Если жизнь и рассудок дороги вам, не выходите на болота в ночное время, когда силы зла властвуют безраздельно.
Артур Конан-Дойл. Собака Баскервилей
Глава 1. Доцент
Ах, мама,
Какая драма!
Зашла в Овальный кабинет –
А там Обама, –
бойкие женские голоса вытащили меня из дурного сна.
Там я лежал пластом на операционном столе, а сверху колдовали двое в резиновых фартуках. Плотный курчавый брюнет распиливал «болгаркой» мой череп, а немолодой красавец-атлет с ослепительно белой шевелюрой руководил операцией.
– Осторожнее, мозг не задень. Подцепил? Вытаскивай. Держи-ка. Да аккуратней внедряй, аккуратнее. Закрывай и заклеивай. Волосы ему причеши. Всё, закончили.
– Белый, зачем? – спрашивал я блондина.
– Тебе знать не положено. Операция засекречена, гриф «АС» – абсолютно сугубо, – и, уже брюнету. – Активируй.
В уши ворвался бешеный рёв и грохот – и я проснулся.
А наяву ещё гаже. Мы с дочкой угодили в огромную каменную пещеру; из глубины выскочил чёрный хищник – за нами началась охота. Я рвал Катюшку за собой, но плотный, как вода, воздух туго пеленал ноги и руки.
Радио хрюкнуло и завершило прерванный шлягер:
…Зашла в Овальный кабинет – А там Обама.
– Вы слушали хит сезона «Овальные страдания» в исполнении группы «Кузькина мать».
Да ведь и хищник – тоже сон!
Поезд затормозил. Июльское утреннее солнце бьёт прямо в окно.
– Граждане пассажиры! – чеканный голос вконец развеял дремоту. – Наш поезд находится в шлюзе. В Большую Зону прибываем через тридцать минут. Прослушайте правила поведения в Би Зед.
Радио замолчало, будто подыскивая нужные слова, и вновь ожило.
– Правило первое. Командированные на один день должны покинуть Большую Зону засветло. В противном случае Российская Федерация не отвечает за вашу жизнь и здоровье. Правило второе. Прочие прибывшие в Би Зед руководствуются понятиями Большой Зоны. В противном случае ваша безопасность не гарантируется. Приготовьте вещи к досмотру.
Кто бы сказал – не поверил: трёх часов не пройдёт – и я нарушу главные понятия Большой Зоны. А заодно и серьёзные статьи Уголовного кодекса.
Дверь открылась, в купе заглянула светленькая проводница с овальным бейджиком на высокой груди: «Наталья. 2.000».
Две тысячи – чего? Часов трудового стажа? Ладно, без интереса, сегодня же обратно.
– Распишитесь за ознакомление с правилами, – Наталья протянула журнал. – Прошу сдать гаджет.
– А линейка логарифмическая дозволяется?
– Пожалуйста, – улыбнулась. – И даже калькулятор не грех.
А девочка с юмором, на Катюшку похожа.
* * *
– Папуль, я не хочу, чтобы ты ехал.
– Всё будет хорошо, Катёнок. Там ведь тоже люди.
– Нет, преступники. И ещё говорят, оттуда не все возвращаются. Уедет человек – и пропал, никаких следов.
– Так бывает, но редко. Ведь я всего на день. Даже вторые очки не беру, для близи.
– Пап, у меня предчувствие…
– Доча, я вернусь, вернусь обязательно.
– Обещаешь?
– Век свободы не видать.
Двадцать тысяч нужны прямо сейчас, ей на операцию. И два раза в год по пять штук – на лекарства и санаторий, чтоб исключить рецидивы. Слава богу, тема в Би Зед подвернулась, на Материке такие деньги нынче не взять.
За окном проплывает глухая бетонная стена со свёрнутой спиралью колючкой.
* * *
На станции меня ждали.
– Добро пожаловать в каменный век, – похожий на колобка мужичок в синем комбинезоне протянул руку. – Пухлый.
– Александр…
– Хренушки. Будешь Доцентом, на весь день. Так решили. Ну, пошли.
Он заглянул в глаза:
– Я, между прочим, тоже кандидат наук. А здесь по контракту, из пяти лет полгода осталось. Но я хочу продлить.
– На пять лет – добровольно?
– А что делать? Жена больная, детей трое. На Материке-то нынче не заработаешь. А нам каждый год полсотни надо.
– Пятьдесят штук? Рашенбаксов?
– Да я здесь больше имею, только расходы, туда-сюда.
Пухлый отстал и, нагнав меня, подкатился с другой стороны.
– Не сегодня-завтра и тут всё схлопнется. И что тогда делать, ума не приложу. Смотри, Доцент, вот наши кормильцы. ЭР-заводы.
– Господи, ну и монстры. А почему трубы-то лиловые?
– Другой краски не было. Во-он «лисий хвост», видишь? Последний дымит, остальные уже на приколе.
– А что случилось?
– Доцент, а чего ты меня не называешь никак? Говори «ты», здесь так принято.
– Хорошо, Пухлый.
– Что стряслось, спрашиваешь? Китайцы свои редкие земли на рынок выбросили. Цены обрушились, наши заводы крякнули. Вон, один-одинёшенек в полную-то силу работает.
По обеим сторонам безлюдной улицы уныло тянулись бараки.
– Слушай, Доцент. Мы, учёные, должны держаться друг за друга. А эти, – он кивнул на бараки, – они чужие. Говорить наловчились складно, а по сути-то – звери. Спиной к ним лучше не поворачиваться.
– А вообще здесь как?
– Херово.
