Алексей Солоницын

Земной ангел. Великая княгиня Елизавета Федоровна

От автора

Первые публикации о великой княгине Елизавете Федоровне Романовой, старшей сестре императрицы Александры Федоровны, появились в постсоветской России в восьмидесятых годах прошлого века. Тогда мы жадно читали все, что публиковалось о царской семье. И становилась все очевидней подлинная правда о жизни и мученическом венце императора Николая II, его семьи, ближайших родственников. Тогда же появилась небольшая книжка австралийской журналистки Л. Миллер о великой княгине Елизавете Федоровне, где в строго документальной форме было рассказано об этой удивительной женщине, ее судьбе. Она уже была причислена к лику святых Русской Зарубежной Церковью, и православный мир знал о ней. А нам в России только открывались имена великих подвижников.

Хорошо помню, как меня поразили жизнь и смерть Елизаветы Федоровны, о которой я стал читать все, что появлялось в нашей печати. В ее судьбе органично соединились высокая европейская культура, образованность и русская святость. Ведь она была дочерью великого герцога Гессен-Дармштадтского

Людвига IV Немка, она воспитывалась сначала матерью, англичанкой, принцессой Алисой, которая вышла замуж за немецкого герцога. После ранней смерти матери ее воспитанием занялась королева Великобритании Виктория. Замуж Елизавета вышла за русского – великого князя Сергея Александровича, пятого сына Александра II.

Все в судьбе Елизаветы Федоровны было необыкновенно – и ее внешняя красота, и чистота души, и стремление с детских лет к жизни по Евангелию, и принятие России, которая стала ее Родиной. Нет, не второй, как говорят обычно в таких случаях, а первой, той, которую и искала ее душа, устремленная к Богу. Именно православие открыло ей прямой путь к Господу. Именно в России и произошло ее восхождение ко Христу. Да, через крестные страдания, через смерть любимых людей. Но и во время самых тяжких испытаний, какие только себе можно представить, в дни, когда, казалось, гибнет Россия, а с нею утрачивается и сама вера православная, Елизавета Федоровна не дрогнула, не покинула Россию, которая стала для нее домом Богородицы.

После гибели мужа Елизавета Федоровна создала «монастырь в миру» – Марфо-Мариинскую обитель милосердия в Замоскворечье. Там были прекрасный храм, приют для девочек, больница, бесплатная столовая для бедных, аптека, библиотека. Но обитель была закрыта большевиками, а сама матушка сослана на Урал. И там живой сброшена в шахту вместе с великими князьями Романовыми.

Она пошла на смерть решительно, смело, как и подобает тем, кто принял в свое сердце Христа.

Потрясенный судьбой Елизаветы Федоровны, я посчитал своим долгом рассказать о ней, увидев здесь возможность не только рассказать о ее жизни и смерти, но и показать ее духовное восхождение, приоткрыть хоть в малой степени путь, который ведет к святости. И через судьбу этой Великой матушки, этого Земного ангела, как стали называть ее при жизни, показать, что же соединяет Европу и Россию, что же роднит, а не разъединяет нас, как это происходило в прошлые века и происходит сейчас.

Алексей Солоницын

Глава первая

День ангела

18 июля 1891 года

«Знаете ли вы, что такое русское лето? В июле, когда воздух прогрет и чуть дрожит над проселочной дорогой, мягко поворачивающей между желтых полей? Поля замыкает грибной и ягодный лес, и там, вдалеке, вьются над спелыми колосьями пичуги, торопятся, милые, и вдоволь поесть, и запасец приготовить, и щебечут, и будто выказывают ту радость, которой полно сердце. Зноя нет, тепло легкое, ветер касается твоего лица, как ладошка младенца, и хочется беспричинно смеяться, как смеется он, малыш, когда стоит на коленях своей матери и смотрит на нее, и перебирает пухлыми ножками.

Нет, до конца вы не поймете, что такое русское лето, если для вас нет ничего роднее, чем эти поля, эти перелески, вот этот открывшийся взгляду луг и каждая травинка на нем, и васильки, и одуванчики, и даже придорожный татарник, цветущий нежно-малиновым цветом, хотя сам весь в колючках…»

Так думал великий князь Константин Константинович, генерал и поэт, которого Господь наделил талантом, умением высказать то, что у других на сердце.

В двух колясках, которые сейчас легко катятся по дороге в усадьбу Ильинское, каждый думает примерно так, как князь Константин: и его двоюродный брат Сергей, в имение которого они сейчас едут; и жена Сергея, великая княгиня Елизавета Феодоровна[1], героиня нашего повествования; и родной брат Сергея Павел с супругой Александрой; и князь Сергей Михайлович, самый молодой из них – ему двадцать два года.

Все они великие князья и княгини дома Романовых. И все они сейчас находятся в состоянии радостном, приподнятом; и лицо пятилетнего мальчика Вани ярче других передает то, что чувствуют взрослые.

Из-за леса показалась маковка церкви, и вот она вся увиделась – белая, стройная, точно девушка. Мальчик привстал, радостно вскрикнул, а княгиня Елизавета покрепче обняла его и тихо улыбнулась.

– Ну вот и дома, слава Богу, – сказал князь Сергей, и синие глаза его заблестели.

– Ура Ильинскому! – закричал Ваня, и так же, наверное, крикнули бы все, кто сидел в колясках, которые весело и легко подкатили к усадьбе.

Знаете ли вы, что такое русское лето?…Когда воздух прогрет и чуть дрожит над проселочной дорогой, мягко поворачивающей между желтых полей?

Дом деревянный, «тургеневский», с мезонином и флигелями, с просторной гостиной, обставленной простой, но изящной мебелью. Перед домом парковая березовая аллея, идущая до самой террасы, фонтан с амурчиком, который изготовился запустить стрелу в небо. Когда фонтан работает, из наконечника стрелы бьет струя. Но это случается только к приезду господ – амурчик как бы салютует, приветствуя их.

Вот и сейчас серебристая струйка ударила вверх, Ваня радостно захлопал в ладошки, а княгиня Александра удивленно засмеялась от неожиданного эффекта – она в Ильинском впервые.

Елизавета Феодоровна прошла к окнам гостиной – они выходят в сад. Глубокое, ей самой неведомое чувство не только радости, но и печали, перемешанной почему-то с необъяснимой тревогой, хлынуло в ее сердце.

«Что это? – подумала она, видя уже поспевающие шары светло-розовой с зеленью антоновки, вишни, усыпанные красными, как фонарики, ягодами, светло-фиолетовые плоды слив, которые она всегда любила. – Почему я не радуюсь и даже как будто хочу расплакаться?»

Она не успела разобраться в своих чувствах, глядя на свой любимый сад, как ощутила на плече теплую, такую родную руку мужа. Она порывисто и даже с каким-то отчаянием посмотрела на него.

– Что с тобой, Элла? – спросил князь Сергей.

– Сама не знаю, – она прижалась к нему. – Давай скорей переоденемся и в церковь – нас заждались.

– Да подожди, хотя бы чаю с дороги…

– Нет-нет, все потом, – она отстранилась от мужа и быстро пошла в свою комнату.

В церкви действительно уже ждали господ, и батюшка Серафим, в летах, тучноватый, со щеками, розовыми, как анисовые яблочки, отдавал ненужные распоряжения, беспрестанно одергивая праздничный стихарь, поправляя епитрахиль и наперсный крест.

Но вот народ зашумел, задвигался, расступился, пропуская господ, а Мария, из самых красивых в деревне молодок, преподнесла князю Сергею хлеб-соль. Князь трижды поцеловался и с Марией, и с батюшкой, и тот, произнеся здравицу в честь князя, неожиданно всхлипнул.

– Да что вы, что вы, отец Серафим, – укорил его князь, – начинайте же, неудобно стоять…

Батюшка отер слезу, улыбнулся совсем по-детски и повел за собой причт к алтарю.

