу и сказал:

– Весь этот шум не поможет. Вы лучше успокойтесь. Что с вами случилось?

– Я должна позвонить в полицию! Там мертвый человек. Мне нужно позвонить в полицию – там женщина, и ей пытались отрезать голову!

Арчи похолодел с головы до ног. К горлу у него подступила тошнота, и он ощутил во рту вкус чая и шоколада. «Мое сердце, – подумал он, – я для этого слишком стар!»

Вслух же он произнес слабым голосом:

– Прекратите трясти ворота. Ну же, бросьте, прекратите! Я не могу вас выпустить.

– Мне нужна полиция! – взвизгнула дама и тяжело навалилась на ворота, повисла на них, вцепившись пальцами в проволочную сетку. Ворота в последний раз лязгнули и смолкли, а она хрипло зарыдала, уткнувшись в холодный металл.

– Я могу пойти и позвонить в полицию, – сказал Арчи и вернулся в дом, оставив несчастную висеть на воротах – обмякшую, вцепившуюся скрюченными пальцами в проволоку, как человек, которого застрелили во время попытки к бегству.

Глава 2

Телефон зазвонил в разгар его обсуждения всего этого с женой. Ужин был съеден без энтузиазма, а пакет со свитером ко дню рождения Доры лежал, забытый, на стуле. Вексфорд положил вечернюю газету первой страницей вниз, но затем, будучи не в силах устоять перед ее ужасающей притягательностью, снова взял ее в руки.

– Имей в виду, я знала, что у нее с Эндрю не все хорошо, – сказала его супруга.

– Знать, что в браке дочери сейчас черная полоса, – далеко не то же самое, что прочесть в газете о ее грядущем разводе, – заметил старший инспектор.

– Я думаю, что развод тебя волнует больше, чем то, что она предстанет перед судом.

Вексфорд заставил себя спокойно посмотреть на первую полосу газеты. Передовица рассказывала о суде над тремя мужчинами, которые пытались взорвать посольство Израиля, а кроме того, там что-то еще писали о дополнительных выборах, но в целом страница была посвящена Шейле. Напечатали две фотографии. На верхнем снимке была ограда из проволоки, похожая на ту, что окружала торговый комплекс, из которого мужчина недавно уехал, только по верху этой ограды тянулись витки колючей проволоки. Современный мир, иногда думал он, полон оград из проволоки. Ограда на снимке была разрезана, и в центре ее висел вырезанный кусок, образуя зияющую дыру, сквозь которую можно было видеть грязный, заброшенный участок территории, посреди которого стояло сооружение, напоминающее ангар. На темном фоне другого снимка выделялось хорошенькое личико его дочери, с широко раскрытыми глазами, испуганное. На взгляд отца, ее привело в ужас стремительное развитие событий. Пряди светлых вьющихся волос выбились из-под шерстяной шапочки. Заголовок сообщал только: «Шейла разрезает проволоку», а статья под ним рассказывала обо всем остальном, излагала все неприятные подробности ареста и появления в мировом суде и даже совсем не относящуюся к делу информацию о том, что актриса, играющая в телевизионном сериале «Тайна леди Одли», подала на развод с мужем, бизнесменом Эндрю Торвертоном.

– Наверное, мне бы хотелось, чтобы мне об этом сообщили, – сказал Вексфорд. – О разводе, я имею в виду. Я не стал бы ждать, что она расскажет нам о том, что собирается разрезать ограду вокруг базы атомных бомбардировщиков. Мы бы попытались ее отговорить.

– Мы бы попытались отговорить ее от развода.

Именно в тот момент зазвонил телефон. Поскольку Шейлу выпустили под залог до следующего заседания суда, Вексфорд подумал, что это, должно быть, звонит она. В его голове уже звучал ее голос, задыхающийся и полный раскаяния, которым она пытается убедить родителей, что не знает, откуда у газеты эти сведения насчет ее развода… что она поражена… ошеломлена… что все это за гранью ее понимания. А что касается разрезанной проволоки…

Но это была не Шейла. Звонил инспектор Майкл Бёрден.

– Майкл? – переспросил хозяин дома.

Голос инспектора звучал спокойно и немного отрывисто – в нем чувствовалась тревога, но он почти всегда говорил именно так:

– На автостоянке торгового комплекса найдена мертвая женщина. На подземной автостоянке. Я ее еще не видел, но нет никаких причин сомневаться, что это убийство.

– Я сам там был, – удивленно произнес Вексфорд. – Уехал оттуда всего пару часов назад.

– Всё в порядке. Никто не думает, что это сделал ты.

После второй женитьбы Бёрден стал гораздо более язвительным. Было время, когда подобный ответ ему и в голову не пришел бы.

– Я приеду, – сказал старший инспектор. – Кто там сейчас?

– Я – то есть буду минут через пять. Арчболд. Прентисс, – стал перечислять Майкл. Прентисс был криминалистом, выезжающим на место преступления, а Арчболд – молодым детективом-констеблем. – Самнер-Квист. Сэр Хилари уехал в отпуск.

В отпуск – в ноябре? Впрочем, люди теперь уезжают в самое странное время. Вексфорду больше нравился сэр Хилари Тремлетт, замечательный, а временами неистовый патологоанатом – доктора Бэзила Самнер-Квиста он находил менее приятным в общении.

– С идентификацией нет проблем, – продолжал Бёрден. – Мы знаем, кто она. Ее имя Гвен Робсон, это дама в возрасте около шестидесяти лет. Живет в районе Хайлендз. Ее обнаружила женщина по фамилии Сандерс, которой удалось докричаться до одного из жителей Поумрой-стрит. Он нам и позвонил.

Было половина девятого.

– Это может отнять много времени, – сказал Вексфорд Доре. – Во всяком случае, я вернусь не скоро.

– Я думаю, не следует ли мне позвонить Шейле, – отозвалась его жена.

– Пускай она нам позвонит, – ответил отец Шейлы, пытаясь стать бесчувственным. Он взял пакет с подарком для Доры и спрятал его в глубине платяного шкафа. Все равно день рождения у нее только завтра.

Въезд на автостоянку заблокировали машины полиции. Откуда-то появились фонари, и стоянка была залита светом. Кто-то толчком отправил шеренгу тележек через всю парковку, чтобы очистить пространство, и они стояли почти везде, но на расстоянии, подобно толпе наблюдающих за происходящим роботов. Ворота ограды у входа с пешеходной зоны на Поумрой-стрит были широко распахнуты. Вексфорд оттолкнул тележки с дороги, протиснулся между машинами, открыл дверь, ведущую к лифту, и попытался вызвать его. Но лифт не приехал, и поэтому он спустился на два уровня вниз пешком. Те три машины по-прежнему стояли там: красный «Метро», серебристый «Эскорт» и темно-синяя «Лянча», которую отодвинули назад, к стене, с ее места парковки и поставили на середину прохода, несомненно, чтобы дать больше места патологоанатому, полицейскому из выездной бригады и фотографу для осмотра трупа, который лежал совсем рядом, сбоку от серебристого «Эскорта». Вексфорд на мгновение заколебался, а потом подошел к группе людей и к тому, что лежало на бетонном полу.

Бёрден встал, когда он подошел, а Арчболд, отличавшийся старомодными манерами, кивнул и поздоровался:

– Добрый вечер, сэр!

Самнер-Квист даже не оглянулся. То, что он в тот момент подвинул свое плечо таким образом, что открыл взгляду вновь прибывшего лицо и шею мертвой женщины, произошло чисто случайно, подумал Вексфорд. На этом лице имелись все признаки человека, скончавшегося от удушения. Оно было синеватого оттенка, распухшее и выражало ужас, а следы на шее, оставленные орудием убийства, были такими глубокими, что больше напоминали кольцевой разрез, словно женщине перерезали горло и заднюю часть шеи лезвием ножа. Ярко сияющие лампы в обычно тускло освещенном месте выявляли весь ужас этого зрелища: покойница, а вокруг нее выцветший бетон в пятнах, грязный металл и разбросанный по всему полу мусор.

На мертвой женщине было пальто из коричневого твида с меховым воротником; на ее седых кудрявых волосах все еще сидела шляпка – тоже из твида в желто-коричневую клетку с узкими полями. Жертва была маленького роста и худенькая, ее ноги в коричневых колготках или чулках напоминали спички, а на ногах у нее были коричневые прогулочные туфли со шнуровкой на низком каблуке.

– Ее автомобиль – «Эскорт», – сказал Майкл. – Ключи от него она держала в руке, когда ее убили. По крайней мере, так это выглядит – ключи лежали под ее телом. В багажнике два пакета с продуктами. Похоже, она положила пакеты в багажник, закрыла крышку, обошла машину, чтобы отпереть дверцу со стороны руля, и тут кто-то напал на нее сзади.

– С чем напал? – спросил старший инспектор.

– Возможно, с обрывком тонкой бечевки. Такие используют для удушения.

Общий объем знаний и острота ума Бёрдена после женитьбы возросли. Но именно рождение сына, через двадцать лет после первого брака, заставило его отказаться от щегольских костюмов, которые он раньше любил носить даже в таких случаях, как этот. Джинсы – вот что надел инспектор в этот вечер, хотя они странно смотрелись с острыми складками и не совсем сочетались с курткой из верблюжьей шерсти.

– Больше похоже на провод, чем на бечевку, – заметил Вексфорд.

На доктора Самнер-Квиста это замечание подействовало как удар током: он вскочил и заговорил с ним так, словно на полу не лежал труп, и все они собрались на светскую вечеринку, может быть, на коктейль:

– Кстати, о проводе; разве та потрясающе красивая девушка из телевизора, о которой все газеты написали сегодня вечером, не ваша дочь?

Вексфорд даже боялся представить себе, какой эффект произвел бы эпитет «девушка из телевизора» на Шейлу. Он кивнул.

– Я так и подумал, – тоже кивнул Бэзил. – И сказал жене, что это она, каким бы невероятным это ни казалось. Я здесь сделал все, что смог. Если тот парень с камерой закончил свою работу, можете ее уносить. Лично я жалею, что эти люди не перекусывают проволоку в России.

Старший инспектор ничего не ответил.

– Как давно она умерла? – спросил он вместо этого.

– Вам нужны чудеса, да? – фыркнул патологоанатом. – Вы думаете, я могу вам это сказать после пятиминутного осмотра? Ну, она умерла до шести часов, по-моему. Вас это устроит?

А он находился здесь в семь минут седьмого… Вексфорд приподнял грязную коричневую бархатную штору, лежащую грудой в нескольких дюймах от ног покойницы.

– А это что?

– Этим было накрыто тело, сэр, – ответил Арчболд.

– Накрыто, будто это одеяло, вы хотите сказать? Или с головой и ногами?

– Одна нога торчала наружу, и женщина, которая ее нашла, немного стянула тряпку, чтобы увидеть лицо.

– Да – а кто ее нашел? – спохватился Вексфорд.

– Некая миссис Дороти Сандерс. Это ее машина, вон там, красная. Она обнаружила тело, но позвонил нам мужчина по фамилии Гривз, живущий на Поумрой-стрит. Сейчас с ним беседует Дэвидсон. Гривз увидел миссис Сандерс, когда она кричала и трясла ворота так, что чуть их не сломала. Она просто обезумела, потому что телефонная будка стоит за воротами, а она не могла выйти. Диана Петтит записала ее показания и отвезла домой.

Все еще держа в руках штору, Вексфорд приподнял крышку багажника красного «Метро». Внутри тоже лежали покупки: еда в двух фирменных красных пакетах «Теско» и прозрачный пластиковый пакет, полный мотков серой шерсти для вязания, перевязанный бечевкой в виде свертка. Мужчина поднял взгляд, услышав лифт – от него неслось эхо, или раскаты, или нечто подобное. Впрочем, лифт всегда издает такие звуки. Дверь лифта открылась, и появился еще один человек. Он шел к полицейским и экспертам очень робко и неуверенно, и когда встретился взглядом с Вексфордом, совсем остановился. Арчболд подошел к нему и что-то сказал. Это был молодой парень с бледным, тяжелым лицом и черными усами, и на нем была одежда, которая вполне подходила для человека в возрасте самого Вексфорда, но выглядела нелепо на юноше в возрасте… Каком? Двадцати одного? Двадцати двух лет? Серый пуловер с острым вырезом, полосатый галстук и серые фланелевые брюки напомнили Вексфорду школьную форму.

– Я пришел за машиной, – сказал молодой человек.

– Одна из этих машин ваша? – уточнил Вексфорд.

– Красная «Метро». Это машина моей матери. Мать просила поехать и пригнать ее домой.

Его глаза со страхом посмотрели туда, где лежало тело, теперь уже целиком накрытое тканью. На него никто не обращал внимания – патологоанатом, фотограф и полицейский вместе пошли к центральному проходу или на выход. Вексфорд заметил полный страха взгляд юноши и то, как быстро он отвел взгляд, как дернул головой, и спросил:

– Можно узнать ваше имя, сэр?

– Сандерс, Клиффорд Сандерс.

Бёрден повернулся к нему:

– Вы родственник миссис Дороти Сандерс?

– Ее сын.

– Я поеду с вами, – сказал Вексфорд. – Поеду следом: я бы хотел поговорить с вашей матерью. – Он подождал, пока Клиффорд нервной походкой отойдет подальше и не услышит его, а потом спросил у Майкла: – Ближайшие родственники миссис Робсон?..

– Есть муж, но ему еще не сказали. Ему придется приехать на официальное опознание. Я собирался съездить туда сейчас, – ответил инспектор.

– Нам известно, кому принадлежит та синяя «Лянча»?

Бёрден покачал головой:

– Это немного странно. Автостоянкой пользуются только покупатели – то есть кому еще это может понадобиться? И центр закрылся больше двух часов назад. Если она принадлежит убийце, почему он или она не уехали на ней? Когда я увидел ее, то подумал, что машина, возможно, не заводится, но нам пришлось ее передвинуть, и она завелась с первого раза.

– Лучше выясните, кто владелец, – сказал Вексфорд. – Боже мой, Майкл, я был тогда здесь, я видел эти три автомобиля, я проехал мимо нее!

– Ты увидел кого-нибудь?

– Не знаю, мне надо подумать.

