Идея этой книги основывается на реальных исторических событиях, а также ряде исследований Дэвида Харриса и Х. Дабса, которые установили, что в I веке до н. э. на территории провинции Гуаньсу был построен город Лицзянь, что соответствует китайскому названию Рима. Такое же название встречается в списке городов, датированном 5 г. н. э. Этот город, предположительно, построили римские легионеры, которые попали в Китай после поражения армии Красса в 53 г. до н. э.
Также сведения о пленных легионерах содержатся у Плутарха в биографии Красса, где он пишет, что парфяне отправили их в город Маргиану или Мерв. Из Мерва те попали к хунну, которые проживали на территории современного Казахстана и Туркменистана. Там легионеры принимали участие в строительстве столицы хунну на реке Талас, в 15 км от современного города Джамбул. В 36 г. до н. э. этот город был разрушен китайским генералом Таном, и римляне оказались в плену в Китае.
Упоминание об этих людях есть и в «Истории ранней Хань» китайского историка Баня. В 1989 г. профессор Гуань Ицюань с исторического факультета Института национальностей, г. Ланьчжоу, представил новые карты, на которые нанёс ещё четыре города, основанных жителями Лицзяня. Согласно его топонимическим исследованиям, город Лицзянь был впоследствии переименован в Цзелу, что означает «пленники, захваченные при штурме города».
Битва под каррами
Неожиданное несчастье вынуждает Лация покинуть Рим и присоединиться к армии Красса, с которым он участвует в битвах против парфянского войска, возглавляемого хитрым и расчётливым полководцем Суреной. Даже оказавшись в Азии, он не может избавиться от сомнений, которые охватывают его из-за сильной любви и необходимости сделать суровый выбор. Столкнувшись с предательством и не в силах изменить ход событий, главный герой остаётся верен своему воинскому долгу, сражаясь даже в тех ситуациях, когда остальные прекращают сопротивление и сдаются в плен. Дружба верных товарищей, опыт предыдущих боёв и любовь загадочных красавиц помогают ему выжить, но не спасают всю армию и её командующего от страшной трагедии.
Путь до портового города Брунди́зий занял у Лация несколько дней. Корабли уже стояли в пристани, и все ждали прибытия основного войска. Через день после постройки лагеря приехал сам Марк Красс. Лаций сразу же направился к его палатке, чтобы быстрее решить свою судьбу. Повсюду чувствовалось присутствие большого количества людей: постоянно стоял шум, под ногами валялись огромные кучи с мусором и воняло испражнениями. Кучи убирали, но на их месте возникали новые, так как корабли загружали и разгружали без остановки. В гавани было невероятное количество торговцев, нищих и дешёвых женщин. Они превращали город в постоянный источник обогащения и преступности. Проезжая мимо пристани, Лаций вдруг отчётливо представил себе, что совсем скоро может оказаться одним из них. Он плыл по течению, гонимый ветрами судьбы и своими богами-покровителями, не сильно задумываясь над тем, почему совершает тот или иной поступок. Его самое заветное желание заключалось в том, чтобы добиться в Риме почёта и уважения, совершив перед этим немало военных подвигов. И вроде бы раньше Па́рки благоволили к нему… Но страшная роковая ночь в доме Пизонисов всё перевернула вверх дном. Кого же он мог так сильно разгневать на небесах? И почему? Отсутствие денег и оружия, подаренная Эмилией лошадь, неопределённость и досада – всё это заставляло его снова и снова прокручивать в голове события последних месяцев, но причина столь резкого поворота судьбы оставалась тайной. Приближаясь к палатке, Лаций чётко понимал, что у него нет другого выхода, кроме как присоединиться к армии Красса. Но захочет ли консул принять его? Ответить на этот вопрос было сложно. И хотя в душе Лаций был полон решимости бороться за своё будущее, впервые в жизни его судьба полностью зависела от другого человека. Оказаться один на один с врагом он не боялся, потому что всегда видел перед собой его движения и оружие. Но очутиться один на один перед неизвестностью, ждать и надеяться, чувствуя свою полную беспомощность – к этому Лаций был не готов.
Подъехав к ли́кторам, он поднял голову к небу и мысленно обратился к богам с просьбой о помощи. Он пообещал сделать всё, чтобы оправдать надежды консула, и стать самым верным помощником, везде и всегда. Если тот, конечно, согласится его принять.
Когда помощник консула произнёс его имя, Красс усмехнулся и кивнул головой. Лаций вошёл и, прижав руку к груди, стал на одно колено. На консуле была новая туника и плащ пурпурного цвета, золотая пряжка и меч в коротких, дорогих ножнах. Марк Красс сделал вид, что не заметил его синяков и ссадин. В глазах у стоявшего перед ним воина горела отчаянная решительность. Это ему нравилось. Красс подошёл и похлопал его по плечу:
– Лаций Корне́лий! Я рад тебя видеть… Наши корабли отплывают через два дня. Такова воля богов. Я видел знамение. Впереди нас ждут нелёгкие испытания, но мы победим! – он был в приподнятом настроении. – Кстати, в Риме за тобой приходили. Ночью. Пре́тор и стража. Говорят, ты что-то там натворил? Обыскали у меня весь дом. Народу набежало немало, как в праздник Марса. Зеваки, в основном, – в голосе Красса не было и намёка на то, что он винит или подозревает его в произошедшем. – Ты хотел что-то сказать? – со снисходительной улыбкой спросил он.
– Консул, я хотел бы пойти с тобой, – хрипло произнёс Лаций. Волнение мешало ему говорить. – Если ты возьмёшь меня, конечно… – больше он ничего не мог выдавить из себя. Марк Красс был для него богом. И хотя в душе Лаций прекрасно понимал, что этот седой, худощавый человек никогда в жизни не помогал другим просто так, сейчас он был готов на всё, лишь бы тот взял его с собой.
Красс немного помолчал, внимательно глядя на Лация цепким, колючим взглядом, потом повернулся к ли́кторам и приказал:
– Дайте лега́ту Лацию Корне́лию Сципио́ну плащ и накидку! – затем добавил, уже глядя на Лация: – Думаю, всё остальное мы сможем обсудить по дороге. Сейчас не время.
– Легату? – изумление пробормотал он. – Но ведь Сенат не назначил меня…
– Здесь я Сенат, – коротко отрезал Красс. В его глазах снова мелькнула искра возвышенного предназначения и власти, которую Лаций уже несколько раз до этого замечал в Риме, но тогда это были лишь слабые проявления его характера, а теперь Красс чувствовал себя всемогущим.
– Да, консул. Благодарю тебя, – он прижал кулак к груди.
– Принимай седьмой легион. Кстати, там твои товарищи, – добавил Красс. – Эти… как их?
– Варго́нт, Ати́лла Кро́ний, Фемисти́л… – начал перечислять Лаций.
– Да, да, – перебил его консул. – Надеюсь, у тебя было время подумать о моих условиях? – как бы невзначай спросил он.
– Да, было. Я согласен и буду помогать тебе везде и во всём, – твёрдо произнёс он.
– Кто бы спорил… – пробурчал Красс, оставшись один, когда ли́кторы и Лаций вышли из палатки.
Незаметно пролетели два дня. Недавно построенный каменный причал был мощнее и надёжнее деревянного. Лаций неспешно прошёлся по нему с начала до конца, постучал сандалией по плитам и поднялся на корабль. Он ждал последних указаний Красса. Небо было ясным, кое-где виднелись маленькие облака. С моря дул лёгкий ветер. Неожиданно его окликнул караульный у трапа.
– Там какой-то либе́ртус просит тебя, лега́т, – сказал он. Лаций спустился вниз. Перед ним стоял Ика́дион – весь в пыли и грязи, со следами пота на лице и плечах. Усталость заставила уголки его глаз опуститься вниз, и провалившиеся щёки ещё сильнее обострили и без того выпирающие скулы. Сухие, потрескавшиеся губы говорили о том, что он долго скакал без остановки.
– Зачем ты здесь? – спросил он.
– Я хочу с тобой поговорить. Наедине, – в знакомых оливковых глазах Ика́диона промелькнула просьба, он собирался что-то добавить, но сдержался.
– Говори. Здесь ни у кого нет секретов.
– Хорошо, я скажу. Сначала я хотел догнать тебя и вернуть, чтобы ты предстал перед судом, – он грустно усмехнулся. Лаций, нахмурившись, ждал. – Но тут… через пару дней после смерти юной Корне́лии Пизо́нис нашли тело повитухи Са́львии. Выловили в Ти́бре, – он опять замолчал, как будто у него пересохло в горле. – Тебе знакомо это имя?
– Да, – кивнул он. Ика́дион закашлялся. – Принеси воды! – приказал Лаций караульному. Тот передал команду второму легионеру на борту.
– Её убили, – сипло продолжил Ика́дион. – Перерезали горло. Потом через день нашли служанку повитухи. Она принимала роды у жены Кла́вдия Пульхе́ра, а потом они вместе приходили помогать Кла́вдии Пизо́нис. Раб у ворот сказал, что видел эту служанку в тот день… Она приносила амулеты для Са́львии Ну́мы. Видишь, её тоже убили. Вот я и подумал, за что? Все говорили, что это сделал ты, но тебя уже не было в Риме. Значит, не ты. Никто не мог этого объяснить, – в этот момент подошёл часовой, протянул мешок с водой. Ика́дион с жадностью сделал несколько глотков. – Благодарю тебя, – сказал он, вытерев рот рукой. – За день до моего отъезда одна рабыня из нашего дома, которая укладывает волосы у Оли́вии, рассказала, что её брата отправляют в деревню. На виллу хозяйки. А он работает конюхом у матери Клода Пульхе́ра.
– Ну, и что?
– Этот раб-конюх рассказал своей сестре, что из дома Клода неожиданно вывезли всех рабов. Причём половину сразу продали. Ещё он сказал, что Клод часто ссорился с женой, особенно до рождения сына. А после того, как ты убил Кла́вдию Пизо́нис… или, как они считают, что убил, – поправился Ика́дион, – у них вдруг наладились отношения. Двое или трое человек в их доме слышали, как Клод благодарил богов, что ты попался ему на пути.
– И? – снова спросил Лаций.
– Остальных рабов из их дома решили продать не в Риме. В других городах. Как раз после того, как Клод уехал в своё имение. Там он убил своего бывшего управляющего. Он был египтянином. Я не помню его имени. Пульхе́р убил его, привёз голову в мешке и бросил посреди двора. Потом выгнал всех слуг и заставил смотреть. Они знали убитого. Его ещё в детстве привезли из Египта. И у него была тёмная кожа. Служанка слышала, как жена Клода сказала: «В его смерти виновата я, а за смерть Кла́вдии Пизо́нис ответит Пульхе́р».
Лаций задумался.
– Странно.
Ика́дион спросил его:
– Да, странно. Почему он ответит за смерть Кла́вдии? Ты не знаешь? Вот, видишь, ты тоже молчишь. Поэтому я и приехал сюда, чтобы тебе рассказать.
– И что дальше?
– Я не верю, что ты убил Кла́вдию, сестру Оли́вии. Хотя я и видел тебя там. Ты был весь в крови… и у неё был твой нож, но это случилось после того… после того, как кто-то… или она сама убила себя. Я не верю, Лаций.
– Я не убивал её. Она сама вытащила у меня нож. Это произошло случайно.
– Я верю тебе. Но судьи признали тебя виновным.
– Да, это понятно. Но ты знаешь, что кричала Кла́вдия, когда я вошёл?
– Нет.
– Она кричала: «Это не мой ребёнок!», – Лаций прищурил глаза и замолчал. Ика́дион в изумлении замер и приоткрыл рот.
– Значит, это… – начал он и запнулся.
– С мёртвых не спросишь, но теперь ты тоже видишь, что за этим стоит Клод Пульхе́р. Он всё подстроил. Не знаю как, но точно он. Повитуха знала об этом. Она тоже участвовала, но разве её спросишь? – Лаций обернулся на шум сзади. Там уже готовились отплывать. – Мы скоро отходим, – быстро добавил он.
– Но ведь теперь ты можешь вернуться в Рим и всё рассказать! – с жаром бросился к нему либе́ртус. – Мы докажем, что ты никого не убивал.
– Как? Нет, я не хочу. Слишком поздно, – покачал головой Лаций. – Половина людей уже мертвы. А остальные просто не поверят нам. К тому же, я пообещал Крассу, что пойду с ним.
– Тогда возьми меня с собой! – попросил он. – Я не хочу оставаться в Риме.
– На этом корабле всё забито. Но, думаю, в третьем легионе тебя подберут. Я передам приказ Варго́нту. Он что-нибудь придумает, – согласился Лаций.
– Да хранят тебя боги, лега́т, – с искренней благодарностью произнёс Ика́дион. Так он тоже оказался в этом странном походе вместе с армией Красса и Лацием.
ГЛАВА ХИТРЫЙ КУПЕЦ ХАБУ́Л
В Азии Красс приказал лега́там объехать все святилища иудейской земли вплоть до самой Па́рфии. Тем временем он приказал пока начать вывозить все драгоценности из храма Дерке́ты в городе Иера́поле, а также Я́гве в Иерусалиме. Несколько месяцев Лаций и другие лега́ты были заняты только тем, что сопровождали повозки с золотом к морю и там грузили их на корабли, отплывавшие в Рим. На пути было немало других храмов и местных святилищ. Так что многие воины тоже обогащались, даже не обнажая мечи.
Одно небольшое сражение произошло, когда армия дошла до города Зенодо́тий и сожгла его, потому что там были убиты сто римских солдат из караульного гарнизона. Больше серьёзного сопротивления никто не оказывал. Легионеры Красса прошли всю Месопота́мию, переправились через Евфра́т, разбили на реке Бели́к небольшое войско какого-то местного царька, заняли город Никефо́рий и вернулись в Сирию. Там к ним присоединилась конница Пу́блия, сына Красса, которую тот привёл с собой из Галлии. Лаций с радостью узнал, что Сенат вместо Клода Пульхе́ра утвердил квестором уже знакомого ему Гая Ка́ссия. На военных советах, где обсуждались планы нападения на Па́рфию, они вместе советовали Крассу идти сначала на Вавилон. Там население всегда было враждебно настроено по отношению к парфянам, поэтому в городе можно было легко закрепиться и подготовиться к дальнейшему наступлению. Они оба настаивали на том, что врагу нельзя давать время, если они собираются воевать. Но всё было тщетно. Красс их не слушал и поступал так, как считал нужным – грабил местное население. Лацию это не нравилось. Однако он помнил о своём обещании богам, поэтому молчал. И только честолюбивый Гай Ка́ссий открыто выступал против решений консула, который не любил «выскочек» из плебейских родов и всячески показывал это молодому квестору.
В Финики́и и Палести́не Красс пытался организовать набор новобранцев, чтобы создать из местных жителей «Сирийский» легион всадников, но дело закончилось большими выкупами, которые те стали выплачивать в обмен на свободу. Легион так и не был сформирован. Недовольство лега́тов иногда проявлялось в редких спорах с ним, но Красс никогда не давал им перерасти в открытое возмущение, щедро платя за службу.
Лаций старался не вмешиваться в вопросы набора. Как и Ка́ссий, он считал, что сорок тысяч человек вполне достаточно для любых действий, как мирных, так и военных. Однако Ка́ссий был квестором и, в отличие от Лация, не мог уклониться от сбора налогов и податей с местного населения, потому что Красс приказал ему принимать деньги от всех – бедных и богатых. Однако, помимо денег, родители, которые откупали своих детей от службы, обязаны были ещё сами искать им замену. В большинстве случаев, это были юноши из бедных семей, которые зависели от богачей и поэтому продавали детей в армию. А иногда и просто отдавали по их прихоти.
Оказавшись в городе Я́ффа, они столкнулись с одним очень хитрым купцом по имени Хабу́л. Этот человек хотел обмануть всех вокруг и, при этом, ничего не потерять. Он пришёл на набор один. За ним печально следовал только дряхлый осёл, которого вёл за собой на верёвке не менее старый раб. Когда подошла его очередь, Хабу́л сначала упал на колени, а затем – лицом прямо в пыль. Именно в пыль, а не на ладони, как делали все остальные. Лаций от удивления даже приподнял шлем и не отреагировал на шутку Варго́нта, который помогал Ка́ссию:
– Сдох, что ли? Кве́стор, люди тебя боятся! Похоже, придётся брать на службу его осла и погонщика.
Хабу́л продолжал лежать лицом в пыли и не шевелился. Было очень жарко, и даже под навесом воздух казался похожим на жидкое горячее масло. Лаций изнывал от жары. Перед глазами висела пелена – всё слегка кружилось и плыло. Когда Ка́ссий, выпив воды и обтерев голову мокрой тряпкой, кивнул двум пехотинцам, чтобы подняли просителя на ноги, тот наотрез отказался. Ка́ссий скривился. Он заранее знал, что сейчас произойдёт, и не хотел тратить силы.
– Эй, ты! Вставай и говори!
– Горе, – еле слышно прохрипел обладатель длинной бороды и необъятного живота, слегка оторвав голову от земли. На его рубашке были видны тёмные полосы пота, – горе пришло в мой дом, о великий властитель солнца! Светило отражается от твоего шлема миллионами драгоценных камней, а мой дом в это время покрыт тенью смерти! – он снова попытался упасть лицом в пыль, но два легионера успели подхватить его под руки. – Небеса прогневались на меня, и жизнь моя теперь стала ужасной!
– Ты что несёшь? – нахмурился Ка́ссий, подозревая подвох. День обещал быть длинным, но он уже успел устать от духоты, и его лицо осунулось, как будто перед этим он не спал всю ночь. Брадобрей постарался на славу, и сегодня колкая щетина в уголках губ не раздражала кожу, но пот разъедал щёки, и это было неприятно. Гай Ка́ссий поморщился, протянул руку к легионеру, и тот, зная, что делать, сразу же наклонил кожаный мешок, налив в ладонь немного воды. Кве́стор плеснул её на щёки и глаза несколько раз. Стало немного легче. Купец, тем временем, продолжал причитать:
– Горе мне горе, и всему роду моему горе, отцам и всем предкам моим, трудившимся в поте лица своего от восхода до заката, детям моим горе, не знающим отдыха и помогающим мне в делах моих, всем нам горе…
– Ты кто такой? – коротко спросил Ка́ссий и упёрся ладонями в колени.
– Я Хабу́л, – быстро ответил несчастный толстяк и снова закатил глаза к небу. К квестору подошёл местный купец и что-то тихо сообщил.
– Хабу́л, у тебя семь сыновей, – обречённо вздохнул Гай, – где они?
– О, горе мне! – снова взвыл Хабу́л. – Вчера мой старший сын умер. А сегодня его хоронят. И все люди моего дома пребывают в великом…
– Хабу́л! – резко крикнул Ка́ссий, и тот от неожиданности вздрогнул. – Сколько лет твоему умершему сыну?
– Двадцать, о солнцеподобный римлянин!
– А второй сын где?
– Он пошёл за жрецом, чтобы совершить сегодня обряд на святой горе.
– Хорошо, а третий?
– Он вместе со слугами выбирает баранов для жертвенного огня и поминальной трапезы.
– Но второй сын вернулся со жрецом? Ведь похороны сегодня? Где же он? – спросил Ка́ссий.
– Боги разгневались на него за то, что он не смог перенести жреца через ручей и замочил ему ноги. Мой сын поскользнулся на мокром камне и сломал себе ногу.
– Ну и ну! Прямо в горах с баранами?
– Да! Мне пришлось отправить туда на помощь третьего сына. Он остался в горах сторожить стадо, потому что старый пастух так любил моего старшего сына Гево́ра, что всю ночь обливался слезами. Он хотел сам проводить его в последний путь. Он воспитывал его на коленях, как родная мать…
– Ну, ты и врун! А четвёртый сын?
– О, он ещё юн, – опустил взгляд Хабу́л, – и выбрал для себя путь жреца. Поэтому с весны этого года он живёт не в моём доме, а в храме. Ты можешь спросить у старшего Рави́ля, он знает, – стоявший рядом с Ка́ссием купец коротко кивнул головой. Лацию становилось интересно, как дальше будет выкручиваться этот пройдоха, и он подошёл поближе.
– Ладно, – согласился Ка́ссий, – а остальные сыновья?
– Какие остальные? – с искренним удивлением спросил Хабу́л.
– Ещё трое!
– А-а, эти! Так они совсем маленькие. Одному год, другому – три года, а третьему – семь лет.
– Тогда плати откуп и приводи замену, – буркнул Гай. Он снова сделал знак слуге, и тот послушно поднёс мешок с водой. Она уже стала тёплой, но лицу всё равно было приятно. Саднящий зуд на какое-то время ослаб. Не вытираясь, он посмотрел на продолжавшего что-то бормотать толстяка и спросил: – Зачем ты столько говоришь? Неси деньги!
– Я очень, очень несчастный человек, – снова заскулил тучный купец, но заметив нетерпеливое движение квестора в сторону легионеров, сразу сменил тон и заговорил в два раза быстрее: – Но у меня есть дочери. Жена моя, А́да, подарила мне шесть прекрасных девочек, которых я предложил сыну твоего всемогущественного царя для танцев сегодня в его дворце.
– Что? – Ка́ссий от удивления даже замер. – Какому сыну, каких дочерей? Ты, кажется, испытываешь моё терпение, старый осёл!
– Нет, клянусь Я́хве, так и есть! У сына твоего царя, его имя Пу́блий, сегодня будет праздник, и я решил сделать ему приятный подарок. Никто не танцует в городе так красиво, как мои дочери. Я предложил ему взять их сегодня с собой. Ну, пока так… на время… – замялся толстяк, и его щёки смешно задёргались под мокрой и грязной от пыли и пота бородой.
– Что ты говоришь, несчастный? Как Пу́блий мог…
– Слушай, Гай, – коснулся его локтя Лаций. – Я сейчас всё равно иду к Крассу. Давай, заодно найду Пу́блия и спрошу об этом купце? Если врёт, то сам виноват.
– Думаешь? Ну, ладно. Давай, узнай! Жарко очень. Надо этого хитреца проучить, – согласился Ка́ссий, и жаркое солнце продолжило свой путь по небосклону, нещадно опаляя землю и сжавшихся на ней людей в накидках и платках.
ГЛАВА СТЫЧКА С ЛАБИЕ́НОМ И СПАСЕНИЕ ЭРИ́НИИ
Пу́блий, как раз собирался куда-то ехать со своими друзьями —Мегаба́кхом, Цензори́ном и Окта́вием младшим. Они стояли возле лошадей и что-то весело обсуждали. В тени городской стены прятались от солнца несколько жителей и легионеры.
– Пу́блий, приветствую тебя, – радостно произнёс Лаций, которому нравился открытый и жизнерадостный сын консула.
– О, ты тоже тут! – улыбнулся в ответ Пу́блий. Он тряхнул длинными волосами и поднял руку в приветствии. – Мы как раз собирались поехать поохотиться. Лупана́ров1 нет, таверн и развлечений – тоже. Артисты куда-то подевались. Твой старый друг Ма́рий сказал, что здесь можно поохотиться на чёрных кабанов. Вот мы и собрались. Поедешь с нами?
– Нет, мы договорились с Гаем Ка́ссием тоже съездить. Только позже. Он нашёл тут одного местного. Обещал показать хорошее место.
– Гай Ка́ссий просидит до вечера на наборе солдат, а ночью ты никого найдёшь. Только скорпионов, – рассмеялся Пу́блий и его друзья тоже.
– Ладно, попробуем хотя бы, – Лаций снял шлем и вытер пот. – Потом расскажите, как там с кабанами, может, мы тоже на днях съездим. Но у меня к тебе вопрос. Там один слишком хитрый купец, не помню имя, Хаби́б, Хабу́б или как там его, сказал, что договорился с тобой о своих дочерях. Они будут сегодня вечером танцевать у тебя на обеде, а ты за это, якобы, пообещал, что его сыновья не пойдут в новый легион.