«Благослови, душе моя, Господа», – раздался чистый женский голос, и хор подхватил первый антифон Божественной литургии.

Князь Сергей с супругой и гости их встали у правого клироса, рядом с иконой преподобного Сергия, Радонежского чудотворца. Сегодня обретение его мощей, сегодня Церковь чтит его память. Сегодня именины князя Сергея Александровича – ему исполнилось тридцать четыре года.

Церковь небольшая, но такая теплая, родная – до боли, до слезной радости. Елизавета Феодоровна бывала в разных храмах – но вот эта, Ильинская, ей особенно дорога. Великолепие и пышное убранство столичных храмов поразили ее семь лет назад, когда она, принцесса Гессен-Дармштадтская, приехала в Россию, выйдя замуж за великого князя Сергея Александровича, родного дядю будущего императора всероссийского Николая II. Но глубина и смысл православия открылись ей, протестантке, не в торжественно-величавых столичных храмах, а вот здесь, в Ильинской церкви.

Время от времени, словно невзначай, бросал взгляды на Елизавету Феодоровну князь Константин.

«Господи, почему у нее такие грустные глаза? – думал он. – Разве она не живет в счастливом браке? Разве вера, в которую она перешла, не стала такой сильной, какая нам недоступна? Что лежит в душе твоей, Элла? Что предчувствуешь и знаешь ты, чего не знаем все мы?»

Княгиня погружена в молитву, моление ее спокойное и сосредоточенное, без всякой экзальтации.

Причастились Святых Христовых Таин, приложились ко кресту и, вернувшись в усадьбу, нашли уже накрытым стол, на котором чего только не было…

– А знаешь, Сережа, – сказал князь Константин, обращаясь к имениннику, – ни один обед даже за царским столом не сравнится с таким, как этот. Вот сейчас возьму и буду доедать судачка, как Собакевич у Гоголя.

– Судачок хорош, но будут еще бекасы в грибном соусе и запеченное мясо, которое наш Игнат по особому рецепту готовит – в прошлый раз вы хвалили. – Экономка Настасья ходила за спинами господ, отдавая распоряжения слугам.

– Помню, Настасьюшка, помню, – живо отозвался князь Константин. – В прошлом году объелся до неприличия…

Все засмеялись, а великий князь Павел Александрович, родной брат князя Сергея и муж великой княгини Александры, царевны греческой, откупорил бутылку шампанского. Зашипело, запенилось вино в бокалах, радуя глаз и веселя сердце.

– С днем ангела, дорогой мой, – сказала Елизавета Феодоровна. – Да хранит тебя твой небесный заступник – святой преподобный Сергий. Он чудотворец, он все может вымолить у Господа. Я знаю, он всегда с тобой.

– И за тебя, Сережа, – обращаясь к великому князю Сергею Михайловичу, своему дяде, сказал князь Сергей.

Зазвенели бокалы, и звон этот отозвался в сердце каждого, кто сидел за столом.

Тревожное чувство, которое возникло у Елизаветы Феодоровны в час приезда, ушло.

– Так забавно, – сказала она, – что дяденька на десять лет моложе племянника. Я когда в Россию приехала, совершенно запуталась среди родственников – их такое множество…

– …что просто спасу нет! – подхватил князь Павел. – Дяденька, между прочим, моложе Сергея на двенадцать лет, а меня – на девять.

– Но-но, племяннички! – шутливо отозвался князь Сергей Михайлович. – Все ж я внук самого Николая I! И не моя вина, что в нашей семье я оказался поздним ребенком.

Он приосанился, шутейно взбил хохолок, вздернул голову и в самом деле стал походить на деда-императора.

– Похож, – смеясь, сказал князь Константин. – А вот у Павлуши дети ранние. Сашенька, ты как себя чувствуешь? Может, чуть-чуть вина для бодрости?

Княгиня Александра беременна. Черты ее лица ярче, чем у Елизаветы Феодоровны. Волосы черные, глаза темные, глубокие. Во всем ее облике – цветение молодого южного дерева, которое было бы прекрасно, если бы не заболело внезапно, если бы не истомил его зной.

– Знаете, во время службы он так себя повел, – сказала княгиня Александра, – взял и дернул ножками. Да так резво!

– Милая, может, тебе прилечь? – спросил князь Павел. – Ты бледна. Служба и без того длинная, да еще батюшка так старался…

– Ничего, сейчас он успокоился.

– Понимает, что маме надо отдохнуть, – сказал князь Сергей.

– И мне почему-то кажется, что будет мальчик, – сказала Елизавета Феодоровна. – Мне даже казалось, что я его видела… Саша, тебе и вправду надо отдохнуть.

– Пожалуйста, не беспокойтесь, – княгиня Александра улыбнулась, но улыбка вышла немного растерянной. – Мне так хорошо с вами. У папы на побережье есть имение, и там церковь, очень похожая на вашу. Я часто бывала там в детстве. Сегодня о ней вспомнила. И так светло стало на душе – как будто ног коснулась волна.

– Теперь я понимаю, отчего у тебя такое доброе сердце, – сказал князь Константин. – В него с детских лет проник и свет моря, и свет неба – свет православия.

– Когда я решила перейти в православие, мой отец написал мне, что я ослеплена пышностью и золотым убранством русских церквей, – Елизавета Феодоровна улыбалась, но лицо ее было задумчивым, грустным. – То же самое говорили и брат Эрнест, и сестра Виктория. Никто из них не понял, что в православии я увидела прямую дорогу к Богу. Я так хотела причаститься Святых Христовых Таин с тобой, Сережа. Особенно на Пасху.

– Ну что об этом вспоминать, – князь Сергей поднял бокал. – Слава Богу, все уже свершилось.

И у великого герцога хватило такта и ума пусть и осудить тебя, но не проклясть. Костя, тост!

Князь Константин встал, слегка опустил голову. Она была прекрасно вылеплена Господом. Лицо продолговатое, нос прямой, волосы светлые, слегка вьющиеся. Светлая бородка, усы, голубые глубокие глаза – в них печаль, мудрость созерцателя и поэта, и в то же время твердость взгляда, вдохновенность – когда он говорил, читал стихи, спорил…

– Я предлагаю выпить… за нашу родную землю, – князь Константин поднял голову. – По ней ходил не только апостол Андрей, но и сам Христос. И Он благословил Русь, потому что она стала домом Матери Его, домом Богородицы… И надо верить, что Он не оставит нас, в какие бы страшные пропасти мы ни упали. Ибо нигде Его так не любят, как у нас в России. Нигде нет такого почитания Матери Божьей, как у нас. За Россию – подножие Богородицы, за солнце России – свет Спасителя!

Князь Константин осушил бокал, и все последовали его примеру.

– Ты умеешь говорить возвышенно, – сказал князь Сергей не без иронии. Но тут же интонация голоса изменилась:

– Скажи, Костя, а есть ли в русской поэзии еще генералы, которые писали бы хорошие стихи?

– Что-то не припомню, – тоже с иронией ответил князь Константин. – Но не забывай, Сережа, что был один поручик, который превзошел всех генералов – даже царской фамилии. Поэтому я решил подписывать свои стихи инициалами – К. Р.

– Ваши инициалы давно расшифрованы. Может, почитаете что-нибудь? – попросила Елизавета Феодоровна.

– С большим удовольствием. Тем более что сегодня такой чудесный вечер. Я это стихотворение написал давно, но прочесть все как-то не было повода. Только вы, Сережи, не обижайтесь, что стихотворение посвящено не вам, именинникам, а нашей Элле, которую мы зовем тем же именем, каким звали ее в родном доме…

И он начал читать:

Я на тебя гляжу, любуясь ежечасно:

Ты так невыразимо хороша!

О, верно под наружностью прекрасной

Такая же прекрасная душа!