Спускаясь в лифте, старший инспектор думал. Он вспомнил топот спускающихся шагов, девушку в красном «Воксхолле», ехавшую за ним, полдесятка людей на наземной автостоянке, туман, который было видно и который обволакивал окружающие предметы, но ничего в действительности не скрывал. Вспомнил женщину, несущую два пакета, которая вышла из крытого перехода – как она шагала и лениво оттолкнула в сторону тележки. Но это было в десять минут седьмого, и к тому времени убийство уже произошло… Он сел в машину рядом с Арчболдом. Клиффорд Сандерс в красном «Метро» ждал в нескольких ярдах дальше на дороге, пока полицейский в форме – кто-то новый, кого Вексфорд не узнал, – убирал с их пути раскатившиеся тележки.

Маленькая красная машина ехала перед ними вдоль Хай-стрит по направлению к Стоуэртону и свернула на Форби-роуд. Кажется, Арчболд знал, где живет Сандерс – в дальнем конце переулка, который делал поворот в полумиле от дома и парковой зоны под названием «Сандиз». Фактически это место находилось менее чем в трех милях от Кингсмаркхэма, но переулок был узким и очень темным, и Клиффорд поехал еще медленнее, чем того требовал этот извилистый сумрак. Густые, темные, лишенные листьев, высокие живые изгороди росли по обеим сторонам дороги. Иногда на обочине виднелись карманы, и становилось ясно, что, по крайней мере, можно будет разминуться при встрече с другой машиной. Вексфорд не мог даже вспомнить, был ли он здесь раньше, и не был уверен, ведет ли эта дорога куда-нибудь дальше. Возможно, в конце концов она привела бы к воротам какой-то фермы.

Небо было очень темным, безлунным и беззвездным. Переулок несколько раз петлял без особой необходимости. Не было никаких холмов, которые нужно огибать, или реки, которая текла бы в противоположном направлении. В окружающей сельской местности больше не мелькали точки света. Все погрузилось во тьму, кроме участка прямо по ходу движения, освещенного их собственными фарами, и двойных красных сверкающих огоньков на задней части «Метро».

Но вот замигал сигнал левого поворота Клиффорда Сандерса. Ясно, он принадлежал к тем водителям, которые дают знать о своем намерении повернуть за сотню ярдов до поворота. Прошло несколько секунд. Впереди не было никаких огней – только разрыв в живой изгороди. Потом «Метро» свернул туда, а Арчболд последовал за ним, за красными стоп-сигналами. С каким-то веселым нетерпением Вексфорд подумал, что они, возможно, оказались в одном из кинофильмов Хичкока, так как он едва различал дом, который, наверное, выглядел менее неприятным при свете дня, но сейчас показался почти до смешного мрачным и отталкивающим. В двух окнах виднелся очень слабый свет, а возле входной двери и в саду не было никакого освещения. Глаза старшего инспектора привыкли к темноте, и он увидел, что дом довольно большой, трехэтажный, с восемью окнами по фасаду и тяжелой одностворчатой парадной дверью без крыльца и козырька. К ней вели низкие ступеньки без перил. Весь фасад был покрыт, занавешен, укутан каким-то растением. Насколько Вексфорд мог видеть, это был плющ – по крайней мере, он узнал листья чего-то вечнозеленого, толстое одеяло из листвы, сквозь которое смотрели два тусклых окна, подобно глазам на мохнатой морде зверя.

Дом был окружен садом – по крайней мере, травой и увядшей листвой, – который тянулся за дом, к деревянному забору. За ним была только темнота, поля и леса, а за низкими холмами лежал невидимый город, который с таким же успехом мог находиться и в сотне миль отсюда.

Клиффорд Сандерс подошел к входной двери. Очень старомодный звонок на ней звонил, когда ручку поворачивали взад и вперед, но у него имелся ключ, и он отпер дверь. Однако когда Вексфорд двинулся было за ним, молодой человек произнес своим ровным, холодным тоном:

– Подождите минутку, пожалуйста.

Мать, очевидно, необходимо было предупредить. Юноша исчез, и через пару минут она вышла к ним. Первой мыслью Вексфорда было удивление, какая она маленькая, крохотная и худая, а в следующий момент он понял, что это та самая женщина, которую он видел входящей в подземную автостоянку, когда покидал ее. Затем, через несколько секунд, она обнаружила труп, который он проглядел. Лицо ее было очень бледным, почти белым, и очень морщинистым, слой пудры делал его еще белее, а губы ее покрывала ярко-красная помада, подходящая молодой девушке, но совсем не шедшая этой даме. Она была одета в коричневую твидовую юбку, бежевый джемпер и домашние шлепанцы. Неужели недавняя находка объясняет ее странный запах? От нее пахло средством для дезинфекции – это было явное сочетание лайма и тимола, которым пропахли все больницы.

– Можете войти, – произнесла Дороти, – я вас ожидала.

Внутри дом был мрачным и напоминал пещеру. Ковры и центральное отопление не входили в список предметов роскоши, которую позволяла себе миссис Сандерс. Дверь прихожей была оштукатурена под неровный камень, а в гостиной они прошагали по линолеуму под дерево и по паре далеко лежащих друг от друга половиков. Почти не видно было никаких декоративных предметов вроде картин – только большое зеркало в тяжелой раме из красного дерева. Клиффорд уселся на очень старый, облезлый диван, набитый конским волосом, перед камином, где горели дрова. Теперь на ногах у него остались только серые носки: туфли он поставил на коврик у камина на сложенный газетный лист. Хозяйка дома указала гостям – буквально указала, вытянув палец, – где именно они должны сесть: кресло для Вексфорда, вторая половина дивана для Арчболда. По-видимому, она имела некоторое представление о рангах и о том, что кому положено.

– Я бы хотел, чтобы вы рассказали мне о том, что произошло с вами на автостоянке в торговом центре «Баррингдин» сегодня вечером, – начал Вексфорд. Он заставил себя отвести взгляд от газеты, с которой на него смотрело лицо его дочери из промежутка между двумя черными уличными ботинками на шнурках. – Расскажите, что там случилось, начиная с того момента, когда вы вошли на автостоянку.

Дороти заговорила медленно и монотонно, как и ее сын, но в ее голосе звучали также и металлические нотки, почти так, как если бы ее гортань и небо были сделаны из какого-то неорганического, твердого материала:

– Нечего рассказывать. Я вышла с покупками, чтобы забрать машину. Увидела, что на полу что-то лежит, и подошла посмотреть, и это было… полагаю, вы знаете, что это было.

– Вы не прикасались к телу?

– Я немного сдвинула тряпку, которой оно было накрыто.

Клиффорд смотрел на мать неподвижными и ничего не выражающими глазами. Он казался не столько расслабленным, сколько обмякшим от отчаяния, – его руки свисали между раздвинутыми ногами.

– В котором часу это было, миссис Сандерс? – Старший инспектор отметил, что свидетельница носит на руке электронные часики.

– Ровно в двенадцать минут седьмого, – ответила женщина. Чтобы объяснить, почему покидала торговый центр так поздно, она рассказала о неожиданных разногласиях с торговцем рыбой, и говорила при этом все тем же размеренным и ровным голосом – даже слишком размеренным. Вексфорд, который все время гадал, что напоминает ему такой тон, теперь вспомнил электронные голоса, издаваемые механическими устройствами.

– Я пришла туда в двенадцать минут седьмого, а если вы хотите знать, почему я так уверена во времени, я вам отвечу, что всегда в нем уверена, – заявила Дороти.

Вексфорд кивнул. Электронные часы сконструированы для таких людей, как она, которые до появления на месте должны примерно предположить, что они будут делать между десятью минутами седьмого и четвертью седьмого. И все же большинство таких людей были беспокойными, быстро передвигающимися, вечно спешащими и напряженными. По-видимому, эта женщина относилась к той редкой разновидности людей, которые постоянно отслеживают время, но не стремятся бежать с ним наперегонки.

Она вдруг тихо спросила у сына:

– Ты запер гараж?

Тот кивнул.

– Я всегда его запираю.

– Никто никогда ничего не делает всегда. Любой может забыть.

– Я не забыл. – Парень встал. – Я пойду в другую комнату смотреть телевизор.

Вексфорд понял, что хозяйка этого дома – из числа людей-указателей, выполняющих функции столбов на развилке дорог. Теперь ее палец указывал в сторону камина.

– Не забудь свои ботинки.

Клиффорд Сандерс ушел с ботинками в руке, и старший инспектор спросил у Дороти:

– Что вы делали в промежутке между двенадцатью минутами седьмого и без четверти семь, когда вам удалось привлечь внимание мистера Гривза на Куин-стрит? – Он очень точно записал время телефонного звонка Гривза в полицейский участок Кингсмаркхэма: без четырнадцати минут семь. – Прошло полчаса от того момента, когда вы обнаружили тело, до того, когда вы подошли к воротам и… закричали.

Дама ничуть не смутилась.

– Это был шок. Мне надо было справиться с шоком, а потом, когда я пришла туда, я не могла докричаться, меня никто не слышал.

Ее собеседник вспомнил отчет Арчболда – то есть, скорее, пересказ тех событий. Она кричала и бушевала за теми воротами, трясла их так, что «чуть не сломала», потому что телефонная будка стояла по другую сторону. Теперь же эта женщина смотрела на него холодно и спокойно. Можно было подумать, что никакие чувства никогда не нарушали ее равновесия и не меняли тон этого механического голоса.

– Сколько автомобилей вы видели на стоянке в то время, на втором уровне? – задал Вексфорд новый вопрос.

Сандерс ответила без колебаний:

– Три, считая и мой.

Она не лгала – и возможно, она ни в чем не сказала неправду. Ее гость вспомнил, что, когда он проезжал по второму уровню, там стояли четыре автомобиля. Один из них отъехал – тот, за рулем которого сидела нетерпеливая девчонка. Она поехала вслед за ним, и это было в восемь или девять минут седьмого.

– Вы кого-нибудь видели? Хоть кого-то? – продолжил расспросы старший инспектор.

– Ни души.

Она, наверное, вдова, подумал Вексфорд, почти пенсионного возраста, без работы, и во многом – в том числе, конечно, и финансово – зависит от сына, который, несомненно, живет неподалеку. Позже он вспомнил, что тогда очень ошибался.

Его обдало волной запаха дезинфицирующей жидкости, и Дороти, должно быть, увидела, что он принюхивается.

– Так как я контактировала с усопшей, – сказала она, глядя на следователя в упор немигающим взглядом, – мне пришлось обработать руки антисептиком.

Уже много лет он не слышал, чтобы кто-то произносил слово «усопший». Когда он встал, собираясь уходить, хозяйка подошла к окну и начала задергивать шторы. В доме стоял запах, как в анатомическом театре. Так удобнее наблюдать за приездом Клиффорда на машине, предположил Вексфорд, поскольку шторы – из коричневого репса, а не бархата – оставались незадернутыми. Он смотрел, как женщина сдвигает их, как нетерпеливо дергает каждую. Над дверью, ведущей в комнату, был прикреплен один из раздвижных медных карнизов, предназначенный для шторы от сквозняков. Однако штору на него так и не повесили.

Старший инспектор решил, что пока еще не настал момент задать тот вопрос, который чуть не сорвался с его языка.

* * *

Много раз на долю Майкла Бёрдена выпадала обязанность приносить плохие новости определенного рода, сообщать о смерти супруга или супруги. Его собственная первая жена безвременно скончалась, и он старался уклониться от этого задания. Одно дело, когда приходится сообщать человеку, например, о том, что его жена погибла в дорожной аварии, – и совсем другое дело, что где-то просто обнаружено ее мертвое тело. Никто лучше Бёрдена не знал, что большинство убитых прикончили их близкие родственники. Всегда существует вероятность, что жену убил ее собственный муж.

Всего за несколько минут до приезда Вексфорда инспектор осматривал содержимое сумочки покойной. После того как сделали первые снимки и грязный коричневый бархат сняли с тела, стала видна дамская сумочка, лежащая под убитой женщиной и наполовину скрытая ее бедром. Сделали новые снимки. Приехал Самнер-Квист, и после этого Майкл наконец смог высвободить сумочку и, держа ее руками в перчатках, расстегнуть замочек и заглянуть внутрь. Это была стандартная сумочка для документов: автомобильные права, кредитные карточки, счет из химчистки, два письма в конвертах… Имя и адрес ее хозяйки стали известны ему еще до того, как он успел заметить другие предметы в сумочке – чековую книжку, кошелек, компакт-пудру, упаковку бумажных салфеток, шариковую ручку и две английские булавки. «Гвен П. Робсон, Гастингс-роуд, 23, Хайлендз, Кингсмаркхэм КМ10 2СЗ», – прочитал полицейский. Один из конвертов был адресован ей, миссис Г. П. Робсон, другой – мистеру и миссис Р. Робсон.

Возможно, это не станет шоком для Робсона, подумал Бёрден, в обязанности которого входило понаблюдать, шокирует это родственников убитых или нет. Он подбирал про себя слова, которые сейчас скажет, пока машина долго поднималась на холм по дороге, ведущей к району Хайлендз. Здесь была сельская местность, когда Майкл впервые приехал в Кингсмаркхэм: нетронутые склоны холмов венчал лес, а с вершины этого подъема в дневное время можно было видеть древний ориентир под названием «Баррингдин-ринг». Сегодня вечером было очень темно – лишь редкие огоньки отмечали линию горизонта, и кольцо дубов оставалось невидимым. На ближнем краю Хайлендз было установлено дорогое освещение. По этой дороге Гвен Робсон, несомненно, намеревалась вернуться домой за рулем серебристого «Эскорта», выехав на Истборн-авеню и вскоре свернув налево, на Гастингс-роуд.

Бёрден раньше бывал здесь всего один раз, хотя этот район местные власти построили семь лет назад. Деревья на улицах и в садах уже выросли и окрепли, а новизна домов стерлась, и они уже не были так похожи на постройки из игрушечных кубиков какого-то ребенка-великана. Небольшие многоквартирные дома, не выше трех этажей, чередовались с домами ленточной застройки или особняками на две семьи, а напротив того квартала, где располагался дом номер 23, стоял ряд крохотных бунгало, предназначенных в качестве жилья для пожилых людей. Не так уж сильно они отличаются от богадельни, подумал Бёрден, жена которого сделала его гораздо более социально сознательным, чем он был раньше. На крыльце дома Робсонов стояла специальная стойка для молочных бутылок: она была сделана из проволоки в красной пластиковой оплетке и увенчана пластмассовой куклой в белом пальтишке с надписью красными буквами «Спасибо, мистер Молочник» под ней. В протянутой руке кукла держала зажим для записок. Этот нелепый предмет еще больше испортил инспектору настроение, хотя он и указывал на то, что в доме царила веселая атмосфера. Майкл посмотрел на детектива-констебля Дэвидсона, а тот взглянул на него, после чего позвонил.