– Ну хоть что-то хорошее имеется?
– Ага. Бабы.
– ?!
– Их тут мало, да. Зато всё проще, никаких церемоний. Баба, она ведь тоже человек, самой хочется. Так чего стесняться?
– В смысле? А если ты не по душе?
– Тогда деньги. Много – перевесят. Ты к нам надолго? А, ну да. Не поймёшь, не успеешь.
Мы забрали влево, в узкий серенький переулок; показался бетонный куб, совсем без окон и дверей, и снова мы очутились на пустынной улице.
– Пухлый, а что за слухи про командированных и контрактников?
– Слухи?
– Мол, исчезают люди.
– Очкуешь? – он засмеялся, обнажив гнилые зубы. – Не ссы, Доцент. Кто пропал, сам же и виноват. Есть понятия, кровью писаные; если держишься – живи себе на здоровье. Вот и пришли, это управа.
– Заводоуправление?
– Да, всех ЭР-заводов. Лаборатория здесь, и мой стол тоже. Ксиву покажи человеку. Сбор у нас через десять минут…
– Где можно ознакомиться с устройством вашего туалета?
– А, понял, ты шутишь. Дальняк за углом. Давай сумку-то, прихвачу.
– Да не, у меня там щётка зубная, то-сё, умыться с дороги…
– Ладно. К старшому подходи, третья дверь по коридору.
Удивительная вещь: никаких мрачных предчувствий тогда не возникло.
Глава 2. Наука за колючей проволокой
Обоняние – чувство древнейшее. Уже потом зрение пересилило, но в подсознании-то нюх берёт своё. И там, в глубинах психики, всякому предмету и понятию отвечает свой запах. Едкий хлорный дух в сортире вернул меня в советские времена.
Задвижка сломана, запрусь-ка на швабру. На пол газетку, сверху – сумку. Где мой хитрый ежедневник? Ага, вот он, а внутри, в потайном гнезде, зажаты металлические пластины: сильные магниты, самарий-кобальт-пять. А реагент куда подевался? Тут она, пробирочка. Всё, к бою готов.
Через дверь доносится сильный бас:
– Нахер твои шахтёры, своих девать некуда. Химиков давай, химиков!
В комнате трое в чёрных комбинезонах. И примкнувший к ним Пухлый. Прокуренный, несмотря на открытое окно, воздух – тоже из прошлого.
Русоволосый крепыш, сидевший у дальней, торцевой стороны большого стола, положил трубку.
– Вот это он и есть, Доцент, – начал Пухлый, разместившийся по правую руку от него.
– Что ж, побуду денёк Доцентом.
Крепыш оценивающе разглядывает меня.
– Приземляйся, – он обошёл стол и, ухватив Пухлого за шиворот, сдёрнул с обшарпанного стула. – На тёпленькое.
Крепыш протянул руку:
– Давай знакомиться. Я Джокер, главный на Зоне. И по ЭР-заводам тоже. Пухлого ты знаешь, он у нас типа учёного. Учёный – хер печёный.
Пухлый, присевший справа от меня, осторожно хихикнул.
– Это Гуталиныч, – Джокер кивнул на цыганистого мужичка напротив Пухлого, – технарь наш главный.
У четвёртого участника, моего визави, скошенный подбородок и прямая, как по линейке, черта губ, бледная кожа и выцветшие глаза.
– Уругвай, главный по безопасности. Без его слова здесь пёрнуть никто не смеет. Разве что я, – Джокер оскалил крепкие зубы.
Уругвай коротко пожал руку; взгляд тяжёлый и цепкий. Пухлый, наполнив гранёный стакан из графина, выпил в три глотка.
– У нас всего день, – Джокер говорил скупо, без эмоций. – Заколупку нашу ты знаешь, – он достал сигарету.
– Как же. Пульпу[1] разделить не получается, на твёрдое и жидкое.
– Получается, да паршиво. Сутками фильтруется, падла, – Джокер щёлкнул зажигалкой. – А продукт у нас дорогой, и его ждут. Европий, тербий, неоди́м – тоннаж на Материк сдадим. Понимаешь, о чём я?
– Редкие земли.
– Точно. Иначе – лантаноиды. Смотри, чем тут мы занимаемся. Поднимаем руду, дробим, измельчаем, растворяем.
– Только не растворяем, а выщелачиваем, – поправил Гуталиныч. – Неполное растворение. В результате получается эта самая пульпа.
– Вот она-то и фильтруется еле-еле, – вставил Пухлый. – Как сопля.
Джокер пыхнул ему дымом в лицо:
– Заткнись, твой номер теперь шестнадцатый. За пять лет ни хрена не сделал.
– Фильтрация – проблема серьёзная, – вступился я. – Отделить твёрдое от жидкого бывает очень даже сложно.
Пухлый утвердительно покивал.
– И что на меня вышли, правильно. Для вас это вопрос непрофильный, нельзя ж быть семи пядей во лбу. А что уже пробовали? – я взглянул на Пухлого.
– Да много чего. Реагенты разные добавляли, да всё без толку. Вот бы фильтр-прессы[2] поставить, – Пухлый не успел увернуться: Джокер влепил ему увесистый щелбан.
– Ты что, Джокер, а кабы в глаз? – растянул губы Уругвай.
– Долго ты будешь сношаться со своими фильтр-прессами? – Джокер презрительно взглянул на Пухлого, потиравшего лоб. – На наши объёмы их полсотни надо, не меньше. И каждый на два ляма потянет.
– Так ведь окупятся…
– Ага, – Гуталиныч размял папиросу-беломорину, – лет через сорок. А европия-то на год осталось.