– Не помню что-то, – удивлённо вскинул вверх брови Пу́блий.
– А это не тот ли хитрый Хабу́л, который привёл этих девчонок? – кивнул в сторону сидящих у стены людей Окта́вий младший.
– Это девушки? – снова удивился Пу́блий. Они подошли к похожим на пыльные мешки фигурам, которые действительно оказались маленьким девочками. Старшая, не поднимая глаз, сказала, что отец привёл их сюда, чтобы танцевать у великого царя римлян вечером на празднике. Ещё она добавила, что они хорошие танцовщицы и царь будет доволен.
– Хм-м… Ну и пусть танцуют, что нам от этого? – пожал плечами Пу́блий. – Мегаба́кх, тебе аппетит не испортят? – подмигнул он громадному темнокожему другу, который слушал их, не перебивая.
– Вряд ли, – покачал тот головой, и все заулыбались, зная, что испортить аппетит этому гиганту было просто невозможно.
– Вот видишь, девушки тут, так что Хабу́л не соврал. Только передай Гаю, что одним вечером они не отделаются. Пусть танцуют до следующих ид. Сколько там осталось, дней семь? Вот, пусть купец за это время найдёт им замену.
– Ты думаешь, они действительно хорошо танцуют? – покачал головой Лаций.
– А что тебе не нравится?
– Слишком маленькие. Хорошие танцовщицы так не выглядят.
– Ну, вот, вечером и посмотрим. Ладно, мы поехали. Если что, ты знаешь, где нас искать. Приезжай, если захочешь! – Пу́блий снова рассмеялся, и они, сев на лошадей, направились в сторону невысоких, покрытых густым лесом холмов за городом.
Лаций вернулся и передал его слова Гаю Ка́ссию. Тот отпустил уже совсем растаявшего под солнцем купца домой. Однако хитрец перед этим протянул ему кусок ткани для печати. Было видно, что он заранее припас его, надеясь на благополучный исход. Лаций удивился, что ткань была хорошего качества и не соответствовала грязному и немытому виду купца. И ещё Хабу́л как-то спокойно выслушал приказ Ка́ссия о том, что девушки должны находиться в лагере семь дней, пока он не найдёт замену своим старшим сыновьям, а также, что они будут танцевать по вечерам на обеде у Пу́блия. Пройдоха только радостно закивал головой и, быстро выхватив у писаря ткань с печатью, подтверждавшей его неприкосновенность на семь дней, поторопился покинуть площадь.
Всё стало ясно на следующий день, когда Лаций возвращался в город после проверки караула. Солнце уже поднялось высоко, но до дневной жары ещё было далеко. Возле городских ворот к нему подошёл центурио́н из гарнизонной стражи и попросил поговорить с какими-то странными людьми, которые с самого рассвета сидели у стены и ждали Пу́блия, сына консула. Лаций спрыгнул с коня и подошёл к пожилому мужчине, чьё лицо с глубокими морщинами напоминало кору старого дерева. За его спиной виднелись фигуры двух женщин.
– Ты кто? – коротко спросил Лаций.
– Я – Ааро́н, а там моя жена Ме́йра и младшая дочь Са́ра. Мы приехали из Хара́кса всей семьёй к двоюродному брату жены. Его звали Иоа́нн. Но месяц назад он умер, и мы вынуждены были остановиться у Хабу́ла. Он знал брата моей жены…
– Подожди, – прервал его Лаций, услышав имя купца, с которым столкнулся вчера. – Я ничего не понял. Говори медленнее! Откуда ты приехал?
– Из Хара́кса, это земля Хараке́на, начало жизни и конец двух больших рек. Тигр и Евфра́т – наши великие реки. Ты слышал о нашем городе?
– Нет, – пожал плечами он. – А что ты делал у Хабу́ла?
– Нужда заставила нас обратиться к нему. Потому что в день, когда мы приехали в город, у нас украли мулов и лошадь. И все наши вещи. Хабу́л обещал помочь. Потому что брат моей жены тоже помогал ему. Ещё при жизни. Но он, к несчастью, умер. Два дня назад Хабу́л попросил нас приехать в город, но не говорить об этом римлянам. Иначе страшное наказание. Мы испугались. Хабу́л сказал, что поможет, но за это нам надо отправить своих дочерей танцевать у римского царя. И тогда нас простят и отпустят домой. У меня только старшая дочь Эри́ния умеет говорить по-гречески. Поэтому мы ей всё рассказали и вчера утром отвели с Хабу́лом к римскому главному воину в городе.
– К начальнику гарнизона.
– Там стена такая…
– Да, я знаю, – кивнул Лаций, уже догадавшись обо всём.
– А вчера вечером Хабу́л пришёл домой злой. Молчал и не говорил ничего. Он собрал своих детей и жену. Нас они закрыли в сарае. А сами ночью уехали. Когда мы выбрались, рядом был сосед. Он сказал, что теперь этот дом продан и принадлежит другом купцу. Нас прогнали. Сказали, что мы можем идти, куда хотим. Мы хотели вернуться домой. Но без денег и дочерей мы не можем идти. А где они, мы не знаем. Хабу́л сказал, они пошли танцевать к молодому царю. Но где он, царь? И где нам искать наших детей? – Ааро́н опустил глаза и стал качать головой из стороны в сторону.
– А почему ты не рассказал это ему? – Лаций кивнул в сторону стражника.
– Я всё рассказал. Но он ничего не знает. Сказал, сидите и ждите кого-нибудь. Вот мы и сидим.
– Вам надо в лагерь. Но вы туда не доберётесь. Ладно, оставайтесь тут, – он не хотел ничего обещать этим незнакомым, но всё же обманутым и несчастным людям.
Когда Лаций добрался до лагеря, сына Красса там уже не было. Но там он узнал, где находятся танцовщицы. Их отправили ночевать в обоз к его другу Ма́рию. Услышав историю про хитрого купца, старый легионер не стал ничего спрашивать, только пожал плечами и кивнул в сторону спящих на пустых мешках девушках.
– Слышишь, ты это, будь осторожен. Квинт Лабие́нхотел их себе забрать, – предупредил он. – Он легат всё-таки.
– Да? А-а, этот! Он ещё хотел задавить Варго́нта лошадью, – вспомнил Лаций старую стычку между Варго́нтом и самоуверенным всадником, которому его друг не уступил дорогу на берегу. После сильного шторма все еле стояли на ногах, и Варго́нт помогал разгружать имущество легиона вместе с гаста́тами. Всадник, не зная, что перед ним стоит недавно назначенный префе́кт, потребовал уступить дорогу ему и сопровождавшим его слугам. И ещё приказал легионерам Варго́нта отнести его груз. Лация в этот момент не было, поэтому после короткой перепалки всадник двинул свою лошадь грудью прямо на «дерзкого коротышку», как он назвал Варго́нта. Естественно, она вместе с всадником полетела в воду, после чего их вытащили на берег и слугам Лабие́на с трудом удалось увести его в лагерь.
– Да, этот, – недовольно буркнул Ма́рий. – Не сталкивайся с ним.
– Не волнуйся, он же не купил их у Пу́блия! – со улыбкой ответил он. – Просто отвезу их в город. Там их отец ждёт.
Когда заспанные и ещё не пришедшие в себя девушки узнали, что они возвращаются к своим родителям, их радости не было предела. Они сели в пустую повозку со старым мерином и выехали с Лацием из лагеря. На полпути их догнали два всадника. Один из них был тот самый Квинт Лабие́н, о котором говорил Ма́рий. Его сопровождал беспринципный центурио́н Гере́нний. Этого воина Лаций хорошо знал по службе в армии Цезаря. Видимо, эти два неприятных человека уже успели найти что-то общее.
– Ты куда их везёшь, Лаций? Один, без ли́кторов. Ты не заблудился? – довольно резко и нагло бросил Лабие́н, останавливая лошадь. Узкий прищур глаз, плотно сжатые губы и вздрагивающие ноздри – было видно, что он с трудом сдерживается, чтобы не броситься на него.
– Я везу из назад, в город, – стараясь оставаться спокойным, ответил он.
– Это мои рабыни. Я купил их у Пу́блия Красса! Вот свидетель, – Лабие́н махнул в сторону центурио́на.
– Пу́блий не мог их продать. Он их не покупал. Это не его рабыни, – Лаций продолжал ехать дальше, как ни в чём не бывало.
– Отдай их мне, иначе…
– Не надо кричать, Лабие́н. Я тебя хорошо слышу. Ты говоришь, что заплатил. Сколько? – спросил он.
– Триста сесте́рциев, – не моргнув глазом, ответил тот.
– Я верну тебе эти деньги перед вечерним караулом, если ты не врёшь.
– Я не продаю их. Мне не нужны деньги.
– Хорошо, попробуем по-другому: сколько ты хочешь? – предложил Лаций.
– Я не продаю их! Ты, что, не слышал? Или безродные лега́ты теперь имеют право на произвол в римской армии? – дерзко бросил Лабие́н. Его лицо скривилось в презрительной гримасе, и он ждал ответного оскорбления. Он был уверен, что Лаций не станет спорить с двумя вооружёнными всадниками, и положил руку на меч, чтобы припугнуть его. Лаций повернул голову и оценил расстояние. Центурион Гере́нний тоже взялся за меч и приблизился к повозке. Лацию хорошо был виден шрам у него на шее. Широкая, рваная линия проходила от левого уха до противоположной ключицы, как будто кто-то хотел отрубить ему голову вместе с рукой, но лишь порвал кожу. Шрам резко выделялся своей белизной на тёмной коже центурио́на, и за это его прозвали «молнией».
Девушки, тем временем, дрожа от страха, жались друг к другу в повозке.
– Он не купил нас, – донёсся оттуда негромкий голос. Видимо, кто-то из них понимал, о чём они говорят. Лаций даже не пошевелился. Он продолжал внимательно следить за движениями центурио́на Гере́нния, которого считал более опытным и опасным противником, чем Лабие́на.
– Скажи свою цену, или тебе придётся второй раз искупаться в море вместе с лошадью, – с угрозой в голосе сказал он. – Только теперь это будет море твоей крови, – короткий нож выскользнул из-за пояса и привычно лёг в руку. Постукивая рукояткой о колено, Лаций ждал, прикидывая, стоит ли кидать его в лошадь или сразу в ногу Гере́ннию, если тот попытается приблизиться. Но перед этим стоило напомнить зарвавшемуся лега́ту о его прошлой ссоре с Варго́нтом. Тот не сразу понял, о чём идёт речь, но потом лицо его вспыхнуло, он натянул поводья, конь дёрнулся и чуть не встал на дыбы. – Ну? – поднял вверх брови Лаций. – Ты, кажется, всё понял? Нож летит быстрее, чем ты думаешь.
Центурио́н сдал назад и начал что-то объяснять Лабие́ну тихим голосом. Было видно, как сильно напряглись у него на шее жилы и быстро задвигалась обычно неподвижная челюсть. Потом Гере́нний нахмурился и покачал головой. Его новый друг остался недоволен услышанным. Лицо Лабие́на пылало от гнева, но центурио́н покачал головой ещё раз и отъехал в сторону. Через какое-то время лега́т принял решение.
– Шестьсот сесте́рциев. И прямо сейчас, – дрогнувшим голосом произнёс он. Было видно, что эти слова дались ему с трудом, потому что он не собирался уступать, но, видимо, центурио́н успел объяснить ему, почему Лаций держит нож за лезвие и что будет дальше, если тот бросится на него с мечом. Лабие́ну ничего не оставалось, как согласиться.
– Получишь вечером, если не соврал, – похлопав рукояткой по ладони, ответил Лаций и потянул лошадь влево. Старый мерин дёрнул повозку и поплёлся следом. Колёса снова запели свою унылую скрипучую песню, с каждым поворотом всё больше удаляясь от двух всадников. Лабие́н остался справа, и Лаций какое-то время следил за ним краем глаза, но потом расстояние увеличилось и он пропал из виду. Повернуться – означало показать свою неуверенность. Этого Лаций позволить себе не мог. Он опустил голову на грудь и некоторое время ехал молча, внимательно прислушиваясь к звукам за спиной. Но ничего, кроме скрипа повозки, слышно не было.
– Они уехали, – раздался вдруг чей-то тонкий голос. Он резко повернулся и увидел большие чёрные глаза, смотрящие на него из-под накинутой на голову ткани, широкие брови и длинный нос с горбинкой. Особенно запомнились ему трепещущие от страха тонкие ноздри красивого носа. У этой девочки было необычное лицо, и она явно отличалась от остальных своей внешностью. – Они уехали, – повторила она. Лаций оглянулся и увидел удалявшиеся фигуры всадников. Улыбка невольно тронула его губы, и он ответил:
– Ты – хорошая девушка. Как тебя зовут?
– Эри́ния.
– Молодец Эри́ния, поехали. Там твой отец ждёт.
Увидев своих дочерей, несчастный Ааро́н расплакался, как ребёнок. Старое лицо вытянулось вниз подобно высохшему финику, и по изборождённым морщинами щекам потекли крупные слёзы. Он долго всех обнимал и целовал в лоб. Мать вела себя более сдержанно. Обняв детей, она никуда их не отпускала, и они жались к ней, как маленькие гусята к гусыне.
– Я не забуду тебя, благородный человек! – сквозь слёзы произнёс отец. – Мы все тебя не забудем.
Лаций не стал ждать, пока чувства отца успокоятся и, пожелав удачи, направил своего коня в сторону городских ворот. Какое-то время он ещё слышал обрывочные слова благодарности, которые тот с трудом выговаривал, стараясь облагодетельствовать всех будущих детей и потомков своего спасителя, но потом и они смолкли.
Отдавать деньги не пришлось, так как обман Лабие́на выяснился сразу же по возвращении в лагерь. В том, что тот не придёт за деньгами, Лаций был уверен. Этот лега́т был дерзким только когда чувствовал за спиной силу или покровительство. Но он никогда не решался выяснять отношения один на один.
Вскоре Лаций забыл об этой встрече, но богини Па́рки, вьющие нить его судьбы, завязали здесь узелок, чтобы через какое-то время снова свести его с высокомерным лега́том и его другом центурио́ном в другом месте.
ГЛАВА ПАДЕНИЕ ДВУХ КРАССОВ
Вскоре в этих местах должны были начаться песчаные бури, поэтому войска стали постепенно возвращаться на север, в Антио́хию. Но Марк Красс не спешил. Он хотел показать сыну несколько храмов в Иерусалиме, где, по его сведениям, статуи богов были сделаны из чистого золота и щедро украшены драгоценными камнями. Лаций насчитал пять храмов. Легионерам начали строить большие повозки, чтобы вывезти тяжёлые скульптуры богов. Гаста́ты Варго́нта и ветераны Ма́рия обычно сопровождали их в портовые города, где грузили на корабли и отправляли в Рим.
В храме Афродиты, который был последним в этом списке, произошло неприятное событие, и легионеры, ставшие его невольными свидетелями, потом часто рассказали об этом остальным воинам в большом лагере.
В тот день Красс показывал своему сыну огромные статуи Зевса, Геры, Аполлона, Венеры и ещё десятка греческих богов. Все они были сделаны из чистого золота. Когда он смотрел на них, то в его глазах светилась алчность, и, ласково проводя рукой по тёплой поверхности жёлтого металла, Красс с восторгом говорил:
– Смотри, Пу́блий, такие даже в Греции нет. Тит Помпо́ний А́ттик точно лопнет от зависти, когда увидит! Интересно, сколько здесь талантов золота? Тысячи, много тысяч…
Стоявшие у входа ли́кторы и лега́ты молчали. Лаций вошёл внутрь. Солнце нещадно палило в небе, превращая воздух в липкий сок персика, но в каменном храме было прохладно и приятно. Никого, кроме самого Красса, обилие золота в восторг уже не приводило. Консул с сыном углубились в дальнюю часть зала, за ними последовали ли́кторы, а Лаций с другими лега́том остался стоять в тени на небольшой площадке у входа. Когда пожилой консул и его молодой сын показались из полутьмы храма, один из ли́кторов махнул рукой и центурио́н Гере́нний отдал приказ легионерам. Сорок человек первой центу́рии развернулись и направились к боковому входу. Для них начиналась рутинная работа: как и раньше, надо было вынести все эти статуи наружу и погрузить на скучившиеся с другой стороны повозки. Марк Красс и его сын стояли у выхода, а внизу, у лестницы, изнывали от жары легионеры. Ровные шеренги тянулись от первой ступени до начала пыльной дороги, где консула уже ждали лошади.
– Приветствую вас, защитники Рима! – громко поприветствовал воинов Красс. Две когорты, почти тысяча человек, радостно выкрикнули его имя. Пу́блий в это время стал не спеша спускаться по ступенькам вниз. Выслушав приветствие, Красс последовал за ним. Но когда его сын уже готов был сделать последний шаг и ступить на землю, он неожиданно оступился и упал. Как оказалось, за день до этого под первой ступенькой образовалась небольшая яма и перед самым приездом консула её наспех засыпали песком. Пу́блий не видел её, он смотрел на легионеров, отвечая на их приветствия. Попав ногой в песок, он подвернул щиколотку. Марка Красса отделяли от него всего две ступеньки, однако он тоже не смотрел вниз. Его взгляд был устремлён поверх голов приветствовавших его воинов.
– Слава консулу! – кричали воины, с трудом превозмогая жару и усталость. Красс упивался этими словами. Краем глаза он видел, как сын сделал первый шаг на землю, а потом потерял его из виду. Продолжая смотреть вдаль, консул сделал следующий шаг. Нога зацепилась за плащ сына, он попытался отдёрнуть её, но было уже поздно. Споткнувшись, он рухнул рядом. Пу́блий лежал, держась за ногу. Теперь рядом с ним лежал его отец. Все лега́ты затихли и хмуро переглянулись. По рядам легионеров пронёсся звук, похожий на громкий вздох, и они опустили щиты на землю. Лаций видел, как их лица исказила гримаса ужаса. Для римлян, свято веривших в божественные предзнаменования, это был страшный знак.
Однако сам консул ничуть не расстроился. Он встал и, как ни в чём не бывало, ещё раз поприветствовал воинов. Те ответили вяло и невпопад. Красс натянуто улыбался, думая о том, что все эти предзнаменования – чепуха. Сколько раз он уже спотыкался в своей жизни! И ничего, всё было в порядке. Главное, что теперь золотые скульптуры отправятся в Рим, к нему домой. Позади уже слышны были крики легионеров, вытаскивавших из храма первую статую.
Они возвращались в Сирию с богатой добычей. Дорога была пустынной и скучной. Лаций плавно качался в такт шагам своей лошади, которая тоже устала от невыносимой жары и еле плелась, опустив голову вниз. Медленное, равномерное движение тысяч людей напоминало копошение муравьёв, земля вокруг которых, казалось, расплывалась и таяла, как масло в жертвенном светильнике. Лаций почти не дышал. Мысли жили сами по себе, и он бездумно следовал за ними, переходя от одного воспоминания к другому. В голове всплыл их первый разговор с Крассом. Это произошло в лагере, сразу после прибытия в Сирию. Тогда он рассказал старому консулу всё, как было.
– А ты знаешь, кто внёс на рассмотрение Сената новый закон об убийстве? – спросил консул.
– Нет. Это, должно быть, произошло совсем недавно, – ответил Лаций.
– Разве ты не слышал, что теперь никому нельзя убить гражданина Рима без суда и веской причины. Это закон. С январских календ2 прошлого года. За убийство – суд и смерть. Цицерону из-за этого закона пришлось уехать в ссылку.
– Да, я, кажется, что-то слышал.
– Так вот, по иронии судьбы, этот закон предложил Клод Пу́блий Пульхе́р. Представляешь? – Красс криво усмехнулся. – Твой злой враг как будто предвидел, что ты попадёшь в эту ловушку.
– Я уже ничему не удивляюсь. Но что мне делать?
– То же, что сделали Цицерон, Па́рний и многие другие до тебя.
– Уехать в ссылку? – удивился Лаций. – Но я и так в ссылке, разве не так?
– Да. Но пусть она принесёт тебе пользу, – назидательно заметил Красс. – Я тебя не брошу. Не бойся. Время пролетит незаметно. За эти годы сменится много людей, произойдут большие изменения в Сенате, поверь мне. Главное, вернуться туда с деньгами. Думай о золоте, оно поможет забыть обо всём остальном.
– Законы не изменятся! – возразил Лаций. – И меня всё равно будут считать убийцей.
– Закон один, причём на все времена: власть и сила зависят от золота. Только так. Поверь, вернёмся из Азии, и всё сделаем так, как надо. Ты даже сможешь стать сенатором или консулом, если захочешь, – Красс по-отечески похлопал его по плечу.
– Мне это уже не надо. Благодарю тебя! Ты сделал меня лега́том без сенаторского места.
– Да, потому что я умный человек. И умею разбираться в людях. А ты пока нет. Поэтому не расстраивайся, выполняй свои обязанности и жди удачу. Будь умным. Не спеши погибнуть просто так, – на этом их разговор тогда закончился. Второй раз обсудить несчастье в доме Пизо́нисов так и не получилось.
ГЛАВА БУДНИ ЛЕГИОНОВ
Время зимой тянулось в Азии очень медленно, и мало чем отличалось от Рима. Жизнь становилась вялой и скучной. Торговля в городах сворачивалась, люди реже выходили на улицы, и караваны полностью исчезали с торговых путей. Купцы опасались песчаных ветров, под которыми, по рассказам местных жителей, уже было похоронено немало верблюдов и неосторожных путешественников. Город Антио́хия, возле которого был разбит зимний лагерь римлян, оказался самым удобным местом для отправки собранных драгоценностей. Здесь проживало много греков-купцов, никогда не видевших самой Греции. Их далёкие предки, пришедшие вслед за Александром Македонским, осели на побережье и постепенно превратились в местных жителей. В городе был большой удобный порт, здесь сходились все дороги из южной Палестины, западной Ли́дии, а также восточной Зе́вгмы. Отсюда начинался путь в Армению. Из Зе́вгмы уходили на восток, к далёкой стране Се́рес или Сина́рум3, длинные караваны богатых купцов.
Жизнь военных легионов возле города совсем остановилась, и Лаций с тревогой замечал, что воины постепенно стали превращаться в отдыхающих арделио́нов. Они не упражнялись уже несколько месяцев. Легионы теряли выучку, хотя центурио́ны и трибу́ны делали всё возможное, чтобы заставить пехотинцев отрабатывать боевые упражнения. Несмотря на то, что гаста́ты работали на строительных работах с утра до вечера, для воинской подготовки этого было недостаточно. К тому же, многие из них разбогатели и обленились, и стали теперь нанимать своих товарищей для замены в карауле или на работах. Особенно тех, кто часто проигрывал в кости. В главном лагере, располагавшемся ближе к городу, появилось много нарушителей. Там вообще не было никакой дисциплины. Бродячие артисты, нищие, воры, беспутные женщины и мелкие торговцы предлагали почти за бесценок любые товары и услуги. Эти люди, в отличие от снабжавших армию меценатов и купцов, жили рядом с осыпавшимся рвом лагеря, прямо на земле, прячась за небольшими камнями и редкими деревьями, и по размеру их поселение превосходило сам римский лагерь. Из-за этого сброда у квестора Ка́ссия, который заведовал денежной казной армии, постоянно возникали споры с Крассом. Тот не видел ничего плохого в том, что одна половина легионеров буквально жила за границами лагеря, а вторая бездельничала, находясь внутри и потребляя большие запасы продовольствия. Хотя в восьмёрках легионеры должны были сами платить за еду из своего жалования и сами готовить себе похлёбку, ходить в караул и работать в лагере, здесь всё было по-другому. Дело даже доходило до того, что воины покупали себе рабов, которые готовили за них еду, ходили на работы и выполняли все тяжёлые обязанности по строительству и уборке.