Дверь открыли очень быстро. Встревоженные люди обычно бегом бегут к двери или к телефону. Их беспокойство, разумеется, не могло быть вызвано очевидной причиной.

– Мистер Робсон? – спросил инспектор открывшего дверь мужчину.

– Да. Кто вы?

– Сотрудники полиции, мистер Робсон. – Бёрден показал свое удостоверение. Как смягчить то, что сейчас будет? Как сделать так, чтобы этот человек легче воспринял страшную весть? Едва ли Майкл мог сказать, что беспокоиться не о чем. – Боюсь, у нас очень серьезные новости. Мы можем войти?

Хозяин дома был низкорослым мужчиной с лицом, как у совы, и довольно толстым. Майкл заметил, что он пользуется палкой, даже чтобы пройти такое короткое расстояние.

– Не о моей жене? – спросил он.

Бёрден кивнул. Кивнул твердо, не сводя глаз с Робсона.

– Давайте войдем в дом.

Но хозяин, хотя они уже прошли в прихожую, не давал полицейским идти дальше. Он стоял перед ними, опираясь на палку.

– Машина? – спросил он нервно. – Дорожная авария?

– Нет, мистер Робсон, это была не авария, – вздохнул инспектор. Плохо то, что все это могло быть притворством, игрой, думал он про себя. Возможно, муж убитой репетировал эту сцену весь предыдущий час. – Мы не могли бы пройти…

– Она… ее больше нет?

Старый эвфемизм. Бёрден повторил его.

– Да, ее больше нет. – И прибавил: – Она умерла, мистер Робсон.

Майкл повернулся и прошел через открытую дверь в хорошо освещенную, теплую, загроможденную мебелью гостиную. Камин с языками газового пламени, которые лизали красиво сымитированное бездымное топливо, походил на настоящий больше, чем сам настоящий камин. Телевизор работал, но о недавнем напряженном ожидании Робсона больше свидетельствовал пасьянс «Солитер», разложенный на маленьком круглом инкрустированном столике, стоящем возле кресла с продавленным сиденьем и смятыми розовыми шелковыми подушечками. Нужно быть гениальным убийцей, чтобы придумать такую сцену, подумал Бёрден.

Хозяин дома сильно побледнел. Его тонкие губы задрожали. Он стоял по-прежнему прямо, но тяжело навалился на палку, и тряс головой, будто ничего не понимал.

– Гвен? Умерла?

– Сядьте, мистер Робсон. Не волнуйтесь.

– Не хотите выпить, сэр? – спросил констебль Дэвидсон.

– Мы не пьем в нашем доме.

– Я имел в виду воду. – Дэвидсон вышел и вернулся с водой в стакане.

– Расскажите мне, что случилось. – Теперь муж Гвен наконец сел. Он уже не смотрел на Бёрдена, а уставился на круг из игральных карт и рассеянно сделал глоток воды.

– Вы должны подготовиться к шоку, мистер Робсон, – сказал ему Майкл.

– Я уже в шоке.

– Да, я понимаю. – Бёрден отвел глаза в сторону, и его взгляд уперся в фотографию в рамке на каминной полке, на которой была снята очень хорошенькая девушка, невероятно похожая на Шейлу Вексфорд. Дочь? – Вашу жену убили, мистер Робсон. Я никак не могу сделать эту новость более легкой для вас. Ее убили, и ее тело нашли на автостоянке в торговом центре «Баррингдин».

Инспектор не удивился бы, если б старик закричал или завыл, как пес, – в их работе случалось всякое. Но Робсон не закричал: он просто смотрел перед собой с застывшим лицом. Прошло много времени – довольно много, возможно, почти минута, а он все смотрел и облизывал языком тонкие губы. А потом очень быстро забормотал:

– Мы поженились очень молодыми. Были женаты сорок лет. Детей не было, у нас никогда не было ни цыпленка, ни ребенка, но это сближает, вы становитесь ближе друг к другу без них. Она была самой преданной женой, какую только может иметь мужчина, она бы все для меня сделала, она бы отдала за меня жизнь…

Крупные слезы потекли из его глаз по щекам. Он рыдал, всхлипывая и не закрывая лица, сидя прямо и держа палку двумя руками; он плакал так, как большинство мужчин плачет только совсем маленькими детьми.

Глава 3

– Похоже, ее задушили гарротой. – В голосе Бэзила Самнер-Квиста звучало приятное возбуждение, будто он позвонил, чтобы сообщить какую-то сплетню: например, что главный констебль удрал с чужой женой. – Вы меня слышали? Я сказал, что ее задушили гарротой.

– Да, я слышал, – ответил Вексфорд. – Очень любезно с вашей стороны сообщить мне об этом.

– Я подумал, что вам будет приятно узнать такую криминальную подробность до того, как я представлю вам полный отчет.

У некоторых очень странное представление о вкусах других людей, подумал старший инспектор, стараясь вспомнить все, что ему известно об удушении гарротой.

– Чем именно ее задушили? – переспросил он.

– Гарротой, – весело хихикнул Самнер-Квист. – Понятия не имею, какого именно типа. Но самодельной, без сомнения. Это ваша проблема. – И он по-прежнему со смехом сообщил Вексфорду, что миссис Робсон встретила свою смерть в промежутке от пяти тридцати до шести часов и не подверглась сексуальному насилию. – Просто задушена гарротой, – закончил он.

– Раньше это был способ казни, – заметил Вексфорд, когда в кабинет вошел Бёрден. – Железный ошейник прикрепляли к столбу, а в него помещали шею жертвы. Становится немного не по себе, когда начинаешь думать, как они вставляли туда шею жертвы… Потом ошейник стягивали до тех пор, пока жертва не задохнется. Ты знал, что такой способ смертной казни применяли в Испании еще в шестидесятых годах двадцатого века?

– А мы-то думали, что они увлекаются только боем быков! – хмыкнул Бэзил.

– Существовало еще более примитивное приспособление, состоящее из куска проволоки с деревянными ручками.

Майкл сел на край письменного стола Вексфорда из розового дерева.

– По-моему, я где-то читал, что если Инквизиция приговаривала тебя к сжиганию, то палач мог задушить тебя за небольшую плату до того, как костер разгорится.

– Думаю, именно тогда проволока с деревянными ручками получила широкое применение, – кивнул Вексфорд.

Он отвлекся и подумал, относятся ли джинсы Бёрдена к так называемым «дизайнерским». Они были очень узкими у щиколоток и гармонировали с цветом носков инспектора, оттенок которых назывался, наверное, «синий деним». Не подозревая о том, что его так озадаченно разглядывают, инспектор спросил:

– А Самнер-Квист говорит, что именно так задушили Гвен Робсон?

– Он не знает; просто говорит «гаррота». Но она должна быть чем-то в этом роде. И убийца должен был принести ее с собой, готовую. То есть все было заранее подготовлено, что, если вдуматься, Майкл, довольно странно. Это, безусловно, говорит в пользу преднамеренного убийства, но в ситуации, когда никто не смог бы предсказать преобладающих условий. На автостоянке могло быть много народа, например. Если только наш преступник не носит с собой гарроту, как мы с тобой носим авторучку… Не думаю, что мы сможем сказать об этом больше до тех пор, пока не получим полный отчет о вскрытии. А пока, что мы вообще знаем о Гвен Робсон?

Ей было пятьдесят восемь лет, бездетная, раньше работала приходящей помощницей по хозяйству на службе у муниципального совета Кингсмаркхэма, теперь на пенсии. Ее мужем был Ральф Робсон, также бывший сотрудник муниципального совета, за два года до этого ушел на пенсию из жилищного отдела. Миссис Робсон вышла замуж в восемнадцать лет, и они с мужем жили сначала вместе с его родителями в их доме в Стоуэртоне, позже на съемной квартире, а потом снимали коттедж. Они были в числе первых в списке на получение жилья в этом районе, и им выделили один из новых домов в Хайлендз, как только его построили. Никто из них еще не имел права на государственную пенсию, но Робсон получил пенсию от местных властей, на которую они умудрялись жить с относительным комфортом. Например, им удавалось ездить на автомобиле «Эскорт», которому было всего два года. Как правило, супруги проводили ежегодный отпуск в Испании, но в этом году им помешал сделать это только артрит Ральфа Робсона, который сильно повредил его правое бедро.

Все это узнали от самого Ральфа и его племянницы Лесли Арбел, изображенной на той фотографии, которая так напомнила Бёрдену о Шейле.

– Эта племянница – она живет не с ними? – уточнил Вексфорд.

– Она живет в Лондоне, – ответил Майкл, – но проводила много времени здесь, с ними. Была для них больше дочерью, чем племянницей, как я понимаю, к тому же необычно преданной дочерью. По крайней мере, так это выглядит. Она сейчас живет с Робсоном – приехала, как только он ей сообщил, что произошло с его женой.

По словам Ральфа, у его супруги была привычка делать покупки на неделю по четвергам, во второй половине дня. Еще шесть месяцев назад он всегда ездил вместе с ней, но артрит лишил его этой возможности. В прошлый четверг, два дня назад, она уехала на своей машине почти в половине пятого. И больше он ее не видел. А где он сам был между половиной пятого и семью часами? Дома, один, на Гастингс-роуд, смотрел телевизор, заварил себе чай. Почти так же, как Арчи Гривз, подумал Вексфорд: он заезжал к нему пораньше в это утро.

* * *

Этот старик был не свидетелем, а просто мечтой полицейского. Узость его жизни и ограниченный диапазон его интересов превратили его в устройство с объективом и пленкой для идеальной регистрации событий в его маленьком мирке. К несчастью, наблюдать Гривзу было почти не за чем: покупатели уезжают, огни меркнут и гаснут, Седжмен закрывает и запирает ворота…

– Там был этот молодой парень, и он бежал, – рассказал он Вексфорду. – Это было как раз в шесть часов, на одну или две минуты позже. Много людей покидало центр, в основном леди с покупками, а он выбежал из-за той стены.

Вексфорд вслед за Арчи посмотрел в окно. Стена, о которой шла речь, была боковиной въезда на подземную парковку, рядом с которой стояла небольшая толпа мерзких зевак. Смотреть там было не на что, но они ждали и надеялись. Ворота стояли распахнутыми, и по асфальту катался под порывами ветра пустой пакет из-под еды. Флаги на башенках развевались на ветру, расправлялись и трепетали. Я там был, подумал Вексфорд, и чуть не застонал, я выехал оттуда в десять минут седьмого и видел… ничего я не видел! Ну, ничего, кроме той женщины, Сандерс.

– Я подумал, что у него неприятности, – сказал Арчи Гривз. – Подумал, что он сделал нечто недозволенное, что его заметили и теперь за ним гонятся. – Гривз был так стар, что его лицо, как и кожа на руках, потеряло цвет и покрылось старческими пятнами, которые называют «могильными метками». Он похудел от старости, и его вязаная кофта и фланелевые брюки мешком висели на костлявом, дрожащем теле. Но бледные голубые глаза в розовых ободках видели не хуже, чем глаза человека вдвое моложе его. – Это был просто мальчишка, в одной из таких шерстяных шапочек на голове и в куртке на молнии, и он мчался, как летучая мышь из преисподней.

– Но в действительности за ним никто не гнался? – уточнил Вексфорд.

– Я этого не видел. Может быть, им это надоело, и они повернули обратно, понимая, что не догонят его.

А после этого Арчи видел, как Дороти Сандерс, которая потом кричала и грохотала воротами, ходила взад и вперед, искала на автостоянке кого-то или что-то. Она сдерживала гнев, но ее оскорбленное негодование накапливалось, и позже безумный ужас выплеснулся из нее, заставляя Гривза дрожать, трепетать и опасаться за свое сердце.

В ночь на четверг в полицейском участке Кингсмаркхэма выделили специальную комнату, чтобы принимать звонки от людей, которые могли оказаться в торговом центре «Баррингдин» на подземной автостоянке между пятью и половиной седьмого вечера. Местная телевизионная станция немедленно обратилась с призывом к возможным очевидцам заявить о себе, и Вексфорду удалось разместить обращение ко всей стране в ночных десятичасовых новостях, идущих по кабельным сетям. Сразу же начали поступать звонки – даже раньше, чем номер для звонков исчез с экрана, по словам сержанта Мартина, – но большинство звонивших только вводили полицию в заблуждение, несмотря на добрые намерения, или, наоборот, с недобрыми намерениями, или намеренно пытались всех запутать. Позвонила молодая женщина по имени Сара Киссонз и сказала, что это она сидела за рулем того автомобиля «Воксхолл Кавальер», который выехал вслед за Вексфордом с автостоянки. Еще один звонок поступил от мужчины, рядом с машиной которого Гвен Робсон поставила свой красный «Метро». Он видел, как она приехала, и смог назвать время ее приезда в центр – примерно без двадцати пять.

На протяжении ночи четверга продолжали поступать звонки – многие от водителей машин, стоявших на других уровнях, которые больше ничего не видели. Но с ними все равно беседовали. Рано утром в пятницу раздался звонок от имени владелицы синей «Лянчи». У миссис Хелен Брук, находящейся на девятом месяце беременности, начались роды в магазине здорового питания торгового центра около пяти часов вчерашнего вечера. Вызвали «Скорую помощь», и ее увезли в родильное отделение Стоуэртонской королевской больницы.

Ни один из явно искренних и полных благих намерений позвонивших людей не смог описать тех, кого они видели, когда парковали или забирали свои машины, зато те шутники, которым нравится дразнить полицейских, дали множество фантастических описаний.

Две продавщицы из центра «Баррингдин» позвонили, чтобы сообщить, что обслуживали Гвен Робсон: одна – почти в пять часов, а вторая, Линда Назим, кассирша из супермаркета «Теско» – на полчаса позже. Но к этому времени двое полицейских от Вексфорда уже находились в торговом центре и расспрашивали всех сотрудников магазинов, а Арчболд уже поговорил со старшей продавщицей рыбного отдела из супермаркета «Теско», которая подтвердила, что поскандалила с женщиной, соответствующей описанию Дороти Сандерс, около шести часов, когда они уже закрывались. Все это только подтверждало время ее появления на автостоянке, которое мог подтвердить и сам Вексфорд.