Какой-то кротости и грусти сокровенной

В твоих очах таится глубина;

Как ангел, ты тиха и совершенна;

Как женщина, стыдлива и нежна.

Пусть на земле средь зол и скорби многой

Твою не запятнает чистоту.

И всякий, увидав тебя, прославит Бога,

Создавшего такую красоту!

Князь Константин читал с чувством, с присущим ему артистизмом, не с завыванием, как читают поэты чаще всего, а с четкой артикуляцией каждого слова, делая ударения на тех словах, которые и несут в себе смысл стиха.

Князь Павел зааплодировал, захлопали в ладоши и другие, и когда возникла пауза, князь Сергей сказал:

– Ты написал то, чего не смог художник Каульбах. Он сделал семь эскизов головы Эллы, и ни один из них не был на нее похож. Да и фотографии не передают ее такой, какая она в жизни. Каульбах сказал, что красота Эллы не поддается перенесению на полотно.

– Вы говорите обо мне так, будто меня здесь нет.

– Не будем, – князь Сергей снова повернулся лицом к поэту. – Но все-таки, когда ты написал это стихотворение?

– Семь лет назад, здесь, в Ильинском. После свадебных торжеств, когда ты впервые привез Эллу сюда. Какое тогда чудесное стояло лето! И как я был счастлив, что ты взял себе в жены принцессу – как будто из сказки. У меня жена тоже немецкая принцесса и тоже не обижена красотой. Но оттого, Элла, что твоя мама – принцесса английская, произошло какое-то чудесное соединение. И дело тут еще вот в чем. Немецкие и английские древа оказались осененными светом русского православия.

– Пожалуйста, хватит. У меня даже щеки горят. Давайте лучше вспомним те дни, когда я приехала сюда. Саша, ты помнишь подвенечные украшения?

– Украшения Екатерины II? – княгиня Александра оживилась. – Как их не помнить! Бриллиантовая диадема, великолепная корона, ожерелье…

– А серьги! – напомнила Елизавета Феодоровна. – Какие они были тяжелые! Приходилось прикреплять их золотой проволокой!

– А в туфлю положили золотую монету на счастье!

– Верно. Ну разве такое можно забыть? А платье? Вспомни-ка, Саша! Оно было сшито из серебряной парчи. Я так удивилась, что нельзя самой выбрать подвенечный наряд. Он уже был приготовлен императрицей. Я бы отказалась от мантии со шлейфом…

– Она была оторочена горностаем. Понравилась мне необычайно! Я, королевна греческая, впервые почувствовала себя действительно царственной особой.

– А я так была поражена этой пышностью, величием, что сердце обмирало, куда-то падало… Мы в Дармштадте жили скромно. Мама воспитывала нас по строгим английским правилам.

– А тут огромные залы, зеркала в золотой оправе, огромные окна и такой поразительный вид на Неву, на линию дворцов…

– Северная Пальмира! – значительно сказал Сергей Михайлович. – Второго такого города нет нигде в мире.

– Знаете, я где-то прочел, – князь Павел хихикнул в кулак, – что когда к Екатерине II привезли невестку и ввели в тронный зал, она, ослепленная величьем дворца, упала на колени и на четвереньках поползла к императрице…

– Ну, это из серии исторических анекдотов, – князь Константин одобрительно кивнул, когда перед ним поставили на стол обещанных бекасов. – Когда я писал драму «Царь Иудейский», знаете, сколько всего начитался…

– Драма очень хороша, – князь Сергей Михайлович тоже кивнул одобрительно, вдыхая ароматы блюда с птицей. – И сам ты играл замечательно Иосифа Аримафейского, я хорошо запомнил…

– Сережа, а ты помнишь, когда после Петербурга мы приехали в Москву и ты повез меня в Троице-Сергиеву лавру? И вот там, у раки преподобного Сергия – вот где я встала на колени. Я еще не знала, как он велик и благодатен и что значит для России, но как-то так получилось, что я вдруг оказалась на коленях. И почему-то слезы сами собой увлажнили глаза…

– А меня поразил Успенский собор в Кремле, – сказала княгиня Александра.

– И после всего этого великолепия и пышности, после всех этих бесконечных приемов так удивительно и радостно было оказаться здесь, в Ильинском! – глаза Елизаветы Феодоровны лучились, от них исходил свет, и нельзя было не любоваться ей. – Простой деревянный дом, березовая аллея и сад…

– Настоящая русская усадьба, – подтвердил князь Константин. – Как раз то самое дворянское гнездо, которое так хорошо описал Иван Тургенев. Я, знаете, однажды слегка перефразировал Ивана Сергеевича: «Во дни сомнений, во дни тягостных раздумий о судьбах моей Родины, ты одна мне поддержка и опора – вера моя православная. Не будь тебя – как не впасть в отчаяние при виде всего, что совершается дома? Но нельзя думать, чтобы такая вера не была дана великому народу».

– Хорошо, именно вера, – княгиня Елизавета улыбнулась поэту. – А язык… Я когда стала его изучать, то поразилась, как он разнообразен. Сережа мне много читал, я думала, что уже усвоила русскую речь. Но стоило заговорить с крестьянами или где-нибудь в городе, как я сразу заходила в тупик. Они как будто совсем из другой страны!

Князю Константину понравилось это замечание Елизаветы Феодоровны, ему захотелось что-нибудь сделать для нее… Он встал, отодвинул стул, чуть согнулся, лицо его изменилось:

– Ефто, ить не бери ноши сверх мочи, а бултыхнут, кряхти да неси, – и он пошел по гостиной, будто мешок нес. Вот сбросил его и из крестьянина мгновенно преобразился в лакея:

– Больно тонко прохаживаться изволите, сударыня. Чулочки отморозите-с…

А вот как будто гусли появились у него, провел он пальцами по струнам, запели они:

– Велико море колыбанское, много на нем скота астраханского, один пастух, как ягодка… Что такое, а?

– Я знаю, я! – В гостиную вбежал мальчик Ваня, сын князя Константина.

– Ты откуда взялся? – удивился князь Константин. – Ну, коли пришел, выручай дядюшек и тетюшек.

– Море колыбанское – небо, – радостно отчеканил Иоанн. – Скот астраханский – звезды. А пастух – месяц!

Елизавета Феодоровна захлопала в ладоши.

– Молодец, Ванечка…

– А вот теперь вы отгадайте, – решительно сказал Иоанн. – Шел я по тюх-тюхтю, нашел я валюх-тюхтю; кабы не эта валюх-тюхтя, так съела бы меня тюх-тюхтя!

– Шел я по тюх-тюхтю, – раздумчиво повторила Елизавета Феодоровна. – Поле? Лес? Ну, раз лес, значит, будет медведь… Да?

– А, вы какая хитрая! Вы без подсказок!

– Ну, раз я хитрая, значит, медведь в загадке есть, – Елизавета Феодоровна улыбнулась мальчику. – А как можно с медведем справиться? Что это за валюх-тюхтя? Рогатина?

– Топор! – крикнул Иоанн. – Вы, тетя, самая умная!

Елизавета Феодоровна прижала к себе мальчика:

– Сегодня меня засыпали комплиментами. Но твой, Ваня, самый дорогой. Расти, Ванечка, таким, как твой отец – и поэтом, и драматургом, и актером. Но самое главное – так же сильно верь в Бога, как твой папенька.

– Я, как он, генералом стать хочу.

Все засмеялись.

И в этот момент, уже не в силах сдерживать боль, вскрикнула княгиня Александра. Лицо ее исказила гримаса мучительного страдания, и она схватилась за живот.

Князь Павел побледнел, черные усы и бородка резко выделились и сейчас выглядели, как приклеенные. Он бросился к жене, подхватил ее на руки.

– Что? Неужели? Сашенька! – бессвязно выкрикнул он. Княгиня Александра только простонала в ответ. Князь Павел унес ее в спальню.