Лацию пришлось пойти на хитрость. Он уговорил Красса отправить несколько легионов, включая свой, на постройку дорог и создание второго, тренировочного лагеря, где гаста́тов ежедневно заставляли отрабатывать боевые приёмы с мечом, передвигаться строем и перестраиваться под сигналы рожков. За время вынужденного простоя эти три легиона построили дорогу от Антио́хии до основного лагеря. К сожалению, это только ухудшило положение оставшихся там воинов. Теперь добраться до них из города не составляло большого труда, и к стенам лагеря стали приходить даже городские жители.
В один хмурый ветреный день легионеры Лация Корне́лия и Гая Окта́вия отрабатывали перестроения на месте и в движении. Они как раз проходили между двух холмов, когда Лаций подумал, что в этом месте надо двигаться в более плотном строю, плечом к плечу, как в греческой фала́нге. Он приказал перестроить пять кого́рт в одну линию, чтобы отработать этот манёвр. Вторая часть легиона должна была двигаться им навстречу снизу вверх, чтобы не пропустить дальше. Лаций пообещал всем день отдыха и развлечения с местными гетерами в «храме Приа́па4», который располагался рядом с основным лагерем. Легион Окта́вия остался сзади, а сам Окта́вий поднялся с ним на холм. Несмотря на превосходство в количестве, легионеры у подножия холма не смогли сдержать натиск сомкнутого строя длинной фала́нги, скатившейся на них сверху, как волна. Линия защитников сначала прогнулась, а потом рассыпалась в разные стороны по другим невысоким холмам. Некоторые падали на землю, было много пыли и шума, но организованного отхода у «защитников» не получилось. Они беспорядочно рассеялись по склонам холма.
– Надо пустить конницу по флангам. Обойдут быстрее и окружат со всех сторон, – сказал Лаций, кивнув на легионеров.
– А что делать, если ты будешь внизу? Сверху понятно – скатился и раздавил всех. А если на тебя такая фала́нга обрушится? – спросил Окта́вий.
– Хороший вопрос… – усмехнулся Лаций и задумался. – Надо их как-то рассечь. Иначе сметут. Напор большой.
– Но как? Столб же не вобьёшь посреди дороги!
– А почему бы и нет? Давай попробуем. Может, пару повозок за триа́риями спрятать?..
Пока они обсуждали, что может быть столбом при таком построении и как можно разбить фала́нгу на две части, внизу возникло небольшое оживление и вскоре к ним в сопровождении нескольких легионеров подошёл Варго́нт.
– Лаций, смотри, кого мы поймали! – радостно воскликнул его друг.
– Кого? – спросил тот.
– Змею, что ли? – улыбнулся Окта́вий. Они не сразу заметили невысокого испуганного старика с седой жидкой бородкой и непокрытой головой. В руке он держал кусок длинной ткани. Похоже, она была у него на голове и размоталась по дороге. Старик тяжело дышал и был явно напуган.
– Воины говорят, что это злой дух. Он прятался, чтобы поймать караванщиков. Злой дух песков…
– Подожди, он говорит по-гречески?
– Я говорю, говорю, – донёсся до них резкий скрипучий голос. – Я торговец Али. Мы были в Гиеро́поле. Мы продавали масло и зерно. Шли назад. Но песок погубил наших верблюдов. Я остался один. Не убивай меня. Я иду домой. Я иду в Антио́хию.
– Хм, старик, ты, должно быть, действительно дух, потому что Антио́хия совсем рядом, а от Гиеро́поля тебе пришлось бы идти недели две, – покачал головой Лаций.
– Не знаю, сколько я шёл. Долго. Но я не дух. Я – Али, торговец. Я жил в песке.
– Ну, я же говорю, злой дух! – воскликнул Варго́нт.
– Да погоди ты, – махнул рукой Лаций. – Али, а сколько ты уже в пустыне один?
– Не помню точно. Дни все были, как ночи. Темно. Песок. Я нашёл дерево. Под ним была вода. Мне повезло. Потом я долго шёл без воды. Песка не было. А затем он догнал меня… ветер и песок. Я сидел и ждал. Вчера снова пошёл. Он меня схватил, – торговец кивнул на Варго́нта.
– А как ты сидел в песке? – снова спросил Лаций. Ему было любопытно, как старик выжил во время песчаной бури.
– Вот так, – старик сел на сухую редкую траву и накрыл руками голову. Все рассмеялись.
– Но песок! Тебя бы засыпал песок.
– Нет-нет, – замотал головой торговец. – У меня большая шкура верблюда. От ветра. Как у тебя, на плечах, – старик показал на плащ Лация.
– У него там был плащ или накидка. Ты видел? – спросил он Варго́нта.
– Нет. Он прямо из песка появился.
– Понятно. Но смотри, его не занесло, потому что он прятался под плащом, с головой. Ты накрывался эпевби́ти? – обратился Лаций к старику.
– Да, сверху и снизу. Песок всё равно проходит. Но дышать можно. Только рот надо завязать, – торговец поднял руку с куском ткани и стал показывать, как обматывает её вокруг головы, чтобы песок не попадал в рот и нос. – Когда много песка, вот так, надо стать на колени и идти. На другое место. Выше. Так не засыплет. Спать нельзя никак! Ходить надо с места на место…
– Хороший совет. Варго́нт, отпусти его! Найдите там накидку в песке. Отдайте. А потом покажите дорогу в Антио́хию. Пусть идёт. Ты свободен, – улыбнулся Лаций старику, который испуганно слушал чужую речь. – Эпевби́ти сейчас найдут.
– Благодарю тебя, всесильный римлянин!
– Ладно, хватит! Иди! – он отвернулся и встретился с насмешливым взглядом Окта́вия.
– Любишь ты с пле́бсом разговаривать. Смотри, как бы не пришлось потом пожалеть. Я им не доверяю, – лега́т подозрительно покачал головой и поджал губы. Его руки крепко сжимали повод, и во взгляде вместе с неодобрением проскользнула непонятная решительность и даже злость.
– Причём тут это? Ты смотри, что он рассказал! Ведь если ты вдруг окажешься на его месте, то сможешь выжить. Мне было интересно, как он смог столько пройти, – искренне попытался объяснить ему Лаций.
– Я никогда не окажусь на его месте, потому что я лега́т. И в пустыню просто так не поеду, чтобы там под плащом от песка прятаться, – в его голосе сквозило пренебрежение.
– Да, конечно! Ты пошлёшь туда сначала своего брадобрея, конюхов, а за ними – обоз с ветеранами и только потом сам приедешь в оборудованный лагерь! Так? Не смеши меня!
– И пошлю, если надо. Ты зря смеёшься. Из-за этой своей любви к плебеям ты до сих пор не стал сенатором. У тебя меньше всех слуг в лагере. У тебя всего три раба и один посыльный! И даже нет своего брадобрея! Ты бреешься сам! Это недопустимо. Все так считают.
– Кто все, Окта́вий? – усмехнулся Лаций. – Марк Красс так считает?
– Нет, не он! Старик тебя почему-то любит. Он всем ставит в пример тебя и Пу́блия. Но Пу́блий – его сын и может делать всё, что хочет. Он тоже сроднился со своими га́ллами, как будто они кровные братья.
– Гай, ты что, серьёзно? – попытался пошутить Лаций. – Что за муха тебя укусила? Эти люди могут спасти тебе жизнь. Они…
– Да, я серьёзно! – перебил его лега́т. – В бою твои плебеи побегут и не испугаются тебя, потому что ты для них друг. Да, ты можешь ходить с ними к гетерам и в таверны, но бриться ты сам не должен! Понимаешь? – а его голоса слышалось раздражение. Гай Окта́вий был сыном известного сенатора, воспитывался в семье патриция и придерживался строгих взглядов на дисциплину и положение людей, как в армии, так и в обществе. Он поддерживал Лация и Ка́ссия в этом походе во всех военных вопросах, но не одобрял общение с гаста́тами и местным населением, которые, как он считал, всегда могли их предать. – Пойми, Лаций, тебе нужна репутация строгого лега́та, а не весёлого друга всех бродяг. Я говорю тебе это как друг. Я очень хочу помочь! Мой отец всегда хорошо говорил о твоих родителях. Я тоже им благодарен за то, что они спасли моего отца от Суллы. Но ты никогда не сможешь добиться должности магистрата после ухода из армии, если у тебя не будет денег и репутации строгого командира.
– Знаю, – помрачнел Лаций, и улыбка сошла с его лица. – Но думаю, не всё так просто. Красс… – он хотел сказать Окта́вию, что сейчас всем обязан консулу, но решил не спешить. – Ладно, пошли с фала́нгой разбираться, – примирительно закончил он и тронул поводья. Гай Окта́вий неодобрительно покачал головой и поехал следом.
ГЛАВА РАЗВЛЕЧЕНИЯ В «ХРАМЕ ПРИАПА»
Когда два легиона вернулись в лагерь, то всем свободным от службы воинам было разрешено отправиться в «храм Приа́па». Лаций тоже пошёл с ними, хотя мог бы приказать привести жриц любви к себе в палатку. Но ему хотелось поиграть в кости с Варго́нтом, Ика́дионом, изрядно похудевшим Ати́ллой Кро́нием и другими боевыми товарищами.
Легионеры с радостью поспешили в сторону визжащей толпы, где женщины не жалели сурьмы и травяных красок для своих лиц, стараясь выглядеть как можно ярче, актёры и фокусники кричали, зазывая на игры, громко стучали в небольшие медные литавры и даже трубили в неизвестно откуда взявшиеся длинные дребезжащие трубы. Одним хотелось денег, другим – развлечений.
«Храм Приа́па» быстро проглотил всех пришедших, и легионеры разошлись по любимым местам: кто-то хотел навестить знакомую гетеру, кто-то поиграть в кости с нищими обманщиками, а кто-то просто посмотреть фокусы – лишь бы отвлечься и отдохнуть после жаркого и тяжёлого дня.
Лаций участвовал в этом балагане вместе со всеми. Он тоже кричал, когда проигрывал, спорил с шулерами и фокусниками, радовался их новым трюкам и любил женщин. Ему понравилась одна молодая гетера с большими накрашенными глазами. Раньше он её здесь не видел. По её внимательному взгляду легко можно было догадаться, что за приятной моложавостью и тонкой талией пряталась уже довольно опытная развратница. Заметив Лация, она подошла и села рядом, Варго́нт сразу же загоготал, тыча в неё пальцем:
– Охо-хо-хо, сегодня пташки сами слетаются к тебе, Лаций! Ты давно не работал своим приа́пом, и она это чувствует! – все вокруг рассмеялись, грубо и открыто, как это всегда бывает в компаниях, где люди могут смеяться по любому поводу, не обращая внимания на обиды и насмешки.
– Сыграем ещё разок, может, я выиграю для неё чуть больше денег! – весело предложил Лаций.
– Э-э, – хитрым тоном протянул Ати́лла Кро́ний, – вечно эти лега́ты портят наших женщин. Зачем платить им больше?
– Для удовольствия, Ати́лла, для удовольствия, – со смехом ответил Лаций, тряся деревянный стакан с костьми.
– Эй, пошли со мной! – раздался вдруг такой громкий голос, как будто эти слова проревел бешеный бык, забравшийся в большую амфору для зерна. Все резко повернули головы. За спиной Лация высилась огромная фигура. Костры ещё не разгорелись в полную силу, и в бликах слабого пламени казалось, что этот человек упирается головой в небо.
Лаций тоже повернулся и с удивлением увидел, что какой-то высокий широкоплечий легионер, злорадно улыбаясь, схватил за руку сидевшую рядом с ним гетеру, а та, отчаянно дёргаясь, пытается вырваться из его огромных лап.
– Мегаба́кх, это ты? – с недоумением спросил Лаций, подумав, что второго такого огромного воина в их лагере быть не может.
– Кто? Я? Нет! Я тот, кто победил Мегаба́кха! – раздался гулкий низкий голос, и все поняли, что это был другой воин, а не знаменитый друг Пу́блия Красса. – Идём, шлюха! Вчера ты не захотела, но сегодня у меня есть деньги.
– Ты победил Мегаба́кха? – вдруг крикнул ему Лаций. – Не может быть! Расскажи нам, как тебе это удалось?
– О-о… – протянул кто-то рядом. – Начинается… Сейчас будет жарко.
– Не надо, Лаций, – попытался осторожно вмешаться Варго́нт и толкнул его в колено.
– А ты кто такой? Разве ты не знаешь Сино́па? – прогремел гигант. – Я поднял большой камень! А Мегаба́кх не смог. Я победил Мегаба́кха!
– Конечно, я тебя не знаю, – продолжая разыгрывать искреннее недоумение, покачал головой Лаций. – Но выглядишь ты грозно.
– Тогда спроси у них, кто я! – легионер махнул рукой в сторону притихших зрителей. – Не дёргайся, ты! А то ткну головой в песок! – зло прикрикнул он на царапавшуюся женщину. Та притихла, но продолжала упираться ногами в землю. Тогда он оторвал её от земли и рассмеялся.
– Слушай, какой ты сильный! – громко крикнул Лаций, чтобы звук его голоса дошёл до ушей смеющегося великана.
– Что? Что ты сказал? – с недоумением спросил тот.
– Ты сильный. Можно, наш товарищ попробует тебя поднять? Ты не против?
Громила замер, выпятил вперёд нижнюю губу, потом пожал плечами и тупо спросил:
– Зачем?
– Ну, просто попробовать. Можно? Ты же не против? – Лаций был сама наивность.
– Давай, – радостно вдруг согласился тот.
– Варго́нт, подними его! – шепнул он и толкнул друга в локоть.
– Поднять? И всё? – спросил тот. – Ты уверен?
– Да, только подними, и всё, – кивнул Лаций.
Варго́нт послушно подошёл к верзиле, окинул его взглядом и, прихватив за бёдра, оторвал от земли. При этом тот продолжал держать в другой руке перепуганную гетеру.
– Слава Юпитеру! Сино́п, смотри, Варго́нт поднял тебя! Значит, Варго́нт сильнее тебя, потому что ты поднял камень, который не смог поднять Мегаба́кх! Теперь Варго́нт сильнее тебя и Мегаба́кха. Так?
– Э-э… – гигант открыл рот, чтобы что-то сказать, но его мысль замерла где-то в глубинах толстого черепа и никак не могла пробиться наружу к языку.
– Вы видите, гаста́ты, теперь Варго́нт – победитель Сино́па и Мегаба́кха! – радостно объявил Лаций, похлопав по плечу товарища. Тот недовольно скривился, предчувствуя недоброе. Зрители зашумели, что сильно разозлило громилу.
– Я – победитель Мегаба́кха, – протянул он. – Это я!.. – рявкнул он и стал качать головой из стороны в сторону. Все невольно попятились назад.
– Ты был победителем, Сино́п! Раньше был, – не унимался Лаций. – Ты поднял камень, который не смог поднять Мегаба́кх. А Варго́нт поднял тебя. Но смотри теперь сюда! Я могу поднять Варго́нта! – с этими словами он обхватил друга за пояс и оторвал от земли. – Видел? Теперь я победил Варго́нта, который поднял Сино́па. Значит, я – победитель Сино́па и Мегаба́кха!
– А-а-а! – раздался дикий рёв, и огромный легионер, отпустив обезумевшую от страха и боли женщину, сделал шаг вперёд. – Это я победил Мегаба́кха!
– Нет, я! – с непонятной остальным весёлостью выкрикнул Лаций. В предвкушении драки к костру стали стягиваться другие воины и любопытные нищие. Все хотели знать, чем закончится ссора. Взгляды зрителей были обращены на взбешённого гиганта, и никто, кроме Варго́нта, не видел, как Лаций встал с набитого песком мешка и медленно подтащил к себе доску. Теперь она лежала сверху, упираясь одним концом в землю, а другим – ему в колено. В этот момент гигант пришёл в себя и заорал:
– Я убью тебя! Прямо здесь! – он угрожающе ринулся на Лация, но двигался слишком медленно. В бою Лаций легко успел бы отойти в сторону и даже не коснулся бы этой глыбы. Но здесь ему хотелось поиграть с верзилой. Он подождал, пока Сино́п добежит до доски, и резко опустил свой край вниз. Другая сторона, как качели, взлетела вверх и замерла на уровне живота бегущего воина. Тот даже не успел её увидеть.
– О-о-о-ох-х! – ветром пронёсся над головами замерших зрителей громкий хриплый выдох, и огромное тело, налетев на преграду, сложилось пополам. Сино́п успел схватиться за доску, но удар был такой силы, что он просто не смог остановиться. От удара у него перехватило дыхание, ноги подкосились и, присев вниз, большое тело медленно завалилось на спину. Варго́нт и Ати́лла Кро́ний хотели подойти к нему, но Лаций остановил их:
– Не надо, – резко крикнул он. – Может, ещё побегать захочет.
– Вряд ли, – с сомнением покачал головой Варго́нт. Но Сино́п вдруг приподнялся и захрипел:
– Я победил Мега… – все вокруг засмеялись, но сразу затихли, потому что огромное тело действительно встало на ноги.
– Давай догоняй! – подзадоривал его Лаций. – Я уже устал тебя ждать!
Сино́п, покачиваясь, стоял и тупо смотрел на человека, который перед смертью решил поиграть с ним в детские игры.
– Ты… – прохрипел он. – Я убью тебя!
– Возможно. Но сначала придётся побегать, – пробормотал Лаций себе под нос и сделал шаг в сторону.
Гигант качнулся вперёд, но уже не так быстро. Когда его руки готовы были сомкнуться у Лация на горле, тот вдруг исчез. Огромные ладони громко хлопнули в тишине. Сино́п закачался и с трудом удержал равновесие. Однако оскорбившего его наглеца нигде не было видно. Верзила повёл головой влево и вправо. В слабых отблесках костра виделись только полутёмные лица радостных зрителей. Все они улыбались и грубо шутили над ним. Это привело громадного воина в бешенство.
– Ты где?! – взревел он.
– Жду тебя здесь, – раздался голос сзади. Лаций сидел на мешке с песком и смотрел ему в спину. Варго́нт и его товарищи сделали несколько шагов назад, заранее зная, что будет дальше. Огромный легионер принялся гоняться за ним по кругу, стараясь поймать руками за шею, но Лаций каждый раз умудрялся ускользнуть от него в самый последний момент, от чего великан выкрикивал непонятные слова, злился, иногда падал, вставал и снова бежал, теряя всё больше и больше сил. Так продолжалось довольно долго, пока его скудный ум не осенила догадка – он схватил доску, на которую наткнулся животом, и бросил её в Лация, сбив его с ног. Благодаря этой хитрости громиле удалось навалиться на него сверху и прижать к земле. Лаций сумел вывернуться, однако силач успел обхватить его за грудь в последний момент. Теперь Сино́п лежал на спине, а Лаций – сверху, не в силах освободиться от его мёртвой хватки. Оба тяжело дышали. Лаций приподнял голову. Руки сгибались в локте. Пальцы доставали до носа. Он высморкался. Все вокруг рассмеялись и стали улюлюкать, подзадоривая Сино́па. Но тот не знал, что делать. Он чувствовал, что если хоть чуть-чуть ослабит хватку, то его вёрткий соперник сразу выскользнет. Через какое-то время Лаций отдышался и сказал:
– Я тебя победил! Ты лежишь и не можешь меня поднять. А я лежу сверху! Значит, я снова победил Сино́па, который поднял камень, который не смог… – не выдержав такого издевательства, Сино́п изо всех сил сжал руки, и Лаций чуть не задохнулся. Оба захрипели, но скоро силы покинули уставшего гиганта и он ослабил хватку. Лаций вдохнул полной грудью и произнёс:
– Ты готов, Сино́п? Я тебя предупреждал! – на этих словах Варго́нт толкнул Ика́диона в бок и сказал:
– Жаль бычка. Сколько мяса!
Стоявший рядом Ати́лла Кро́ний тоже с сожалением вздохнул:
– Прощай, Сино́п!
В этот момент Лаций изо всех сил ударил верзилу затылком по носу. Всем было слышно, как громко хрустнул сломанный хрящ и ночную тьму разорвал дикий крик боли. Не теряя времени, Лаций отодвинул бедро в сторону и ударил кулаком вниз. Так как он лежал у Сино́па на животе, то удар пришёлся тому прямо в пах. Громила взвыл и разжал руки. Лаций сразу перекатился в сторону и встал. Он ещё не восстановил дыхание, но выглядел намного лучше, чем скрючившийся на земле противник. Тот лежал на боку и тихо стонал, поджав колени к груди и качая головой из стороны в сторону.
– Лаций победил Сино́па! – выкрикнул Варго́нт, и толпа подхватила этот клич, радуясь победе и весёлому зрелищу, о котором теперь можно было долго рассказывать в лагере. Хотя точно так же они радовались бы, если бы Сино́п раздавил Лация у себя на груди и его труп валялся бы теперь у них под ногами. Таковы были нравы эти простых людей, живущих в крайне трудных условиях военных лагерей и поэтому предающихся развлечениям без зазрения совести и глупых условностей.
ГЛАВА ПУТЕШЕСТВЕННИКИ ИЗ РИМА
В середине зимы из Рима в Лаоди́кию приехали несколько магистратов и десятка три путешественников: один кве́стор Сената, два инспектора по закупкам зерна, масла, тканей и других регулярных товаров, необходимых Риму на следующий год, судебные пре́торы и наблюдатели, которые обычно праздно проводили время с наместником провинции. С ними прибыло много римлян других сословий, часть которых теперь добралась до Александри́и и Антио́хии. Для состоятельных граждан такие поездки были обычным делом, особенно в зимнее время, когда в Риме становилось холодно и скучно. Дальние родственники Марка Красса, друзья и знакомые уже не раз приезжали в лагерь. Но однажды у палатки ли́кторов остановились большие носилки, и оттуда вышел Марк Валерий Месса́ла Руф. Сенатор поприветствовал удивлённых Лация и Ка́ссия, как старых друзей, с которыми расстался только вчера, и прошёлся с Пу́блием Крассом по лагерю. Они провели там совсем мало времени, скорее для формальности, чем для проверки и оценки. В конце все трое пришли к консулу, и Месса́ла Руф как бы невзначай спросил Лация:
– Кстати, ты не заехал бы ко мне как-нибудь вечером? Надеюсь, консул не планирует дальний поход в ближайшее время? – он улыбнулся Крассу. Тот самодовольно хмыкнул, и Лаций понял, что этот вопрос был решён заранее. И без него.
– Пока не планирую. Какие тут походы! – махнул рукой Красс. – Пусть едет. Может, его легионеры отдохнут хоть немного! Хотя вряд ли. Там останется ещё один Марс-громовержец, его друг Варго́нт. Тоже любитель повоевать. Но ты забирай его, Месса́ла Руф, забирай. Может тебе и удастся за месяц сделать его помягче, – добавил консул.
Лаций с удивлением посмотрел на располневшего сенатора. Красные щёки с синими прожилками обрюзгли и двумя толстыми лепёшками свисали вдоль узких, выпирающих вперёд скул. Крупный нос, который и раньше не отличался красотой, теперь стал лиловым и рыхлым, как будто его, как оливку, долго вымачивали в винном уксусе. Веки, как два тонких листочка папируса, прикрывали верхнюю часть неподвижных выпуклых глаз, при этом кожа сдвинулась к уголкам, как у старой собаки, и казалось, что сенатор вот-вот заплачет. Нижние веки отошли от глаза и висели полу дугами, как два пустых сосуда из-под масла, придавая его лицу жалкое и печальное выражение. Однако это было только внешнее впечатление. Месса́ла Руф по-прежнему живо двигался, не хромая и не переваливаясь с ноги на ногу, что вполне можно было ожидать при таком большом весе. Когда они вышли из палатки консула, Лаций спросил его:
– Благодарю за приглашение, сенатор, но зачем я тебе нужен? Тем более на целый месяц?