В то же утро Ральф Робсон официально опознал тело своей жены – во время этого испытания ее шея была деликатно прикрыта. Он вошел, хромая и опираясь на палку, посмотрел на искаженное ужасом лицо Гвен, с которого частично исчезло посинение, кивнул и сказал: «Да», но на этот раз не заплакал. Вексфорд в тот момент его не видел – он вообще еще не видел этого старика. Зато лично побеседовал с Дэвидом Седжменом, сторожем автостоянки. Этот человек мог бы стать ценным свидетелем, но он, по-видимому, ничего не видел или не запомнил ничего из увиденного. Он помнил, как помахал рукой Арчи Гривзу, потому что делал это каждый вечер, но почему-то не мог вспомнить, как запирал ворота. И в его памяти не остались ни встревоженная женщина, ни бегущий мужчина, ни быстро проехавшая машина, ни подозрительный беглец. Все было нормально, сказал сторож своим скучным голосом. Он запер ворота и уехал домой, точно так же, как всегда, сев в свою машину там, где всегда ее оставлял, – в отсеке одной из площадок автостоянки.

Ноябрьский воздух обжигал холодом, небо было свинцово-серым. Красноватое солнце висело над крышами домов – не очень высоко, но выше оно в ноябре и не поднималось. Бёрден надел утепленную куртку, светло-серую и очень теплую, марки «Килли». В ней он превращался из худого человека в толстого. Его жена на время уехала к матери, которая выздоравливала после операции, и это беспокоило Майкла, делало его нервным и неуверенным. Он мог бы провести эту ночь вместе с ней и их маленьким сыном в доме у тещи, возле Майрингхэма, но ему очень хотелось, чтобы его семья вернулась к нему, в их собственный дом. На его лице появилось раздраженное и одновременно циничное выражение, когда Вексфорд заговорил с ним в машине.

– Не показался ли тебе Робсон, – сказал старший инспектор, – одним из тех людей, которые способны сесть и неторопливо смастерить из проволоки приспособление с ручками на обоих концах с конкретной целью задушить свою жену?

– Ну и вопрос ты задал! – изумился инспектор. – Не знаю, каким для этого надо быть человеком. Но у него не было машины – как ты помнишь, на ней уехала его жена. А центр находится в миле от Хайлендз.

– Знаю. У него действительно артрит бедра?

– Если даже и нет, у него не было машины. Он мог пойти пешком, и есть еще автобус. Но если хочешь убить жену, почему бы не сделать это дома, как поступает большинство?

Вексфорд не смог удержаться от смеха от такой безразличной готовности согласиться с убийством на дому.

– Может, так и было, мы пока не знаем, – ответил он. – Мы не знаем, умерла ли она на автостоянке или ее тело только бросили там. Мы даже не знаем, вела ли она машину.

– Ты имеешь в виду, что за рулем мог сидеть сам Робсон?

– Посмотрим, – сказал старший инспектор.

Они приехали в Хайлендз, и Лесли Арбел открыла им входную дверь. Она не напомнила Вексфорду его собственную дочь – с его точки зрения, Лесли совсем не походила на Шейлу. Он увидел лишь хорошенькую девушку, которая сразу же поразила его тем, что была исключительно хорошо одета, почти абсурдно хорошо одета для траурного утра выходного дня за городом в доме у недавно потерявшего жену дяди. Она представилась и объяснила, что не стала ждать предварительно намеченного времени своего визита, а приехала утром в пятницу.

– Дядя наверху, – сообщила Лесли. – Он лежит. Приходил врач и сказал, что он должен отдыхать как можно больше.

– Всё в порядке, мисс Арбел. С вами мы тоже хотели бы побеседовать, – ответил ей Вексфорд.

– Со мной? Но я ничего об этом не знаю. Я была в Лондоне.

– Вы знаете свою тетушку. И можете рассказать нам что-нибудь о том, каким она была человеком, лучше, чем ваш дядя.

Девушка ответила весьма педантично:

– Правильно, но это он – мой настоящий дядя. То есть моя мать была его сестрой, а Гвен была моей тетей, так как вышла за него замуж.

Вексфорд кивнул, сознавая, что его нетерпение заметно. Он мысленно призвал себя к осторожности, чтобы не сделать поспешного вывода, что свидетельница безнадежно глупа. Арбел провела их в пестро обставленную гостиную Робсонов, где Вексфорда ослепили никак не гармонирующие друг с другом рисунки на тканях: цветы на ковре, цветы более сдержанных узоров на шторах, деревья и фрукты на обоях, половичок с узором из ромбов… Пламя газового камина лизало вечные угли. Девушка уселась, и теперь у нее за плечом из серебряной рамки ее собственное лицо улыбалось. Первый же вопрос полицейского очень удивил ее:

– Эти шторы – они новые?

– Простите?

– Разрешите, я задам вопрос иначе. На этих окнах когда-нибудь висели другие шторы?

– По-моему, у тетушки Гвен были когда-то красные шторы, да… Почему вы хотите это узнать?

Вексфорд не ответил. Он наблюдал за Арбел, пока Бёрден расспрашивал ее о телефонном звонке от дяди в четверг вечером. У нее была необычная одежда, и она почему-то напоминала о нереальной элегантности актрис из голливудских комедий тридцатых годов – такая же нарядная и неподходящая для повседневной носки. На грудь кремовой шелковой блузки Лесли свисало между лацканами шелкового жакета кофейного цвета множество золотых цепочек, слишком тяжелых, чтобы быть удобными. Руки ее с ярко-алыми ногтями лежали на коленях, и она поднесла одну к лицу и прикоснулась к щеке, когда отвечала на вопросы.

– Вы собирались приехать на уик-энд в субботу, как часто делали? – начал расспрашивать ее Майкл.

Лесли кивнула.

– Но ваш дядя позвонил вам сам вечером в четверг и рассказал, что произошло?

– Он позвонил в четверг, в четверг ночью. Я думала приехать сразу, но он и слышать не хотел. С ним была одна из соседок, некая миссис Уиттон, поэтому я подумала, что с ним все будет в порядке. – Девушка переводила взгляд с одного полицейского на другого. – Вы говорили, что хотите поговорить со мной о тетушке Гвен.

– Чуть позже, мисс Арбел, – ответил Бёрден. – Не расскажете мне, что вы сами делали в четверг во второй половине дня?

– Зачем вам это знать? – Лесли была более чем удивлена, и ее поведение стало вызывающим, будто ей нанесли оскорбление. Ее длинные, элегантные ноги со ступнями, обутыми в кремовые кожаные туфельки на высоких каблуках, сдвинулись, плотно прижавшись друг к другу. – Зачем вам вообще знать об этом?

Возможно, это была чистая наивность.

Инспектор ответил напрямую:

– Это обычные вопросы, мисс Арбел. При расследовании убийства необходимо знать местонахождение людей. – Он попытался помочь ей с ответом. – Наверное, вы были на работе, не так ли?

– В четверг я рано вернулась домой, не очень хорошо себя чувствовала. Разве вы не хотите, чтобы я вам рассказала о тетушке Гвен?

– Чуть позже. Вы вернулись домой рано, так как неважно себя чувствовали. Вы простудились, да?

Арбел устремила бессмысленный взгляд на Бёрдена, но, возможно, не совсем бессмысленный, так как в нем был элемент серьезности.

– Ведь это день моего ПМС, – сказала она, будто славилась этим недомоганием, будто весь мир знал об этом. Вексфорд сомневался, знает ли его коллега, что обозначает это сокращение, а теперь и девушка, кажется, тоже усомнилась в этом. Нахмурившись, она подалась в сторону инспектора. – У меня всегда бывает ПМС, и с этим ничего нельзя поделать.

В этот момент дверь открылась, и вошел Ральф Робсон, опираясь на палку. На нем был халат, а под халатом – сорочка и брюки.

– Я услышал голоса. – Его плоское лицо с большим носом повернулось к Вексфорду с озадаченным выражением.

– Старший инспектор Вексфорд, управление уголовных расследований Кингсмаркхэма, – представился тот.

– Рад с вами познакомиться, – произнес Робсон тоном далеко не радостным. – Ваш приход сюда избавил меня от необходимости звонить вам. Может, кто-то из вас скажет мне, что стало с покупками?

– С покупками, мистер Робсон?

– С теми покупками, которые Гвен сделала в четверг. Они лежали в багажнике нашей машины, я полагаю. Я понимаю, что не могу пока получить обратно свою машину, но покупки – дело другое. В тех пакетах мясо, батон хлеба и масло, и не знаю, что еще. Не скажу, что я беден, но и в деньгах не купаюсь и не могу просто так все это выбросить, правда?

Инстинкт самосохранения или прижимистость берут верх над горем. Вексфорд это знал, но все равно это никогда не переставало его слегка удивлять. Возможно, этот человек и не ощущал горя, возможно, он был виновен в смерти жены, но могло быть и так, что он перестал питать сильные чувства к кому-то или к чему-то. Иногда это случается с людьми в старости, и Вексфорд замечал это, внешне оставаясь спокойным, но с внутренней дрожью. И все же Бёрден рассказывал, что Ральф рыдал, когда ему сказали о смерти жены.

– Мы вернем их вам позже, но сегодня же, – вот и все, что ответил вдовцу Вексфорд.

Он лично внимательно изучил содержимое пакетов с покупками перед тем, как распорядился поместить скоропортящиеся продукты в один из холодильников столовой полицейского участка. Среди них не оказалось ничего интересного: в основном это была еда, а также аптечные товары – зубная паста и присыпка из талька – и кое-что из отдела домашних товаров – четыре лампочки. Все это лежало в фирменном пакете с надписью «Британские товары для дома», и это указывало на то, что Гвен, вероятно, зашла сначала именно в этот магазин. В сумочке миссис Робсон, которую скоро тоже вернут и которую Бёрден первой осмотрел на автостоянке, лежал ее кошелек с двадцатью двумя фунтами плюс какая-то мелочь и чековая книжка банка «Трасти Сейвингз». Были там также кредитная карточка «Виза» и карточка, которую выдавал торговый центр «Баррингдин» своим клиентам. Носовой платок жертвы и две свернутые бумажные салфетки не были использованы. Из двух писем, которые подсказали полицейским ее личность и адрес, одно оказалось от ее сестры из Лидса, а второе – хотя его едва ли можно было назвать письмом – приглашением на Рождественский показ мод в тот магазин, где Вексфорд покупал Доре свитер.

– У вас не пропадала коричневая штора, мистер Робсон? – спросил старший инспектор Ральфа.

– У меня? Нет, – покачал тот головой. – Что вы имеете в виду?

– Штора, которую вы, возможно, держали в багажнике вашей машины для того, например, чтобы накрывать ею лобовое стекло в морозную погоду?

– Для этого я использую газету.

Лесли Арбел внезапно спросила:

– Ты не хочешь съесть что-нибудь на ланч, дядя? Что-нибудь легкое?

Хозяин дома к тому времени уже сел и согнулся в кресле, прижимая одну руку к бедру – по-видимому, ему было по-настоящему больно, так как его лицо страдальчески сморщилось.

– Мне ничего не хочется, дорогая, – отозвался он.

– Но ты ведь еще не принимал свои таблетки? Те, которые плохо влияют на твой желудок?

– Доктор отменил эти чертовы таблетки. Сказал, что они мне не подходят, что у меня может от них возникнуть язва.

– У вас ведь артрит, не так ли, мистер Робсон? – вновь подал голос Вексфорд.

Ральф кивнул.

– Вы послушайте, и услышите, как скрипит тазобедренный сустав. – Он шевельнул ногой, и в ней явно сместилась кость в суставе, вызвав у него мучительную боль, и Вексфорд, к своему ужасу, услышал это – услышал не свойственный человеку треск. – Мне не повезло, у меня аллергия на обезболивающие лекарства. Приходится улыбаться и терпеть. Я стою в очереди на операцию по замене сустава, но список такой длинный, что нужно будет ждать около трех лет. Один бог знает, в каком состоянии я буду через три года. Если б я смог сделать ее в частном порядке, тогда дело другое.

Для Вексфорда не было новостью, что замену тазобедренного сустава можно сделать почти сразу же, если пациент готов заплатить, но вот время ожидания операции по государственной медицинской страховке может быть долгим. Он сознавал несправедливость такого положения дел, но его больше занимала попытка оценить подлинность инвалидности Робсона. Старший инспектор перевел взгляд на девушку – та смотрела на него простодушным взглядом, и ее красивое лицо ничего не выражало.

– Где вы работаете, мисс Арбел?

– В журнале «Ким».

– Назовите мне, пожалуйста, его адрес, и еще ваш домашний адрес в Лондоне. Вы живете одна или делите квартиру с другими жильцами?

– Я снимаю квартиру вместе с еще двумя девушками. – Лесли с раздражением невнятно назвала полицейскому адрес в северо-западном Лондоне и добавила: – А офис «Ким» находится в Оранжтри-хаус на Ватерлоо-роуд.

Вексфорд только один раз видел этот журнал, когда Дора купила его, увидев рекламу товаров со скидкой, которые можно было заказать по почте. Глянцевый еженедельник – кажется, его издавали для не слишком молодежной аудитории, но в то же время иногда и для женщин старше сорока. В том номере, который попался Вексфорду, были опубликованы статьи, показавшиеся ему скучными, но сам журнал преподносил их как спорные и интересные. Их заголовки гласили: «Хорошо ли быть лесбиянкой?» или «Ваша дочь – это ваш клон?»

– Может быть, ты сможешь съесть немного омлета, дядя, и тонкий кусочек хлеба с маслом? – предложила девушка.

Робсон пожал плечами, а потом кивнул. Бёрден заговорил с ним о миссис Уиттон, соседке, которая приходила посидеть с ним до того, как приехала Лесли Арбел. Видел ли он кого-нибудь, говорил ли с кем-нибудь по телефону, пока его жены не было дома?

Лесли поднялась, сказала:

– Прошу меня простить, я на минутку…

Ральф стал рассказывать Майклу о соседях по Гастингс-роуд жалобным, монотонным голосом, постоянно запинаясь и после каждого предложения вставляя фразу о том, что Гвен знала их всех лучше его, и Вексфорд вышел из комнаты. Он нашел Лесли Арбел стоящей возле электрической плиты; она повязала вокруг талии узорчатое кухонное полотенце вместо фартука, чтобы защитить шелковую юбку кофейного цвета. В миске лежали два яйца, а рядом с ними – венчик, но вместо того, чтобы готовить дяде ланч, девушка рассматривала свое лицо в маленьком зеркальце и наносила на него какую-то краску маленькой толстой кисточкой.