И правда, на фига эти фильтр-прессы Пухлому? Неужто откат? Подожди, как это – на год? Ладно, потом.
– А сжимаемость как, оценивали осадок? – спросил я.
– Проверяли, коэффициент ноль-девять, – стул под Пухлым заскрипел.
– Почти единица? Получается, чем выше давление, тем больше сопротивление. Фильтр-пресс тут без пользы.
– А ты что предлагаешь, Доцент? – настороженно спросил Пухлый.
– Пожалуй, теории хватит. Давайте-ка испытаем, прямо сейчас.
Задержав на секунду взгляд на Джокере, достаю из сумки ежедневник и пробирку с чёрной жидкостью. Реагент, моё ноу-хау – суспензия мелкодисперсного магнетита в водном растворе флокулянта[3].
– Мы договаривались насчёт посуды и пульпы. Как, приготовили? – спросил я.
– Гуталиныч, – вежливо приказал Джокер.
Цыганистый через Пухлого передал мне стеклянную банку с бурой жижей.
– Ничего не получится, всё уже пробовали, – руки у Пухлого дрожат. – У тебя там что, фильтр лабораторный? – косится на сумку.
– Кое-что покруче, – выудил электробритву и тонкий металлический стержень с припаянным на конце пропеллером – миниатюрную мешалку.
– Я гляжу, Доцент, ты запасливый.
– Это мой хлеб, Пухлый. Стакан дай. Не этот, химический. И колбу.
Наливаю в тонкостенный стакан пульпу, сантиметра на три. К оси вращения бритвенного лезвия привинчиваю стержень с пропеллером – мешалка в сборе; опускаю лопасть в стакан с бурой жижей.
– Как, похоже на ваш реактор?
– Наши поразмеристей будут, – усмехается Гуталиныч. – Разиков этак в сто.
– Не меняет сути.
Включаю бритву, месиво внутри стакана раскручивается, и я медленно вливаю туда чёрную жидкость из пробирки. Ничего не происходит. Пока и не должно. Ставлю стакан поверх ежедневника, на свободную от магнита часть.
– Ждём-с.
Минута, другая. Пухлый оживился:
– А я что говорил? Дурить нас приехал, Доцент? Тебе тридцать штук за что выписали? Чтобы ты посуду здесь пачкал?
– Ещё не вечер, – взбалтываю бурую грязь, рассматриваю на свет. Теперь пульпа состоит из объёмистых хлопьев, невидимых для остальных.
Пора.
– Трах-тибидох-бах-бах, – ставлю стакан на ежедневник. Точно по центру, поверх скрытого магнита. Господи, благослови!
Секунда. Две. Три. Поехали.
Пульпа расслаивается на глазах. Желтоватый прозрачный раствор занимает верхнюю половину слоя, вот уже две трети, и ещё, и ещё… А на дне стакана густеет осадок. Номер удался!
Осторожно сливаю прозрачную жидкость в колбу.
– Я правильно понимаю: европий и его братья – они здесь?
– Точно, – говорит Гуталиныч. – Целевые лантаноиды – в жидкой фазе.
– А тут – отходы? – поворачиваю стакан с прилипшим ко дну плотным осадком.
– Хвосты, – нехотя отвечает Пухлый.
Уругвай смотрит на него неподвижным взглядом.
Добавляю в стакан с осадком воду из графина, взбалтываю – содержимое летит в окно.
– И на кой тогда фильтр-пресс? Тут можно вообще не фильтровать, просто отстаивать. Для этого любая ёмкость годится, с верхним сливом.
Джокер перевёл помрачневший взор на Пухлого.
– Та-ак. Выходит, ты пять лет у нас хлеб даром ел?
– Джокер, ты не так понял…
Тот снова вглядывается в меня:
– Это нам подходит. А что за хрень ты в стакан-то вливал? В чём суть?
– Нанотехнологии. А подробные рекомендации вышлю после окончательного расчёта.
– Доцент, шепни сейчас, в чём фишка-то? Мы заплатим налом.
– Джокер, давай не будем нарушать соглашение.
– Ну, будь по-твоему.
– Ты что творишь, Доцент, – сдавленный голос еле слышен. – Ты даже…
– Чего бухтишь, Пухлый? – голос Уругвая глухой, как из коробки. – Громче говори, нам тоже интересно.
Пухлый судорожно налил из графина, кадык жадно задвигался.
– Молчишь, учёный? Ладно, успех стоит отметить, – Джокер нажал клавишу на телефонном аппарате.
В кабинете стало тихо-тихо, только лёгкие шаги шелестят за дверью.
Сначала показался алюминиевый поднос, а потом… потом в ушах моих серебром зазвенели колокольчики. Исчез табачный дух, комнату заполнил аромат цветущих яблонь… Ангел, с небес на миг сошедший, принцесса из детской сказки. Что-то диковинное в изгибах спины, тонких рук и ног, и в походке, и в лёгких движениях. Нежный овал лица с бездонными глазами светится нездешней улыбкой.
Все головы осторожно повернулись к ней. Но грубые мужики не раздевали её глазами, нет. Лишь любовались редкостным зрелищем. На высокой груди овальный бейджик… Где же?.. Ах да, в поезде. Но тут на овале много, очень много нолей. Три, шесть, девять, двенадцать нуликов. Триллион, стало быть. Триллион – чего?
Скользнув по мне взглядом, поставила поднос на край стола, возле Гуталиныча.
– Спасибо, Алёнушка, – негромко сказал Джокер, – ты иди, иди, мы тут сами…
Он дождался, пока дверь закроется.