– Я прибыл не один.
– Только не говори, что с этим рыжим греком! – фыркнул Лаций.
– Нет, Александр остался в Риме. Приезжай, увидишь, – одними уголками губ усмехнулся тот.
– Тогда кто? Судебные пре́торы? Они тоже прибыли на этих кораблях? – в голове сразу возникли мысли о смерти Кла́вдии Пизо́нис.
– Да, но у них другие заботы. Не бойся, тебя они искать не будут. Здесь ты им не нужен. В Азии все ищут денег и развлечений. Пре́торы провели тут уже полмесяца и ни разу о тебе не спросили. Вот так-то! Тем более не забывай, что тебя приглашает сам Марк Валерий Месса́ла Руф, а не судебный магистра́т! И не куда-нибудь, а к себе домой, – он назидательно поднял вверх указательный палец, потом посмотрел на небо, поспешно опустил руку и добавил: – Не бери с меня пример. Богам указывать не надо.
– Странно… – пробормотал Лаций. Догадки одна за другой теснились в его голове, но разумного объяснения не находилось. Неприятное напряжение долго не давало ему покоя, поэтому он решил поехать к Месса́ле Руфу на следующий день как можно раньше.
Солнце с утра светило ярко, все дома и улицы в Антио́хии были светло-жёлтого цвета, как летом, и только высохшие виноградные лозы и голые ветки кустарников напоминали о том, что до весны ещё далеко. Ночью и утром здесь всегда было холодно, однако днём солнце иногда разогревало камни, и до наступления сумерек воздух оставался тёплым. А вечером снова становилось ужасно холодно.
Около длинного здания из белого камня, в котором расположился сенатор, стояли три раба. Они кутались в толстые шерстяные накидки. Когда Лаций остановился, один из них подошёл и взял коня.
– Приветствую, Лаций Корне́лий Сципио́н! Тебя ждут, – поклонился второй слуга у входа. На его лице застыла заискивающая улыбка. Лаций поёжился, снова вспомнив рыжего грека.
В а́триуме никого не было. Двери плотно закрылись, и оттуда-то из глубины комнаты накатились лёгкие волны тёплого воздуха. Он быстро огляделся: здесь не было статуй, у стен стояли лишь несколько бюстов и три широких кресла. Пол покрывали ровные квадратные плиты из красного мрамора, без вставок и украшений. Десять небольших светильников заменяли прозрачную крышу, поэтому внутри было светло, но всё равно немного тускло и блекло. Этот дом, несмотря на большую площадь, выглядел скромнее, чем даже дом какого-нибудь купца средней руки в Риме. Однако для Антио́хии это было роскошно.
Лаций обошёл а́триум по кругу, когда сзади послышались тихие шаги. Он обернулся и от неожиданности замер. К нему приближалась Эми́лия.
– Ты? – всё ещё не веря своим глазам, спросил он. – Что ты тут делаешь? Хотя это глупо… Но зачем? Зачем ты приехала сюда?
– Разве ты не рад меня видеть? – игриво произнесла она, прищурив глаза и послав ему один из своих самых обворожительных взглядов.
– Рад, но зачем ты приехала сюда? У тебя здесь дела? Или ты к кому-то другому… А как же Рим? Прости, я снова не о том… Я хотел сказать, как же Гней Помпе́й? Разве ты… – Лаций терялся в догадках, но ему было приятно, что Эми́лия встретилась с ним, даже если приехала совсем не ради этого, однако… Водоворот мыслей кружил ему голову, и слова не успевали за ними. Лаций растерянно посмотрел на неё и вздохнул.
– У Помпе́я сейчас большое горе. Умерла Ю́лия, его жена.
– Ю́лия? Дочь Цезаря? – с удивлением переспросил он. – Да, теперь у него всё изменится…
– Уже изменилось. Но такова была воля богов. Она в последнее время часто болела, не выходила из дома, и вот… Так что сейчас Помпе́й занят другими проблемами. Он воюет с Сенатом и це́нзорами. Кстати, здание Сената сгорело, и они никак не могут решить, где им теперь собираться. Смешно… Помпе́й предложил свой театр, потому что он каменный. Но все считают его огромной лупана́рией, каждый месяц там проходят праздники Приа́ма и Фло́ры.
– Э-э, да, я помню. Был там один раз. Хватило впечатлений, – кивнул головой он, вспомнив, как они с Оли́вией чудом выбрались оттуда живыми.
– Сенаторы тоже считают, что нельзя решать дела Рима в здании, где раньше половина из них играла в игры Купидона. Там почти весь город побывал. О-о, какие представления были! Като́н Младший назвал его местом, где гибнут нравы Рима. Но Помпе́й настаивает на своём. Говорит, что хочет всё это остановить, хочет разместить там теперь Сенат. А если не получится, то переделаем в храм.
– Да, помню я открытие этого театра, помню… Ты тоже была там с Клодом. Это был… тяжёлый день, – пробормотал Лаций, не зная, как описать царившую там вакханалию и нападение людей Пульхе́ра. Поэтому он решил сменить тему: – Но ты же приехала с Месса́лой Руфом?
– А с кем ещё? Только с ним и можно было, – усмехнулась Эми́лия. – Ты же знаешь, что его не интересуют женщины. Он приехал сюда с сыном от первой жены. В Риме они редко видятся. А я… Вот видишь, тоже рискнула. Путешествовать в одиночку сейчас опасно, одна бы я не решилась. Не те времена. В Риме неспокойно. В провинциях – тоже. Много беглецов и разбойников. Грабежи на дорогах. Ну и ещё я давно мечтала посетить Азию. Тут столько красивых тканей и ароматных масел!
– Но где же сенатор? – Лаций обвёл взглядом комнату, как бы ожидая появления Месса́лы Руфа, и снова уставился на Эми́лию. Собранные на затылке волосы подчёркивали стройность её шеи. Чуть ниже красовалась маленькая родинка. Длинная толстая па́лла из шерсти и такая же накидка полностью скрывали её фигуру, но ему было достаточно одного изгиба ткани на бедре, чтобы дорисовать в воображении всё остальное. Лаций моргнул и даже покачал головой, стараясь избавиться от наваждения. Близость Эми́лии пьянила его, как неразбавленное греческое вино, сделанное из сладкого, тронутого морозом винограда.
– Не волнуйся, сенатора сегодня нет. Он сказал, что поедет с сыном к Крассу. Насколько я знаю, Месса́ла хочет стать в следующем году консулом, а сына назначить наместником на Сицилии. Красс знает, как ему помочь, – с иронией усмехнулась она. – Хотя, если честно, то это будет чуть позже, а сейчас ему показывают юных рабов в доме одного сирийского друга.
– Новых мальчиков? Он не остепенился?
– Ты слишком прямолинеен. В Риме недавно была страшная болезнь. Многие умерли. Среди них несколько его любимых юношей. Александр тоже заболел и, к сожалению, умер на вилле, – она остановилась, увидев, как изменился в лице Лаций. – Ты удивлён? – в её голосе снова прозвучала прежняя издёвка вместе с искоркой интриги, и он почувствовал, что его неудержимо тянет к Эми́лии. В ней была не присущая другим женщинам смелость, внутренняя уверенность в себе, дерзость во взгляде и улыбке, граничащая с наглостью, и ещё – совершенная красота тела, которая заставляла кровь закипать, а сердце биться чаще и сильнее. Лаций набрал в грудь побольше воздуха и закрыл глаза. Сердце не хотело успокаиваться. Эми́лия, не дождавшись ответа, продолжила: – Ладно, я знаю. Ты ему нравился. Только не делай такое лицо! Когда Александр слёг, Валерия Месса́лы в Риме не было, и, наверное, поэтому болезнь рабов обошла его стороной. Боги пощадили сенатора. Сейчас он часто приносит дары храмам и не шутит на эту тему.
Продолжая рассказывать о последних римских новостях, Эми́лия провела его вглубь дома. В трикли́нии для них уже был накрыт небольшой стол. Лаций стал расспрашивать о знакомых и друзьях и, был приятно удивлён, когда услышал, что в Риме его судьбой никто не интересуется. Его даже не искали, как будто Па́рки спрятали нить его судьбы в укромный угол своей пещеры. По крайней мере, Эми́лия не слышала об этом ни от одного магистра́та. Ни в Риме, ни здесь. Но она всё время как-то пристально и внимательно смотрела на него, иногда погружаясь в свои мысли и отвечая на вопросы с задержкой.
– Я никак не могу поверить, что ты приехала! Месса́ла Руф сказал, что я могу провести здесь месяц.
– Да, этот дом в моём распоряжении. Его сын живёт у ли́кторов префе́кта города, а сам сенатор предпочитает оставаться на ночь у своих старых и новых друзей.
– Понятно. Значит, ты в этом доме одна? Ты, что, плохо себя чувствуешь? – спросил Лаций, заметив, что Эми́лия смотрит сквозь него куда-то вдаль.
– Нет, – вздохнула она. – Но… Я приехала, чтобы вернуть тебе медальон… – в её голосе прозвучала нескрываемая скорбь. – Он там, в моих вещах. Я отдам его позже.
– Мой медальон? Что случилось?! Ты, кажется, отдала его своей любимой служанке. Надеюсь, она не стала его носить? – его сердце сжалось от неприятного предчувствия.
– Ао́ния. Её звали Ао́ния… Бедняжка, – большие чёрные глаза Эми́лии наполнились слезами, и, взяв со стола персик, она накрыла его ладонями. Потом покатала и положила обратно. Большая слеза медленно скатилась по щеке и упала на руку. Она откинулась на спинку кресла и, вздохнув, попыталась улыбнуться. Но у неё не получилось. Бледно-розовые губы задрожали, Эми́лия закрыла лицо руками, и слёзы хлынули из глаз нескончаемым потоком. Лаций схватил её за руки, потом – за плечи, но она сама ткнулась ему в грудь. Не зная, как её успокоить, он просто гладил по спине и плечам. Через какое-то время Эми́лия пришла в себя и посмотрела на него более спокойным взглядом. Она загнала свою боль глубоко внутрь, и теперь только печальные тени в уголках глаз говорили о её душевном страдании.
– Что произошло? – тихо спросил он, заранее зная ответ на свой вопрос.
– Она уже в царстве О́рка. Но… мне, наверное, придётся рассказать тебе всё с самого начала, чтобы ты понял.
– Я… я готов тебя слушать. У нас есть целый месяц, – попытался улыбнуться Лаций, но эти слова прозвучали неискренне и совсем не к месту, поэтому он поспешил добавить: – Прости, я не знаю, что произошло, и очень хочу тебе помочь.
Один раб поддерживал огонь в большом круге посередине комнаты. Ещё два подавали еду. Эми́лия приказала всем им уйти и придвинулась ближе к огню, где пол был теплее.
– Нет. Сядь рядом, – она положила ладонь на толстый шерстяной ковёр без ворса. Когда Лаций сел, она взяла его за руку и, опустив глаза, сказала: – Её убили из-за медальона.
– Я так и знал! – слова Эми́лии, как нож вонзились ему в сердце, всколыхнув сразу все неприятные воспоминания, связанные с этим странным чёрным амулетом. Он предполагал, что с её любимой рабыней могло что-то произойти, что она могла заболеть какой-нибудь странной болезнью и умереть, как рыжий грек Александр, но представить себе, что её убили из-за медальона, всё же не мог.
– Подожди. Послушай, тут не всё так просто. Только не перебивай меня! Ты должен знать, что Месса́ла Руф – мой отец.
– Отец? – снова не сдержался Лаций.
– Да. Не перебивай! Я никому об этом ещё не говорила.
– Хорошо.
– Я его вторая дочь. Мы родились в один день от разных женщин, но моя сестра появилась первой, а я – второй. Я не знаю, что произошло, но моя сводная сестра умерла сразу после родов. И я осталась одна. И ещё я – незаконнорожденная. Это произошло случайно, и тебе не надо знать все подробности. Сын у него от первой жены. Но из-за любви к мальчикам его друзья в это не верят. Месса́ла Руф поспорил на очень большие деньги, что у него могут быть дети, и выиграл спор – так появились на свет мы. После смерти первой девочки Месса́ла Руф договорился, чтобы меня удочерили дальние родственники Като́на-младшего. Я росла, ничего об этом не зная. Но потом Цицеро́н добился казни тех, кто участвовал в заговоре Катили́ны. Среди них были мой приёмный отец и его племянник. В один день их семья потеряла всё – дом, имение, виноградники и землю. Месса́ла Руф удочерил меня, и так я обрела второго приёмного отца, который был настоящим. Никто не мог подумать, что я его родная дочь. Он стал помогать мне. Вот. Теперь ты всё знаешь. Он никогда ничего не запрещал, покупал самых красивых рабынь из Сицилии и Сарди́нии и относился, как к живой статуе, а не дочери. Хотя это понятно, ведь он никогда не любил женщин… Мне было тринадцать, когда мужчины стали проявлять ко мне интерес. Я боялась этого и отправляла к ним своих рабынь. Они воспринимали это как шутку, но потом всем стало это нравиться. Тем более что поначалу за это ничего не платили. Так постепенно я превратилась в хозяйку большого количества куртизанок. Почему бы и нет? Месса́ла Руф был не против. Только за. Помогал и помогает до сих пор. По крайней мере, тогда это была лучшая защита от таких, как Клод Пу́блий Пульхе́р и его банда.
– Пульхе́р? Опять Пульхе́р? Что же за боги стоят за его спиной, если он смеет мешать даже тебе?
– Он мешает многим. Вернее, мешал. Больше не будет. Сейчас расскажу. Он посмел угрожать самому Помпе́ю и Цицеро́ну! Ты же знаешь, что он сжёг дом Цицеро́на, чтобы купить его потом за бесценок. И жил там всё это время.
– Да, знаю. И не только его дом… – грустно добавил Лаций.
– Наверное. Этого негодяя не боялись только Марк Красс и его сыновья. Думаю, здесь есть какая-то связь. Но теперь этого уже никто не узнает. Так вот, Клод Пульхе́р был клиентом одной из моих девушек. Ты должен её помнить. Это была Па́ссия Фели́ца. Она подходила к тебе в термах. Но ты не захотел её.
– Да, помню. Но дальше что?
– Она была дважды беременна от Клода. В первый раз от плода удалось избавиться сразу, а во второй было слишком поздно. Он приходил и требовал Па́ссию, но я отправила её на виллу Месса́лы Руфа, чтобы Пульхе́р не натворил глупостей. Такие люди способны на всё. Каждый раз он приходил и громко жаловался. Говорил, что остальные рабыни слишком холодные. Не такая грудь, не такие ноги, широкие бёдра, короткие руки или толстые губы. Последний раз это произошло через десять дней после твоего отъезда. Он вёл себя, как сумасшедший. Вбежал во внутренний двор, потом – в дом, носился по всем комнатам. Искал Па́ссию. Не верил, что её нет. И тут в лаватри́не наткнулся на Ао́нию. С ней было ещё несколько рабынь. Они как раз помылись и не успели одеться. Потом Ао́ния говорила, что он ворвался и закричал: «Пассия, ты здесь?» А потом замер, как будто Юпитер поразил его молнией. Она сказала, что он смотрел только на неё. Да, на неё. После этого Клод стал приходить ещё чаще и требовал к себе только Ао́нию. Я чувствовала неладное и постоянно отказывала ему, отправляя других рабынь. Тогда он взял и приехал со своими вольноотпущенниками. Было поздно, все спали. Он бросил мне под ноги почти целый тала́нт золота. Не удивляйся, так и было. Но я всё равно не согласилась бы, если бы Ао́ния сама не сказала мне, что так будет лучше. Она боялась, что из-за неё пострадают остальные рабыни и даже я. Тогда мы не знали, зачем она ему… Клод Пульхе́р был в тот вечер очень злой. С ним было человек пятнадцать.
– Я знаю, он один не ходит, – грустно покачал головой Лаций.
– Да, это были те, с кем ты столкнулся ночью. Наверное, те. Они увезли Ао́нию и ещё пятерых рабынь. Девушки мне потом всё рассказали. В своём доме он потребовал у неё медальон. Ао́ния отказалась. Она сказала, что не отдаст его, даже если её убьют. Пульхе́р ударил её и приказал своим людям схватить её. Они поставили бедняжку на колени и положили голову на стул для чаши. Клод всё время кричал. Это слышали даже в саду. Ао́ния, наверное, не поверила. Или не хотела ему подчиниться. Не знаю. Тогда он обезумел, схватил меч и отрубил ей голову. Он забрал медальон, а тело приказал выбросить в Тибр, – Эми́лия опустила взгляд и замолчала.
– Почему он его просто на забрал? Зачем было убивать? Не понимаю. А Месса́ла Руф? Ты с ним говорила?
– Да, – тихо ответила она. – Он только пожал плечами и сказал, что всё знает. Ао́ния, якобы, хотела украсть у Клода золотое кольцо. Она воспользовалась тем, что он заснул и… Короче, он считает, что рабыня подняла руку на вещь хозяина. Это подтвердили его люди. Два гражданина Рима. Глупость, конечно. Как они могли быть ночью вместе с ними в постели? Но всё же… Клод потом передал Месса́ле Руфу тала́нт золота в знак примирения, но ко мне больше не приходил.
– Но ты сказала, что привезла мне медальон? – удивился Лаций.
– Да. Однако это уже другая история. Ужаснее первой. Меня даже трясёт, когда я вспоминаю это! Всё могло кончиться ещё хуже. Знаешь, кто меня спас?
– Кто?
– Афина Палла́да… – негромко произнесла Эмилия.
– Как? Не понимаю. Тебе помогли греки? Ты была в храме? Что там произошло? – Лаций даже не мог себе представить, что ещё могло случиться после гибели Ао́нии. Спустив тёплую па́ллу с одного плеча, потом – с другого, Эми́лия обнажила ключицы и грудь. Ему бросились в глаза мелкие мурашки, которые пробежали по её гладкой коже, и взгляд остановился на сжавшихся от холода тёмно-коричневых сосках. Лаций почувствовал, как дыхание невольно учащается и в голове слышен стук сердца. Эми́лия подняла левую руку и показала тонкий длинный шрам от рёбер до бедра.
– Что это? – пробормотал он в смущении. Красота Эми́лии была сильнее тех чувств, которые она переживала, и Лаций ничего не мог с собой поделать. Он ощущал близость её тела, слышал шум в голове и, чтобы скрыть своё внезапное волнение, отвёл взгляд в сторону. Эми́лия, видимо, заметила это и набросила накидку на одно плечо, оставив оголённой только бок. Затем провела пальцем по шраму и сказала:
– Это осталось на память от убийцы. Он пришёл убить меня после смерти Пульхе́ра.
– Смерти Пульхе́ра? Он умер? Ты… ты убила Пульхе́ра?
– Нет. Но этот человек считал, что да.
– Как это? Мне не верится, что я слышу это своими ушами. Как за это время могло столько всего произойти?
– Не знаю… Я уже говорила, что в Риме после ухода Красса стало неспокойно. Помпе́й начал предлагать новые законы, но Сенат его не поддержал. Народные трибу́ны тоже были против него. На улицах начались беспорядки. Помнишь Ти́та А́нния Мило́на?
– Да, конечно. Тогда, ночью, он спас меня от шайки Клода.
– Да, это был он. Но всё произошло случайно. Ты ему был не нужен. Так вот, Тит Мило́н по просьбе Помпе́я вернул в Рим Цицеро́на. Это было ещё при тебе. Глупый старый Помпе́й… Он говорил мне, что хочет добиться этим популярности у народа Рима, но просчитался. За возвращение Цицеро́на его возненавидела Фу́львия, жена твоего врага Клода Пульхе́ра. Мерзкая женщина. Она везде суёт свой нос и старается давить на мужчин своими деньгами. Даже сейчас. Она очень богатая. Ей одной осталось всё наследство семейства Гракхов, а оно, поговаривают, было больше, чем состояние Марка Красса.
– Вот это да! Слушай, но ведь она родила ребёнка от раба… – Лаций вспомнил взлохмаченную женщину с диким взглядом и в грязной накидке, которую видел в коридоре своего бывшего дома.
– Сейчас это неважно. Тит А́нний ехал ко мне в Рим по А́ппиевой дороге и случайно столкнулся с Клодом Пульхе́ром, как он потом рассказывал. Там есть сужение, и они упёрлись носилками, как два барана. Никто не хотел уступать. Это произошло как раз между Лану́вием и Римом, около Бови́лл.
– Я знаю это место.
– Вот, Тит А́нний очень спешил, потому что дело касалось Помпе́я, а тот в этот момент был как раз у меня… с одной из новых рабынь. Сенат из-за беспорядков в городе хотел назначить Помпе́я диктатором для наведения порядка. Поэтому Помпе́ю нужен был Тит А́нний с его людьми. Это так, чтобы ты понимал, что происходило.
– Да, пока понимаю. Стало ещё хуже, чем раньше.
– Так вот, когда Пульхе́р и А́нний столкнулись на А́ппиевой дороге, Клод заявил, что ни за что не уступит безродному усыновлённому бандиту. Тит А́нний ответил ему, что не может пачкать руки о сына плебея, тем более что не знает, мужчина внутри или женщина. Он обозвал Клода любвеобильной гетерой и заявил, что любой его раб может убить такого недостойного человека, как Пульхе́р. Глупый Клод ввязался в перепалку, крикнул, мол, пусть только посмеет… Короче, Тит А́нний отдал приказ, и один из рабов наугад бросил дротик в носилки Клода. И попал ему в бок. Представляешь? Пульхе́ра сразу достали из носилок и отнесли в какой-то дом у дороги. Тит А́нний сказал, что в тот момент ему было всё равно – ранить или убить Клода. Представляешь, он даже рассказал мне потом, что у него было разрешение на убийство Пульхе́ра! Но он не захотел говорить, от кого. Только сказал, что покровитель Клода от него отказался.
– Странно. Кто бы это мог быть?
– Не знаю. Может, Цезарь? Или сам Помпе́й? Но если бы Тит оставил Клода Пульхе́ра в живых, тот потом мог бы использовать свои связи, чтобы добиться его изгнания. Поэтому Тит сразу приказал своим гладиаторам вытащить красавчика Пульхе́ра на дорогу и добить. Они убили его и привезли тело в Рим, на Форум, где и сожгли.
– Сожгли на Форуме? – покачал головой Лаций. – Да, в Риме действительно творится что-то странное.
– Потом Тита А́нния пытались судить, но это не главное. Когда Пульхе́ра убили прямо на дороге, один из рабов снял у него с шеи медальон и отдал Титу А́ннию. Тот надел его себе на шею и приехал с ним в Рим. Но боги были явно против этого. Когда подкупленные римляне хотели судить его и убить прямо там, на Форуме, он сказал, что готов ответить за всё, но перед честным судом. Поэтому был суд. Его оправдали, но плебс не отпускал его с Ростр, требуя расправы, пока не пришли народные трибу́ны. Они разогнали толпу. Тит А́нний сбежал и укрылся у меня. Сотни людей вышли на улицы. Они жгли и грабили дома. Говорили, что ищут убийцу Клода Пульхе́ра. И, в конце концов, пришли ко мне. Тит А́нний хотел переодеться в другую одежду и сбежать. Вот тогда я и увидела медальон у него на шее. Мне вдруг всё стало ясно. Я сказала ему, что боги спасут его, если он снимет его с шеи. Тит был так напуган, что сразу бросил медальон на землю. И боги пощадили его. Я сама вышла к толпе и дала слово, что у меня в доме никого нет. Они не посмели войти в мою спальню. Ушли в другой дом и разграбили его.