Как только она увидела Вексфорда, то тут же убрала кисть и зеркальце, будто этот поспешный маневр каким-то образом делал невидимыми ее предыдущие действия. Она разбила яйца, но не слишком умело – уронила кусочек скорлупы в миску и вынуждена была выуживать ее длинным красным ногтем.

– Зачем кому-то могло понадобиться убить вашу тетю, мисс Арбел? – спросил старший инспектор.

Лесли ответила не сразу. Сперва она полезла в буфет за тарелкой и поставила солонку на поднос, накрытый салфеткой. Когда же заговорила, ее голос звучал нервно и раздраженно:

– Это сделал какой-то сумасшедший, правда? Нет никаких причин для убийства, в наше-то время. Те, о которых читаешь в газетах, там люди говорят, что не знают, зачем они это сделали, или что они забыли, или что временно потеряли память – что угодно. Тот, кто ее убил, должен быть одним из таких людей. Я хочу сказать, кто мог захотеть убить ее по какой-то причине? Не было никакой причины. – Девушка отвернулась от полицейского и начала взбивать яйца.

– Ее все любили? – спросил он. – У нее не было врагов?

В левой руке Арбел держала сковородку, на которой сильно дымилось сливочное масло, а в правой – миску с яичной смесью. Но вместо того, чтобы вылить эту смесь на сковородку, она стояла, держа на весу оба сосуда.

– Просто смешно слушать то, что вы говорите, – заявила она. – Или было бы смешно, если б это не было такой трагедией. Она была чудесной, милой леди, разве вы не понимаете? Вам никто не сказал? Посмотрите на дядю Ральфа, у него разбито сердце, правда? Он ее боготворил, а она боготворила его. Они были просто чудесной парой, как молодые влюбленные, до того самого дня, когда это случилось. И это сведет его в могилу, я вам говорю, это его прикончит. Он постарел на двадцать лет со вчерашнего дня.

Она резко повернулась, вылила яйца на сковородку и начала быстро их перемешивать. У Вексфорда возникло любопытное ощущение, что, несмотря на кажущуюся искренность ее слов, Лесли в действительности пытается произвести на него впечатление заботливой, компетентной, зрелой женщины. Только ей это не удалось: девушка вдруг осознала, что, хотя яйца уже готовы, она забыла о хлебе с маслом. Лесли принялась в большой спешке отрезать толстые ломти хлеба, а затем положила на них неровные куски масла, отколотые от замороженного куска. Старший инспектор открыл перед нею дверь, и его охватило чувство, похожее на жалость, хотя он и не совсем понимал, за что жалеет ее. Самодельный фартук из чайного полотенца слетел, когда мисс Арбел вошла в гостиную, покачиваясь на своих высоченных каблуках. И все равно, проходя мимо маленького зеркала на стене, висящего между кухней и гостиной, она не смогла удержаться от взгляда в него. Балансируя в остроносых туфлях с подносом в руках, нервничая, девушка, тем не менее, воспользовалась возможностью бросить самовлюбленный взгляд на свое лицо…

Робсон полулежал, откинувшись на спинку кресла, и его пришлось вывести из полудремы. Его племянница сделала это, не только подложив ему под спину подушку, чтобы он сел прямо, и плюхнув поднос ему на колени, но еще и сказав грубым и даже шокирующим тоном:

– Он спросил у меня, были ли у Гвен враги! Ты можешь в это поверить?

Старик поднял на нее тусклый, удивленный взгляд, а потом недоверчиво пробормотал:

– Он всего лишь делает свою работу, дорогая.

– Гвен, – произнесла Лесли и продолжила со слезами в голосе, – Гвен, она была мне как мать. – Внезапно ее голос стал резким. – Учтите, она не была мягкой! У нее были принципы, очень высокие принципы, правда, дядя? И она умела высказать свое мнение. Ей не нравилась та парочка, они живут вместе, через дом отсюда, не помню их фамилий, они занимаются своим бизнесом на дому. Я говорила, что времена изменились с тех пор, как она вышла замуж, но это ее не убедило. Я ей сказала, что так сейчас все поступают. Но она и слушать не хотела, правда, дядя?

Теперь все смотрели на девушку, и Робсон тоже. Кажется, она осознала, что ведет себя слишком оживленно для того, кто совсем недавно потерял близкого человека, и покраснела. Не много здесь искренней любви, подумал Бёрден и сказал:

– Теперь мы бы хотели осмотреть дом. Вы не возражаете?

Лесли стала бы возражать, но Робсон, почти ничего не съев, оттолкнув от себя тарелку, кивнул и махнул одной рукой, соглашаясь, хоть этот жест и был весьма странным. Вексфорд не стал бы возиться с домом: он не ожидал найти ничего существенного, касающегося жизни или смерти миссис Робсон. Он уже почти согласился с точкой зрения девушки, что Гвен убил какой-то человек с совершенно расстроенной психикой – просто потому, что она оказалась там и была женщиной, неготовой к нападению и достаточно слабой. Тем не менее он прошел в ее спальню, общую с Ральфом, и увидел повсюду признаки семейной гармонии. Кровать не была застелена, и хотя Вексфорд не ожидал сделать какое-то особенное открытие, он зачем-то приподнял ту подушку, которая была смята меньше, и обнаружил под ней ночную сорочку миссис Робсон, которую, должно быть, она смяла и сунула туда утром в четверг.

На фотографии в рамке была молодая Гвен, с темными и пышными волосами, с широкой улыбкой и более пухленькая, чем теперь. Она сидела, а ее муж смотрел из-за ее плеча – возможно, чтобы произвести впечатление более высокого человека, чем он был в действительности. На тумбочке рядом с ее кроватью лежали два романа Кэтрин Куксон, на его тумбочке – последний роман Роберта Ладлэма[2]. На туалетном столике стояла маленькая бутылочка духов «Шик» от «Ярдли» между щеткой для волос и подушечкой для булавок, к которой были приколоты три брошки. А на стенах висело удивительно много рамок: фотографии супругов, коллаж из открыток в рамке, сентиментальные памятки об их отпусках, снимки кошек и собак, вероятно вырезанные из календарей, коттедж в цветущем саду, вышитый кем-то – может быть, самой Гвен Робсон…

Шторы в комнате были так же разукрашены цветочными рисунками, как и эта картинка. Несмотря на мрачный стиль в одежде, хозяйка этого дома любила яркие цвета – розовые, голубые и желтые. Пускай пожилая женщина и одевалась в коричневый цвет, но в доме она его не использовала. Аккуратная стопка журналов «Ким» занимала половину верха длинного табурета, а на них лежала вчерашняя вечерняя газета. Означает ли это, что в ночь после убийства жены Робсон взял вечернюю газету с собой в постель, чтобы почитать? Ну а почему бы и нет? Жизнь должна продолжаться. И ему, несомненно, дали снотворные таблетки, так что ему нужно было что-нибудь почитать в ожидании, когда подействует лекарство. Вексфорд бросил взгляд на передовую статью и на фотографию прокурора Эдмунда Хоупа, такого же красивого и впечатляющего, как любой из тех арабских террористов, против которых он выдвигал обвинение, а затем отвернулся и стал изучать вид из окна.

За окном район Хайлендз представлял собой панораму, которую Гвен, должно быть, часто видела, стоя здесь: Гастингс-роуд, где стоял ее дом, Истборн-роуд, ведущая вниз, в город, и Бэттл-Хилл, поднимающаяся к верхней точке участка. Кровли из голландской черепицы, прихотливо расположенные под углом одна к другой, что создавало иллюзию какого-то маленького городка среди холмов Испании или Португалии, хвойные деревья, синеватые, темно-зеленые и золотисто-зеленые, потому что хвойные дешево стоят и растут быстро, извилистые гравиевые дорожки и бетонные дорожки, окна в обрамлении австрийских ставней, фестоны и оборочки… Сейчас из окна была видна всего одна местная жительница: пожилая, очень полная женщина в длинной юбке и разноцветной кофте, которая отламывала куски от батона и клала их в кормушку для птиц в саду напротив, наискосок от дома Робсонов. Дом, в который она вошла потом, стоял первым в ряду за той вереницей домов, которые были построены для престарелых. Один раз она оглянулась на дом, в котором жила миссис Робсон, как любой, наверное, из здешних жителей или приехавших на эту улицу людей. Такова человеческая природа. Женщина встретилась взглядом с Вексфордом и сразу же отвела глаза в сторону. Точно так же Лесли Арбел быстро спрятала свое зеркальце и кисточку, будто это могло отменить предыдущие действия.

Вексфорд сказал:

– Можем с тем же успехом уйти. Позвоним миссис Сандерс и вызовем ее в участок.

– Ты не предпочел бы зайти к ней? – поинтересовался Майкл.

– Нет, я предпочел бы немного ее потревожить, – ответил его коллега.

Глава 4

Ее разложили на столе в комнате для допросов – штору, когда-то красивую, из плотного бархата табачно-коричневого цвета, подшитую и утяжеленную в двух углах нижнего края. В ее центре расплылось большое темное пятно, которое могло быть кровью, но Вексфорд уже убедился, что это была не кровь. Другие пятна появились позже, поверх этого, и создавалось впечатление, что первое пятно стало причиной того, что занавеску перестали использовать по назначению, и что после этого все последующие пятна на бархате уже не играли роли.

Дороти Сандерс смотрела на этот кусок бархата. Глаза ее блеснули, и когда она снова перевела взгляд на Вексфорда, он впервые заметил, что они имеют странный бледно-желтый цвет.

– Эта штора раньше висела на моей двери, – сказала женщина, а потом, не увидев никакой особенной реакции Вексфорда на ее долгий, ничего не выражающий взгляд, прибавила: – На ней еще сохранились крючки.

Старший инспектор продолжал стоять и наблюдать за ней, с ничего не выражающим лицом. Он лишь слегка кивнул с задумчивым видом. Бёрден хмурился.

– Откуда вы ее взяли? – спросила Дороти. – И что она здесь делает?

– Ею было накрыто тело миссис Робсон, – ответил Майкл. – Разве вы не помните?

Казалось, свидетельница получила удар током. Она отскочила назад и отдернула руки, словно ее пальцы прикоснулись к отбросам или к слизи. На лице ее вспыхнул темный румянец, а губы поджались. Женщина поднесла ладонь ко рту – характерный жест, подумал Вексфорд, – а потом отдернула ее, осознав, с чем ее рука только что соприкасалась. В тот момент старший инспектор получил представление о том, как эта медлительная, осторожная женщина способна превратиться в кричащее, обезумевшее создание, и впервые понял, что старик по имени Арчи Гривз, возможно, ничего не преувеличивал, рассказывая о ней.

– Вы раньше уже его трогали, миссис Сандерс, – сказал он. – Вы откинули его, чтобы посмотреть на ее лицо.

Дороти содрогнулась, вытянула вперед ладони и затряслась, как будто могла стряхнуть с себя руки и избавиться от них.

– Присядьте, миссис Сандерс, – предложил ей Весфорд.

– Я хочу вымыть руки. Куда можно пойти, чтобы вымыть руки?

Вексфорд не хотел, чтобы она убежала, но когда он снял трубку телефона, раздался стук в дверь и вошла констебль Мариан Бейлис. Она задала какой-то вопрос по текущим делам, а он кивнул в знак согласия и попросил:

– Проводите, пожалуйста, миссис Сандерс в дамский туалет.

Дороти привели обратно через пять минут, снова спокойную, с каменным лицом и свежей красной помадой на губах. Старший инспектор почувствовал за десять шагов запах жидкого мыла из туалета полицейского участка.

– У вас есть какие-то предположения, миссис Сандерс, по поводу того, как вашей шторой оказалась накрыто тело миссис Робсон? – поинтересовался он.

– Не я ее туда положила. В последний раз я ее видела, когда она находилась… – женщина заколебалась и продолжала, тщательно подбирая слова, – в комнате моего дома. Свернутая. На чердаке, они называют это чердаком. Возможно, мой сын поднимался туда – она могла ему зачем-то понадобиться, хотя он и не должен был этого делать… без моего разрешения. – Она мрачно нахмурилась.

Вексфорду раньше не приходила в голову такая возможность, но теперь пришла.

– Ваш сын живет вместе с вами, миссис Сандерс?

– Конечно, он живет вместе со мной. – Дороти говорила так, будто хотела сказать, что хотя, возможно, очень немногие взрослые дети, по причине общей развращенности или будучи сиротами, живут отдельно от родителей, такие ситуации весьма редко встречаются и вызывают недоверие и даже отвращение. Она говорила так, словно Вексфорд был испорченным невеждой, если считал иначе. – Конечно, он живет вместе со мной. А вы как считали?

– Вы уверены, что эта штора находилась в одной из комнат вашего дома? Она не могла лежать в багажнике вашей машины?

Свидетельница была неглупа. По крайней мере, соображала она достаточно быстро.

– Нет, если только он ее туда не положил, – ответила она. Кто скрывался за местоимением «он», было достаточно ясно. Дороти подумала, рассудила и кивнула. Она не из тех женщин, подумал Вексфорд с каким-то мрачным изумлением, которые готовы защищать своего ребенка даже ценой собственной жизни, независимо от того, преступник он или нет; не из тех женщин, которые скрывают разыскиваемого полицией сына или лгут, когда их допрашивают, насчет его местонахождения, которые считают сына не столько продолжением самой себя, сколько неизмеримо лучшим и более ценным человеком. – Наверное, он действительно положил ее туда, – добавила она, еще немного подумав. – Я заказала по каталогу настоящий чехол из нейлона для автомобиля. Из нейлона, или стекловолокна, или чего-то в этом роде. – Она имеет в виду заказ товаров по почте, решил старший инспектор. – Я выписала его добрых два месяца назад, но они не торопятся, эти люди. Наверное, ему надоело ждать.

Сандерс подняла на полицейского взгляд, заставив его в очередной раз круто изменить свою оценку человеческой натуры. На мгновение он почувствовал, что ничего не знает, что люди и их обычаи остаются для него такой же тайной, как всегда. По крайней мере, эта женщина выглядела человечной, говорила, как человек…

– Он не такой, как я, у него мало терпения, – продолжала она. – Он ничего не может с этим поделать. Наверное, он подумал, что просто возьмет с собой эту штору и воспользуется ею, когда наступят холода. Никого нельзя заставлять ждать вечно, правда? – Дороти бросила взгляд на свои наручные часы, вспомнив об этом устройстве для регистрации времени, когда говорила о задержках. Ее запястье напоминало моток проволоки с тонкой изоляцией.