На подносе поллитровка и тарелка с бутербродами: сыр и копчёная колбаса.
– Гуталиныч, дай-ка сюда, – Джокер перехватил бутылку и на секунду замешкался.
Один стакан оказался наполнен доверху – и Джокер протянул его… Пухлому. Тот побелел и медленно, неохотно принял напиток дрожащими пальцами.
Едва закусили – заскрипела дверь. В проёме – громила в странной форме без рукавов. От переливчатых чёрно-красных полосок зарябило в глазах. А, это же янычар – внутренняя полиция Зоны.
Переливчатый вопросительно взглянул на Уругвая, тот кивнул на Пухлого.
Пухлый невидящим взглядом упёрся в пустой стакан, тяжело поднялся, его шатало, – и побрёл к выходу. Он сгорбился, осел; в дверях обернулся – короткий взгляд мне в глаза. Следом удалился янычар.
– Закругляемся, – сказал Джокер. – Нам с Доцентом кое-что перетереть надо. Гуталиныч…
– Слушаю, Джокер, – цыганистый задержался в дверях.
– Опытный запускай… А десятый приглуши.
Ещё минута, и мы остались вдвоём. Чего ещё-то от меня надо? Сказал ведь: утром деньги – вечером стулья.
Глава 3. Правильное место
Джокер приоткрыл громоздкий сейф, я с трудом удержался от искушения заглянуть внутрь.
– Доцент, – Джокер достал бумажный пакет, – благое дело достойно награды.
– Благодарствую, Джокер. Но гонорар я желаю получить на Материке. А сейчас технологию передать не могу.
– Не бери в голову, это премиальные. Так у нас принято, – он двинул пакет по столешнице. – Не обижай отселенцев.
И на фига мне здешние фантики?
– Раз принято, не откажусь.
– До поезда целый час, и есть разговор. Погутарим?
Дверца сейфа вновь распахнулась, на свет появился коньяк. Разлив по стаканам, Джокер помолчал.
– Вот скажи, Доцент, сколько ты на Материке имеешь?
– А ты с какой целью интересуешься?
– Давай, – мы выпили. – Ты понял вопрос, – он закусил сыром. – Не хочешь – не отвечай.
– Ладно, какие тут секреты. Шестьсот рашенбаксов, плюс подработки, типа вот этой.
– Не очень тебя там ценят. Конечно, у вас там правят молодые. Пришли на готовое, всё поделили и рисуют прогресс.
– А здесь?
– На Зоне? У нас всё по-честному. Каждый сто́ит, сколько он сто́ит.
– Плюс доплата за вредность, да?
– Обязательно. Пойми, Доцент, здесь не одни лишь злодеи. Тут не скрывают дела и мысли, это на Материке все лакированные.
– А как насчёт Пухлого?
– Пухлый? Да какой он отселенец, он контрактник. Видишь, с каким дерьмом приходится работать? А нужны такие, как ты. Здесь твоё место.
– И по какой же статье?
– Во, и с юмором у тебя в порядке. А статья найдётся, главное, чтобы человек был хороший, – Джокер улыбнулся. – Да, пока не всё гладко. Но вернее, чем на Материке. Я тебе больше скажу: у нас интересно.
– Разумеется. По ночам особенно.
Он со вкусом расхохотался:
– Лишний раз вижу: наш человек, – снова разлил коньяк. – Согласись, у каждого своя ценность. У кого-то сила, у другого авторитет или наглость, третьего ценят за связи. А у тебя – знания. Наверное, и мозги имеются, – тогда будешь в цене. А на Материке – ну кто ты там?
– Я? Доцент.
– А ещё? Ну чего добился в этой своей науке?
– Кандидат технических.
– Во. Недоучка, в переводе на язык. Ну, напишешь ты докторскую, типа «Как сохранить яйца в жаркую погоду». И что это изменит?
М-да, напористый пахан.
– Сунут тебе в зубы ещё сотню-другую рашиков. А в итоге? Те же дежурные радости: машинка, дачка, интернет.
Больно осведомлён для отселенца.
Я взглянул на часы.
– Не спеши, а то успеешь, – он поднял стакан, мы потянулись навстречу.
Издалека донёсся хлопок – будто кнут щёлкнул. Наверное, двигатель у грузовика.
Джокер отдёрнул руку.
– Давай без тоста. Наличие выпивки – уже повод для выпивки.
– Послушай, Джокер, вопрос возникает.
– Спрашивай.
– Гуталиныч обмолвился, европия только на год осталось?
– Соображаешь. Да, редкие земли – объект уходящий, – он снова полез в сейф. – Смотри.
Передо мной очутились три слитка.
– Ты, я слышал, по редким металлам спец. Зацени, что за зверь? – он ткнул пальцем в серебристую чушку.
Хм, по цвету вроде цинк. Но вид, будто брусок ножом резали.
Взял слиток в руки: тяжёлый. Провёл ногтем по поверхности, осталась борозда.
– Индий?
– Он самый. А это? – Джокер щёлкнул по серебристо-синеватому кристаллу в форме пирамиды.
Резанул ногтем – опять царапина. Что же это? Для свинца чересчур лёгкий, к тому же блестит.
Отковырнул ножом со спичечную головку, зажал в кулаке. Джокер с улыбкой наблюдал за мной. Через минуту разжал пальцы – на ладони сверкала серебристая капля.
– Галлий, без вариантов.
– Может, и третий опознаешь? – он коснулся ножом сероватого куска с металлическим отливом.
Поверхность в мелких сколах, то ли металл, то ли камень. Может, кремний? Но он сказал: редкие металлы. А раз не кремний, то аналог его, химический.
– Германий?
– Прямо в десятку. Индий, галлий и германий – новая тема.
– Подожди, а с редкими-то землями что?
– Их время на исходе. Сам понимаешь, у каждой эпохи свои металлы. Бронза. Железо, золото. Уран с плутонием. Сегодня в чести редкие земли, но это пока. А вперёд на сто лет – вот они, три богатыря, – он погладил слитки.
– Почему?
– Энергия Солнца. Отражатели нужны, концентраторы, тут без этих красавцев никуда. Дефицит, понимаешь? А в нашей земле уродились. И потому Зона будет в порядке.
– В порядке?
– Видел бы ты, что здесь раньше творилось, до ЭР-заводов. Жёлтый сектор, китаёзы там, япошки – быстро поднялся. Понятно, нефть у себя нашли. А сейчас и тут жить можно. Как видишь, у меня даже личной охраны нет. Но, – он поднял палец, – возникают проблемы. Тема новая, а геморрой старый.
– Фильтрация.
– Конечно. Не хотелось бы строить дорогущие фильтростанции.
– Точно. А твои игрушки, – он кивнул на колбу, – решают вопрос. Обойдёмся прежними площадями, по возможности. Так?
Странно. Мужик серьёзный, а говорит много. Чересчур много. Значит, врёт. Но врёт – в чём?
– Так, что ли, а, Доцент?
– Несомненно. Отвечаю.
– Во! Ты представляешь, в какую силу Зона войдёт? Кстати, это тебе, – он кивнул на слитки. – Сувениры.
– Благодарю, отличный подарок. Буду вспоминать нашу встречу.
Джокер вмиг обернулся простоватым дядькой.
– Ну что, палку в дорогу?
– В смысле?
– На посошок. А ты о чём подумал, Доцент? Да, слыхал про наших баб?
– Дефицит? Критический фактор?
– Не в этом суть.
– А в чём?
– В правде. Ты же согласился: каждому человеку – своя цена. Так? На Материке насчёт тёлок темнят, а здесь каждая мандуся ивановна над левой титькой овальчик носит.
– Типа ценника на колбасу?
– Не, тут серьёзно, в рашенбаксах. Нравится – гони бабки и хватай за жопу. И никаких танцев-шманцев не надо. Тебе удовольствие, а ей двойная радость.
– Неужто все проститутки? – я начал пьянеть, не надо бы перед дорогой.
– Фильтруй базар, Доцент. А на Материке что, за так дают? И бабы толпами за бомжами бегают? Не, у нас правильное место.
– Подожди, Джокер, а, – я кивнул на дверь, – а как же… Алёна?
Он осёкся.
– Алёна? Вон ты о чём. Не, тут иллюзий не питай. С математикой-то как, дружишь? Видал, нуликов у неё сколько?
– Тут не математика – астрономия.
– В натуре. Однако понятия соблюдены. Всё, закрыли тему. Эх, если бы ты на недельку остался. Вот вчера мы… – он махнул рукой. – Жаль, тебя с нами не было.
Я взглянул на часы:
– Подзадержался я что-то.
– Ладно, пакуй свои сокровища. По-хорошему надо бы провожатого…
– Сам доберусь, тут ходу всего ничего. Плюс ориентир. Захочешь, не заблудишься.
– Ориентир? А, да. Последний дымит. Только никуда не сворачивай: шаг влево, шаг вправо…
– А туалет у вас всё на том же месте?
– Туалет? А, ты шутишь, Доцент. Давай лапу. И помни, ты здесь нужен.
– Не знаю, нужно ли это мне.
– Как говорится, будете у нас на Колыме… Мне-то к вам никак: грехи не пускают.
Глава 4. Денег много не бывает
Свет в коридоре даже днём горит. Пыльные лампочки освещают болотные стены и пол, покрытый потрескавшимся от старости линолеумом. Интересно, где тут обитает Алёна? Эх, взглянуть бы ещё.
Зашёл в сортир – в нос шибанул запах деспотии. И куда столько хлорки сыпят? Боятся туберкулёза? А где же газетка моя? Ну народ, ничего нельзя оставить. А, вон обрывки торчат, из грубо сваренного ящика на бетонном приступке.
Точно, она, – потянулся невольно… О, блин! – острый край разодрал ладонь. Вот же засранцы, даже зазубрины не сняли.
Смыл кровь под краном, зализал рану.
Теперь навести в сумке порядок. Слитки лучше на дно. Магниты из гнёздышка вытащим: бережёного бог бережёт. Сюда вот их, родненьких, за бачок. А, блин, палец прищемил. Да что за день такой: то железяка вцепится, то магнит придавит.
Что ещё? Да, ежедневник. Листы с прорезью – на мелкие клочки, водичку спустим – и плывите в Северный Ледовитый.
И сколько же отсыпали фантиков? Так… Не понял. Рашенбаксы? Тысячные?! Быть не может, это же… Три «котлеты» по сто бумажек – триста штук. Неужто? Катюшка, живём! Какой санаторий, я тебе квартирку в Чехии куплю – лечись да радуйся.
Стоп. Ну-ка остынь, так не бывает. В чём подвох? И главное – зачем? На что этот пахан рассчитывает? Ага, была охота, похоронить себя тут заживо. Не, одна хлорка чего стоит, а на заводах тогда что творится?
Что же делать? Ладно, потом решу. Вперёд, на поезд.