И вдруг какой-то ужасный, дикий крик вырвался из груди княгини. Все повскакивали с мест и бросились было к спальне, но Елизавета Феодоровна остановила их.

– Сережа, поезжай в Одинцово за доктором, – сказала она мужу.

– Может, я? – спросил князь Сергей Михайлович.

– Нет-нет, ты не знаешь… Я мигом, – и князь Сергей побежал к двери.

Елизавета Феодоровна вошла в спальню, опустилась на колени у кровати, взяла руку княгини Александры.

– Сашенька, милая, ты же не в первый раз рожаешь. Все получится хорошо, ты только потерпи.

Пришла горничная Даша, и Елизавета Феодоровна сказала ей:

– Принеси горячей воды, полотенца.

А потом Павлу:

– Возьми хороший стальной нож и прокали на огне.

– Зачем? – ужаснулся князь Павел.

– Пожалуйста, побыстрей, – и видя, что княгиня Александра теряет сознание, стала хлопать ее по щекам. – Сашенька, не уходи, не надо. Повторяй за мной: «Господи, помилуй! Господи, спаси и сохрани!»

– Господи, помилуй, – повторила княгиня Александра. – Мама! Мамочка!

Князь Константин, Сергей Михайлович стояли у двери, замерев в ожидании. Вот пробежала горничная с тазом, вот прошел князь Павел, держа в руке нож. Он остался в спальне, но ненадолго. Вернулся к двери – с белым, как бальная манишка, лицом, с вытаращенными, почти безумными глазами.

– Кто бы мог подумать, – пробормотал он, – чтобы вот так… внезапно…

– Это всегда внезапно бывает, – попробовал успокоить его князь Константин. Но видно было по его глазам, что он успокаивал не столько племянника, сколько самого себя.

Князь Павел приложил ухо к двери. Скрипнув, она слегка приоткрылась.

– Сашенька, тужься! – услышал он голос Елизаветы Феодоровны. – Тужься сильнее!

Но княгиня Александра уже ничего не слышала и не понимала, только мотала головой из стороны в сторону.

– Даша, держи ее руки, – сказала горничной Елизавета Феодоровна. – Только крепче, прошу тебя.

Дитя показывалось на свет Божий медленно, мучая мать, и тогда Елизавета Феодоровна стала помогать им. Уверенные движения княгини Елизаветы придали сил и Даше, хотя сердце ее обмирало от ужаса, а по лицу катился холодный пот. Она с удивлением и страхом, перемешанным с восторгом, следила за Елизаветой Феодоровной, которая сумела-таки помочь явиться в мир ребеночку невредимым – и отделила его от матери.

И когда раздался крик младенца, вздрогнули сердца и у тех, кто стоял за дверью, и у Елизаветы Феодоровны, и у Даши.

Княгиня Елизавета холодным мокрым полотенцем обтерла лицо роженицы. И вдруг она увидела, что губы княгини Александры странно полуоткрыты. Были видны белые, плотно пригнанные друг к другу зубы царевны греческой. Сколько раз ими восхищались и мужчины, и женщины, когда царевна улыбалась, или смеялась – ну не зубы, а жемчуга!

Елизавета Феодоровна приподняла веко княгини Александры и увидела застывший зрачок.

Еще не веря в случившееся, она приложила ухо к груди княгини. И только теперь убедилась, что она мертва.

Послышался шум подъехавшей коляски, потом шаги на лестнице – это поспешали князь Сергей и доктор.

Доктор был из молодых, просвещенных интеллигентов – он верил только в прогресс и революцию и уж, конечно, не верил в Бога. Свое назначение в больницу, которую открыла Елизавета Феодоровна, он принял как величайшее наказание и только ждал случая, чтобы отказаться от места. Князя Сергея он презирал, а к Елизавете Феодоровне относился как к барыне с причудами, которая открыла больницу от безделья.

Стоило доктору взглянуть на княгиню Александру, как он понял все.

– Почему же раньше-то? Не предупредили? – он говорил отрывисто и почти злобно.

– Она была на седьмом месяце, Василий Никитич, – спокойно ответила княгиня Елизавета, тяжело опустившись на стул.

Доктор еще раз осмотрел мертвую княгиню, резко задернул простынь, накрыв Александру Георгиевну с головой. Потом приказал распеленать младенца, осмотрел и его.

– Ничего не поделаешь, – сказал он, – закон природы. Одна жизнь уходит, другая начинается. Ребенок замечательный. Простите, вы что же, акушеркой были? – обратился он к княгине Елизавете.

– Мама водила нас в больницы, приучала ухаживать за больными. Мы научились делать все, что нужно в таких случаях.

– Похвально. Э-э-э… руки помыть. Князьям мне сказать или вы сами?

– Я сама. Даша, проводи доктора.

Даша повела доктора за собой. Он помахал рукой, показывая князьям, чтобы они расступились и пропустили его.

– Доктор, – обратился было к нему князь Павел.

– Княгиня все скажет, княгиня, – и он поманил пальцем Дашу, которая замешкалась и остановилась. Увидев жест доктора, Даша закрыла лицо руками и побежала к кухонной двери. Доктор пошел за ней.

– Что? Что? – выкрикнул князь Павел, почувствовав беду.

Елизавета Феодоровна подошла к нему, взяла его руки.

– У тебя сын, Павлуша, – сказала она. – Теперь у твоей Маши есть брат.

– Сын? Сын? Зачем сын? Какой сын?

– Павлуша, милый… Ты сильный человек… Офицер. Христианин. Ты должен знать, что конец жизни земной есть только начало жизни вечной.

– Что? Что такое ты говоришь?

– Она скончалась.

Князь Павел рванулся в спальню, следом за ним пошла Елизавета Феодоровна, князь Константин и Сергей Михайлович. Князь Павел снял простыню с мертвого лица жены. Опустился на колени и прижался к ней.

– Сашенька, милая… Родная моя…

Он зарыдал, сгреб мертвое тело в охапку, стал раскачивать его, словно баюкая.

Елизавета Феодоровна пошла за доктором. Тот стоял на кухне и был в состоянии крайнего раздражения. Подняли среди ночи, привезли, теперь бросили… Можно бы, конечно, уехать, но деньги нужны. А это царское хамье и не думает, разумеется, о плате за визит…

Василий Никитич нервно расхаживал по кухне, когда вошла Елизавета Феодоровна.

– Вы нужны, доктор… Князь Павел… надо бы сделать укол… успокаивающий…

– Разумеется, княгиня. Только знаете, нынче все лекарства стали намного дороже, а я, знаете, не князь и не граф…

– Да-да, деньги я сейчас принесу. Вы только пойдите к князю Павлу.

Василий Никитич глянул на Елизавету Феодоровну, и язвительная сентенция, которую он хотел продолжить, замерла у него на губах. Глаза княгини были так скорбны, в них было столько горя и боли, что просвещенный доктор вздрогнул и сердце его усилило свой бег.

– Да что это с вами? Вы первый раз видите смерть?

– Нет, не первый.

– Может, сначала вам укол сделать?

– Нет, не надо. Идите к князю Павлу, прошу вас.

Доктор ушел, а княгиня Елизавета пошла в свою комнату, все время повторяя про себя, что надо взять деньги, не забыть, взять, отдать… Он беден, этот надменный доктор, молод, неухожен, раздражен… Мать у него в Москве, где-то ютится… Надо привезти ее в Одинцово, да и доктора получше разместить – не в лечебнице, а снять ему дом или построить при больнице… Да, лучше построить… Деньги, не забыть про деньги…

– Ей двадцать один год! – услышала она крик князя Павла. – Вы понимаете – двадцать один год!