– Не может быть… – прошептал Лаций. – Тебе очень повезло.
– Наверное. Тит ушёл поздно ночью, а я забрала медальон себе. Тогда я впервые подумала, что надо вернуть его тебе. И впервые захотела приехать сюда… – Эми́лия накинула па́ллу на плечо и продолжила: – Но у Пульхе́ра были друзья, которые знали об этом медальоне. Его мать, Мете́лла Балеа́рика, подослала одного из них ко мне, сославшись на Помпе́я. Якобы, по его рекомендации. Как клиента. Этот хитрый арделио́н несколько раз приглашал к себе моих рабынь, но никого не выбирал. А потом ворвался ко мне и чуть не убил.
– Кто это?
– Его звали Серпи́лий Кре́тик. Это сын сенатора, у него соляные копи в О́стии рядом с Месса́лой Руфом. Я хорошо знаю его отца. Но ты его вряд ли помнишь. Какая разница? Мне опять повезло. Боги любят тебя, раз они позволили мне выжить и приехать сюда.
– Что случилось? Ты просто рассказала уже столько, что я не могу представить, что может быть ужаснее этого…
– Я сначала глупо носила медальон на шее, как Тит, поэтому Серпи́лий Кре́тик его и увидел. В тот день дома почти никого не было. Он приехал, выбрал двух рабынь и уехал. А потом вернулся и пробрался ко мне. Я не видела его. Он схватил меня за шею и чуть не задушил, но я очень сильно испугалась и стала сопротивляться изо всех сил. Я молила Афродиту помочь мне, била его по лицу и между ног. Так мне удалось вырваться. Он стал у двери и не отходил. Ждал меня там. Тогда я бросилась к окну. Но испугалась и не прыгнула. Надо было прыгать сразу! Я испугалась кустов и статуй внизу. Он схватил меня в самый последний момент, затащил обратно и прижал к стене. Потом достал нож и ударил вот сюда, в грудь, – Эми́лия замолчала, прижав палец к тому месту, где заканчивались рёбра и начинался живот. Она тяжело дышала. Было видно, что она заново переживает всё, что с ней произошло. Лаций сцепил пальцы и терпеливо ждал. Эми́лия продолжила: – Я не успела даже подумать о богах и попросить их о помощи. Всё произошло так быстро. Но ты не поверишь… Нож попал в медальон и соскользнул вбок. Вот сюда, – она снова подняла руку и коснулась шрама. – А нож сломался о стену. Серпилий так озверел, что стал кричать и бить меня кулаками. Но я его не слышала. Это было ужасно. Ты бы видел его лицо! Как у Фу́рии. Не помню как, но я толкнула его в грудь, он упал, и мне удалось выпрыгнуть в окно. Что было потом, не помню. Наверное, боги хотели отправить меня в царство мёртвых, но почему-то передумали. Когда я открыла глаза, то увидела его мёртвым. Он прыгнул следом за мной и упал прямо на копьё.
– Копьё? Откуда оно взялось? – от удивления Лаций даже выпрямился. Такого он ещё не слышал.
– Серпи́лий не увидел в темноте статую греческой Афины Палла́ды. Её подарил мне Тит Помпо́ний А́ттик. Привёз из Греции.
– Тит А́ттик? Он привозит статуи всем патрициям в Риме.
– Да, всем. Но не всех любит. Он говорил, что такой статуи по красоте больше нет и она похожа на меня. Не знаю, может, и похожа. У неё за спиной щит, а в руке – копьё. На корабле копьё потеряли. Тит потом заказал настоящее с позолоченным наконечником в Риме. Мне тогда было всё равно. Я думала, пусть делает, что хочет. Это было давно. Два года назад. А теперь, видишь, как всё обернулось… Афина помогла, и боги решили взять в царство О́рка Серпи́лия Кре́тика, а не меня. Он упал прямо на копьё.
– Это действительно воля богов. Я принесу жертву Авроре и Марсу.
– Я уже принесла. Но медальон больше не надевала. Спрятала в одежде. Его никто не видел. Наверное, именно поэтому по дороге в Брунди́зий на нас ни разу не напали. И в море три дня было тихо, как летом. Даже Месса́ла Руф удивился. Вот так… и теперь я здесь.
– Тебя хранят Венера и Мине́рва, – покачал головой он.
– Наверное. Я так устала. Но теперь мне намного легче. Я всё тебе рассказала, и мне хорошо, – слабая улыбка тронула её губы, и Эми́лия, накрывшись шерстяной накидкой, прижалась головой к груди Лация. Он обнял её, и они долго сидели молча, думая о превратностях судьбы и непонятной воле богов, ведущих их разными путями. В ту ночь, впервые со дня встречи в римских термах, они снова остались одни на женской половине дома, в небольшой тёплой спальне, где, согревшись под тёплыми одеялами, долго целовали друг друга, ласкали и любили, а потом, не в силах заснуть, проговорили до самого рассвета, пока бог солнца Соль не разогнал на небе ночные полчища звёзд и богиня ночного света Луна не отправилась вместе с поверженными воинами в царство тьмы. Лишь тогда бог сновидений Морфей окутал их своим волшебным покрывалом, погрузив в сладкие сны, где Лаций и Эми́лия, подобно богам, парили над землёй, взявшись за руки и улыбаясь облакам и солнцу.
ГЛАВА ЛЮБОВЬ И ОРУЖИЕ
Две недели пролетели, как один день. Эми́лия с удовольствием слушала его рассказы об иудейских храмах и садах Палестины, о финикийских торговцах и красивых местах между городами Ти́ром и Сидо́ном и, конечно, об оружии. Она даже уговорила Лация взять её с собой на торговую площадь, где торговали своими изделиями мастера из разных городов. Там, по словам его друзей, скоро должны были продавать свои мечи сирийцы, у которых они получались в Азии лучше всех. Однако сирийцы так и не приехали, зато на третий день, когда Лаций уже отчаялся найти что-нибудь подходящее, Эми́лия вдруг показала ему на одного оборванца, который сидел рядом с кузницей и не был похож ни на торговца, ни на ремесленника. У него на коленях лежал красивый длинный меч. На земле, в тени его фигуры, прятались железные ножны. Это было странно, потому что обычно оружие так не продавали.
– Кажется, это очень красивый меч, – тихо прошептала она и улыбнулась хитрой улыбкой, полной любви и нежности. Лаций усмехнулся в ответ и с сожалением покачал головой, чувствуя, что с трудом может оторваться от её глаз, потом приказал слугам подождать и подошёл к неподвижно сидевшему продавцу.
– Твой меч? – спросил он, с первого взгляда увидев, что оружие было действительно прекрасным. Мужчина в длинной серой накидке и таких же штанах, не спеша поднял глаза и окинул его внимательным взглядом. Лаций заметил, что тот был без обуви, хотя его ноги не были стёрты и кожа не носила на себе следы ходьбы по камням. – Ты продаёшь его? – ещё раз спросил он молчуна. Тот кивнул и медленно протянул меч и ножны. На них был нанесён тонкий рисунок, и уже одно это говорило о том, что перед ним было не простое оружие, а ценный подарок. – Сколько? – коротко спросил Лаций, перекинув клинок из одной руки в другую, не в силах оторваться от треугольных насечек по всей длине лезвия. Затем сделал несколько взмахов и с удивлением заметил, что рукоятка удобно лежит в руке и меч не кажется тяжёлым. Взяв у одного из сопровождавших его ли́кторов палку, он без усилий разрубил её прямо в воздухе. Лезвие разрезало её, как стебель травы.
– Нравится? – тихо спросил продавец.
– Да, – ответил Лаций, покачав головой. – Сколько?
– Десять золотых монет, – со вздохом произнёс хозяин и погладил ножны.
– Сколько?.. – вырвалось у Лация от удивления. – Почему продаёшь? – ему стало интересно, откуда у такого неказистого человека такой роскошный меч.
– Деньги нужны, – ещё тише ответил босоногий незнакомец.
– Этот меч делали не здесь, – вдруг раздался голос другого человека. Это был старый кузнец из располагавшейся рядом кузницы. Он вытер руки о грудь и со знанием дела покачал головой. – Это меч его отца. Тот ещё с Тигра́ном Великим вместе воевал. Хороший меч! Очень хороший. Но, видишь, у него четыре дочери и один сын. Жена недавно умерла. Любил её очень. Она очень красивая была и работящая. Теперь ему совсем трудно. Сапоги продал. И всё равно всем должен. Осталось только дочерей продавать на рынке. Но они у него ещё совсем маленькие, много не дадут. Он долго не протянет. Верблюда украли, склада нет, торговля не пошла. Зато меч отца хороший.
– А сколько твой отец отдал за него? – спросил Лаций продавца.
– Не знаю. Он говорил, что Тигран подарил его после битвы.
– Да, такие вещи сейчас не делают, – снова вставил своё слово старый кузнец. – Наверное, железо в крови закаляли. Не иначе, как в крови. Видишь, как гнётся и не ломается! – он согнул лезвие почти пополам и со знанием дела покачал головой.
– Первый раз такой вижу! – с удивлением хмыкнул Лаций. – Как тебя зовут? – спросил он попавшего в беду хозяина меча.
– Сахи́б, – сказал тот.
– Слушай, Сахи́б, вот тебе пятнадцать монет. Мне надо пока отойти. Я пришлю за мечом своего слугу чуть позже. Хорошо?
– Благодарю тебя, щедрый римлянин! – став на колени, поклонился продавец. – Это очень много, и мне хватит, чтобы спасти дочерей и расплатиться с долгами!
– Хорошо, хорошо, только не кричи об этом на весь базар, – негромко произнёс Лаций и, похлопав несчастного отца по плечу, направился прочь. На торговую площадь он так и не вернулся, только отправил ли́ктора сказать, чтобы продавец оставил себе деньги и никогда больше не продавал этот меч. Эми́лия долго не могла понять, почему он был так задумчив, но когда услышала историю Сахи́ба, так расчувствовалась, что не смогла сдержать слёзы и нежно обняла Лация за плечи. Ещё никогда она не любила его так, как сейчас, и готова была остаться с ним в Азии, если бы он только попросил её об этом.
Однако на следующее утро ли́кторы сообщили Лацию, что у входа в дом его ждёт вчерашний продавец меча. Когда того привели, он долго благодарил его и попросил пойти к одному кузнецу на окраине города, который мог бы сделать для него такой же меч. Тот, по его словам, приехал сюда несколько лет назад из новой римской провинции Гала́тии6. Сахи́б сказал, что этот кузнец владеет тайнами древних мастеров и изготавливает мечи, которые могут рубить металл и камень. Эми́лия ещё спала, и Лаций с двумя ли́кторами отправился на окраину города. Там он познакомился с невысоким жилистым кузнецом по имени Хазо́р и, перепробовав все его мечи и ножи, с удивлением заметил, что они действительно были очень хороши. Вернувшись к Эми́лии, он с восторгом стал рассказывать ей об этом кузнеце.
– Мы разговорились с ним о мечах, и он знает не меньше меня! Ты представить себе не можешь, какой это мастер! Он понимает меня с полуслова, – восхищённо рассказывал Лаций.
– А я? – шутливо спросила Эми́лия.
– Ты? – он на мгновенье замолчал, сбитый с мысли её кокетством, но потом ответил так, чтобы доставить ей удовольствие: – Ты понимаешь меня не с полуслова, а с полувзгляда. Это даже быстрей, чем стрела Купидо́на. Хотя, порой, ты понимаешь меня даже без взгляда, – он красноречиво вздохнул и закатил глаза вверх, изображая блаженство. Эми́лия радостно рассмеялась и стала игриво бить его веером по плечам.
Когда они подъехали к кузнице, все мужчины и мастера стали оборачиваться и показывать на них, провожая Эми́лию удивлённо-восхищёнными взглядами. Женщины здесь одевались совсем по-другому и не появлялись в бедных кварталах в носилках, да ещё открытых. У кузницы, которая располагалась в дальнем конце улицы, собралась небольшая толпа, которая больше глазела на открытое лицо Эми́ли, чем на Лация и кузнеца Хазо́ра.
– Как-то он молодо выглядит, – одними губами прошептала Эми́лия и улыбнулась, чтобы никто не услышал её слова.
– Да что ты! Настоящий мастер! Ему много лет! – со смехом ответил Лаций. – Смотри, у него есть интересный меч из Гала́тии. Он на конце тяжелее, чем у рукоятки.
– Да? Ну и что в этом такого? – она с иронией наблюдала, как у Лация при виде оружия загорались глаза и он полностью преображался, становясь воодушевлённым и, к сожалению, неподвластным ей. – Ты больше любишь свои мечи, чем меня, – ревниво проворковала она ему на ухо, пока Хазо́р отошёл за очередным клинком.
– Не преувеличивай, – ответил Лаций, – боги дают нам возможность воевать и пахать землю, а не проводить весь день в молитвах, как жрецы. А о тебе я всегда помню вот здесь, – он приложил ладонь к груди и улыбнулся. Эми́лия польщено опустила взгляд. Но через мгновение он уже смотрел не на неё, а на Хазо́ра – тот с лёгкостью перерубил висевшую на воротах верёвку. Лаций, не отводя взгляда, шепнул ей: – Смотри, в ближнем бою этот меч бесполезен. Его неудобно держать, он оттягивает кисть, – Лаций взял у кузнеца меч и вытянул руку вперёд, показывая, как она двигается вправо и влево. Эми́лия с улыбкой наблюдала за ним. – Но! Теперь смотри на удар сверху! Этот меч особенно силён, когда его вращаешь из стороны в сторону, по кругу. Тогда тяжёлый конец может разрубить даже лошадь. Надо немного привыкнуть к рукоятке. Она маленькая. Но можно заменить на более удобную, – Лаций не видел лица Эми́лии, он был весь занят вращением меча. – Если сесть на лошадь, то всё, смерть любому врагу! Представь, что это молния Юпитера! От человека ничего не останется. Вот! Я попросил Хазо́ра сделать такой же для меня. Там очень интересное железо. Меч гибкий и твёрдый. Но не тупится от ударов. Смотри, нет желобков и царапин. Просто ровная поверхность. Как вода в бассейне. И острое, очень острое лезвие. По всей длине. Мы ещё не пробовали ударить лезвие в лезвие. Но, думаю, он мог бы перерубить простой римский меч. Да… – Лаций остановился, представляя, как перерубает железо, а Эми́лия только покачала головой. Она взяла его за локоть, но он машинально кивнул головой и продолжил: – Сейчас, сейчас. Кузнец ещё предложил мне сделать пару кинжалов с таким вот длинным острым концом. Для метания. Говорит, что с тяжёлым лезвием кинжал должен лететь лучше, – он поднял восторженный взгляд на Эми́лию, но, заметив её грустную улыбку, запнулся. – Прости, тебе это не очень интересно…
– Нет, почему же, очень даже интересно. Я бы хотела стать твоим мечом, чтобы ты любил меня так же, как своё оружие.
– Эх, женщины, – вздохнул Лаций. – Прости, Хазо́р. Я приду завтра утром, обсудим заднюю часть нашлемника потом. Сейчас разговор о шлеме лучше не начинать… Ты пока приготовь пластины, – с кислым выражением лица закончил он.
В этот момент в толпе кто-то громко крикнул, то ли выражая свой восторг, то ли ещё что-то, и конь Лация, который слуги привязали к столбу у кузницы, испугался и резко дёрнулся в сторону. Но вокруг было так много людей, что они практически прижались к животному вплотную. От его неожиданного рывка несколько человек полетели в пыль, кто-то закричал от боли, и конь, ещё больше испугавшись, вырвал из земли деревянный кол. Тот зацепился за открытые ворота кузницы, и они с грохотом рухнули вниз. Стена дрогнула, на сухую холодную землю посыпались лепёшки твёрдого навоза и сена, куски глины и куча мусора, из которых строились почти все дома бедняков. Этот, видимо, был построен очень давно, поэтому и оказался таким ветхим. Зеваки рванулись в разные стороны, началась паника. Четырёх ли́кторов Лация снесли вместе с носилками за считанные мгновения. Деревянная балка над проёмом у входа угрожающе повисла в воздухе – она соскочила с опоры и могла упасть в любой момент. Он бросился туда и поднял её вверх. Внутри дома кто-то громко застонал. Лаций не видел, как Эми́лия, услышав этот стон, поспешила вглубь, к стене.
– Эй, Хазо́р, ты где?! – кричал Лаций. – Давай сюда какое-нибудь бревно или палку! Быстрей, где ты? Я не удержу её!
Но вместо улыбчивого и словоохотливого Хазо́ра рядом вдруг оказался сморщенный старик с редкой бородкой и сухим вытянутым лицом. У него в руках были длинные тонкие жерди. Висевшая в воздухе пыль попала Лацию в глаза и нос. Он не мог говорить и только фыркал и чихал, стараясь не выпустить из рук большое бревно. Старик, тем временем, подпёр балку одной, второй, третьей палкой, пока они не превратили весь проход в клетку. После этого он похлопал Лация по спине и сказал на греческом:
– Отходи. Не упадёт. Десять тонких палок выдержат одну толстую.
– Ты кто? – спросил Лаций, но его вопрос остался без ответа. Старик поспешил вглубь кузницы, где была видна светлая па́лла Эми́лии. Лаций последовал за ним, бросив подозрительный взгляд на жерди. Но тяжёлая балка оставалась неподвижной. Когда он подошёл к старику и Эми́лии, те стояли на коленях возле пожилой женщины. Она лежала на земле и громко стонала. Одна нога была у неё неестественно вывернута внутрь.
– Кто это? – снова спросил Лаций, но вместо ответа услышал, как женщина что-то говорит, обращаясь к мужу и показывая на него пальцем. Тот повернулся и посмотрел на Лация.
– У неё сломана нога. Ниже колена, – сказала Эми́лия. Она сидела под этим камнем, и он, наверное, упал ей на ногу, – она показала на высокий тёмный кусок известняка, который лежал рядом. Эми́лия коснулась колена женщины, и та вскрикнула. Подоспевшие слуги переложили её на большой кусок ткани и вынесли из дома. Когда они проходили под балкой, Лаций зацепил одну жердь ногой и в ужасе замер, но старик буркнул ему:
– Иди, иди. Не стой! Выдержит…
На улице к ним сразу же подбежал Хазо́р. Он что-то причитал и кричал, тыча пальцем в Лация и показывая на небо, но старик одним резким словом прервал его, и тот замер, как изваяние.
– Слушай, надо посмотреть, что у неё с ногой. Главное, чтобы не было раны, – предложил Лаций.
– Крови нет, – тихо ответил старик. – Я посмотрю сам. Это моя жена. Отойди!
– Хорошо, как знаешь, – он сделал шаг назад и огляделся. Потом подхватил упавшую жердь и сломал её в нескольких местах. Лаций запомнил, как этот человек расставлял палки и ещё раз с удивлением подумал, что одна тонкая палка вряд ли смогла бы выдержать такой вес, а десять – даже не прогнулись.
Старик осмотрел ногу женщины и разрешил Эми́лии тоже посмотреть на рану. Там была неглубокая царапина и большое тёмное пятно. После недолгих пререканий Лаций объяснил, что надо срочно приложить две палки по бокам. Обмотать их пришлось платком Эми́лии и несколькими кожаными ремешками, которые быстро принёс из кузницы Хазо́р.
– За ней надо смотреть каждый день. Я пришлю ей специальное масло, чтобы убрать тёмное пятно. Но это будет долго. Тридцать дней, не меньше. Трогать её нельзя, – сказала Эми́лия старику. Тот поджал губы и прищурился.
– Эй, Хазо́р, её надо положить на ровное место. Не разрешайте ей ходить. Слышишь?
– Говори мне. Я тебя слушаю, – прервал его старик. – Меня тоже зовут Хазо́р. Это мой сын.
– Твой сын? – удивился Лаций. – А кто ты?
– Я кузнец. А он мой сын. Тоже кузнец. Только другой кузнец. Он пока учится. Приходи завтра, я сделаю для тебя меч. Эти мечи сделал я. Все.
– Но ведь Хазо́р уже сделал мне прекрасный меч и ножи… – пробормотал Лаций.
– Смотри! – старик принёс сделанный сыном меч и несколько ножей. Потом достал грубый чёрный клинок и несколькими ударами разрубил их на куски. Лаций от удивления даже открыл рот. – Приходи завтра, – коротко кивнул тот. – Сейчас мне надо поставить на место ворота.
– Хазо́р, – вдруг вмешалась в разговор Эми́лия. – Это лошадь римлянина сломала ворота и стену твоего дома. Прими от нас несколько монет в знак помощи. Они помогут тебе построить новую кузницу, – с этими словами она протянула старому кузнецу небольшой мешочек, и тот, поколебавшись, взял его, но ничего не сказал в ответ. Мужчины здесь редко разговаривали с женщинами на улице. Эми́лия вздохнула и решилась спросить ещё: – Скажи, а что говорила твоя жена там, внутри, когда показывала на него? – она кивнула на Лация. Старик поджал губы, опустил взгляд и, помолчав, ответил:
– У него знак силы. Эта сила сломала наш дом, – он показал на медальон, который висел у Лация на шее. – Это всё! Приходи завтра!
– Мы придём вместе, – успел вставить Лаций перед тем, как старик отвернулся и пошёл в дом.
На следующий день они приехали к кузнице около полудня и не поверили своим глазам: рухнувшая стена была почти полностью восстановлена, а рядом с входом лежали доски для новых ворот. К вечеру всё должно было быть готово.
– Как ты быстро работаешь, старый Хазо́р! – искренне похвалил его Лаций.
– Это не я, а золото твоей женщины, – всё ещё хмуро, но уже менее сурово ответил тот. Они прошли в небольшое помещение рядом с кузницей, где лежала жена. Она с улыбкой посмотрела на Эми́лию и что-то сказала мужу. Тот переспросил и повернулся к ним.
– Что она говорит? – взволнованно спросила Эми́лия.
– На тебе тоже есть знак силы. Его медальон оставил на тебе след, – ответил старик. Эми́лия удивлённо посмотрела на Лация. – Он у тебя на боку, там! – кузнец поднял руку и показал себе на рёбра.
– Это шрам, – изумлённо прошептала Эми́лия. Женщина кивнула и сказала что-то ещё.
– Два знака силы не могут жить вместе. Твой муж сильный. Ты должна стать слабой. Эта слабость уже у тебя внутри.
– Я ничего не понимаю, – Эми́лия нахмурила брови, силясь понять эти странные слова.
– Я тоже, – пожал плечами Лаций.
– В тебе есть и сила, и слабость. Ты скоро узнаешь. Тебе надо сходить в свой храм и принести жертву богам.
Больше жена Хазо́ра ничего не сказала, а сам старик пообещал сделать Лацию такой меч, который будет крепче любого металла.
– Только камни рубить не сможет, – добавил он.
Вернувшись в дом, Эми́лия загрустила, и Лаций никак не мог её развеселить. Но на следующий день в порт приехали Ка́ссий и Окта́вий, поэтому он вынужден был оставить её на некоторое время одну. Эми́лия, воспользовавшись этим, решила принести жертву своим богам-покровителям и провести гадание. Два жреца-фламина согласились ей помочь. Когда глубокой ночью всё закончилось и они вынесли последние угли из гадальных урн, она вернулась в свою спальню и свернулась калачиком под большим одеялом. Лаций так и не вернулся из порта, поэтому эту ночь она провела одна. «Неужели? Неужели? Неужели?» – крутился в голове один и тот же вопрос, и впервые в жизни Эми́лия не знала, что делать дальше. А принимать решение надо было очень быстро.