Спокойно, спокойно, сперва безопасность. Денежки надо раскидать. Одну «котлетку» – в левый внутренний, другую в задний брючный, третью в сумку, на дно, и слиточками прижать. В брюки нехорошо, да ведь не в трамвае поеду. Эх, даже присесть перед дорожкой некогда.
Взял потяжелевшую сумку – и на выход. Небо набухло мертвенно-чёрными тучами. Сверкнуло рядом и почти сразу – трах-ба-бах! Как не вовремя. Врежет молния в лоб – вот тебе и Чехия.
Ну где же этот завод? А, во-он дымит. Вроде бы должен левее быть. Хотя, когда с Пухлым шли, я не оглядывался, могу ошибаться. Не, остальные-то монстры безжизненные. Пыльные, как паутиной покрытые, над бараками возвышаются…
– Бу-бух! – вновь загремело в небесах.
Двадцать минут до поезда, надо ускоряться. Слитки тяжеленные, килограмм на пять-шесть потянут. Выбросить? Жалко, блин. Срежу-ка угол.
А что за сарай впереди? «БЫЧКИ В ТОМАТЕ» – магазин, стало быть. Станция показаться давно должна. Но почему дорога на подъём? И куда пропал тот глухой бетонный куб? Не город, а лабиринт. Как в дурном сне… И гроза эта чёртова.
Пять минут осталось. Всё, опоздал на поезд. Да хоть на станцию попасть, там ночь перекантуюсь, не съедят же… Катюшка-то – как чувствовала.
На хрена слитки эти сдались? Германий оставлю, остальные припрячу, во, и кирпичик сверху.
Всё. Ушёл поезд. Что делать? И спросить не у кого…
«БЫЧКИ В ТОМАТЕ».
Но я же здесь был!
Кроме продавца в засаленном халате – единственный посетитель, тщедушный морщинистый мужичонка в чёрной робе. На столике полупустой стакан и тарелка. Надо же, именно бычки, и действительно в томате.
– Слушай, а станция у вас где, в какой стороне?
– На хер она тебе? Ссы здесь, – он не торопясь выпил, закусил. – Шутка. Что, мил человек, заблудился? И на трамвай опоздал?
– Похоже на то.
– Командированный, однодневник?
– Верно.
– Пон-нятно. Не бзди, пока светло. А хочешь, до самой станции провожу?
– Послушай, Кощей, – голос у продавца скрипучий.
– Хлебало закрой, не с тобой разговаривают. Ну что, командированный, угостишь?
– А что ты будешь?
– Беленькую возьми, рыбки там. Ну и сигарет уж тогда, – он уставился на мой бумажник. – Благодарю. И рашиков подкинь червончик, всё ж таки я на тебя своё время трачу.
– Держи.
– Благодарствую. Ну, погнали, это я с собой прихвачу.
И снова уродливые заводы с варварскими трубами. Через которые ничего не выбрасывается. Только один и чадит… на ладан. Но где же я дал промашку?
Кощей впереди, не оглядывается. И опять-то в гору. Ничего не понимаю. От пота взмок; тут летом и за тридцать бывает, потечёт мой галлий… Боже, о чём я думаю.
Снова громовые раскаты, уже далёкие. И посветлело, тучки рассеиваются. Но всё покрывает бурый туман с резким запахом.
Мы на высоком травянистом уступе. Ржавая туча зацепилась за край лиловой трубы. Постой, но вот же ещё дым. Что за чёрт?
Получается, настоящий-то завод – вот он. А с толку сбил дым из первой трубы, я вправо забрал.
– Ну что, Кощей, далеко ещё?
– Нет, наверное.
– Что – «наверное»? Столько плетёмся, станция где?
– А уже и пришли.
Глава 5. Западня
– Оглянись-ка, – сказал Кощей.
Повернул голову: четверо в чёрном приближаются опасной кучкой. Двое сразу зашли мне за спину.
– Кошёлка невелика, видать, однодневник, – бросил высокий сутулый мужик. – Эт хорошо, хрусты не успел ухлопать.
– Так и есть, – Кощей ухмыльнулся.
Говорят меж собой, будто меня уже нет.
«Лисьи хвосты» прут сразу из двух труб, всё тонет в тумане, кислая вонь лезет в глотку и ноздри.
Ко мне вплотную подошёл иссиня-чёрный негр в мотоциклетных очках.
– Ну ты понял, нет? – почти без акцента бросил он и сплюнул сквозь зубы. – Ридикюль на землю!
– На тот свет сейчас командируем, там тебе ничего не понадобится, – осклабился сутулый.
– Да не бзди, – Кощей прошёл по касательной, за ним двинулись остальные. – Мы тебя не больно угандошим.
Взяв меня в кольцо, они ускоряют шаг. Хоровод затягивается петлёй, тесня к обрыву. Негр похрюкивает от удовольствия.
Карусель быстрее и быстрее, они чередуются местами, обруч туже и туже. И вот уже не кольцо, а полукруг, пришпиливший меня к самому краю.
Вновь набежавшие тучи набрякли влагой, сеет мелкий дождик. За спиной пропасть, на дне вороньё, и много. Что они там клюют?
Дальше пятиться некуда. Это конец… Катюшенька?
И вдруг зашипело слева, будто змея гремучая, да всё громче… Полукруг раздался, и, как из-под земли вырос, – янычар на велосипеде. Прямая, горделивая посадка, будто на коне гарцует. От красно-чёрных полосок зарябило в глазах. Резво соскочив, он широко улыбнулся моим недругам:
– Что, бля, не ждали?
Тугие до уродства бугры мышц распирают синюю от наколок кожу, на широкой ряхе – длинные усищи. Спаситель?