Она вошла в спальню, увидела князя Павла с закатанным рукавом белой рубашки, доктора, который держал в руке шприц, князя Константина, мужа – он держал брата за другую руку и что-то говорил…

После укола тело князя Павла обмякло, он закатил глаза, застонал…

– Даша, – сказала Елизавета Феодоровна, – надо позвать отца Серафима, кого-нибудь из причта. Приберем Сашеньку, отпоем… Как хорошо, что она успела исповедаться и причаститься…

Ночь была теплая и лунная. Спали сад и парк. Тишину нарушали лишь редкие в эту пору трели соловья да шорох листьев. В комнатах дома горели огни – никто не спал. Промелькнет то одна, то другая тень.

Елизавета Феодоровна вышла на террасу. В лунном свете ее лицо было бледно-голубым, неземным. Кто-то плакал в углу террасы, сидя в плетеном кресле. Елизавета Феодоровна подошла, увидела князя Константина.

– Элла, я ничего не понимаю, ничего! – сказал он. – Зачем все это? Видишь, природа спит, как будто ничего не случилось. А прекрасной королевны нет. Ты можешь объяснить, для чего Бог все так устроил? Если он мудр и справедлив, то почему бы ему не поступить иначе?

– Никогда не думала, что ты сомневаешься в Боге.

– Я не сомневаюсь. Я не перестаю удивляться. И иногда думаю: почему бы все это не прекратить?

– Прекратить жизнь?

– Да! Зачем столько страданий, убийств, войн, несчастных случаев, как с Сашей? Зачем она умерла? И это продолжается из поколения в поколение… Зачем?

Елизавета Феодоровна не ответила.

– Я знаю, о чем ты думаешь, – продолжил князь Константин. – Не нам судить дела Божьи. И еще ты думаешь о жизни вечной. И о том, что будет Страшный Суд. А если и мои дети погибнут так же нелепо? – Зачем гадать? У каждого свой крест.

– Так что же делать?

– Жить.

– Но… Так хочется знать, что будет там, впереди… Так хочется знать…

Ухнул филин. Соловей оборвал песню, едва начав ее. И опять наступила тишина, и лился лунный свет, и дрожали тени у ступенек террасы.

Глава вторая

Томление духа

Февраль 1905 года

Великокняжеский дворец князя Сергея в Нескучном красив и богат, но нет в нем показной роскоши. Парадная лестница хороша и даже торжественна, комнаты убраны мебелью удобной, добротной; у Елизаветы Феодоровны уютно, строго; у Маши, как у всякой семнадцатилетней девушки, немало безделушек (это все подарки), у Дмитрия, при рождении которого мы присутствовали (ему теперь четырнадцать лет) видно его пристрастие ко всему военному, хотя он вместе с сестрой, после смерти матери, воспитывается здесь, в доме Сергея Александровича и Елизаветы Феодоровны, а не в военном заведении.

Маша в последний раз повернулась перед зеркалом и побежала к тете показаться; Дмитрий пригладил волосы, одернул куртку, которая ему явно не нравилась.

В кабинете князя Сергея большой письменный стол, бронзовый чернильный прибор, часы с фигуркой римского воина, письмо на зеленом сукне стола.

Князь покосился взглядом на это письмо, прочел строки, которые выглядывают из-под согнутой пополам страницы: «…именем народа… наемные слуги капитала… суд истории…»

Он сидел в кресле, глубоко задумавшись. Механически пощипывал холеные усы, поглаживал бородку. Его прекрасные голубые глаза, чаще всего с выражением твердости, уверенности в своей силе, сейчас были подернуты дымкой печали и растерянности. Но вот в них мелькнула искра, дымка исчезла. Князь Сергей взял перо, придвинул чистый лист бумаги, написал:

«Ники!

Я решил написать тебе это письмо, потому что более не могу оставаться в бездействии. Враги наши не просто угрожают, а уже чувствуют себя хозяевами положения. Мы на краю бездны, и если…»

Перо остановило свой быстрый бег.

«Если – что? – думает князь Сергей. – Если не принять мер? О, как опостылели эти слова – «принять меры!» Какие меры? Повесить одного, завтра появится десять новых. Повесить еще десять, появится двадцать. «Со штыками можно все сделать, на них только нельзя сидеть». Наполеон, кажется, в Испании сказал. Но ведь он был завоевателем, подчинил себе чужую страну, а мы-то у себя дома. Это они к нам приехали, они развращают народ и учат ненавидеть нас…»

Князь Сергей скомкал лист и бросил его в корзину.

Открылась дверь, вошла Елизавета Феодоровна. Она в белом бальном платье, на плечи накинута черная кружевная шаль, которая подчеркивает ее нежное, белое лицо с румянцем на щеках. Увидев, что князь Сергей сидит за рабочим столом перед чистым листом бумаги, она сказала:

– Если у тебя срочные дела, можем и не ехать.

– Ах да, совсем забыл, – как бы опомнился князь Сергей. – Прости, милая. Едем, конечно. Мы так давно не были с тобой в театре.

Он заметил, что она разглядела письмо террористов.

– Это опять они. Опять угрозы. Читай, если хочешь.

Елизавета Феодоровна взяла письмо, быстро прочла его.

Румянец с ее щек исчез.

– Я хотел написать Ники, – сказал князь Сергей. – Но… зачем? Он не слушал меня прежде, когда я был генерал-губернатором Москвы, так разве послушает сейчас? Везде беспорядки, жгут усадьбы – и это они называют революцией! Как можно в таких обстоятельствах либеральничать?

– Ты думаешь, их можно победить насилием? – тихо спросила Елизавета Феодоровна.

– Я говорю о наведении порядка, – раздраженно ответил он. – Об ответственности перед законом. Неужели ты не видишь, что мы летим в пропасть?

– Значит, так угодно Господу.

– Элла, ну зачем путать кислое с пресным? Да, карающую десницу Господа не остановишь. Но самим-то надо не только молиться, не только заниматься благотворительностью. Нельзя выпускать из рук власть, которую дал нам Бог. Преступность нельзя остановить милосердием. Преступность останавливается законом. Дети собрались?

– Мы никуда не поедем. Я теперь твердо настаиваю – уедем отсюда в Николаевский дворец. В Кремле надежней охрана. Там наши швейные мастерские, и я буду рядом с тобой.

– Опять предлагаешь мне прятаться под твоей юбкой! Немедленно разорви письмо. Они и так считают, что я струсил, оставив пост генерал-губернатора. Откуда им знать, что я не согласен с политикой Ники! Они убили Плеве и теперь думают, что все правительство трясется от страха! Порви письмо.

Елизавета Феодоровна послушалась мужа и подошла к нему, положила руки ему на плечи.

– Пожалуйста, не прогоняй меня. Позволь мне всегда быть рядом с тобой.

Князь Сергей порывисто встал, обнял жену.

– Родная моя… Мы живем вместе уже двадцать лет… и не расставались ни на один день. Ты – мое сердце.

– Но когда тебя нет рядом… мне так тяжело.

Распахнулась дверь, в комнату вошли дети князя Павла. Маша сразу заметила выражение лиц дяди и тети, которые и ей, и брату Дмитрию стали отцом и матерью.

– Что-то случилось? – спросила она с беспокойством.

– Нет, ничего, – Елизавета Феодоровна осмотрела Машино платье. – Ты уже готова ехать… Но еще рано, пожалуй… очень хорошо. Ты замечательная!

– А кавалер почему кислый? – спросил с улыбкой Сергей Александрович.

– Мне неловко в куртке. Как будто я иду в классы, – Дмитрий старался говорить спокойно, но обида сразу послышалась в его голосе.

– Митя… Фрак надевать еще не время. Хотя… вон ты какой стал! Мне даже трудно поверить, что ты тот самый крошечный мальчик, которого я купал в ванной и пеленал… Думаю, ваша мама осталась бы довольна, увидев вас такими.

– Саша на небесах, и она видит вас, – уверенно и твердо сказала Елизавета Феодоровна. – Господь взял ее к себе, я знаю.