ГЛАВА НЕЛЁГКИЙ ВЫБОР
Когда Лаций встретился с кве́стором Гаем Ка́ссием и лега́том Окта́вием, те уже ждали его, обсуждая, что ещё может придумать непредсказуемый Марк Красс. Они предлагали консулу сменить лагерь, пойти в Армению, спуститься вниз по Евфра́ту, но любое их решение упиралось в его нежелание уходить с этого места. Золото текло рекой, и консул пока не спешил от него отказываться. Хотя не отказывался и от войны с Па́рфией. Но позже.
– Где был? – спросил Окта́вий, увидев приближающегося Лация.
– В доме у Марка Валерия Месса́лы Руфа.
– Долго ты там отдыхаешь. Смотри, вдруг ты ему понравишься! – усмехнулся он.
– Вряд ли, – ответил за него Ка́ссий. – Сенатор любит мальчиков, иногда юношей. Из других народов. Римлян почему-то не любит.
– А ты откуда знаешь? – с усмешкой спросил Окта́вий. – Неужели у тебя был опыт?
– Прекрати! – Ка́ссий притворно нахмурился. – Мы с тобой уже столько времени провели вместе, что давно должны были стать любовниками. Но ты не в моём вкусе! – добавил он, чтобы ответить Окта́вию.
– А Лаций? Наверное, тебе нравится Лаций, раз я уродец, – Окта́вий скривил лицо.
– Лаций не нравится. Слишком много мышц и упрямства, – окинув оценивающим взглядом боевого товарища, произнёс Ка́ссий. – Он всё время занят своим оружием. То пояс ему не тот, то пластины не на том месте, то нагрудник жёсткий, то меч тяжёлый. Скоро даже свой любимый шлем поменяет.
– Ты прав, – вздохнул Лаций. – Поменяю.
– Вот, видишь, какой он стал! – улыбнулся Ка́ссий и потрепал его по плечу. – Денег не жалеет. А кве́стор должен всё оплачивать! Как тут быть? Ну что, нашёл нужного мастера для шлема? – спросил он. – Здесь тебе не Рим. Здесь не предложат сто мечей и шлемов на выбор.
– Да, нашёл. Хороший мастер… – вспомнив о старом Хазо́ре, ответил Лаций. – Сделать пока не успел. Сказал, неделю надо. Потом покажу. Сейчас я немного занят.
– Ничего себе! – воскликнул Окта́вий. – И что же тебе мешает? Или кто-то? Кто посмел прислать Купидо́на со стрелами к нашему другу? – он с пониманием посмотрел на кве́стора Ка́ссия, и тот подмигнул ему в ответ.
– Только не говори, что это женщина, – поднял вверх брови Гай Ка́ссий.
– Почему нет? Что в этом плохого? Даже не знаю, как вам объяснить, – замялся Лаций и виновато улыбнулся. – Голова всё понимает, а вот тут, – он показал на грудь, – всё обрывается, как только увижу её.
– О, дружище, кажется, тебя действительно пленил Купидо́н. Причём не один, а вместе со своей матушкой Венерой, – с издёвкой произнёс Окта́вий. – Подстрелили они тебя. И даже не стрелой. А молнией. Украли у Юпитера самую большую молнию и сразили тебя! Пропал лега́т! – Окта́вий обратился за сочувствием к Ка́ссию. Но тот был серьёзен.
– Говорят, она уедет через несколько дней, – осторожно сказал Ка́ссий.
– Да, уедет. Откуда ты знаешь? – удивился Лаций.
– Ха, а кто же этого не знает? Тебе осталось только всех легионеров ночью в город пригласить, чтобы ещё послушать её вздохи. А так ваши встречи и прогулки уже давно всем известны. И как ты дома рушишь, а потом местный плебс лечишь.
– Ты серьёзно? – Лаций был удивлён, но не очень сильно. Окта́вий был прав – его наверняка видели вместе с Эми́лией во многих местах.
– Послушай моего совета, – обратился к нему Ка́ссий, – не говори ей ничего о своих чувствах. Попрощайся завтра и сделай вид, что даже не помнишь. Поверь, будет намного легче. И лучше…
– Ты шутишь? – удивился Лаций.
– Нет, – Ка́ссий был серьёзен. – Эми́лия Цеци́лия с ума свела сотни мужчин. И очень сильных, и очень богатых. Вот только бедные ей не нужны.
– Это точно! – подтвердил Окта́вий. – Прости за подробности, но я два года назад видел, как за ней со слезами на глазах бегал сын самого Като́на – Марк Като́н! И знаешь почему? Она отказала ему из-за того, что он не стал сенатором и не служил у Помпе́я. Представляешь? Так и сказала: «Как мы можем встречаться с тобой, Марк», – подражая голосу Эми́лии, нежно протянул Окта́вий, – «если ты не можешь защитить меня от ночных бандитов? У тебя же нет даже своего дома. А мне нужен бассейн. Маленький фонтанчик у тебя во дворе скорее похож на тазик для ног, чем на усладу для тела. Может, ты и в термы не ходишь и просто пудришь лицо?» – Окта́вий от смеха закашлялся, схватился за грудь и покраснел.
– Да, я тоже слышал об этом, – подтвердил Гай Ка́ссий. – Причём, жена Марка, Сесте́рция, приняла эти слова как подтверждение их тайной связи. После этого сына Като́на целый месяц не было видно. Говорят, лечился от побоев ревнивой жены. Ты ведь служил в Квинтом Цицеро́ном в Галлии у Цезаря, так?
– Да, – кивнул Лаций.
– Он тоже предлагал ей выйти за него замуж и стать матерью его детей. Представляешь?
– Но я пока не собираюсь жениться на Эми́лии, – пробормотал Лаций, хотя в душе очень этого хотел. Он опустил взгляд, чувствуя, что впервые в жизни краснеет.
– Да ладно! Где найти столько золота? – махнул рукой Окта́вий. – Если она таким денежным мешкам отказывает! Кстати, никто её так и не смог приручить, кроме Месса́лы Руфа. Говорят, что он её единственный любовник.
– Он не любовник, – с грустью вздохнул Лаций. – Это точно. Я знаю.
– А чего тогда так переживаешь? – спросил Ка́ссий.
– Не знаю. Она… она очень красивая и понимает меня.
– Лаций, похоже, ты пропал…
– Наверное, – опустил глаза он, благоразумно решив больше не рассказывать товарищам о своих чувствах.
– Послушай, у тебя сейчас проблем больше, чем надо. У тебя нет дома, нет имения, нет дохода. Надо как-то уладить дело с судом и смертью Кла́вдии Пизо́нис, – жёстко и беспощадно рассуждал Ка́ссий. Лаций не стал спорить. Тот продолжил: – Сейчас тебе надо накопить достаточно денег, чтобы нанять хорошего адвоката и свидетелей в Риме. Доказать твою невиновность будет сложно. Придётся её покупать. Поэтому унижаться перед Эми́лией не стоит. Не обижайся! Прими мои слова, как слова друга.
– Я не обижаюсь. Но почему унижаться? Я не собираюсь ей ничего обещать.
– Ну тогда прости! Считай, что мы погорячились. Просто нам всем показалось, что ты попал в ловушку и не можешь из неё выбраться из-за денег. Мы думали, что тебе нужны деньги Эми́лии. Ладно, тогда поехали в лагерь! У Красса там какие-то новые желания, – сказал он и встал. Уже тогда Лацию бросилась в глаза эта черта Гая Ка́ссия – практичность. Он всегда и во всём стремился добиться ясности и чёткости и очень раздражался, если его заставляли терять время зря. Размышляя над этим, он невольно поймал себя на мысли, что этим Гай Ка́ссий очень был похож на Ю́лия Цезаря, только моложе и беднее, а потому – вспыльчивее и прямолинейнее.
В лагере Лация сразу вызвали к Крассу. Как оказалось, консул тоже хотел поговорить об Эми́лии. Обычно тщательно приглаженные седые волосы были взлохмачены, брови сошлись на переносице и на лице застыло непонятное напряжение.
– Садись, – без приветствия сказал он.
– Благодарю тебя, консул, – Лацию бросилось в глаза, что, когда он вошёл, тот нервно ходил по палатке, держась за подбородок, и даже не посмотрел на него.
– Ко мне тут обратился сенатор Марк Валерий. Говорит, что у него есть для тебя хорошее место в Сарди́нии. Он мог бы помочь с назначением в Сенате. Ну предварительно, решив все твои проблемы в суде, – Красс замолчал, но выражение лица у него не изменилось. Он по-прежнему о чём напряжённо думал.
– Он сам решит? – не понял Лаций.
– Ну может, не он сам, а его деньги.
– И что я должен сказать? – спросил он.
– Хочешь ли ты уехать через два дня с ним в Рим и стать наместником в Сарди́нии?
– Наместником?! – Лаций удивлялся всё больше и больше. – Я ничего не понимаю. Здесь что-то не так. Зачем Месса́ле Руфу беспокоиться о моей судьбе? Он мог бы назначить туда своего сына или одного из своих… э-э, как бы это сказать… – Лаций замялся.
– Мальчиков? – уточнил Красс с презрительной усмешкой.
– Да, – коротко ответил Лаций.
– Дело в том, что своего сына он хочет назначить наместником на Сицилии. Ну и ты прав, Марку Валерию действительно до тебя нет никакого дела. Его просто попросили. Причём, настойчиво. Надеюсь, не надо говорить, кто. Ты и сам догадываешься, – Красс поднял глаза на Лация, и тот впервые в жизни почувствовал, что не знает, что ответить. Но консул, казалось, не обратил на это внимание.
– Но я же… – запнулся он.
– Я дам тебе совет, – решительно произнёс Красс. – А ты решай, что делать. У тебя нет сейчас дома и имения. У тебя пока мало собственных средств. Пока ещё никто не знает о Па́рфии и Индии. Когда мы придём туда, будет другое дело, ты станешь богаче половины римских сенаторов. Но сейчас ты беден, прости за правду, и ты никому не нужен. Сарди́ния – прекрасный вариант. Надёжный и стабильный. За пару лет сможешь извлечь оттуда достаточную сумму, – консул вздохнул и о чём-то задумался. Лаций тоже молчал. Уже второй раз за день ему говорили о его сложном положении, поэтому сейчас ему хотелось понять, что это значит. Какой знак посылают ему всесильные боги? Или не боги? Что от него хотят?
Консул, тем временем, продолжил:
– Эми́лия Цеци́лия очень обеспеченная женщина. Но это сегодня. А через год или два, не говоря уже дальше, её имение тоже может постигнуть неурожай или засуха, как запад Италики два года назад. Деньги под процент она не даёт, торговлей не занимается. А на подарки от богатых покровителей долго не проживёшь. Кстати, с ней сейчас пытается наладить связи Помпе́й. Поэтому мой тебе совет: постарайся сделать так, чтобы она не рассчитывала на тебя в будущем, – Красс замолчал. Эти слова решили всё. Лаций мог пойти против Красса, но тот спас его в порту Брунди́зия, взяв с собой в Азию. Эми́лия тоже спасла его, но, в отличие от Красса, не могла обещать надёжное будущее, славу, победы, деньги и место в Сенате. А без этого… становиться простым наместником в Сардинии, чтобы за спиной все с усмешкой обсуждали его неудавшееся прошлое и никчемное настоящее? Нет, выбор был очевиден.
– Я всё понял, консул, – твёрдым голосом ответил Лаций. – Я не поеду с сенатором в Рим и Сарди́нию. Я останусь здесь.
– Па́рфия, Па́рфия, а потом Индия. Да, ты прав, это не Сардиния! Надеюсь, что это твоё собственное решение, а не моё давление? – на всякий случай спросил Марк Красс.
– Да, это моё решение. Я не гонюсь за попутным ветром и ценю твою помощь.
Лаций вышел из палатки консула и некоторое время стоял на месте, подставив лицо холодному ветру. Эми́лия уезжала через два дня. И ему надо было поговорить с ней об этом до отъезда.
ГЛАВА ПРОЩАНИЕ С ЭМИЛИЕЙ
На следующий день она ждала его в беседке у небольшого фонтана, кутаясь в большое тёплое покрывало. Рядом стояли две рабыни с корзинками и водой. Лаций медленно присел на край скамейки, не решаясь начать разговор первым.
– Идите! – кивнула служанкам Эми́лия и повернулась к нему. – Ты сделал свой шлем? – стараясь скрыть грусть в голосе, спросила она.
– Шлем? – он был так удивлён, что на мгновение забыл, о чём хотел поговорить, и нахмурился. Грустная улыбка и опущенные уголки глаз сразу же напомнили ему о разлуке, и Лаций, не выдержав, отвёл взгляд в сторону.
– Ты хотел сделать шлем у кузнеца, в городе. Помнишь? – каким-то неестественно тихим, покорным голосом спросила Эми́лия, и он понял, что ей тоже не хочется говорить о расставании.
– Я вчера долго думал, как поговорить с тобой об этом, – решил сразу начать с главного он. – Дело в том, что Марк Красс предложил мне вчера уехать в Рим… с сенатором Месса́лой Руфом. Тот обещал добиться для меня какой-то должности в Сардинии. Обещал ещё решить все проблемы в суде… – в горле запершило, он запнулся, чувствуя, что говорит совсем не о том. – Но я не хочу ехать. У меня нет сейчас ни дома, ни имения, ни денег, чтобы вернуться в Рим. Сардиния не принесёт мне ни славы, ни денег, только море оливок и заказы из Рима на хлеб и вино.
– Лаций, – спокойно произнесла Эми́лия, – ты это хотел мне сказать? – она замолчала. В воздухе повисла неудобная тишина. Совсем рядом ехала какая-то повозка, и непослушный осёл не хотел везти тяжёлый груз. Хозяин ругался и отчаянно бил животное, но ишак в ответ громко орал и не двигался с места. Лаций в душе ругал себя самыми последними словами, но чувствовал, что не может говорить о чувствах. Он поднял взгляд на Эми́лию, и та увидела в них отчаяние. Она сидела прямо, сложив ладони на коленях. Густые волосы были собраны вверху и завязаны простым узлом. Чёрные брови, эти чёрные брови, с которых он не раз стирал краску, чтобы, шутя, испачкать ей щёки, сейчас изогнулись над глазами тонкой дугой страдания и боли.
– Нет, я хотел сказать не это, – пересилив себя, наконец, тихо произнёс он. – Я думаю о тебе всё время. И мне без тебя плохо. Я бы хотел, чтобы ты сказала мне: «Где ты Гай, буду я, Гайя». Но у меня нет даже дома, где ты могла бы произнести эти слова! Понимаешь? Я не могу вернуться в Рим вот так, как побитая собака, – со вздохом произнёс он. – Я всё понимаю. Это ты попросила Месса́лу Ру́фа помочь мне. Но я не хочу такой помощи. И твоей помощи – тоже, – в его голосе невольно прозвучало раздражение. – Не знаю, почему. Но не хочу. Я вернусь в Рим с Крассом, а не с тобой. И ещё… ещё я не хочу быть твоим любовником. Я хочу быть твоим мужем, и мне плевать, что будут об этом говорить.
– Лаций, я тебя ни в чём не виню. И ни о чём не прошу, – покорно произнесла она. Нежная улыбка тронула губы Эмилии, и в глазах засветилось счастье. – Почему ты оправдываешься? Я боялась, что ты соврёшь и не скажешь это, – её голос звучал беззащитно и нежно. Лёгкие оттенки бархатной хрипотцы были едва слышны, и его снова потянуло к ней. Эми́лия как-то странно улыбнулась и сложила руки на животе. Внезапно по её лицу промелькнула тень, и, взяв Лация за руку, она сказала: – Я была в храме, а потом жрецы провели для меня ауспиции.
– И что? – напряжённо спросил он, предчувствуя неприятные новости.
– Я скажу тебе ровно половину. Они сказали так: если ты вернёшься в Рим, то я скажу тебе: «Где ты Гай, буду я, Гайя». Обещаю тебе! Ты будешь самым счастливым мужчиной в мире! Но только вернись!
– Почему ты так говоришь?
– Потому что жрица в храме Изиды сказала, что в Красса вселился страшный бог жадности и он приведёт его к гибели.
– Это можно было сказать и без пророчества, – недовольно пробурчал Лаций.
– Наверное, да. Но ещё она сказала, что один человек победит всё римское войско за один день. И будет это совсем скоро. В живых останутся единицы. Поэтому я и прошу тебя быть осторожным.
– Это невозможно! Жрица соврала! Кто может победить сорок тысяч легионеров здесь? В Азии? Здесь просто нет столько людей. Ни в одной армии. Поверь мне…
– Ты меня не слышишь, – мягко положила ему руку на плечо Эми́лия. – Я прошу тебя вернуться живым.
– А что сказали жрецы по ауспициям?
– Они сказали, что мы больше никогда не увидимся. Ты должен это знать. Вот видишь, я рассказала тебе почти всё. Но я хочу, чтобы ты постарался вернуться! Ты слышишь?
– Да. Но что они предсказали?
– Они сказали, что Квири́н накажет Красса и весь его род. Что Квири́н заберёт Красса к себе и никто никогда не найдёт его больше на земле ни живым, ни мёртвым. Они сказали, что его ждёт чёрное золото.
– Бр-р-р, – передёрнулся Лаций. – Чёрное золото? Как-то всё мрачно и неприятно.
– Поэтому я и прошу тебя быть внимательным. Ты слышишь? Может, ты всё-таки изменишь своё решение?
– Что, что я могу тебе обещать? Ведь я – воин! – он покачал головой и замолчал, чувствуя, что ему действительно нечего сказать. Непонятное предчувствие подсказывало, что боги пытаются предупредить его о чём-то опасном, но он уже настолько запутался во всех их предзнаменованиях, что не хотел больше об этом думать. – Прости, я останусь здесь.
– Наверное, ты прав. Но мне всё равно было очень, очень хорошо с тобой. Даже когда ты рассказывал о мечах и кинжалах, – спокойно произнесла Эми́лия, как будто приняла в глубине души какое-то важное решение. – Пусть они тебя берегут! Для меня, – она подняла на него полные слёз глаза, и Лаций увидел, что там поселилась тоска. – Завтра мы отплываем. Я поеду с Месса́лой Ру́фом. Не надо приезжать к кораблю. Думаю, в этом больше нет необходимости. Мне будет больно видеть тебя на берегу, – она поджала губы и опустила голову. Лаций набрал воздух, чтобы ответить, но не смог найти правильные слова.
– Подожди! – он схватил её за руку и крепко сжал.
– Кстати, может тебе будет приятно услышать ещё одну новость, – пытаясь улыбнуться, сквозь слёзы произнесла она. – Наместник Сицилии отдал свою жену Вирги́нию под суд из-за измены с бывшим рабом. Ты должен был его знать. Его звали О́ги Торча́й.
– О́ги? И что? – пробормотал Лаций.
– Да, я знаю, что он был твоим другом, – с сочувствием произнесла Эми́лия, и Лаций с удивлением заметил в её голосе эту новую интонацию. – Он пошёл на смерть из-за любви… к жене наместника на Сицилии.
– Да, я помню Фа́бия Канто́на.…
– Они убежали в Египет, но их поймали и вернули на Сицилию. Однако наместник оказался настолько глуп, что решил отвезти их в Рим и судить.
– Это из-за её родственников. Он не мог судить их сам на Сицилии. Они бы не простили.
– Наверное. Суд должен был состояться через месяц после ухода армии Красса. Но когда пришли за О́ги Торча́ем, суд ему уже был не нужен. Бедняга был при смерти. У него было жёлтое лицо, такое всё страшное, опухшее, как будто ему в голову налили целую амфору оливкового масла.
– Не может быть, – нахмурился Лаций, представляя себе О́ги Торча́я в таком виде. – Он сильно болел?
– Не думаю. Ты знаешь, что он сказал мне перед смертью? Что благодарит Лация Корне́лия Сципио́на и будет ждать его в городе, где умер самый страшный враг Рима.
– Что?! – Лаций от изумления даже выпустил руку Эми́лии. – Как он мог это сказать тебе?
– Не знаю, почему, но за несколько дней до этого ко мне пришли два эди́ла и це́нзор. Они сказали, что О́ги Торча́й хочет поговорить именно со мной.
– Не может быть!
– Да, так. Так вот, он сказал мне эти слова. Он сказал, что ты меня любишь и что он знает обо мне всё. Ещё он сказал, что обязан тебе жизнью. И попросил передать тебе, что О́ги Торча́й будет ждать тебя в городе, где умер самый страшный враг Рима. Кто это? Я точно знаю, что этот человек умер. Как он может тебя ждать в каком-то городе?
– Ганниба́л… – одними губами произнёс Лаций. – А ты не видела у него шрам на лбу? – неожиданно спросил он.
– Шрам? – Эми́лия напряжённо задумалась, но потом отрицательно покачала головой. – Нет. Точно нет. Он был лысый. Эдилы сказали, что у него от темноты и болезни выпали все волосы. Сами они боялись к нему приближаться. Говорили, что его болезнь заразная. Но он сказал мне, что у него болит бок и эта болезнь не заразная. Ещё он сказал, что я буду с тобой счастлива.
– Правда? А что с Вирги́нией? – Лаций начинал догадываться, что произошло.
– С женой наместника? Она умерла от прокола пузыря.
– Умерла?
– Да. Она была беременна от О́ги Торча́я и хотела избавиться от ненужного плода. Я слышала, что так посоветовал ей поступить сам Помпе́й. Он обещал помочь ей на суде, даже дал денег. Хотел помочь ей одной. Помпе́й мог бы подкупить судей, чтобы её освободили, но изменника надо было казнить.
– Откуда ты всё знаешь?
– Ты забываешь, что я куртизанка аристократов. Но если надо, я умею быть ласковой и со слугами, – грустно добавила она.
– Вирги́нию убили?
– Не думаю. Она умерла сама. Плод не вышел, он остался в животе. Плёнку яйца прокололи, но он застрял, и она истекла кровью. Я видела её. Страшная смерть. Лицо всё чёрное, как родинка на щеке. Она у неё такая большая, – она провела по ладони пальцем, показывая, каким было родимое пятно. – Мне было странно, что он полюбил такую уродливую женщину с родинкой.
– Родинка? – вырвалось у Лация, и Эми́лия с удивлением посмотрела на него, не понимая, почему он так волнуется. – Но у Вирги́нии не было родинок!
– Да?..
– О боги! Неужели… Старый добрый Сци́нна, – расплылся в улыбке Лаций. – Теперь мне всё понятно. Это был он.
– Сци́нна Торча́й? Это был он?! – теперь наступила очередь Эми́лии удивиться.
– Да, это он! Он тяжело болел. А умершая женщина – точно не Вирги́ния. У неё никогда не было родинок.
– Как же я сразу не догадалась! – воскликнула Эми́лия. – Мне всё время казалось, что здесь что-то не так, но я никак не могла понять. Значит, его брат жив?
– Да. Скорей всего, он вместе с Вирги́нией уехал из Рима.
– В тот город, где умер Ганнибал? Это далеко?
– Да, в Вифи́нии, – задумчиво покачал головой он.
– Лаций, дорогой, любимый! – неожиданно с жаром произнесла Эми́лия и обняла его за плечи. – Умоляю тебя, давай всё бросим и уедем в этот далёкий город вдвоём, прямо сейчас! Вифи́ния недалеко отсюда. Прошу тебя! Никто не будет знать, где мы. Но я не хочу тебя терять! Я никому не говорила таких слов, но сейчас моё сердце готово разорваться от боли, потому что… – она уже хотела раскрыть ему свою тайну, но, взглянув в глаза, осеклась. В них она увидела непримиримую решительность и суровость.