Бёрден, шагая взад и вперед по комнате, подал голос:

– Это ваша машина. Но ваш сын пользуется ею?

– Это моя машина, – подтвердила свидетельница. – Я ее купила и заплатила за нее, я являюсь зарегистрированной владелицей. Но ему надо ездить на работу, не так ли? Я позволяю ему ездить на ней на работу, а потом, если хочу отправиться за покупками, он может меня отвезти и забрать из магазина. У него должно быть средство передвижения.

– Чем занимается ваш сын, миссис Сандерс? – продолжил расспрашивать ее Майкл.

Дороти была одной из тех, кто считает, будто все остальные хорошо знакомы с их частной жизнью и она не нуждается в пояснении, но демонстрируют возмущение, когда эти остальные обнаруживают знание, полученное благодаря чувствительности или интуиции.

– Он учитель, не так ли? – отозвалась она.

– Это вы мне скажите, – ответил Бёрден.

Ноздри Сандерс раздулись от отвращения.

– Он преподает в школе для детей, которые не способны сдать экзамены без дополнительных занятий.

Репетитор, сообразил Вексфорд. Вероятно, в школе Мюнстера в Кингсмаркхэме, на Хай-стрит. Его это немного удивило, и все же – почему нет? Клиффорд Сандерс, подумал он в свете этих новых сведений, должен быть одним из тех, кто жил дома, когда учился в университете, и ездил на занятия и обратно на автобусе. Было бы интересно узнать, верна ли эта догадка.

– Не на полной ставке, – произнесла Дороти, поразив обоих полицейских тем, что произнесла это тем же ровным, безразличным голосом. – Он бывает неадекватным.

– Что с ним не так? Он болен? – заинтересовался инспектор.

И женщина опять стала резкой и придирчивой.

– В наше время это называют болезнью. А когда я была молодой, это называлось отсутствием характера. – Темный румянец залил ее щеки, и они пошли пятнами. Сегодня женщина была одета в зеленое, в приглушенный темно-зеленый цвет, но туфли и перчатки у нее были черными. Когда ее румянец исчез, тусклый цвет морских водорослей, казалось, подчеркнул бледность ее кожи. – Вот где он был, не так ли, когда ему полагалось заехать за мной на автостоянку? Он находился у этого психиатра. Их называют психотерапевтами, но у них нет никаких дипломов.

– Миссис Сандерс, вы хотите сказать мне, что ваш сын находился на автостоянке в торговом центре «Баррингдин», когда вы там были? – уточнил Майкл.

В Дороти боролись разные чувства, скрытые сначала румянцем, а потом сменившей его бледностью, а также ширмой зеленого и черного цветов. Но она не собиралась выдавать их. Потребность защищать сына была не настолько ей чужда, как сначала подумал Вексфорд: он даже заметил, как страстно, недоверчиво, испытывая отвращение к себе, эта дама любит своего ребенка. Но, вероятно, она не смогла устоять перед искушением сделать выпад против профессии, которую не одобряла. Теперь она говорила с крайней осторожностью, и темп ее речи снизился, как в электронном устройстве, чтобы облегчить понимание.

– Он должен был находиться там, но его не было. Он приехал, и наша машина стояла там, но его… – она сделала паузу и тяжело вздохнула, – его там не было.

* * *

Дальше Сандерс объяснила, что хотела сказать, то и дело запинаясь. Сначала, когда она увидела машину и тело, то решила, что это Клиффорд лежит там мертвый. Она не видела покойницу, поскольку тело было накрыто, и, думая, что это ее сын, откинула коричневый бархат с его лица. Это был не Клиффорд, но она все равно испытала большое потрясение. Ей пришлось сесть в автомобиль и отдохнуть, прийти в себя. Сын собирался заехать за ней, как делал всегда по четвергам – всегда. Их договоренность оставалась прежней, хотя его расписание в школе могло меняться. Произнося эти слова, Дороти бросила взгляд на свои часы. Клиффорд отвозил ее в торговый центр, ехал на встречу со своим психотерапевтом, а потом возвращался за ней. Она не умеет водить машину. В этот четверг они договорились, что сын приедет на второй уровень автостоянки к шести пятнадцати. Оказавшись в торговом центре, она сделала прическу в салоне Сюзанны на верхнем этаже центра – еще одна неизменная привычка, – а затем сделала покупки и вернулась на автостоянку в двенадцать минут седьмого.

Испытав шок от вида мертвого тела, а потом немного придя в себя – Вексфорду с трудом верилось в такую ее слабость, – свидетельница пошла искать Клиффорда. Она ходила и искала его, и эти ее слова подтверждал Арчи Гривз. В конце концов она пошла к воротам для пешеходов.

– У меня был нервный срыв, – произнесла она, с одинаковым монотонным нажимом выговаривая каждое слово.

– Где тогда находился ваш сын? Нет, вам не нужно отвечать на этот вопрос, миссис Сандерс. Вы ему скажите, что он нас интересует, и нам придется поговорить с ним позже, – сказал Дороти Вексфорд. – Мы все сделаем перерыв, и он сможет подумать. Как вам такое предложение?

Женщина двинулась к двери, сказав, что кто-нибудь должен отвезти ее домой. Она двигалась, словно сомнамбула, или как будто скрывая почти все свои мысли и чувства – может быть, важные и поразительные. Миссис Сандерс была такой худой и жилистой, что можно было ожидать от нее быстрых движений, однако она двигалась так же медленно, как какое-то скользкое, шарообразное морское создание. Как только она вышла, Бёрдон сказал:

– Она хочет сказать, что он чокнутый?

– Я считаю, это зависит от того, насколько ты строг и… – Вексфорд с легкой улыбкой посмотрел на коллегу, – насколько несовременен. Он явно способен удержаться на своей работе, и водить машину, и вести нормально беседу. Ты это имеешь в виду?

– Ты же понимаешь, что не это. Судя по ее словам, он очень похож на роль кандидата в психопаты Лесли Арбел.

– «Наиболее явной особенностью характера является эмоциональная незрелость в самом широком и самом полном смысле этого слова. Такие люди импульсивны, беспомощны, не желают признать результаты опыта и не способны извлекать из них выгоду… – Вексфорд на мгновение замолчал, а потом продолжил: – иногда они могут приложить большие усилия, но у них совершенно отсутствует настойчивость, говорят правдоподобно, но неискренне, требовательны, но равнодушны к призывам о помощи, и можно быть уверенным только в том, что в них нельзя быть уверенным. Они верны лишь своей неверности, не имеют корней, непостоянны, мятежны и несчастны».

Бёрден приоткрыл рот.

– Это ты придумал?

– Конечно, нет. Это определение Дэвида Стаффорд-Кларка, данное психопату, – по крайней мере, часть определения. Я выучил его наизусть, потому что подумал, что оно может пригодиться, но не помню, чтобы оно когда-нибудь мне понадобилось. – Вексфорд ухмыльнулся. – И еще мне понравилась эта проза.

Выражение лица Майкла указывало на то, что он не знает, что такое проза.

– Думаю, оно очень полезное, – заметил он. – Хорошее. Мне понравилась эта часть: «Можно быть уверенным только в том, что в них нельзя быть уверенным».

– Оксюморон.

– Это еще одно психическое заболевание? – поинтересовался инспектор, и Вексфорд лишь покачал головой. Тогда Бёрден спросил: – Эта твоя цитата – так написано в книге? Можно мне ее прочесть?

– Я тебе одолжу свой экземпляр. Думаю, ее уже не издают: прошло лет двадцать с тех пор, как я ее прочел. Но ты не сможешь применить это к Клиффорду Сандерсу, знаешь ли. Ты с ним почти не разговаривал.

– Это можно исправить, – мрачно ответил Майкл.

* * *

Было темно, когда Вексфорд проехал по улице, на которой жил, и подъехал к своему дому. На дорожке к гаражу стояла машина «Порше» Шейлы. Полицейский ощутил маленький перебой в сердце и тут же упрекнул себя. Он очень нежно относился к своим дочерям, а Шейла была его любимицей, но на этот раз он не горел желанием ее видеть. Тихий вечер, вот что предвкушал старший инспектор: возможно, он станет последним спокойным вечером на долгое время, так как Вексфорд не верил в предсказание Бёрдена насчет несложности этого дела. А теперь ему предстоит тратить время не просто на разговоры, а на разговоры о серьезных вещах.

Эту первую вспышку огорчения вскоре сменило раздражение совсем другого рода. Шейла поставила свой автомобиль на дорожке, ведущей к гаражу, потому что полагала, что отец уже дома – она даже предположила, что это его выходной, как и должно было быть, и что его машина уже стоит в гараже. Теперь ему придется бросить автомобиль на улице. Что ж, возможность излить душу матери важнее всего. Вексфорд представил себе, как его дочь каждые десять минут говорит, что ей нужно бежать и переставить машину раньше, чем дорогой папочка приедет домой…

Эта мысль его развеселила, и он улыбнулся про себя, слыша внутри себя очаровательный, слегка задыхающийся голос Шейлы. Он ничего не скажет, решил Вексфорд, о тех статьях, где говорилось о перерезанной проволоке и о ее предстоящем разводе, он не скажет ни слова упрека и, конечно, не поделится своим разочарованием или огорчением, от которого помрачнеет ее лицо. Проходя мимо, полицейский слегка провел рукой по «Порше», по его длинному, сверкающему, почти горизонтальному заднему стеклу. Неужели она ездит на нем на демонстрации? Хотя это был всего лишь маленький «Порше», к тому же черный…

Может, она подойдет и поцелует его в щеку? Или проявит сдержанность? Знать это заранее было невозможно. Хозяин дома вошел с черного хода, прошел по коридору на кухню, повесил куртку и услышал, как ее голос в гостиной – голос Беатрис Санси, Антигоны, Норы Хелмер, а теперь еще и леди Одли – задрожал и умолк. Вексфорд вошел в комнату, и дочь сразу же бросилась к нему, в его объятия.

Поверх ее плеча он увидел слабую, саркастическую улыбку на лице Доры. Полицейский поцеловал Шейлу и, когда она расслабилась, отстранил ее от себя на длину вытянутой руки и спросил:

– Как ты?

– Ну, я не знаю, – хихикнула молодая актриса. – Не совсем. Не совсем в порядке. У меня ужасные неприятности. А мама меня презирает. Она ужасно ко мне относится.

Ее грустная улыбка показала старшему инспектору, что она говорит это не совсем искренне. Это было глупо, и Вексфорд всякий раз это понимал, но когда он смотрел на дочь вот так, то невольно снова любовался ее прекрасным, светлым, чувствительным личиком, ясными, как у ребенка, и такими же голубыми глазами. Но на самом деле они не были глазами ребенка. На левой руке Шейлы теперь не было обручального кольца, но она часто не надевала никаких колец, почти всегда оставляя свои экстравагантные одежды для появления на публике или в рекламе. Джинсы на ней казались поношенными, по сравнению с джинсами Бёрдена. Она надела голубой свитер такого же оттенка, как и джинсы, и нитку деревянных бус.

– Ты вернулся, дорогой, – сказала Дора, – и мы можем выпить вместе. Мне это точно необходимо. Собственно говоря… – Она тактично перевела взгляд с мужа на дочь, понимая, что им, наверное, нужно остаться на несколько минут вдвоем, – я сейчас принесу.

Шейла снова упала на стул, с которого вскочила.

– Ты не собираешься спросить меня, почему? – поинтересовалась она. – Почему, почему, почему, почему все это?

– Нет, – коротко ответил ее отец.

– Ты слепо веришь в правильность всего, что я делаю?

– Ты же знаешь, что это не так. – Вексфорду хотелось сказать о муже, которого она бросила, «мне нравился Эндрю», но он не стал этого делать. – О чем мы говорим, между прочим? О каком из твоих сенсационных поступков?

– Ох, папа, я должна была перекусить проволоку! Я это сделала не в приступе истерики и не по недомыслию, не для рекламы или в качестве вызова, ничего такого. Я должна была это сделать. Я так давно подготавливала себя к этому… Люди обращают внимание на мои поступки, видишь ли. Я имею в виду не только себя, я имею в виду любого в моем положении. Они как будто говорят: «Если Шейла Вексфорд делает такое, в этом, наверное, есть некий смысл. Наверное, в этом должен быть смысл, если такая известная личность, как она, это делает».

– Что же там случилось? – Старшему инспектору было искренне любопытно.

– Я купила кусачки в магазине «Сделай сам» на Ковент-гарден. Нас было десять человек, все – члены организации «Панда», сторонников активных действий в борьбе против ядерного вооружения, только я в ней была единственным известным человеком. Мы поехали в один городок в графстве Нортгемптоншир под названием Лоссингтон, поехали на трех машинах, в том числе на моей. Там база Королевских ВВС, где стоят устаревшие бомбардировщики. Значение этого места неважно, понимаешь – это жест…

– Конечно, понимаю, – нетерпеливо перебил Вексфорд.

– Там такая мрачная равнина с парой бетонных домиков и ангарами, а вокруг трава и грязь, и ржавая ограда, целые мили ограды. Она достаточно высокая, чтобы останавливать теннисные мячики, если играть внутри. Ну, мы все встали вдоль проволоки, и каждый из нас перекусил несколько проволочек, и большой кусок ограды отвалился. Потом мы поехали в ближайший город, в полицейский участок, вошли и рассказали им, что мы сделали, и…

Вошла Дора с напитками на подносе – пиво для Вексфорда, вино для себя и для дочери. Услышав последние слова, она сказала:

– Ты могла бы немного подумать о своем отце.

– Ох, папа, сначала мы собирались перекусить проволоку на базе ВВС в Майрингфорде, но я возражала – из-за тебя, потому что он на твоем участке. Я думала о тебе. Правда. Но я должна была это сделать, должна была – неужели ты не понимаешь?

На секунду гнев главы семейства одержал над ним верх.

– Ты не Антигона, как бы часто ты ее ни играла. Ты не Баньян. Не надо твердить, что ты должна была это сделать. Ты действительно веришь, что если вы перекусите проволочную ограду вокруг базы устаревших бомбардировщиков или чего-то вроде этого, это приведет к полному запрещению атомного оружия? Ты знаешь, я его не люблю, и думаю, никто его не любит – я вообще его боюсь. Когда вы с Сильвией были маленькие, меня мучил страх за вас. И если мирное время продержалось сорок пять лет, это ничего не значит, и уж конечно, это не значит, что оно продержится девяносто лет. Но я достаточно умен, чтобы не поверить, будто такие действия повлияют на правительство.