Дмитрий вяло улыбнулся – даже чуть насмешливо, и Елизавета Феодоровна заметила это.

– Мальчик мой, – сказала она ласково, – пойми, Бог – не Дед Мороз с подарками. Господь дает нам испытания, которые мы должны нести со смирением и кротостью. И еще усерднее молиться. Вот увидишь, придет время, и царь простит твоего отца, вернет в Россию. Надо ждать.

– Но если отец женился по любви, – поторопилась сказать свое слово Мария, – пусть и на разведенной, и не царской фамилии… но ведь по любви? Зачем за это наказывать?

– Поймите, вы не простые дети, – назидательно сказал князь Сергей. – Вы – дети царского дома, и ваш отец – великий князь. Есть уложения, которым мы обязаны следовать при любых обстоятельствах – как положено членам царской фамилии. Павел не захотел этого понять, и я… я в данном случае поддерживаю решение царя.

– А как же послание апостола Павла, где он говорит о любви? «Любовь не радуется неправде, а сорадуется истине; все покрывает, всему верит, всего надеется, все переносит. Любовь никогда не перестанет, хотя и пророчества прекратятся, и языки умолкнут, и знание упразднится».

– Все так, Машенька. И я рада, что ты помнишь из послания апостола наизусть. Но пойми, милая моя, апостол Павел писал о любви к Богу, ко всему сущему на земле, к ближнему и дальнему… То есть о любви духовной…

– Я все это понимаю, тетя, – обиженно и чуть высокомерно ответила Мария. – Именно ко всему сущему. Значит – и о любви мужчины к женщине и женщины к мужчине. Вот вы разве не любите друг друга так сильно, что все восхищаются и даже завидуют вам?

– Ну, далеко не все, – князь Сергей посмотрел на часы. – Вам еще придется не один раз услышать о нас разные гадости. Особенно обо мне. Я бы хотел, чтобы у вас было твердое мнение на этот счет – наша жизнь вся у вас на глазах.

– Нет, наверное, что-то случилось, – сказала Маша. – Раз вы говорите так серьезно…

– Просто получился такой разговор – и слава Богу. Пожалуй, пора ехать, – и князь Сергей убрал чистые листы бумаги в стол.

…Москва в феврале особенно хороша. Вот сейчас, когда тихие голубоватые сумерки окутывают особняки, когда легкий снежок только начинается и теплые огоньки зажигаются в окнах, когда все вокруг свежо и чисто и так легко дышится, так хочется жить, радоваться и смеяться! Ах, если бы не болела душа! Ах, если бы смерть не ходила по пятам! Отчего людям не живется радостно в этом прекрасном городе, названном Третьим Римом? Четвертого не будет, воздвигнется новый Вавилон со скрежетом железа и скрежетом зубовным. И зачем воевать, убивать друг друга на так называемых «полях сражений» где-то в Маньчжурии, да и здесь, в Москве?

Зачем, зачем?

«Суета сует, – сказал Экклезиаст, – суета сует и томление духа»…

Князь Сергей очнулся от задумчивости, прислушался к тому, о чем говорит жена с приемной дочерью.

– Почему мы не можем принять к нам в мастерскую новых девушек? Мы вчера с княжной Оболенской осматривали залы Кремля и нашли место, где еще можно поставить столы для швейных машин.

– Пусть девушки придут ко мне, – сказала Елизавета Феодоровна. – Сейчас будем составлять еще один санитарный поезд, надо укладывать медикаменты. Как раз понадобятся девичьи руки.

– Несчастная война, – князь Сергей тяжело вздохнул. – Даже позорная. Какой могучей и несокрушимой державой была Россия при брате моем

Александре, и какой она стала при Ники! Поражение за поражением от каких-то японцев…

– Дядя, неужели мы проиграем войну? – спросил Дмитрий.

– Надо быть готовыми ко всему. Ты уже достаточно взрослый, Митя, чтобы разбираться и в политике. В душе своей ты должен понять, что наш державный корабль император ведет неуверенной рукой…

Карета катилась легко, кучер Андрей погонял любимого своего скакуна Резвого, покрикивал да посвистывал. Князь Сергей сидел рядом с Дмитрием, Елизавета Феодоровна и Мария – напротив. В карете было уютно, совсем не холодно, но после тех слов, которые сказал князь Сергей, как будто повеяло ледяным ветром…

– И ничего нельзя изменить? – спросил Дмитрий с дрожью в голосе.

– Можно. Наша задача в том и состоит, чтобы повлиять на императора, чтобы…

– Не надо об этом, Сережа, – перебила его Елизавета Феодоровна. – Характер у Ники слишком сложный, чтобы в нем разобраться детям. Я думаю, что и многим взрослым это не под силу.

– Почему? – удивился Дмитрий.

– Потому что он руководствуется волей Божьей, что многие или не понимают совсем, или понимают превратно.

Какой-то человек подбежал к карете и заглянул в окно.

Елизавета Феодоровна инстинктивно отстранилась и закрыла собой Машу. Человек в картузе, одетый по-крестьянски, шарахнулся в сторону и исчез.

– Кто это? – испуганно спросил Дмитрий.

– Успокойся, какой-то сумасшедший, – сердито сказал князь Сергей. – Знаешь, при театральных подъездах шатается немало людей, которым надо поглазеть на знаменитых господ артистов. Может, он думал, что в нашей карете едет господин Собинов.

Карета остановилась у подъезда Большого театра. Князь Сергей вышел первым, внимательно осмотрелся. На ступеньках, перед могучими колоннами, он увидел князя Константина Константиновича, поэта К. R, с детьми. Князь Константин тоже увидел князя Сергея и, радостно улыбнувшись, пошел к нему навстречу.

Старшему сыну князя Константина, Иоанну, тому самому мальчику Ванечке, которого мы уже знаем, теперь девятнадцать лет. Среднему, Косте, – пятнадцать, младшему Игорю – одиннадцать.

– А я вот со своими гвардейцами, – улыбаясь, сказал князь Константин.

– А где же Елизавета Маврикиевна? – спросила Елизавета Феодоровна.

– Она с дочурками пойдет в оперу в другой раз. Обычное недомогание. А вы? Кажется, чем-то встревожены?

– Волнение перед премьерой… Ванечка, какой ты стал большой. По-прежнему хочешь быть генералом?

– Ну что вы, тетя Элла! Детские мечты. Это вот Олег у нас рвется воевать. Все бранится, что годами не вышел.

– Костя с Игорем тоже решили стать военными. У Олега явные литературные наклонности, а ему подавай шашку и коня! Вот и сегодня у него какие-то неотложные дела…

– Тетя, я, пользуясь случаем, хочу высказать свое восхищение вами, – волнуясь, сказал Костя. – Мы все знаем, сколько вы делаете для фронта, для победы. И про ваши мастерские в Кремле, и про санитарные поезда…

– Идемте, а то опоздаем, – перебил юношу князь Сергей. – Поговорим в антракте.

Он продолжал осматриваться, и это заметил князь Константин.

– Кого-то ждешь?

– Да, один мой старый полковой товарищ… Идемте, я найду его в театре.

И тут он заметил человека в картузе, бросился к нему и резко повернул к себе.

На князя Сергея смотрело испуганное лицо бородатого извозчика. А тот, что заглянул в окно кареты, был бритый, только, кажется, с усами… Нет, бородка была, но именно бородка, а не борода…

– Обознался…

Князь Сергей ретировался, вернулся к своим, взял под руку жену и повел ее ко входу в театр.

Глава третья

Убийство

4 февраля 1905 года

Морозное солнце изредка проглядывало сквозь белесые облака. Было холодно, бесснежно, задувал колючий ветер.

Дворник закончил скалывать ледок на ступеньках Исторического музея, ушел, сгибаясь от ветра. Несколько прохожих быстро прошли в Иверскую часовню, что у Воскресенских ворот.