– Эми́лия, я тоже никому не говорил таких слов. Я тоже хотел бы, чтобы ты стала матерью моих детей, несмотря ни на что! Не плачь, подожди… Ты сама знаешь, сколько великих римлян совершали поступки, из-за которых потом не могли жить спокойно. Я не хочу, чтобы надо мной смеялись. Я хочу быть победителем, и не хочу бояться вернуться в город, в котором вырос. Я не смогу жить на чужбине. И я люблю тебя. Ради тебя я готов покорить весь мир. Но без победы и денег я не смогу смотреть в глаза тебе и детям.
– Лаций, Лаций, что ты говоришь?.. – шептала Эми́лия, не в силах успокоиться и понимая, что больше не выдержит этой муки. – Прости. Я тебя понимаю. Но знай, я всегда буду ждать тебя.
Она встала, сложила ладони на животе и улыбнулась в последний раз. Потом развернулась и, ничего не говоря, вышла из беседки. Он ещё некоторое время сидел на краю лавки, потом встал и направился к воротам. Эми́лия стояла на портике за колонной и смотрела ему вслед, гладя живот и не замечая, что слёзы продолжают катиться у неё по щекам.
– Ты не хочешь пройти в дом? – раздался за спиной голос новой рабыни. Эми́лия ничего не ответила, только отрицательно покачала головой. – Хочешь воды? – девушка протянула ей неглубокую чашу. Эми́лия взяла её, но пить не стала. Рабыня вздохнула. – Твой мужчина убивает тебя, госпожа, – кротко произнесла она. – Он делает тебе больно.
– Да, – тихо согласилась Эми́лия. – Ты права. Но эта боль почему-то приятна… Как сладкий яд. Понимаешь, что гибнешь, но остановиться не можешь. И хочется пить ещё и ещё, – она замолчала. Рабыня, не зная, что ответить, стояла рядом и чувствовала, что после этой встречи с красивым мужчиной её госпожа резко изменилась и теперь уже вряд ли будет такой, как прежде.
ГЛАВА ВОЛООКАЯ ЕГИПЕТСКАЯ РАБЫНЯ С КОЖЕЙ ФИНИКОВОГО ЦВЕТА
Путешественники и сенаторы уехали. Вместе с ними уехала и частичка родного Рима. Никто больше не вспоминал знакомые места, не шутил об известных патрициях и их жёнах, не рассказывал последние новости и не возмущался глупостью магистра́тов. Холодный ветер с востока дул, не переставая, целую неделю, и Лаций впервые в жизни почувствовал, что ему стало одиноко и скучно. Даже оружие больше не радовало его. Хазо́р сделал действительно отличный меч, а ножи были, как стрелы, – тонкие и острые. Только почему-то цвет металла был чёрный. Старый кузнец сказал, что это цвет золы и крови чёрной змеи и беглого раба, в которой он закалял лезвия. Для этого беглеца заставляли бегать по кругу до изнеможения, а потом делали надрезы на горле и руках, чтобы слить розовую кровь. Она закаляла железо лучше всего.
Лаций целый день рубил всё, что попадалось под руку, прошёлся по десятку чучел и столбов, разбил в щепки створку ворот лагеря, показывая Варго́нту, какие у него ножи, потом обсуждал с Ати́ллой новый шлем, но уже через день ему снова стало скучно. Что-то было не так, и он не хотел себе признаться, что дело было в Эми́лии. Сердце ныло и страдало, а занять себя было нечем. Ехать к кузнецу за шлемом не хотелось, потому что там всё напоминало о ней, поэтому он ждал, пока тот сам пришлёт гонца. Так прошло ещё две недели.
Однажды на рассвете он проснулся полный решимости закончить дело со шлемом и через час отправился в город. Слуг и ли́кторов брать с собой не хотелось – они обычно только мешали и привлекали много внимания. Несмотря на прохладные ночи, днём было уже довольно жарко. Дорога до города заняла полдня. Подъехав к кузнице, Лаций какое-то время постоял на углу, вспоминая о том, как они выносили жену кузнеца, и вдруг ему стало плохо: голова закружилась и к горлу подкатила тошнота. Он решил вернуться в лагерь, не встречаясь с Хазо́ром. Развернув лошадь, Лаций проехал несколько улиц и, доехав почти до самых городских ворот, почувствовал, что сейчас его стошнит. Накануне поздно вечером Ати́лла и Ика́дион притащили откуда-то мёртвого барана и пригласили его присоединиться к их трапезе. Видимо, мясо оказалось плохим, и теперь желудок напомнил ему об этом: от одной мысли о еде его сразу же скрючило пополам, и, как только ноги коснулись земли, угощение друзей тотчас покинуло его желудок. Когда всё закончилось, он хотел встать, чтобы найти воду и умыться, но мир вдруг перевернулся, и Лаций без сознания упал под ноги коню, прямо спиной в пыль. Ему уже не было видно, как выбежавшие из дома люди какое-то время спорили между собой, что с ним делать, но потом подхватили и занесли внутрь. Так он оказался в доме небогатого купца-сирийца и повстречал там странную рабыню-египтянку, которая на какое-то время отвлекла его от мыслей об Эми́лии. Но только на время…
Служанку с кожей цвета спелого финика звали Тха́о. Её руки, шея и лицо, казалось, были политы тёмным оливковым маслом, поэтому глаза выглядели большими и невероятно красивыми. Тонкие, ровные губы всегда были изогнуты в лёгкой улыбке, как будто она была рада любому человеку, с которым разговаривала, при этом Лаций видел в её взгляде искреннюю заботу и внимание. Тха́о помогла ему прийти в себя и ухаживала весь вечер. Несколько дней он провёл в доме купца. Рабыня разговаривала с ним на греческом языке, хотя немного понимала и римский. По вечерам они разговаривали о Риме и Египте. Лаций предложил хозяину продать Тха́о за десять серебряных монет и ещё сдать ему комнату для проживания. Комната была не нужна, но он хотел таким образом отблагодарить купца за оказанную помощь. Тот охотно согласился. Цена была слишком хорошая. Лаций предусмотрительно никому не сказал об этом, но по благодарным глазам Тха́о понял, что сделал это не зря. Три месяца вынужденного безделья в зимнем лагере приятней было проводить с египетской рабыней, чем с ликторами в палатке. Теперь он меньше бывал в легионе, переложив заботу о подготовке пехотинцев на Варго́нта Рукумо́на и Ати́ллу Кро́ния, которых Красс к этому времени уже повысил в звании, назначив трибу́нами легио́на. Кро́ний в тот день чуть не умер от счастья, но Варго́нт спас его, не дав тому в одиночку выпить все запасы вина из обоза Ма́рия.
Красс не заставлял свою армию готовиться к предстоящим битвам и почти всё время времени проводил в поисках сокровищ в тех городах и храмах, которые оказались в его ведении как наместника, устанавливал там новые правила сбора пошлин с кораблей и обкладывал новыми налогами купцов. При этом он сам следил за сбором этих налогов, чем удивлял даже своего сына, Пу́блия. С Лацием консул почти не общался, заявляя на советах, что на таких лега́тов, как он и Окта́вий, можно полагаться без слов. Но Марк Красс всегда был непредсказуемым человеком…
Вынужденное бездействие высвободило у Лация достаточно времени, чтобы проводить его вместе с Тха́о. Она знала так много интересного, что он удивлялся, как и когда эта юная рабыня успела всё это узнать и запомнить. Оказалось, что родом она происходила из семьи служителей храма в Ме́мфисе, но о родителях почему-то вспоминать не любила. Лаций с удовольствием слушал её греческий, иногда поправляя и помогая найти нужные слова. Она только смеялась, но пыталась всё запоминать. Если бы он только знал, что когда-то ему тоже придётся учить чужой язык, ничем не отличаясь от этой рабыни-египтянки!
В один из жарких дней наступившей весны они сидели под навесом и изнывали от жары, которая даже в тени заставляла людей и животных превращаться в неподвижные, растёкшиеся по пыльной земле туловища. Верблюды лежали у стены с полураскрытыми ртами и остекленевшими глазами, неподвижно ожидая наступления вечерней прохлады.
– А у римлян есть кошки? – неожиданно спросила Тха́о.
– Да, есть, – ответил Лаций. – А что?
– В Египте кошки – священное животное. Они ловить мышей и охранять еду на складах.
– Ловят, а не ловить!
– Хорошо, они ловят страшных змей, и люди жить спокойно. Их, как и людей, провожать в дальний путь. Тела кошек специальные люди готовят семьдесят дней и пропитывают специальными травами. Эти травы должны сохранять тело долго. И моя семья была тоже жить с богиней Баст.
– Кто это? – спросил Лаций.
– Баст – это богиня кошек. Она – женщина с головой кошки. Мой отец служил в храме Баст, когда я быть ещё маленькая. Я плохо помню, что было. Все говорили, что в храме кто-то убил всех кошек. Мой отец быть хранитель этих священных животных. Все люди в городе тогда выбрили себе брови от горя. Это было ужасное горе. Обычно такое происходит в одной семье, когда там умирает кошка – люди брить брови. Но тогда было плохо всем людям. Это было большое горе для всех жителей в городе.
– Да, я тоже помню очень странную историю. Мне рассказывал её один друг, Марк Серпи́пий Ру́мий. Ну да ты его не знаешь. Он был в Египте семь лет назад. Там римский возница случайно переехал на улице кошку, и, представляешь, какой-то египетский солдат убил его на месте. Это невероятно – убить римского гражданина! Из-за какой-то кошки! – Лаций вспомнил эту историю, но, судя по лицу Тха́о, сочувствия у неё не вызвал. – Ладно. Рассказывай, что же потом произошло? – спросил он. Темнокожая рабыня опустила глаза.
– Отца убили в храме. Как жертву Баст. А нас продали. С тех пор я здесь. Но я не жалуюсь. На всё есть воля великого Ра. Он есть наш свет, и он всё видеть на земле. Он дать жизнь всему, и он править наша судьба. А ещё у нас есть священный глаз бога Гора. У меня на руке есть. Смотри, – она показала ему плечо. На тёмной коже красовался небольшой чёрный глаз. – Мы носим на шее круглые камни с глазом посередине, которые оберегать нас, потому что они похожи на глаз Гора. У меня один камень здесь тоже такой, – Тха́о показала ему ожерелье, и Лаций с удивлением заметил, что один из шариков действительно был голубоватого цвета и напоминал человеческий глаз. – Ты можешь сделать себе такой же на плече, – Тха́о показала Лацию на свою татуировку.
– Нет, спасибо, – поблагодарил он. – У меня свои боги, и они берегут меня по-другому.
– Я видела у тебя чёрный амулет. На шее. Очень странный. Я такой никогда не видела.
– Да, это старинный амулет. Он из далёкой страны. Но для тебя это неважно. Что ты там говорила про бога с глазом?
– Это не бог, это глаз бога, – поправила его Тха́о.
– Какая разница? Наши боги дружат. Вот, видишь, даже тебя послали мне, – он улыбнулся и потрепал её по голове. Тха́о опустила глаза и замолчала. Этот римлянин нравился ей всё больше и больше. Но даже ночью, когда она жалась к нему всем телом, он думал о другой. Она это чувствовала и во всём винила странный амулет с завитушками. Он мешал ей. И она мечтала, чтобы он снял его хоть на одну ночь! Тогда Тха́о смогла бы покорить его сердце навсегда.
Она рассказывала ему много легенд своего народа, и вместе с ней он уносился в древние страны, удивляясь совпадению этих историй с преданиями римлян. Через несколько месяцев, когда Красс неожиданно решил начать подготовку к походу против парфян, Тха́о заболела, и Лацию пришлось продать её почти за бесценок жившему в соседнем доме купцу Талаку́бу. Он был уверен, что, заплатив за неё деньги, расчётливый торговец не бросит девушку и будет о ней заботиться. Для таких людей всегда было важно, чтобы деньги не пропали даром. Как оказалось в будущем, он оказался прав.
ГЛАВА ЗЛОВЕЩИЕ ПРЕДСКАЗАНИЯ СТАРОЙ ГАДАЛКИ МАРКИЛИИ
Ещё задолго до своей болезни Тха́о не раз уговаривала Лация зайти к одной старой гадалке на рыбном рынке. Лаций не верил в предсказания этих восточных Фу́рий и в душе посмеивался над ними. Его оберегали Марс и Аврора, поэтому он прислушивался только к их знамениям. Но Тха́о была так настойчива, что он согласился. Что может быть страшного в этой гадалке? Какая разница, гадалка на рынке или жрец в храме Изи́ды, Афины или другом месте? Он не раз слышал их непонятные завывания в храмах палестинских и финикийских городов и открыто посмеивался над ними. Однако времени было много, и он согласился. И ещё ему не хотелось видеть расстроенное лицо Тха́о.
Наступившая весна раскрасила виноградники и редкие кустарники ярким зелёным цветом, после чего их стало нещадно палить солнце. Лацию казалось, что весна от лета здесь почти не отличается. Только вода в море была весной холоднее, а летом – теплее. И ещё летом было больше караванов с верблюдами, которые, качая изогнутыми шеями, медленно тянулись по дороге в направлении берега и обратно, всегда навьюченные мешками и всегда безразлично спокойные.
Лаций и Тха́о вышли из дома ближе к вечеру, когда зной немного спал и можно было спокойно дышать. В центре города они свернули в узкую улочку за рынком, в конце которой виднелась толпа мужчин. Они наблюдали за боями скорпионов и делали ставки. Лаций попросил её ненадолго остановиться. Человек двадцать в разных одеждах, высокие и низкие, толстые и худые, говорящие на разных гортанных языках, но, тем не менее, понимающие друг друга, топтались вокруг небольшой площадки. Они все смотрели на этот небольшой клочок земли, в центре которого была выкопана яма в локоть глубиной и три локтя шириной. Именно там происходили основные события. Два конкурента о чём-то договаривались с толстым судьёй, тот принимал от них монеты и после этого спорщики, развязав свои кожаные мешочки, аккуратно вытряхивали в яму скорпионов. Когда Лаций и Тха́о приблизились к толпе, на них никто не обратил внимания. Держатель денежных залогов поднял на мгновение взгляд, оценил их и сразу же забыл, переключившись на события в яме. Первым на дне оказался большой чёрный скорпион, и, судя по выкрикам, все считали его победителем. Вторым туда попал его маленький собрат жёлтого цвета, который на вид был безобидным и не таким грозным, как его противник. Он был в два раза меньше чёрного и, казалось, совсем не собирался сражаться.
Вот большой скорпион выдвинулся вперёд, держа над собой изогнутый, как лук, хвост. Он угрожающе помахивал им над головой и один раз почти коснулся жёлтого малыша. Но тот даже не пошевелился. Наконец, чёрный гигант подполз на такое непочтительно близкое расстояние, что почти упёрся головой в своего неказистого соперника. Зрители почувствовали близость развязки и замолчали. Никто не хотел пропустить этот захватывающий момент. Сгрудившись над ямой, они, затаив дыхание, смотрели на чёрного великана, который уже отвёл хвост назад, готовясь нанести им смертельный удар. Лаций стоял на носочках, вытянувшись вперёд как можно дальше, и не спускал глаз с двух соперников. В тот момент, когда чёрный скорпион собрался рвануться вперёд, его жёлтый соперник опередил его, выбросив вперёд свой маленький короткий хвост. Это произошло так быстро, что почти никто не заметил, куда попало жало. Лацию показалось, что удар пришёлся прямо в голову. Большой скорпион замер, его хвост, занесённый для страшного удара, на какое-то мгновение завис над телом, а потом медленно опустился на землю. Над толпой пронёсся вздох удивления и разочарования. Через мгновение зрители взорвались криками и стали взбудоражено размахивать руками, тыча себя пальцами в лоб. Хозяин чёрного скорпиона никак не мог поверить в гибель своего любимца и осторожно переворачивал его с одного бока на другой короткой палочкой. А его соперник, спрятав маленького победителя в кожаный мешок, с явным удовольствием получал выигрыш, смешно потея и раздувая от удовольствия пухлые щёки.
Лаций отошёл к Тха́о и рассказал ей, как прошёл бой скорпионов. Та улыбнулась и сказала:
– Вот видишь, маленький иногда бывать сильнее большого, если уметь ждать.
– Не только ждать, – с горячностью подхватил Лаций, – тут видно, что он опытный боец. Не первый раз дерётся.
– Но ты же его слабым не называть?
– Хм-м, – задумался Лаций. – Смотря, что называть слабостью. Он слабее, потому что меньше. Но сильнее, потому что опытнее и умнее. Наверное, опыт важнее. Значит, ты права, маленький скорпион был сильнее.
Она улыбнулась ему очаровательной улыбкой, и они продолжили путь в сторону небольших глиняных домиков. Тха́о шла чуть впереди, слегка покачивая бёдрами и двигаясь так мягко, как будто плыла над землёй. Вскоре впереди показался ряд старых ветхих строений, похожих на лесные палатки, которые римляне обычно строили в лесу из хвороста и веток. Лаций и Тха́о с трудом протиснулись в одно из таких жилищ, посреди которого сидела старая женщина без определённого возраста. Ей могло быть шестьдесят, или восемьдесят, или даже сто лет, но определить это по количеству морщин или подслеповатому взгляду было невозможно. Лишь высохшая кожа на руках, сквозь которую выпирали чёрные нитки вен, говорила о её преклонном возрасте. Из-за большого количества намотанных на тело разноцветных тряпок старуха была похожа на большой неподвижный кувшин, из которого, как палки, торчали две полуголых руки и испещрённая морщинами голова в тёмной накидке. В растянутых мочках ушей болтались огромные серьги, а на руках до самых локтей висели многочисленные браслеты.
– Здравствуй, Марки́лия, – поздоровалась Тха́о. Женщина медленно повернула голову в её сторону, потом перевела взгляд на Лация и указала рукой напротив себя. Они сели. Всё это происходило в полной тишине. Тха́о не шевелилась. Лаций улыбнулся и украдкой осмотрел убогое жилище. Если бы не яркое солнце снаружи, он не смог бы различить в сумраке этой маленькой постройки даже кончики своих пальцев. Старая гадалка пожевала беззубым ртом и стала бормотать какие-то бессвязные слова: «Бу-ба-бу-ба-бу-ба-бу» – монотонно и нудно. Лацию это не мешало. Он закончил осмотр мешков под крышей, набитых, скорее всего, травами и цветами, потом перевёл взгляд на чёрный котёл в углу и полу потухший костёр. От него, огибая котёл, тянулась к потолку струйка дыма, тоненькая, как нитка овечьей шерсти, и это показалось ему забавным. Он улыбнулся и провёл рукой над котлом. Дым не рассеялся, а просто прервался, как будто его аккуратно вырезали в этом месте острым ножом. В ноздри ударил сладкий запах. Старуха подбросила в котёл немного пыли из мешочка. Её ритмичный голос, тем временем, продолжал бубнить те же самые непонятные слова, как глухой бубен на соседней улице. Она отщипывала от лежащих рядом пучков сухие травинки и не спеша бросала их в дымящиеся угли. В дурмане тлеющих трав Лаций начал постепенно замечать, что все предметы стали плавно двигаться по кругу. Это было удивительно, но страха не вызывало. Ему стало спокойно. Тело расслабилось. Губы сами расплылись в глупой улыбке. Завораживающий голос гадалки проник вглубь головы, и теперь мерный звук «Бу-ба-бу-ба» раздавался уже там… Но теперь она говорила вполне понятно! До самых последних дней своей жизни он так и не мог понять, как ему удалось понять её слова. Ведь Тха́о говорила, что это был язык египтян. Однако эта тайна так и осталась для него неразгаданной.
– Солнце будет жарким, – старая Марки́лия перестала раскачиваться и уставилась немигающим взглядом ему в глаза. Лаций замер, с трудом понимая, что слышит её слова, но ничего не видит. Гадалка наклонилась вперёд, её серьги и браслеты зазвенели мягким переливом. Она повторила: – Солнце будет очень жарким! Оно будет расти и расти, пока не заполнит всё небо. И тогда больше не будет силы, равной ему! И ничто не сравнится с ним! Каждый луч будет стрелой, каждая песчинка – огненным шаром. Они будут жечь тебя, как огонь. Этот день будет последним для тебя. Слепой поводырь протянет тебе свой посох. Ты пойдёшь за ним прямо в бездну. Вы рухнете туда с высокого утёса. Все остальные дни ты проведёшь в другом мире – чёрном и чужом. Ты забудешь себя. Пустыня станет морем. Ты должен будешь переправиться через него сам. В холодный, очень холодный мир. Там люди замерзают от лёгкого дуновения ветра и потом стоят на земле, как статуи в храме. Там будут ворота в тёмный мир. Ты сможешь… Если найдёшь другую силу… – старуха на минуту замолкла. Лаций пошевелил языком. Он был, как деревянный.
– Какую силу? – всё-таки выдавил он из себя. – Сильнее Марса и Юпитера?..
– Я вижу женщину. Но не вижу её лица. Она привела тебя сюда. Она дала тебе этот медальон. За твоей спиной я вижу что-то огромное и чёрное. Это чьи-то глаза. Да, большие чёрные глаза. В них страшная сила. И она постоянно сопровождает тебя. Это глаза женщины. Очень сильной. Она не отпускает тебя. Ей подвластны прошлое и будущее. Она охраняет тебя. Даже от твоих богов. Её любовь сильнее их. У тебя на груди её часть. Я слышу, как она шепчет своё имя, но я не слышу… Ла… ла… ла-ра-та… ла-ри-та… ла-ра-ни-та, – бормотала гадалка.
– Ларни́та, – одними губами прошептал Лаций.
– Ларни́та, да! – вздрогнула старуха. Она откинулась назад и покачала головой. – Она сейчас здесь. Рядом. Я чувствую её. Ты – настоящий воин. Не ищи золото… ищи сражение, – старуха ещё долго что-то бормотала о судьбе и врагах, но её слова уже не доходили до его сознания и рассыпались на пустые и бессмысленные звуки. Глупо улыбаясь, он просто повторял их, даже не стараясь запомнить. Лаций не помнил, как вернулся в дом купца. Там его сразу же уложили на широкую лавку, где он проспал до самого рассвета. Утром, когда к дому подъехали ли́кторы и сообщили, что ему необходимо срочно приехать в лагерь, он с трудом встал с глиняной кровати, накрытой несколькими одеялами, и долго не мог прийти в себя.
В лагере Гай Ка́ссий недовольно пробурчал, что долгое безделье развращает даже таких воинов, как Лаций Корне́лий, но он ничего ему не ответил, потому что чувствовал себя очень слабым. До самого вечера Лаций пил только холодную воду, не в силах смотреть на что-нибудь другое. После полудня на военном совете Марк Красс сказал, что они выступают на юг. Кве́стор Гай Ка́ссий и лега́т Гай Окта́вий рассказали Лацию потом, что старика воодушевили слухи о казне царя Па́рфии и его несметных сокровищах в других городах, но Лаций их почти не слушал. Он думал о том, что у него осталось совсем мало времени, чтобы попрощаться с Тха́о.
ГЛАВА ТАНЕЦ КРАСАВИЦЫ
Когда он вошёл в комнату, египтянка сидела на полу и смотрела в стену невидящим взглядом. По стене полз чёрный жук. Лаций проводил его взглядом и с трудом оторвал глаза от стены.
– Кто такая Ларни́та? – неожиданно спросила она.
– Ларни́та? – для него этот вопрос прозвучал неожиданно. – Где ты слышала это имя? – нахмурив брови, спросил он.
– У Марки́лии, – пристально глядя ему в глаза, прошептала Тха́о. – Ты не помнишь? Это быть твоя женщина в Риме?
– Нет, нет, что ты! Не в Риме! Далеко-далеко. Но, говорят, она умерла, – Лаций вздохнул и положил ей руку на голову. – Не думай об этом. Это было очень, очень давно. Её сожгли на костре, – он замолчал на мгновение, но тут снова вспомнил о гадалке. – Подожди, а что сказала эта старуха… как её? Марки́лия? Совсем ничего не помню. Я целый день не мог отойти от её трав.