– Что еще мы можем сделать? – просто спросила Шейла. – Я часто думаю о том, что тоже не верю в это, но что еще мы можем сделать? Они все считают, что запрет на ракеты дальнего радиуса действия все решит, но они избавляются от менее чем десяти процентов мирового арсенала. Альтернатива этому – впасть в апатию и притвориться, будто все проблемы решены.

– Ты хочешь сказать, что «для торжества зла нужно только, чтобы хорошие люди ничего не делали»? – спросил Вексфорд.

Но тут Дора резко вмешалась в их спор, спросив:

– Или ты хочешь сказать, что между сигналом тревоги и взрывом бомбы у тебя будет десять минут, и ты успеешь поздравить себя с тем, что не вела себя как страус?

Шейла выпрямилась и некоторое время молчала. Казалось, что замечание матери не тронуло ее – словно она вообще его не услышала. А потом девушка заговорила очень тихо:

– Если ты человек, ты должен выступать против атомного оружия. Это… нечто вроде определения. Как… как «млекопитающие кормят своих детенышей грудью» и «у насекомых шесть ног». Определением человека является следующее: это тот, кто ненавидит атомное оружие, боится его и хочет избавиться от него. Потому что оно – зло, оно – это современный эквивалент дьявола, антихриста, оно – это все, что нам дано знать об аде.

После этого, как Вексфорд заметил жене, когда Шейла вышла, чтобы сделать некий таинственный секретный телефонный звонок, больше говорить было не о чем. Пока, во всяком случае. Дора вздохнула.

– Она говорит, что Эндрю – из правого крыла, что его интересует только капитализм и у него нет никакой внутренней жизни.

– Надо полагать, все это она знала до того, как вышла за него замуж, – сказал старший инспектор.

– Она больше не влюблена, а это всегда меняет дело.

– Мы живем скорее в идеалистическом обществе, а не в обездоленном. Ожидают, что люди должны любить своих партнеров всю жизнь или порвать с ними и начать жизнь сначала. Ты все еще любишь меня?

– Ох, дорогой, ты знаешь, что я очень тебя люблю, я тебе предана, я бы без тебя пропала, я…

– Вот именно, – со смехом сказал ГЛАВА семьи и вышел, чтобы взять себе еще бутылку пива.

* * *

Ничего не было сказано насчет того, останется ли Шейла ночевать. Она приехала в четыре часа и при обычных обстоятельствах уехала бы в Лондон часов в девять – до него было около часа езды. Но после разговоров по телефону девушка передумала – по крайней мере, так казалось. Она вернулась в гостиную с довольным видом, выглядя более веселой, чем все время после приезда домой Вексфорда, и заявила, что если мать с отцом не возражают – и это с уверенностью всегда любимого ребенка, который никогда не сталкивался с возражением родителей, – она останется у них до завтра и, может быть, даже уедет только после ланча.

– Только мама из всех, кого я знаю, до сих пор готовит ростбиф и йоркширский пудинг на ланч в воскресенье, – добавила Шейла.

Вексфорд решил, что сейчас вопрос о том, где она живет, едва ли можно счесть вмешательством в ее дела, но поборол в себе желание сказать, как ему всегда нравился дом в Хэмпстеде.

– Мне пришлось оттуда уехать, – рассказала его любимица. – Не могла же я продолжать жить на Дауншир-Хилл, в доме Эндрю, за который он заплатил, а его выгнать! Кто-то сказал ему, что дом стоит два миллиона. – Она села на пол, обхватив руками колени. – Такие деньги не для меня. Я сняла квартиру в Блумсбери, на Корэм-Филдз, и она мне подходит, она даже весьма роскошная. – Девушка сверкнула улыбкой в сторону отца. – Тебе понравится.

У Доры на коленях лежала «Радио таймс».

– Сейчас начнется «Леди Одли», – сказала она. – Я не хочу пропустить серию, так что, если тебе не нравится смотреть на себя, придется отправить тебя спать.

– Ох, мама! Ты и вправду воображаешь, что я ее не видела? Я не против того, чтобы еще раз посмотреть ее вместе с тобой, но я, конечно, видела трейлер. Послушай, я только должна сбегать на улицу и переставить свою машину, чтобы папа загнал свою в гараж. Нет, я передвину свою машину, а потом загоню его. Неважно, если я пропущу начало…

– Я переставлю машины, – вмешался Вексфорд. – У нас еще пять минут. Дай, пожалуйста, ключи, Шейла.

Дочь выудила ключи из кармана джинсов. Автомобиль старшего инспектора был широковат для гаража, и он предложил это не столько из альтруизма, сколько из опасения, что она поцарапает его новый «Монтего». Дора включила телевизор. Ветер стих, ночь была темной, тихой и довольно туманной, и все уличные фонари окружал желтый ореол. Между садом и пустым соседним участком, который так и не застроили, забор накренился, а местами даже лег на цветочную клумбу, куда его повалил ветер. Последние несколько листьев на вишне на лужайке перед домом сморщились от ранних морозов, но все еще цеплялись за почти голые ветки. Опавшие же листья лежали повсюду; темные и мокрые, они почерневшим ковром укрывали дорожку и тротуар. Кто-то нашел вязаную цветную детскую варежку на этом ковре из листьев и положил ее на низкую стенку. На улице было пусто, а в окне эркера на противоположной стороне улицы, между темными вечнозелеными кустами, вытянувшимися наподобие часовых, и между открытыми шторами было видно, как сияние голубого экрана вдруг стало цветным, и его заполнил крупный план лица Шейлы.

Дочь Вексфорда не заперла свой «Порше», так что он просто открыл дверцу и сел за руль. По иронии судьбы, его гораздо более дешевый и менее престижный автомобиль имел автоматическую коробку передач, а на этой машине стояла механическая. Можно было предположить, что Шейле так больше нравится. «Монтего» принадлежала старшему инспектору только шесть месяцев, и это был первый автомобиль с коробкой-автоматом, какой у него когда-либо был, но он все равно уже почти забыл, как отпускать сцепление и передвигать ручку. До такой степени забыл, что, включив зажигание, не заметил, что оставил машину на малой скорости. Она подпрыгнула – этот спортивный автомобиль брал с места, как норовистая лошадь, – и заглохла. Вексфорд усмехнулся про себя. Прощай его убеждение, что он более осторожный водитель! Еще два дюйма, и «Порше» врезался бы в двери гаража.

Полицейский поставил рычаг на нейтраль и еще раз завел мотор. Держа ногу на педали сцепления, он начал включать заднюю передачу – и вдруг почувствовал нечто странное, какое-то необъяснимое ощущение необычной настороженности, живости. Словно он снова стал молодым юношей, обладающим энергией и беззаботностью молодости. Казалось, какой-то укрепляющий эликсир хлынул по его жилам. В эту сырую, темную ночь, когда он так устал в конце длинного, тяжелого дня, к нему на миг вернулось обновление молодости и силы, пружинистость мышц и нервов, как у молодого спортсмена.

Все это продолжалось всего несколько мгновений, оказавшись лишь вспышкой – и одновременно пронзительным лучом озарения. Услышал ли он что-нибудь? Тиканье механизма, похожего на часовой, – или это было воображение, какая-то вибрация у него в мозгу? Рычаг встал в положение задней передачи, щелкнул, и полицейский, сам не зная почему, ни секунды не раздумывая, распахнул дверцу автомобиля и изо всех сил выбросился горизонтально наружу, а позади него что-то взревело, произошло землетрясение, и раздался самый громкий и яростный взрыв, какой он когда-либо слышал.

Это произошло одновременно, все это – взрыв бомбы, прыжок из обреченной машины и резкая, слепящая боль, когда он врезался головой во что-то холодное, вертикальное и твердое, как железо.

Глава 5

После того как Дороти Сандерс отвезли домой, Бёрден собирался заехать к Айрлендам в Майрингфорде. Но он уже опоздал и не успел бы увидеть, как его сына укладывают спать, опоздал и не смог бы насладиться (как однажды выразился Вексфорд) «привлекательными особенностями, вполне обычными для детей двух или трех лет, неправильными звуками, серьезным стремлением сделать все по-своему, множеством хитрых уловок и шумным поведением». Жена ожидала Майкла позже, и в доме наверняка было полно гостей из числа родственников.

Вместо этого, минут через десять, не оповещая миссис Сандерс о своих намерениях, инспектор последовал за ней. Что-то во внешности и поведении ее сына подсказывало ему, что этот молодой человек не из числа тех, кто выходит из дома в субботу вечером. И действительно, Клиффорд сам открыл ему дверь. Лицо молодого человека было замкнутым, похожим на маску и лишенным выражения, а кроме того, слегка одутловатым. Он говорил безжизненным голосом и не выказал никакого явного удивления еще одним визитом полицейского. Бёрдену он почему-то напоминал пса, который когда-то жил у его соседа. Этот сосед необычайно гордился покорностью, полным послушанием и даже раболепием, с которым его собака реагировала на его суровое воспитание. И однажды, без предупреждения, даже без видимого изменения в поведении, пес набросился на ребенка.

Но Клиффорд, кажется, правильно все понял и провел инспектора в заднюю комнату, куда во время предыдущего посещения инспектора вместе с Вексфордом он удалился смотреть телевизор. Однако его мать открыла дверь в гостиную и пригласила их своим медленным, хриплым голосом войти, так как полицейский не может сказать ее сыну ничего такого, чего она не должна слышать.

– Я пока немного побеседую с мистером Сандерсом наедине, если не возражаете, – сказал Бёрден.

– Я возражаю. – Дороти вела себя грубо, но в ее поведении даже не было вызова – это была бескомпромиссная, откровенная грубость, и она смотрела прямо в глаза собеседника. – Нет никаких причин, по которым я не должна присутствовать. Это мой дом, и я буду нужна, чтобы правильно изложить факты.

Клиффорд при этом не покраснел и не побледнел – он даже не поморщился. Парень просто уставился прямо перед собой, словно думал о чем-то очень печальном. Давно, очень давно, Майкл понял, что нельзя позволять людям взять верх над собой. Адвокатам – да, иногда это неизбежно, но не людям без специального образования.

– В таком случае я попрошу вас поехать со мной в полицейский участок, мистер Сандерс, – заявил инспектор.

– Он не поедет. Он болен, у него простуда, – парировала женщина.

– Жаль, но вы не оставляете мне выбора. У меня здесь машина, мистер Сандерс. Не хотите надеть пальто? Ночь ненастная и сырая.

Дороти уступила: она ушла в свою комнату, из которой только что вышла, и громко хлопнула дверью, не потому что рассердилась, а с определенным расчетом. Бёрден не принимал избитую истину, что грубияны уступают, если им оказывают сопротивление, но тем не менее он давно понял, что обычно это правда. Извлечет ли Клиффорд пользу из его примера? Вероятно, нет. Для него все зашло слишком далеко, ему необходима более профессиональная помощь. И именно об этом инспектор задал ему первый вопрос, когда они уселись в мрачной столовой, где стояли только стол, твердые стулья с прямой спинкой и телевизор. На одной стене висело зеркало, на другой – большая, темная, очень плохая картина маслом, изображающая парусник в бурном море.

– Да, я хожу к Сержу Олсону. Он занимается чем-то вроде юнговского психоанализа, – рассказал молодой человек. – Вам нужен его адрес?

Бёрден кивнул и записал адрес психолога.

– Можно спросить, зачем вы ходите к… доктору Олсону, правильно? – поинтересовался он.

Клиффорд, у которого не проявлялось никаких признаков простуды, приписываемой ему матерью, смотрел на зеркало, но не на то, что в нем отражалось. Инспектор готов был поклясться, что он не видит своего собственного лица.

– Мне нужна помощь, – ответил парень.

Что-то в неподвижности его фигуры, его застывшей позе и мрачности его взгляда удержало Бёрдена от развития этой темы. Вместо этого он спросил, был ли Клиффорд у психотерапевта в четверг во второй половине дня и в котором часу ушел оттуда.

– Я обычно хожу к нему в это время, с пяти до шести, – ответил Сандерс. – Мама сказала мне – вы знали, что я был на автостоянке. То есть что я поставил там машину.

– Да. Почему вы не сказали нам об этом с самого начала?

Молодой человек перевел взгляд не на лицо Бёрдена, а на середину его грудной клетки. И когда он ответил, полицейский узнал эти выражения, эту манеру речи: люди, проходящие лечение, какими бы заторможенными, сдержанными и встревоженными они ни были, неизбежно подхватывают эту манеру. Он уже слышал такое раньше.

– Я почувствовал угрозу, – сказал Клиффорд.

– Что вам угрожало?

– Я бы хотел сейчас поговорить с Сержем. Если б меня хоть как-то предупредили, я бы постарался назначить с ним встречу и обсудить это с ним.

– Боюсь, вам придется удовольствоваться мной, мистер Сандерс.

На секунду Бёрден испугался, что сейчас столкнется с полным молчанием, против которого даже опытный детектив почти бессилен. Теперь с той стороны, где находилась миссис Сандерс, доносились какие-то звуки. Она была на кухне, ходила по ней, издавала ненужный шум, со стуком ставила посуду и хлопала дверцами буфета, вместо того чтобы закрыть их тихо. Чем бы хозяйка дома там ни занималась, она хотела помешать их беседе. Майкл поморщился, когда что-то разбилось: она выронила какой-то предмет на каменный пол. А затем он услышал другой звук – инспектор к тому моменту поднялся на ноги и стоял у окна, – и это был очень далекий грохот взрыва. Он замер неподвижно, приложив ухо к стеклу, и прислушивался к затихающему эху, но перестал думать об этом, когда Клиффорд заговорил:

– Я попытаюсь рассказать вам, что произошло. Мне следовало рассказать вам раньше, но я чувствовал угрозу. Я и сейчас ее чувствую, но будет еще хуже, если я вам не расскажу. Я ушел от Сержа и поехал на автостоянку, чтобы забрать мать. Я увидел, что там лежит мертвый человек, еще до того, как поставил машину. Я пошел посмотреть на него, то есть после того, как поставил машину, – потому что я собирался вызвать полицию. Было понятно, что этого человека убили. Я с самого начала это понял.

– В котором часу это было?

Парень пожал плечами.

– О… вечером. В начале вечера. Мама хотела, чтобы я приехал туда в четверть седьмого. Думаю, это произошло раньше – должно было произойти раньше, потому что ее там не было, а она никогда не опаздывает.

– Почему вы не вызвали полицию, мистер Сандерс?