Прикрываясь воротником пальто от ветра, высокий молодой господин в заграничной кепке с наушниками и в сапогах беседовал о чем-то с человеком в крестьянской одежде – видимо, его слугой.

Молодому господину было двадцать шесть лет. Выправки он был военной, уже научился управлять людьми, потому что отличался волей, был смел, занимался гимнастикой по системе немца Мюллера, изучал психоанализ, читал не только Фохта и Молешотта, но и Бакунина, с которым был лично знаком.

Звали молодого человека Борис Савинков – через несколько лет он станет во главе партии социал-революционеров вместе с Евно Азефом, одним из главных провокаторов века.

На руку Борис набросил плед, а под пледом находилась бомба.

Если внимательней присмотреться к человеку, который был одет в крестьянскую одежду, то можно было озадачиться: отчего дворовый парень так странно бледен, отчего лицо с тонким носом, голубыми глазами, рыжеватой бородкой и усами делает его похожим то ли на студента, то ли на чиновника средней руки? А если пристальней всмотреться в глаза этого человека, удивишься, пожалуй, какая фантастическая одержимость светится в них.

Ивану Каляеву было двадцать восемь лет. Он участвовал в убийстве министра внутренних дел Плеве, теперь готов был пойти на теракт как главное действующее лицо.

– Янек, Куликовский сказал, что переоценил свои силы – он не может участвовать в терроре, – сказал Савинков.

– Он человек минуты, – быстро ответил Каляев. – Я знал, что у него не хватит сил.

– Дора второй раз сменила запалы, – продолжал Савинков. – Она могла взорваться, как Покатилов.

– Значит, отменять нападение больше нельзя, – резко сказал Каляев. – Я выйду на великого князя один!

– Это большой риск, – Савинков решил умерить пыл Каляева. – Один метальщик может промахнуться. В случае неудачи вся организация ставится под удар.

– Я не промахнусь! – почти крикнул Каляев. И тут же осмотрелся и стал говорить спокойней:

– В прошлый раз я не уничтожил его, потому что в карете сидели дети и его жена. Я не совершил теракт и несу ответственность перед организацией. Я должен довести дело до победного конца.

– Успокойся. И Дора, и Моисеенко – все мы не осудили тебя. Ты поступил как рыцарь. Как герой. Но сегодня… Сегодня я не уверен, что ты готов к подвигу.

– Как раз сегодня я готов! – Каляев с трудом сдерживал себя, чтобы опять не перейти на крик, и Савинков видел это. – Не отнимай у меня возможность сделать то, к чему я стремился всю свою сознательную революционную жизнь, – голос его дрогнул, и он как-то заискивающе посмотрел на Савинкова. Но тут же, через секунду, глаза его опять заблестели, как у больного лихорадкой. – Верь мне, Борис, я не промахнусь. Я слишком долго готовился к этой минуте. Я не смогу больше жить, если моя цель не осуществится. Пойми меня, Борис.

«Холерик, – подумал Савинков. – Но в нем есть смелость, это не Куликовский… Если бы у него были крепче нервы…»

– Держи, – решился Савинков, передавая Каляеву плед с бомбой. – Но учти, – сердце твое должно гореть огнем, а разум – быть холодным как лед.

– Лишние слова, – перебил его Каляев. – Маршрут кареты мне известен до деталей. Он поедет через Никольские ворота. Я буду стоять здесь. Посмотри: вот картинка о войне – в стекле прекрасно будет виден выезд князя. Я буду стоять спиной к Кремлю, будто рассматривая эту картинку. Кучера и карету я хорошо знаю. Какие могут быть сомнения?

«А ведь, пожалуй, он все сделает как надо», – подумал Савинков.

– Только не теряй хладнокровия и не горячись.

– Иди к Доре. Ждите взрыва.

Савинков заглянул в глаза Каляеву. И увидел фанатический блеск расширенных, как после гашиша, зрачков.

– Прощай, Янек.

– Прощай, Борис.

Савинков быстро ушел, и Каляев занял ту позицию, о которой только что рассказал. Он поднял голову и увидел икону Иверской Божьей Матери. Глаза ее, погруженные в созерцание своей души, смотрящие поверх головы младенца Иисуса, сейчас как будто смотрели на Ивана Каляева.

Но он не видел этого – все его внимание было сосредоточено на выезде кареты великого князя.

Карета все не появлялась.

Не выдержав, Каляев быстрыми шагами направился к Никольским воротам, зашел в Кремль.

И в этот момент появилась карета Сергея Александровича. Великий князь заметил Каляева.

– А, это ты, картуз! – крикнул князь, распахнул дверцу кареты и уже хотел спрыгнуть навстречу Каляеву, который бежал прямо на великого князя, на бегу разворачивая плед. С четырех шагов он успел бросить бомбу в грудь князю.

Раздался взрыв, ухнул, как мощный удар в огромный барабан…

Куски кареты, куски тела великого князя взлетели высоко в воздух и разлетелись в разные стороны…

Отброшенный взрывной волной, Каляев упал. Он жив и невредим.

Лошадь упала на брусчатку, бьется, пытаясь подняться…

В стороне валяется кучер Андрей, пронзенный десятком осколков, весь в крови.

– А-а-а! А-а-а! – стонет он и пытается встать, ползет на четвереньках и падает. А на месте кареты – месиво из кусков окровавленного тела и дерева.

Каляев, еще не очнувшись от взрыва, еще не веря, что остался жив, поднялся с колен и посмотрел на дело рук своих. Картуз его куда-то улетел, волосы спутались, торчат дыбом, глаза дико вытаращены.

– Победа! Долой самодержавие! – истерично закричал он.

К месту взрыва подбежали полицейские, навалились на Каляева и скрутили ему руки.

Со всех ног мчится к месту взрыва Елизавета Феодоровна. Она в одном платье – как только услышала взрыв, сразу же выбежала из палат, где расположились организованные ею швейные мастерские. Она прошла между расступившимися прохожими, судейскими чиновниками, которые выскочили после взрыва из здания суда.

– Сережа! Сережа…

Она увидела его окровавленную голову с частью груди, в другой стороне – часть торса с одной ногой… А это что? Господи, да ведь это его кисть, пальцы…

– Да отойдите вы! – крикнула она на судейских, на каких-то случившихся тут зевак. – Как вам не стыдно смотреть? Уйдите!

Солдаты из охраны Кремля догадались принести носилки.

Елизавета Феодоровна упала на колени, стала собирать куски тела мужа, словно боясь, что кто-то отнимет их у нее.

Солдат средних лет, видать, воевавший, понял, чем озабочена Елизавета Феодоровна. Он снял с себя шинель, накрыл останки великого князя. Расталкивая отупевших зевак, он стал помогать княгине – вот нашел в снегу вторую окровавленную кисть князя с обручальным кольцом на безымянном пальце, подоткнул ее под шинель.

– А-а-а! А-а-а! – стонет кучер Андрей.

Солдаты подняли его, уложили на носилки.

– Князь… живой? – спрашивает Андрей. Из глаз его течет кровь, он ничего не видит.

– Живой, Андреюшка, – отозвалась Елизавета Феодоровна. – Да помогите ему скорей!

Андрея унесли.

Каляев, уже без истерического восторга, уже сам пораженный ужасом свершенного, встретился взглядом с Елизаветой Феодоровной. Вскинул голову, как бы показывая, что он ничего не боится, в том числе и ее взгляда, но тут получил сильный толчок в спину от офицера:

– Иди, мерзавец!

Солдаты, подняв носилки, занесли их в церковь Чудова монастыря. Поставили носилки у амвона. Настоятель храма, старенький священник с трясущимися губами, совершенно потерянный, не знал, что делать.

– Ну что же, батюшка, – сказала Елизавета Феодоровна. – Надо приготовиться к панихиде… отпеть…

Сердце обливается кровью, но она Богом данной ей терпимостью сдерживает нечеловеческую жгучесть разрыва бомбы, которая взорвала ее.