Чёрная дуга распалась.
Я отшагнул от обрыва.
Янычар ухмыльнулся.
– Я не помешал? Похоже, тут попытка незаконного изъятия ценностей?
Из набедренной кобуры торчит ребристая рукоятка камуфляжной раскраски.
Брутальный янычар повернулся ко мне:
– Ты ведь Доцент, верно? Сколько он у тебя взял? – покосился на моего «Сусанина».
– Сколько?.. А, десять. Рашенбаксов.
– Верни, – бросил Кощею. – Не мне, у кого брал.
Я засунул купюру в карман; ноги враз ослабели, поставил сумку на землю.
Янычар, глядя на Кощея, шевельнул усами:
– К обрыву.
– П-послушай, с-сотник, я не хотел… Мы же с ним договорились, он с-сам…
– Я сказал – к обрыву. Чего упираешься, скопытишься на раз. Или ты хочешь помучиться?
Сотник оскалил зубы и вновь подвигал усами:
– Я злой и страшный янычар, смертелен каждый мой удар.
Кощей потащился к уступу, а сотник… двинулся в обратную сторону. Спину он держал прямо, чересчур прямо. Кощей почти дошёл до обрыва, и оба они развернулись одновременно, как дуэлянты. Рука янычара скользнула к бедру, крупная рукоять сама втянулась в ладонь, и пистолет – как часть вдруг вытянувшейся руки – изрыгнул пламя.
Кощей схватился за шею, но упасть не успел: янычар сорвался в атаку живым болидом – оторвался от земли – стремительный прыжок – и удар, даже выстрел ногами – проломил уже мёртвую грудь.
Тощее тело сложилось, отлетело за край обрыва и, перевернувшись в воздухе большой тряпичной куклой, распласталось на траве.
Сотник стоит с пистолетом в руке. Длинный ствол, непривычный цвет хаки – это же «Глок»[4]!
…«Смертелен каждый мой удар»… Такой свирепый таран убивает наповал… А стрелять тогда зачем?
Устрашение! Оружие, грохот и огонь – символы власти. Сразу ясно, кто бог-громовержец, а кто – червяк никчемный.
Янычар, подойдя к негру, повёл стволом и улыбнулся:
– Что, Лумумба, допрыгался? С вещами – на выход.
Очкастая харя посерела; негритос, умоляюще сложив руки, упал на колени.
Сотник весело оскалил зубы и упёр ствол в чёрный лоб, прямо над очками.
…Да, это «Глок-17»… и что-то в нём особенное… безотказный? Да, но ещё, что-то важное…
– Никак жить хочешь, Лумумба? Не скули, даю тебе шанс. Сработаешь ништяк, с первого раза – помилую. Давай, шевели копытами, а то передумаю.
Негритос метнулся к зеленоватой груде какого-то хлама. Вытащил из кучи толстую палку, обёрнутую материей. Подойдя к обрыву, поплевал на палец, выставил, определяя направление ветра. Взгляд вниз, – и плавно метнул круглое полено.
Груз падал, разматывая ткань, и через мгновение раскрылся парашютиком. Опустившийся купол точнёхонько накрыл то, что минуту назад было Кощеем, материя медленно сдулась в бесформенный балахон. Минута-другая – и зелёный саван почти слился с травой.
Всё это время чёрные молчали.
– В самое яблочко, – усмехнулся сотник. – Хрен с тобой, Лумумба, копти пока небо.
Это конец. Не меня спасать янычар прикатил, нет. А ренегата покарать, понятия преступившего. А ещё есть понятие – не оставлять свидетелей.
Травушка моя милая, лечь бы на влажную землю и дышать, дышать упоительным духом твоим. Встретимся мы внизу, да вдохнуть никак не получится…
Но почему, почему?
Магниты! Они нашли мои магниты.
И вот ведут меня к оврагу, Ведут к оврагу убивать.[5]
Сотник приближается, оружие в кобуре. Проходит мимо, взгляд весёлый.
Кровь стучит в висках, ноги ватные, всё пропало. Катенька, девочка моя… Выжить, только выжить… Нет. Вернуться живым и выполнить задачу. Какую задачу?! Я сделал всё, что мог. Не всё!
И поменялось во мне. По спине мурашки; лицо, шея и грудь в багровом жаре. Сердце бухает, руки и ноги дрожат от возбуждения. Во рту крепчает привкус крови.
Дождь слабеет. Редкие капли падают медленно, как снежинки.
Янычар переступает, чуть не замирая на каждом шагу. Полоски на униформе отчётливые, чёрные и красные.
Пистолет у него отличный – очень кстати. Но реакция у этого зверя чудовищная. Пока сниму с предохранителя… Вот оно! У «Глока» нет предохранителя. Спуск нажал – и сразу выстрел. Там шестнадцать, нет, пятнадцать патронов. Сперва этого клоуна, потом зондеркоманду. Эх, повеселимся! Боже, как скучно я жил. А с десятью-то патронами уж ночь продержусь. Порву, суки!
Лечу за янычаром. Мощный прыжок, пикирую ему на спину, пистолет у меня в руке, на удивление лёгкий; в бритый затылок – огонь!
«Глок» издаёт неприятный хруст. Снова на спуск – и вновь пустое скрежетание. И какие-то нечеловеческие басы:
– Ха-а-ха-а-ха-а-а…
Внезапно мир живых звуков вернулся. Оказалось – раскаты хохота, и громче всех – янычар.
– А доцент и правда тупой. Ха-а! Покушение на убийство центуриона. Средь бела дня, при свидетелях. Всё, Гриня. Ку-ку.
Ни слова не могу вымолвить.
– А ты знаешь, что тебе полагается? Смертная казнь, на месте. Или штраф, сто тысяч. Тоже на месте.
– Да ну? – надо же, как я спокоен. – Я выбираю штраф.
– Сперва пистолет верни. Теперь доставай, что там у тебя. Медленно, чтобы я видел.
Вытащил из заднего кармана «котлету».
– Брось на землю и ногой толкани… Ого! Ты всё просчитал заранее?
Они снова заржали, но уже беззлобно, по-свойски.
Налетел ветерок, дождь прекратился.
– Можно выдохнуть, – осклабился сотник. – Ночь в Зоне тебе не пережить, но я могу помочь.
– С чего бы? Я пытался убить тебя.
– Забудем об этом. Любой человек имеет право защищать свою жизнь.
– Золотые твои слова, сотник.
– Ты рисковал, Доцент, – сотник загнал в рукоять новую обойму. – Это тебе в плюс.
– Ты говорил о помощи.
– Да. Через, – он взглянул на циферблат, – через полчаса спецпоезд на Материк.
– Спецпоезд?
– Да, с продукцией. И резервное место в пассажирском вагоне.
– Сколько? – я уже знал ответ.
– Двести тонн. На две поездки, туда и обратно.
– Лучше бы на одну.
– Нет, можно только в паре. Ты вернёшься, Доцент. Я так думаю.
Глава 6. Часть специальная
Ах, мама,
Какая драма!
Зашла в Овальный кабинет –
А там Обама, –
репертуаром тут не балуют. А как насчёт пожратеньки?
И тут же дверь купе приоткрылась.
– Ужинать будем? – надо же, какая фигуристая.
– Давайте… давай скорее, красавица!
Ух ты, сосиски! С картошечкой, с кетчупом!
– И водочки, красотуля.
– А тебе не хватит?
– Что?!
– Ты же на ногах еле держишься.
Что она несёт? Ах да, коньяк, а до того ещё водка. Надо же, трёх часов не прошло… Ладно, а на овальчике у нас что? «Ксения. 800». А размерчик у неё где-то третий. Знак ГТО на груди у нея, больше не знаем о ней ни… ничего.
Проводница повернулась к двери.
Вот это ножки! А булочки-то, булочки – так и перекатываются. Надо брать, какая уж тут Чехия… Первый – пошёл.
– Послушай, Ксения.
Она обернулась – ледяная улыбка. И бейджик испарился куда-то.
– А почему вы мне тыкаете?
– Не понял.
– Спецпоезд не шлюзуется, и за окном уже Материк.
– Во, блин!
– Вступили в силу законы Российской Федерации. Кстати, в пути транслируется Уголовный кодекс.
– Кодекс?
– Весь вам не надо, только специальную часть. Ответственность граждан за преступления в Большой Зоне.
Специальная часть? Специальная… Что не так?
Девица окинула меня взглядом и прыснула:
– К вольной жизни привыкаешь не сразу, верно?
…Часть специальная, исчезло важное, безумно важное. Что не так? Деньги? Их перечислят, моя дочь будет жить. Но… как её зовут? Что? Я забыл её имя?! Какая, какая дочка?
Пусто внутри. Не так, всё не так. Часть специальная. Нет у меня никакой дочери. И не было никогда. А, чёрт! А-а-а-а-а-а!!!..
За два дня до того…
– Хочешь тряхнуть стариной, Костя? – спросил Ратников, покосившись на пейзаж за окном: порывы сильного ветра раскачивают верхушки вековых сосен.
На самом деле меня зовут Александр Павлович. Костя, производная от фамилии, – с доисторических времён, когда мы учились в одной группе Свердловского горно-металлургического техникума. Да и Ратникова мы звали тогда не по имени – просто Белый.
Запах смолы дразнит ноздри, в лес бы сейчас, хоть через окно прыгай. Но нет никакого леса. И окна на глубине сорок метров быть не может. Никак не может – в режимном помещении Академии Метанаук, глубоко засекреченной организации. Тем более – в кабинете начальника первого сектора, отвечающего за глобальную безопасность.
– Тряхнуть стариной?
– В поле поработать, на ниве прикладной науки, – Ратников поправил белоснежную шевелюру ладонью.
– А точнее?
– В Большой Зоне.
Страшное место. Четверть века назад, в 2008 году, с подачи Академии был реализован Мегапроект: всех преступников планеты изолировали в этой самой Би Зед, на огромной территории в Западной Сибири.
– А чего я-то? Как что – сразу: «Костя, Костя».
Предложение как с неба свалилось. Дело в том, что в Академии я сотрудник внештатный и приписан к другому, пятому сектору: «Наука – Культура – Искусство». Правда, в Мегапроекте мы с Белым работали вместе[6].
– Вижу, не горишь.
– Белый, у тебя куча помощников.
– О чём и речь. Их вычисляют, и ни один не вернулся.
– Погибают?
– Не знаем, Костя. Потому и решили – тебя.
– Если что, не так жалко? Послушай, они профессионалов раскалывают.
– А тебя не раскроют. Мы сотрём твою память, временно. Не всю, лишь специальную часть. Да, – повторил он врастяжечку, – часть спе-ци-альную. Ту, что касается Академии. И кой-какую малость внедрим. Будешь у нас, как простой смертный, – Ратников улыбнулся. – Со штатными такие штучки запрещены, ты в курсе.
– А как же защита, спецсредства? Я смогу…
– Напрямую – нет, у тебя ведь будет блокировка, – Белый повёл широкими плечами.