Молодой человек посмотрел на картину на стене, а потом – на темное, блестящее окно. Бёрден видел его отражение в стекле – бесстрастное, можно сказать, лишенное любых чувств.

– Я подумал, что это моя мать, – ответил его собеседник.

Майкл оторвал взгляд от отражения в темном стекле.

– Что?

Терпеливо, тяжело, почти полным грусти голосом, Клиффорд повторил сказанное:

– Я подумал, что это моя мать.

А она подумала, что это ее сын. Что не так с ними обоими, если каждый из них ожидал найти другого мертвым?

– Вы подумали, что миссис Робсон – это ваша мать? – Между этими двумя женщинами было некоторое сходство, с удивлением подумал Бёрден, то есть чужому человеку оно могло почудиться. Обе были пожилыми, худыми и седыми, на них была одежда почти одинакового цвета… Но чтобы сын одной из них мог их перепутать?..

– Я понял, что это в действительности не моя мать, – рассказывал тем временем этот сын. – Ну, после первого потрясения – понял. Не могу объяснить, что я чувствовал. Я мог бы рассказать Сержу, но вы, мне кажется, не поймете. Сначала я думал, что это моя мать, потом понял, что это не она, а потом подумал, что кто-то это делает, чтобы меня… шокировать. Я подумал, они положили это туда, чтобы меня достать… Нет, не совсем так… Я же говорю, что не могу объяснить. Могу только сказать, что это заставило меня запаниковать. Я решил, что это какой-то ужасный розыгрыш, которым меня преследуют, но понимал, что этого не может быть. Я понимал и то и другое одновременно. Я был совершенно сбит с толку… Вы не понимаете, правда?

– Я бы не сказал, что понимаю, мистер Сандерс. Но продолжайте.

– Я сказал, что запаниковал. Моя Тень полностью завладела мною. Я должен был выбраться оттуда, но не мог просто оставить это лежать там вот так. Другие люди увидят, как я увидел. – Теперь лицо Клиффорда залилось темной краской, и он крепко сжал кулаки. – У меня была старая штора в багажнике, которой я накрывал лобовое стекло в холодную погоду. Я накрыл ее этой шторой. – Он вдруг закрыл глаза – плотно сжал веки, будто хотел лишиться зрения, ослепить себя. – Тело не было накрыто, когда я его нашел, тогда не было. Я его накрыл, а потом ушел, убежал. Я бросил машину и выбежал из автостоянки. Кто-то был в лифте, поэтому я побежал по лестнице. Я направился домой, выбежал на улицу сзади, а потом побежал домой.

– Вам тогда не пришло в голову, что следовало бы позвонить в полицию?

Парень открыл глаза и выдохнул воздух. Бёрден повторил свой вопрос, и Клиффорд ответил уже с некоторым отчаянием в голосе:

– Какое это имело значение? Кто-нибудь им позвонит, я это понимал. Необязательно я.

– Вы вышли через ворота для пешеходов, полагаю. – Инспектор вспомнил показания Арчи Гривза о том «бегущем мальчике», которого он принял за испуганного воришку. И еще вспомнил, что сказал тогда Вексфорд насчет топота ног по ступенькам лестницы на автостоянке. В том лифте спускался сам Вексфорд.

– Вы бежали до самого дома? – спросил Майкл. – Это почти три мили.

– Конечно.

В голосе Сандерса зазвучало презрение, и Бёрден оставил эту тему.

– Вы были знакомы с миссис Робсон?

На лице Клиффорда опять появилось отсутствующее выражение, и цвет его стал прежним – землисто-бледным. Парень ни разу не улыбнулся – трудно было даже представить себе, какой может быть его улыбка.

– Кто такая миссис Робсон? – спросил он.

– Бросьте, мистер Сандерс. Вам это хорошо известно. Миссис Робсон – это та женщина, которую убили.

– Я вам уже сказал, что думал – это моя мать.

– Да, но когда вы поняли, что это не она?

Молодой человек в первый раз посмотрел Бёрдену в глаза.

– Я больше не думал. – Это был поразительный ответ. – Я вам же сказал – я не думал, я запаниковал.

– Что вы только что имели в виду, когда упомянули вашу «тень»? – задал инспектор еще один вопрос.

Неужели Клиффорд Сандерс посмотрел на него с жалостью?

– Это отрицательная сторона личности, не так ли? Сумма наших нехороших качеств, которые мы хотим скрыть.

Совсем не удовлетворенный тем, что он узнал, и считая все поведение этого человека и большинство его высказываний непонятными и даже угрожающими, Бёрден решил, тем не менее, отложить дальнейший разговор до следующего дня. Однако именно в тот момент в нем зародилась решимость, и он твердо вознамерился добраться до дна больного сознания Клиффорда и до тех мотивов, источником которых оно было. Поведение юноши было крайне подозрительным, и даже более того – неискренним. Этот человек пытался поставить его, Майкла, в глупое положение; он считал, что его интеллект превосходит интеллект полицейского. Бёрдену было знакомо такое отношение и та реакция, которую оно у него вызывало – Вексфорд называл ее «занозой в плече», – но его невозможно было убедить, что оно неоправданно.

Поговорив с Клиффордом, инспектор побеседовал в гостиной с суровой и мрачной Дороти Сандерс, но все его попытки узнать, была ли знакома миссис Робсон с их семьей, ни к чему не привели. Сын Дороти принес корзину с углем, развел огонь, который почти не поднял температуру в комнате, вышел и вернулся с пахнущими мылом руками. И мать, и сын утверждали, что миссис Робсон им неизвестна, но у Бёрдена возникло странное ощущение, что Дороти действительно не знала ее, а вот Клиффорд лгал или, по крайней мере, избегал правды по какой-то своей, неясной причине. С другой стороны, этот парень мог убить и без мотива – или без такого мотива, который был бы понятен разумному человеку. Например, что, если все было иначе: он увидел не мертвое тело, подумав, что это его мать, а встретил живую женщину, которая напомнила ему Дороти в ее худших проявлениях, и по этой причине убил ее?

Покинув их дом, Бёрден проехал дальше по узкой дороге, которая, как он теперь вспомнил, называлась Ясеневой аллеей, хотя это нигде не было написано. Дом Сандерсов, вероятно, назывался «Ясеневой фермой». Но когда эти мысли промелькнули в голове полицейского и когда он подумал, что у этой семейки, по-видимому, нет соседей, он подъехал к бунгало, стоящему чуть поодаль от дороги, и на ржавой вывеске, прикрепленной к воротам из кованого железа, увидел название «Ясеневая ферма». Это он разглядел при свете своих фар. Сам жилой дом тонул в темноте, но когда Майкл остановился, не выключая двигателя и не приглушив фары, в доме зажегся свет и в окне появился мужчина.

Бёрден дал задний ход и начал разворачивать машину – длительный процесс в этом узком проходе. Снова развернувшись в сторону Кингсмаркхэма, он бросил взгляд направо и, вздрогнув – скорее от неожиданности, чем от страха, – увидел, что тот человек вышел из дома и стоит на крыльце, глядя на его машину, а рукой сжимает ошейник устрашающего на вид ретривера. К этому моменту весь дом с двумя амбарами и высокой силосной башней за ним – явно нынешнее жилье фермера – сверкал огнями. Майкл тронулся с места. Он бы не удивился, услышав за своей спиной выстрел из обреза или увидев, как пес яростно гонится за машиной. Но ничего не случилось: вокруг была темнота и тишина, которую нарушали лишь крики сов.

* * *

Новость о Вексфорде настигла Бёрдена до ужаса странным образом. Из-за своей спешки и въедливости, как он потом осознал, инспектор вел себя как какой-то молодой, амбициозный фараон, вместо того чтобы наслаждаться своим выходным днем. Конечно, дело было в том, что в этот день он вряд ли отдохнул бы вместе с требовательной матерью Дженни, ее тетушками и самой Дженни, бегающей верх и вниз по лестнице. Даже если б инспектор заглянул в воскресную газету перед тем, как уехал из Майрингфорда, он прочел бы только комментарии о последних драматических событиях в посольстве Израиля: там бы ничего не было сказано о бомбе в машине его коллеги. Взрыв произошел слишком поздно вечером. А поскольку в доме было полно гостей, никто не смотрел телевизор в субботу вечером.

Перед выездом Майкл позвонил Ральфу Робсону, но ему ответила Лесли Арбел, которая согласилась принять его, хотя и сказала, что ей непонятно, зачем, так как они с дядей не могут сказать ему абсолютно ничего нового. Поднимаясь по дороге к Хайлендз, инспектор говорил себе, что ему предстоит бессмысленный разговор и что совершенно очевидно, что ему надо было подождать следующего дня и проконсультироваться с отделом социального обслуживания при городском совете Кингсмаркхэма. Возможно, они не хранят сведений о тех, на кого в прошлом работали их помощницы по дому, но могут с большей вероятностью, чем Ральф Робсон, подсказать что-то и выдвинуть какие-нибудь предположения.

По причине плохого самочувствия, на котором настаивала племянница, вдовец до сих пор оставался в домашнем халате. Даже за такое короткое время он заметно постарел, стал еще больше хромать и еще сильнее сгорбился. Он сидел у газового камина с маленьким круглым подносом на коленях, затейливо расписанным дикими птицами невероятной расцветки. На подносе стояли чашка чая и тарелка с глазированным печеньем. Едва девушка проводила Бёрдена в комнату – сегодня утром она была одета в нечто вроде розового шелкового брючного костюма, состоящего из топа типа саронга и шальвар, и розовые туфли на высоких каблуках, – когда раздался звонок в дверь, и явилась еще одна гостья. Лесли Арбел без колебаний впустила ее в дом, хотя, наверное, понимала, что Бёрден хотел поговорить с ее дядей наедине. Это пришла соседка из дома напротив, которую они с Вексфордом видели из окна. Ее звали миссис Яго, если Майкл правильно расслышал, как Робсон пробурчал это имя.

Причина ее визита была обычной для времени траура. Соседка пришла узнать, не может ли она чем-нибудь помочь, например, сходить за покупками, добавив, что может сделать это на следующий день, когда Лесли уедет. Бёрдена она не очень заинтересовала: он лишь заметил, что это была крупная, полная женщина, слишком пухлая, темноволосая и румяная, и говорила она с сильным акцентом, который навел его на мысль о Центральной Европе. По крайней мере, у нее хватило такта или здравого смысла понять, что полицейскому нужно остаться с хозяевами наедине, и она ушла, как только Ральф сказал, что примет ее предложение, и спросил, не затруднит ли ее зайти снова завтра утром.

Едва закрылась входная дверь, и Арбел прошла мимо зеркала, бросив в него непременный взгляд, как Робсон заговорил:

– Пора им что-то для нас сделать. Теперь их очередь, всех их. Если вспомнить, что моя жена делала для всех на этой проклятой улице – она не щадила себя, ей ничего не было трудно сделать. Стоило ей только услышать, что кто-то плохо себя чувствует, как она бежала туда узнать, чем может помочь. Особенно старикам. По-моему, она одна делала больше добрых дел, чем все эти люди из так называемого социального обслуживания. Разве я не прав, Лесли?

– Она делала гораздо больше добрых дел, чем моя «добрая тетушка» из журнала, – подтвердила его племянница. – Ну, она и сама была кем-то вроде такой тетушки, правда? Я всегда так ее называла – в шутку, конечно.

Озадаченный Бёрден переспросил:

– Ваша добрая тетушка?

– Люди делились с ней своими бедами, – ответил вместо девушки Робсон, кивнув на девушку. – Она работает, – продолжал он с гордостью, – помощницей «доброй тетушки» в журнале. В журнале «Ким». Эта страница посвящена проблемам – знаете, все эти письма от читателей об их бедах, на которые отвечает «добрая тетушка» и дает им советы. Лесли – ее ассистентка.

– Секретарша, дядя, – поправила Арбел.

– Ты больше, чем чертова секретарша, насколько я знаю. Ты вроде правой руки. Я думал, что вы все это знаете, – вновь повернулся старик к Бёрдену.

– Нет, – покачал тот головой. – Нет, я не знал. Ваша тетя – я имею в виду вашу настоящую тетю, миссис Робсон, – как я понял, она работала помощницей по дому от муниципального совета. Вы не вспомните имена некоторых людей, на которых она работала?

Он адресовал этот вопрос в равной степени и Ральфу, и его племяннице, и хозяин дома сразу же запротестовал:

– Помощницы по дому не работают на кого-то. У них нет работодателей, у них есть клиенты. Они скорее социальные работники.

Сделав над собой усилие, Бёрден терпеливо с этим согласился. Ему пришлось выслушать Робсона, который описывал, как его жена выполняла свои обязанности социального работника в домах, похоже, всех престарелых, больных и неимущих жителей Кингсмаркхэма. Их имен, тем не менее, он вспомнить не мог. Вдовец перечислил те услуги, которые его жена оказывала бесплатно соседям, и это напомнило ему о магазинах, и следом – о двух пакетах с продуктами, которые оставили у себя полицейские. С некоторой язвительностью в голосе он произнес:

– Полагаю, вы скажете, что у вас после неприятностей вчерашней ночи и так достаточно хлопот, чтобы думать о таких мелочах.

– Неприятностей вчерашней ночи? – переспросил Майкл.

– Бомбы в машине. Одного из ваших парней взорвали, не так ли?

Лесли Арбел прибавила:

– Того, который был здесь вместе с вами, – по крайней мере, так я поняла из телевизионных новостей. Уверена, что они назвали его имя.

Привычка не показывать свои чувства бывает полезной. И шок действительно ошеломляет. Бёрден теперь вспомнил тот глухой взрыв вдалеке, который он слышал вчера вечером, когда стоял возле французских окон в столовой Сандерсов. Какое-то чувство гордости, понимание, что это было бы неправильно и он потом пожалел бы об этом, удержало его от дальнейших расспросов Робсона и его племянницы. Но шок поверг его в ступор: он почти автоматически встал, произнеся обычные фразы, ответы на которые потом никак не мог вспомнить. Инспектор также сознавал – и это он запомнил, – что дядя с племянницей смотрят на него с любопытством и с легким – возможно, лишь воображаемым – злорадством.

Ральф что-то еще говорил о своих покупках, что-то насчет того, что они ему нужны до того, как он даст соседке, миссис Яго, список новых покупок, а затем Бёрдену удалось удрать. Он сдерживался, чтобы не броситься бегом к машине до тех пор, пока дверь не захлопнется за розовым шелком и высокими каблуками Лесли Арбел. После этого он побежал.

Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию книги.