Муж умер мгновенно, а раны достались ей.

– Я сейчас… сейчас… – бормочет священник.

– Вы не торопитесь, панихид будет много. Надо гроб, надо покойника обрядить. А сейчас пусть читают Псалтирь. А я… помолюсь пока.

Она опустилась на колени.

Священник, потрясенный ее самообладанием, ее точными распоряжениями, смотрел на княгиню, как завороженный. Потом он увидел сапог, торчащий из-под шинели, из которого капала кровь на мраморный пол.

Елизавета Феодоровна подставила ладони – собирала кровь мужа.

…И вот панихида. Церковь не смогла вместить всех, кто пришел сюда. Елизавета Феодоровна в траурном платье, рядом с ней приемные дети Мария и Дмитрий, их отец – великий князь Павел Александрович, которому император разрешил приехать на похороны брата.

Неподалеку от них стояли князь Константин Константинович с детьми.

Как они повзрослели всего за несколько дней – с того вечера у Большого театра! Особенно старший – Иоанн.

– …Глубиною мудрости человеколюбно вся строяй, и полезная всем подавляй, Едине Содетелю, упокой, Господи, душу раба Твоего Сергия: на Тя бо упование возложи, Творца и Зиждетеля и Бога нашего, – слышен тихий, но внятный голос священника.

– Благословен еси, Господи, научи мя оправданием Твоим, – запел хор.

А священник продолжил:

– Слава Отцу и Сыну и Святому Духу, ныне и присно и во веки веков…

И снова запел хор:

– Со святыми упокой, Христе, души раб Твоих, идеже несть болезнь, ни печаль, ни воздыхание, но жизнь бесконечная…

И опять священник:

– Во блаженном успении вечный покой…

И продолжает хор:

– Вечная память…

Князю Константину стало плохо. Холодный пот выступил на лбу, перебойно забилось сердце. Он протиснулся к выходу, и, оказавшись на воздухе, набрал в пригоршню снег и вытер им лицо. «Господи, прибрал бы Ты и меня, – обратился он ко Всевышнему. – Не могу более терпеть беззакония, сил моих нет! Тяжко мне, тяжко…»

К нему подошел слуга Николай – сухой, строгий старик с прямой как доска спиной.

– Николай… Дай-ка я на тебя обопрусь, – и князь Константин, опершись на руку слуги, двинулся потихоньку к своей карете. – Какие же мы старые с тобой… А я, видишь, совсем плох.

– Это вы сильно переживаете, – сказал Николай. – Знаю, вы иначе не умеете, а все же и себя поберечь надо.

– О, наблюдаю прогресс, – князь Константин улыбнулся. – Теперь ты говоришь «надо», а не «надоть»… А я, знаешь, однажды тебя изображал… Помнишь, ты меня научил поговорке: «Ефто, ить не бери ноши сверх мочи…» А дальше-то как? Что-то запамятовал…

– …а бултыхнут, кряхти да неси, – важно сказал Николай.

– Да-да, кряхти да неси… Как замечательно сказано… Ах, Николай, все наши беды от того, что мы не понимаем свой народ, оторвались от него – тут Лев Толстой прав… Если бы мы были ближе к нему, разве кидали бы в нас бомбы?

– Дак не народ это, ваше сиятельство, а инородцы. Они народ баламутят. Давайте-ка я вас подсажу. Вот так. Куды ехать?

– Вот видишь, опять говоришь «куды»… В Нескучное поедем, на поминки…

Кроме великих князей Константина Константиновича и Павла Александровича, Елизавета Феодоровна сегодня никого не пригласила. За поминальный стол сели еще Мария и Дмитрий.

Молчание прервала Елизавета Феодоровна:

– У Бога все живы. Они думают, что этим взрывом разлучили нас, но ошиблись.

Князь Константин сидел напротив Елизаветы Феодоровны и мог хорошо рассмотреть ее лицо. Оно переменилось, страдание преобразило его: кожа стала белая, но не холодная, как мрамор (хотя князю все время шло на ум именно это сравнение), а живая, как… «Как что?» – думал князь Константин.

«Не знаю, не знаю, да и не об этом сейчас надо думать. Что за дурная привычка искать слова, сравнения… Это все от моих глупых занятий стихами… Даже сейчас… Господи, Господи…»

«А глаза, глаза… Какие у нее стали глаза, – продолжал думать князь Константин. – Это потому, что она так сильно верит. Страданию не победить ее… Страдание, как это ни удивительно для таких, как я, – закалило ее… Я бы слег, умер немедленно… Да-да»…

– Ты правильно сказала, Элла, – у Бога все живы. И этому необычайно рады господа террористы, – князь Павел язвительно усмехнулся.

– Не говори так. Вспомни Спасителя: «Господи, прости им, ибо не ведают, что творят».

– Простить? Нет уж, Элла. Кары Господней я не буду ждать, они поплатятся… и еще как!

– Вот и Сережа так говорил. Как вы не можете понять, что насилие нельзя победить насилием? Зло порождает лишь зло…

– Человек должен отвечать за свои поступки. Преступление должно быть осуждено, и кара должна последовать. Иначе не быть никакому государству, не навести элементарный порядок…

– Да-да, наверное… Суд земной. Но есть и суд Божий. И не будем больше об этом. Я так давно тебя не видела…

– Мне-то он разрешил приехать на похороны. А сам, как всегда, струсил.

– Неправда. Это я просила его и Алике не приезжать. Очень удобный момент, чтобы их убить.

– Господи, да что же это такое происходит? – сказал князь Константин с отчаянием. – Почему так ожесточился народ? Почему убийство стало считаться доблестью?

– Потому что они забыли о Боге, – сказала Елизавета Феодоровна.

– Потому что у нас нет власти, – возразил князь Павел. – Преступники – хозяева страны.

– Не преувеличивай, – князь Константин поморщился. – Россия еще жива. Она еще воспрянет духом.

– Сомневаюсь. Они разнесут ее в куски – как моего брата.

Елизавета Феодоровна смотрела мимо князя Константина, куда-то в сторону, в только ей видимую даль.

– Какая-то женщина нашла на площади Сережин палец… Завернула в платочек и положила в гроб. А потом… пришел какой-то человек. Наверное, служит в Кремле. Он держал в руках вафельное полотенце. Говорит: «Это я нашел на крыше… Похоже, сердце вашего мужа». Я полотенце развернула, гляжу – и вправду… сердце… Сережино сердце…

Маша не выдержала и зарыдала. Захлюпал, закрывая лицо платком, Дмитрий.

И по лицу Елизаветы Феодоровны полились тихие слезы.

– Он говорил: «Ты мое сердце».

«Лицо твое – весенний сад, – не зная почему, вдруг сказал себе князь Константин. – Цветут вишни, цветут яблони, и этот белый цвет, как облако, как легкая косынка на теплых и нежных плечах девушки… Глаза твои – как у Богородицы Семистрельной, и все семь стрел вонзились в твое сердце. Слезы твои – как дождь, который омывает деревья. И листья, и ветви, и цветы – все дышит жизнью. Не потому ли Богородицу, пронзенную семью стрелами, назвали “Умягчение злых сердец”? Не тебя ли Пресвятая зовет следовать по этой стезе?»

– Где-то поют… слышите? – спросила Елизавета Феодоровна. – Как будто голос Сережи… Как будто он просит о чем-то… О чем, Сережа?

Мария и Дмитрий перестали плакать. Князь Павел нахмурился.

– Элла, прошу тебя…

– Да-да… да, я знаю…

Взгляд Елизаветы Феодоровны изменился, она как будто вернулась на землю. Взяла бокал, налила в него немного молока, выпила.

– Простите… раньше со мной никогда такого не было…

– Какого «такого»? – спросил князь Павел.

Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию книги.

Примечания