Тха́о задумчиво посмотрела ему в глаза и, копируя голос старой прорицательницы, произнесла:
– Твоя женщина будет охранять тебя всегда и везде. Кто она? Расскажи мне.
– Не сейчас… Это было давно. Не надо. Мне бы не хотелось сейчас вспоминать об этом.
– Она очень красивая? – Тха́о положила голову ему на колени. Лаций сидел, бессильно опустив руки вдоль туловища, и чувствовал, что снова начинает вспоминать Ларни́ту, её лицо, руки, голос и танцы.
– Я не помню её. Только так, чуть-чуть. Она очень красиво танцевала, – пробормотал он. Тха́о при этих словах встрепену́лась, вскинула вверх длинные ресницы, прикрывавшие полные бездонной любви глаза, и, приложив руки к груди, горячо заговорила:
– Я тоже умею танцевать. Хочешь, я буду танцевать? Я ещё никогда не танцевала для тебя. Смотри, смотри, как я буду танцевать сейчас, – с этими словами она подскочила на ноги и метнулась в угол. Там из кучи вещей показался маленький круглый бубен со звенящими монетами. Повернувшись к Лацию и разведя руки в стороны, она стала переступать с ноги на ногу, двигаясь в такт лёгкому звону этого неприхотливого инструмента. Лаций смотрел на неё и невольно сравнивал с Ларни́той, чей образ стал теперь чётче прорисовываться сквозь пелену давно забытых дней.
Тха́о танцевала плавно и мелодично: её движения поначалу казались одинаковыми и похожими друг на друга. Два шага в одну сторону и вращение руками, затем то же самое – в другую. Гибкие тёмные руки извивались, как змеи, переплетаясь то в локтях, то в кистях, обвивая плечи, бёдра, колени и снова вытягиваясь в ровную линию. Это был бесконечный танец кошачьей гибкости и женского изящества, доведённый почти до совершенства. Тха́о танцевала, не сходя с места. Ей достаточно было небольшой площадки в два-три шага. Извиваясь стройным, гибким телом, она искренне радовалась своей красоте и молодости. У неё была очень узкая талия, поэтому бёдра выглядели широкими и округлыми. Лацию казалось, что в танце они двигаются отдельно от рук и головы. Ровные ноги не носили отпечатка тяжёлых работ, и на них никогда не было видно ни мышц, ни вен, как будто Венера, как скульптор, благодарно провела по ним рукой, создав само совершенство. Они напоминали два тонких кувшина для масла, которые венчали высокие упругие ягодицы. Тха́о была молода и красива. Её разгорячённое тело покрылось капельками пота, и от него исходил нежный аромат персикового масла, который Лаций очень любил.
– Хватит, хватит, – тихо произнёс он и махнул рукой. Она нравилась ему, но в груди не было того огня, страсти и ревности, которые вызывала Эми́лия. Хотя та никогда не танцевала. – Ты очень красивая. Садись! – Лаций похлопал рукой возле себя, но египтянка и не думала останавливаться. Она увеличила темп и стала танцевать с поворотами и вращениями. Её глаза расширись, заблестели и стали напоминать два крупных драгоценных камня. Тонкий нос с небольшой горбинкой вздрагивал при каждом вдохе, ноздри хищно раздувались, а губы улыбались завораживающей улыбкой, обнажая белоснежные зубы.
Ларни́та была совсем другой. Он даже перестал дышать, вспомнив её танец. Как будто это было не с ним, а с кем-то другим, и теперь этот второй человек наблюдал за его прошлым со стороны. Дикая и необузданная, Ларни́та говорила с людьми резко и отрывисто, даже немного надменно, потому что всегда была уверена в своей правоте и так же вела себя с теми, кого любила. Её тонкие, крепкие руки обладали невероятной силой, а тело напоминало молодой побег кипариса: ровные, мускулистые ноги, без плавных переходов у коленей, высокие бёдра, как у юноши, почти незаметная талия и острая, небольшая грудь с двумя маленькими гранатовыми зёрнышками посередине. Из украшений Ларни́та носила только браслет и круглый чёрный медальон, который достался ей от матери. Других украшений у неё не было. На севере лето было коротким, поэтому и одежда на ней всегда была грубая и тёплая. Как у всех. Женщины там носили платье из козьей шерсти и шапку. Да, она умела танцевать. Однажды ему удалось увидеть её на плясках во время праздника весны и урожая. Это бы незабываемый танец! Ларни́те были подвластны все движения. Она сама была движение. Лаций был уверен, что Ларни́та легко смогла бы повторить этот танец Тха́о. На том празднике она двигалась резко и отрывисто, слушая равномерный звук барабанов, отбивающих ровный ритм с постепенной увеличивающейся скоростью. Замирая в какие-то ей одной известные мгновения, она усиливала этими паузами впечатление от своей летящей над поляной фигуры. Неподпоясанное платье прятало её фигуру, превращая Ларни́ту то в птицу, то в ветер, и она грозовой тучей летала от одной группы пританцовывавших по кругу женщин к другой, с постоянно мечущимися между небом и землёй руками. Особенно поражали движения её кистей. От этих танцев веяло древними обычаями и глубокой стариной, и хотя все движения поражали его своей необычностью, в душе они всё же были чужими.
Лаций помнил, как однажды Ларни́та танцевала только для него. Это было на берегу реки. Правда, тогда это был совсем другой танец. Она сбросила с себя все одежды и бегала под серебряным светом луны обнажённой, посвящая красоту своего тела могучим силам ночной природы. Ночь Ларни́та любила больше, чем день. В тот день он не мог оторвать от неё глаз. Она околдовала его. Её танец был полон силы и женского первородного могущества. Стройные, мускулистые ноги вытягивались в диких прыжках, напоминая хищных животных, которые во время охоты вытягиваются в последнем прыжке над жертвой во всю длину своего тела, и это выглядит так напряжённо и мощно, так красиво и грациозно, что не смотреть на них просто невозможно. В танце Ларни́ты он видел то тигра, то прыгающего через ручей оленя, то летящего вниз со сложенными крыльями сокола, спешащего не упустить замеченную внизу добычу.
И ещё от Ларни́ты всегда пахло свежей травой, старой шерстью и душистыми травами, которыми был забит дом её матери. Когда она подошла тогда к нему после танца, то была такая же мокрая, как и Тха́о сейчас. Но взгляд Ларни́ты никогда не страдал болью неразделённой любви. Он всегда пылал страстью. Он покорял и доставался только равному. Да, спустя столько лет, Лаций был вынужден признаться себе, что Ларни́та была сильнее его. Она любила его больше, чем он её. Она была сильнее в чём-то неведомом, чего он не понимал, но принимал и хотел понять. Но, к сожалению, не успел… Страсть дикарки завораживала его и уносила прочь, поднимая над землёй на тысячи миль, а потом неожиданно бросала вниз, как с высокой горы, чтобы погрузить в пучины неземного блаженства и счастья. Её любовь заставляла его возвращаться к ней вновь и вновь. И он ничего не мог с собой поделать. Это было страшное, животное чувство, сжимавшее его сердце, как клещами, лишавшее разума и воли от одного только взгляда или вздоха. Они любили друг друга, как дикие звери. И теперь он понимал, что такая любовь не могла продолжаться вечно.
Лаций вздохнул и закрыл глаза. Тха́о с благодарностью прижалась к его руке и что-то тихо прошептала. Её природная ласка отвлекла его от неприятных воспоминаний, и через некоторое время в памяти остался лишь едва заметный след сожаления и боли. Он посмотрел в глубокие чёрные глаза Тха́о и провалился в них, как в пропасть, не думая о прошлом и будущем, стараясь забыть обо всём и раствориться только в настоящем. Тха́о была красивая и страстная девушка, но Лаций понимал, что скорее жалеет её, чем любит. Она тоже чувствовала это, и отчаяние мучило её ещё сильнее. Чтобы не думать об этом, Тха́о старалась затушить его обильными любовными ласками.
В небольшом окне был виден кусочек неба. Оно тоже было чёрным. Лёгкая дымка висела в воздухе ещё с вечера, и с наступлением ночи она полностью скрыла на небе все звёзды. Было уже далеко за полночь. Юная красавица тихо спала у него на груди, прижавшись щекой к круглому чёрному амулету, а Лаций гладил её по голове и смотрел в небо. Он думал о том, что где-то там, вдалеке, за ними наблюдает Ларни́та.
ГЛАВА ПРОЩАНИЕ С ТХАО
В последний день они почти не разговаривали. Тха́о плохо себя чувствовала и говорила, что могла бы остаться с ним, если бы он взял её с собой в поход. Она знала, что в лагере римлян многие богатые всадники и даже лега́ты держали рабынь. Но Лаций только качал головой и вздыхал. Он не мог этого сделать. И, понимая это, она всё равно просилась.
Купец Талаку́б, которому Лаций продал Тха́о, обещал не тревожить её несколько дней, чтобы дать выздороветь. Тха́о жалась к Лацию, как тень, и всё время плакала. Он молчал и просто гладил её по голове. И это ещё сильнее отдаляло его от несчастной рабыни. Если одна мысль об Эми́лии заставляла его сердце бешено биться, то о расставании с Тха́о он думал с тихой грустью, замечая, что в душе уже давно расстался с ней и теперь его мысли всё чаще и чаще возвращаются к предстоящему походу. В конце она протянула ему мешочек с травяными шариками. На молчаливый вопрос в глазах Лация Тха́о тихо ответила:
– Это хорошо. Это от жары и солнца. Это трава большой реки. Запивай водой. Это, чтобы ты не терять зрение и разум от жары. Я тебя уже больше не увидеть, – она заплакала. Как ему был приятен этот тихий шёпот! Лаций чувствовал, что нужен этой юной красавице, и, хотя он не любил её, от её слов на сердце становилось теплее.
– Привычка к женщине может превратить меня самого в женщину, Тха́о, – попытался отшутиться он, с трудом улыбнувшись.
– Ты всегда быть воином там, куда идти. Ты был воином раньше. И ещё ты не любишь меня. Но ты будь осторожен в пустыне. Там плохо. Я знаю пустыню. Я живу в пустыне. Пустыня тебя может забрать навсегда, – в её глазах была какая-то странная решимость, но Лаций считал, что это следствие болезни.
– Да, ты тоже пустыня. И ты уже забрала меня, – ещё раз улыбнулся он, стараясь сделать ей приятно.
– Неправда! Ты – римлянин. Ты хочешь победы и славы. Но пустыня хочет только убивать людей. Ты не умеешь ходить в пустыне. Ходи возле воды, ходи возле реки, спи у воды. Вы, римляне, большие, в теле много воды. Можете быстро умереть без воды. Не ходи далеко в пустыню. Прошу тебя!
Она говорила ещё много разных вещей, которые потом не раз всплывали в его памяти, поражая своей правдивостью, но в тот момент Лаций об этом не думал. Воистину, «маленькая царапина на подбородке, оставленная неумелым брадобреем, волнует тебя больше, чем гибель тысяч людей. Потому что этот подбородок твой, Тацит!» Эти слова Цицеро́на он когда-то услышал во время очередного судебного разбирательства на Форуме, где знаменитый оратор выступал против ловкого купца, скупившего плодородные земли бедняков за бесценок, распустив слух, что скоро эти земли заберёт Сенат. Лация тогда тоже больше волновала заноза в пальце, чем слова Цицеро́на, именно поэтому эта фраза произвела на него такое сильное впечатление, что он запомнил её на всю жизнь. Теперь его тоже больше волновал предстоящий переход на юг, чем любовь несчастной рабыни.
Он достал из-под широкого нагрудного панциря заранее приготовленную пряжку для ремня и сунул ей в руку. Она была сделана из золота в виде сердца. Её подарил ему сын Красса после посещения одного из храмов в Иудее.
– Возьми, пусть напоминает обо мне. Если будет трудно, продай и не жалей! Половину пряжки хватит, чтобы купить тебе свободу, – он хотел ещё сказать, что обязательно вернётся, что просто у него пока нет времени, что боги будут благосклонны к нему, но не стал этого делать. Что-то подсказывало Лацию, что эти слова прозвучат грубо и неискренне. Впереди было полное опасностей будущее, а оно всегда манило его больше, чем самое приятное настоящее.
– Одной мне свобода не нужна. Мне нужен ты… – прошептала она. – Здесь сзади есть какие-то слова.
– Это моё имя. Видишь, Лаций Корне́лий Сципио́н…
– О, нет! Тогда я спрячу её в этом столе. Там её никто не найдёт, – она показала на стоявший в углу стол из сандалового дерева. Несколько таких дорогих столов заказали себе Цицеро́н и Като́н, но помимо красоты дерева и резных ножек, они ценились тем, что под крышкой имели второе дно, куда можно было прятать папирусы или что-нибудь важное. Стол для Като́на уже отправили, а для Цицеро́на не успели. Теперь его стол должен был ждать возвращения Красса из похода на юг и потом уже отправиться в Рим. Скорей всего, вместе с новыми трофеями и богатствами.
– Ладно, ладно, – усмехнулся Лаций. – Только смотри, чтобы она не уехала вместе со столом! – он прижал её голову к груди и нежно погладил. Пора было уходить. Больше Лаций ничего не мог сказать, а придумывать ненужные слова ему не хотелось.
ГЛАВА НОВОЕ РЕШЕНИЕ МАРКА КРАССА
Наступившая в Азии жара была непривычна для римлян, хотя многие воины были здесь ещё с Помпе́ем. Отсутствие дисциплины привело к скоплению отходов и появлению вокруг лагеря большого количества диких грызунов. Воду привозили, но она часто была тухлой. Её пили и лошади, и люди. Первыми стали болеть нищие и гетеры в соседнем «храме Приа́па». За неделю у них умерло более двадцати человек. Остальные в панике разбежались, и там остались только самые бедные фокусники и попрошайки.
Марк Красс собрал лега́тов на совет и сразу начал говорить об этой проблеме. Он был очень опытный человек и повидал немало трудностей. Поэтому болезни в армии пугали его не меньше, чем наступление врага.
– Всё, надо покончить с этой клоакой разврата! – резко произнёс он. – У лега́та Антония уже есть больные. У кого ещё?
– У меня в легионе, – сказал Гай Окта́вий. – То же самое. У всех желудки. Утром было пятнадцать человек.
– Вчера я уже отправил посыльного в Зе́вгму. Гарнизон подготовит еду к нашему приходу. Выступаем завтра. Всех больных оставить здесь, у коменданта города! В Зе́вгме проведём оценку оружия и запасов. Лаций Корне́лий проведёт разведку до реки Евфра́т. Оттуда вдоль неё пойдём на юг, к столице Па́рфии.
– Всё-таки на юг? – скептически спросил Гай Ка́ссий.
– Да, на юг. Столица парфян, если ты не знаешь, находится там. Или у тебя есть другой план?
– Благодарю тебя, консул, что ты спрашиваешь меня, – постарался вежливо ответить Ка́ссий. – В этой ситуации, наверное, надо понять, зачем мы идём в Па́рфию и, особенно, в её столицу.
– До меня дошли слухи, что парфяне жестоко нарушают мир и спокойствие народов, которые им подчиняются. Всю неделю ко мне приходили послания об убийствах в Осрое́не и Вавило́нии. Но они также убивают людей и в самой Па́рфии, не давая даже своему народу свободно жить. Этим они нарушают условия перемирия с Римом.
– Прости, консул, но Осрое́на не римская провинция, а Вавило́ния принадлежит Па́рфии. Это парфянская территория, – возразил Ка́ссий. – Парфя́не ведь не нападают на Рим из-за того, что Цезарь захватил в Испании город Вале́нсию, а ты на Сицилии разбил восстание рабов?
– Рим не нарушает этим мирное соглашение с Па́рфией, а Па́рфия нарушает! – раскрасневшись, громко произнёс Красс. – Здесь я, как консул, имею право решать от имени народа Рима, какие законы нарушают эти варвары, а не ты, Гай Ка́ссий! Ко мне обратились жители нескольких пограничных городов. Они просят о помощи. И мы не можем отказать им. Тебе понятно?
Гай Ка́ссий пожал плечами.
– Прости, консул, но нельзя ли провести осмотр оружия и снаряжения сейчас, до выхода в Зе́вгму? – осторожно вмешался Лаций.
– Что ты хочешь сделать? – недовольно повернулся к нему Красс. – Остаться здесь ещё на месяц и потратить из казны Ка́ссия миллион сесте́рциев на новые мечи для твоих легионеров?
– Казна принадлежит армии, а не мне, – назидательно заметил кве́стор. Красс дёрнулся, чтобы ответить на эту дерзость, но Лаций не дал ему этого сделать.
– Консул, я считаю, что в портовом городе у нас больше возможностей восстановить недостающее снаряжение, чем в Зе́вгме, – сказал он. – Там живут одни купцы и мало ремесленников. Здесь же, у побережья, растёт больше деревьев, нам легче будет сделать новые повозки и остальное снаряжение.
Совет затянулся надолго, потому что даже лега́ты не понимали, зачем так спешить в Зе́вгму. Многие вопросы повторялись, и Ка́ссий, отведя Лация в сторону, прошептал:
– Кажется, у нас начинаются проблемы. Старик совсем сошёл с ума. Сначала не хотел уходить из Сирии и Иуде́и, а теперь хочет объявить войну! Мне кажется, что его обманули. Кто-то сказал ему, что в Осрое́не едят из золотой посуды, потому что у них нет другой. И ещё эта казна царя! Думаю, ему сказали что-то ещё, и теперь мысли о золоте сводят его с ума.
– Надо поговорить с Пу́блием. Может, он что-то знает. Но ведь нельзя так просто объявлять войну. Нельзя! – громким шёпотом произнёс Лаций. Они подошли к сыну Марка Красса. Но тот сам был очень удивлён решением отца и ничего не мог ответить на их вопросы. У его га́лльских всадников не хватало мешков для воды и накидок для лошадей, поэтому он тоже хотел остаться в Антио́хии ещё на неделю. Но консул даже слушать не хотел.
На следующий день часть обоза и большая часть армии покинули лагерь, отправившись в Зе́вгму, богатый город, с которого начиналась длинная дорога в Па́рфию, а оттуда – в Индию и Се́рес, страну шёлка.
ГЛАВА ПАРФЯНСКИЕ ПОСЛЫ В ЛАГЕРЕ РИМЛЯН
Не задерживаясь в Зе́вгме, армия Красса в мартовские и́ды покинула город и направилась к Ктесифону, новой столице Па́рфии. Какое-то время о парфянах не поступало никаких сведений, поэтому римлянам приходилось оставлять в городах небольшие гарнизоны и двигаться дальше, в поисках их армии. Они вступили на землю чужой страны, но, при этом, не объявили войну и не говорили об этом жителям тех городов, которые были у них на пути. Однако в пустыне слухи разносятся быстро, и присутствие парфян ощущалось повсюду, хотя они и не спешили появляться на глаза. И очень скоро о движении римской армии на юг знали уже все.
Новость о приближении армии Марка Красса застала парфянского сатра́па7 О́рода8 в столице, где он отдыхал, дожидаясь возвращении своего сына из Индии. Разведчики сообщили, что римляне направляются к столице, хотя о войне никто не говорил. Для того чтобы прояснить их намерения, владыка Па́рфии решил послать к ним послов.
Посольство парфянского царя прибыло в римский лагерь через десять дней. Была вторая половина дня, солнце уже стало клониться к закату, но до прохладной темноты было ещё далеко. Над раскалённым песком и жёлтой глиной стояло марево вязкого, как глина, воздуха. Послам сразу же предложили пройти к консулу. Такая поспешность их удивила и испугала.
– Что это значит, Сирру́к? – пробормотал старший посол Бахтия́р, неожиданно покрывшись холодным потом. Он не ожидал, что их так быстро пригласят в палатку Красса. – Ты хорошо знаешь римлян? Разве они не предложат нам отдохнуть?
– Не знаю, – ответил Сирру́к, который считался вторым послом, но, на самом деле, был просто помощником Бахтия́ра. Если бы с тем что-нибудь случилось, то он вместо него должен был передать римлянам послание царя О́рода. Но с первым послом ничего не случилось.
– Нас не убьют? – побледнев от страшной догадки, прошептал Бахтия́р. Его толстое лицо заблестело от пота, и по бороде стали скатываться крупные капли.
– Нет. Не похоже. Если бы убили, то сразу. Зачем куда-то вести? – разумно возразил Сирру́к.
– Да… Ты прав. Ну а вдруг они не захотят показать нас своему сатра́пу? Или тот захочет посмотреть, как нас убивают? – уже откровенно испугался Бахтия́р.
– Может быть и то, и другое. Но я так не думаю, – спокойно, без испуга ответил помощник. Посол повернулся и посмотрел на него. Уверенность Сирру́ка заставила его отвлечься от страшных мыслей, и он немного успокоился.
– Ты, что, не боишься? – спросил он.
– Боюсь, – вздохнул помощник. – Но они ещё войну не объявляли. И наш царь О́род других послов к ним ещё не посылал. Зачем же тогда нас так сразу убивать? – он посмотрел Бахтия́ру в глаза. Тот сразу же отвёл взгляд в сторону.
– А зачем тогда нас сразу к Крассу ведут?
– Я думаю, чтобы мы не успели их лагерь увидеть… и испугались, – пробормотал Сирру́к, оглядываясь по сторонам. – Их много!
– Но ты, это, смотри, смотри! Всё, что надо, запоминай. Понял? – уже совсем другим тоном сказал Бахтия́р.
– Да, – коротко ответил помощник.
Однако всё оказалось гораздо проще, чем они предполагали. Римляне, в том числе и Марк Красс, не любили тратить время на вопросы, которые считали для себя уже заранее решёнными.
Когда парфянские послы вошли, то увидели у дальней стены стол с табличками и деревянными палочками, а рядом с ним – стул. На нём сидел сам Марк Красс. У него одного из всех присутствующих были седые волосы и не было оружия, зато вокруг стояли одинаково одетые слуги с маленькими топорами и длинными пучками веток на плече. Римский консул недовольно дёрнул головой и несколько раз нетерпеливо махнул ладонью, как бы торопя вошедших побыстрее рассказать ему всё и уйти. Бахтия́р был удивлён таким отношением, но ничего не сказал и медленно сделал два шага вперёд, высоко подняв голову. Рядом с Крассом стояли ещё пять или шесть римлян в дорогих накидках и плащах с золотыми пряжками. Он старался не смотреть на них, глядя только на седого старика перед собой.
– Римлянин Красс, мы – послы великого парфянского царя О́рода. Он прислал нас узнать, зачем ты пришёл в наши земли? – голос его прозвучал совсем не так грозно и торжественно, как он хотел, но довольно ровно. И это отметили про себя два его помощника, которые должны были потом обо всём доложить сатра́пу лично. Красс недовольно поморщился и ответил:
– Римляне пришли спасать терпящие притеснение народы. Они страдают от ига парфян.
– Какие народы страдают, Красс? Кто призвал тебя на помощь? – искренне удивился Бахтия́р. – От Такси́лы до Зе́вгмы и от Гармо́зии до Гекатомпи́л все города и земли живут в мире и согласии. В них живут греки, арабы, иудеи, парфяне, вавилоня́не и миди́йцы. Много народов живёт на нашей земле. И до сих пор ни один город не жаловался на притеснения и обиды, – заключил он. В последнее время даже Армения и мелкие арабские племена жили спокойно и не жаловались сатра́пу О́роду на какие-нибудь притеснения со стороны соседей.
– Я не собираюсь оправдываться перед тобой, посол. Тем более, Па́рфия нарушила условия договора. Поэтому она будет наказана, – резко отрезал Красс, и Бахтия́р, помня наставления царя, ответил, гордо выкатив вперёд свой живот:
