Читать онлайн книгу «В парфянском плену» автора Игорь Евтишенков, книга из серии «Римская сага»

Идея этой книги основывается на реальных исторических событиях, а также ряде исследований Дэвида Харриса и Х. Дабса, которые установили, что в I веке до н.э. на территории провинции Гуаньсу был построен город Лицзянь, что соответствует китайскому названию Рима. Такое же название встречается в списке городов, датированном 5 г. н. э. Этот город, предположительно, построили римские легионеры, которые попали в Китай после поражения армии Красса в 53 г. до н. э.

Также сведения о пленных легионерах содержатся у Плутарха в биографии Красса, где он пишет, что парфяне отправили их в город Маргиану или Мерв. Из Мерва те попали к хунну, которые проживали на территории современного Казахстана и Туркменистана. Там легионеры принимали участие в строительстве столицы хунну на реке Талас, в 15 км от современного города Джамбул. В 36 г. до н. э. этот город был разрушен китайским генералом Таном, и римляне оказались в плену в Китае.

Упоминание об этих людях есть и в «Истории ранней Хань» китайского историка Баня. В 1989 г. профессор Гуань Ицюань с исторического факультета Института национальностей, г. Ланьчжоу, представил новые карты, на которые нанёс ещё четыре города, основанных жителями Лицзяня. Согласно его топонимическим исследованиям, город Лицзянь был впоследствии переименован в Цзелу, что означает – «пленники, захваченные при штурме города».

***

После сокрушительного разгрома армии Марка Красса под Каррами легат Лаций Корнелий Сципион попадает в плен, из которого его друзья в Риме не могут ни выкупить, ни освободить. Его жизнь, как и жизнь его товарищей, превращается в сплошную муку, пока тех, кто выжил после развлечений парфян, не отправляют на север Парфии строить дворец местного правителя. По пути они попадают в засаду разбойников, которые собираются всех их убить. Однако опыт Лация спасает их в этой ситуации, за что местный сатрап обещает ему подумать об освобождении после завершения строительства. Пережив много трудностей, римляне, наконец, попадают в этот город, и Лаций проводит там несколько лет, возводя дворец и городские стены. Однако невольное участие в дворцовых интригах жены правителя и его сестры приводит к гибели его друзей. После этого опасность нависает над ним самим, и Лаций даже не подозревает, как судьба распорядится его жизнью на этот раз.

Евтишенков И. Н./Римская сага. Часть III. В парфянском плену, 2015, 515 с.

Трофеи и пленные

Сурена сидел на стуле Красса и смотрел, как его воины сгоняют связанных римлян к подножию холма.

– Знаю, что здесь. Поедешь к нашему великому царю Ороду и отвезёшь ему этот подарок, – Сурена кивнул на лежавшие рядом голову и правую руку Красса. – Возьми с собой двух братьев. Что смотришь? – визирь был не в духе, и Силлак не спешил задавать вопросы, чтобы не выглядеть глупо. – Бери этих двух глупых баранов и сотню всадников. Понял? – он криво усмехнулся, и у Силлака отлегло от сердца.

– Да, визирь, – со вздохом облегчения сказал он и поклонился. В это время к навесу приблизился всадник с перекинутым поперёк лошади телом римского офицера. За ним ехал вождь его племени – Абгар из Осроены.

– Визирь, я поймал дикого зверя, который много стоит! – радостно выкрикнул воин и, соскочив с лошади, поклонился Сурене. Стоявшие вокруг придворные и воины переглянулись. Сурена кисло улыбнулся и кивнул помощнику, чтобы тот поговорил с ним.

– Что ты хочешь? – спросил тот, подойдя к воину.

– Я хочу продать моему вождю этого римлянина. Он дорого стоит. Я видел, как он сражается, – опуская пленного, он не удержался и завалился вместе с ним на землю.

К кочевнику подошёл ещё один слуга и они все вместе оторвали от земли бесчувственное тело. Затем перехватили его под руки и подтащили визирю. Сурена посмотрел в перепачканное грязью и кровью лицо и усмехнулся.

– Кажется, я знаю этого римлянина, – сказал он, повернувшись к Абгару. – Тебе не знакомо это лицо? – спросил он араба.

– Это легат Лаций Корнелий, о, великий победитель Красса, – почтительно ответил Абгар и протянул ему шлем Лация. Когда он нашёл его на поле боя, то сразу приказал одному из своих воинов отвезти к визирю, чтобы получить хорошую награду. Пока тот пытался вытащить из-под лошади бесчувственное тело и забросить его на лошадь, Абгар заметил необычный длинный меч, который лежал рядом с телом. Он был чёрного цвета. Спешившись, арабский царь взял его в руки и с удивлением увидел, что на лезвии почти нет царапин и насечек. И это после боя с закованными в железо катафрактариями! Когда его кочевник всё-таки закинул плечи римлянина на лошадь, у того из руки выпал второй меч, больше похожий на длинный нож. Он тоже был чёрного цвета. Абгар подошёл к лошади и осмотрел пояс и плащ Лация. Его воин нахмурил брови, но ничего не сказал.

– Бери золото себе! – хрипло ответил Абгар. – Мне не надо. Он снял плащ, потом срезал ремни нагрудника и шлема, дойдя до пояса. Ножны от меча он тоже отбросил в сторону, но три чёрных ножа без рукоятки оставил себе. Он долго смотрел на них, не понимая, зачем они нужны, и, в конце концов, решил, что легат использовал их для жертвоприношений. Засунув их за пазуху, он спрятал два меча под накидку на лошади и подождал, пока его воин привязывал пленного к своему коню.

Теперь, стоя перед визирем, он не знал, вспомнит ли тот об этих мечах или нет. Сурена тем временем прекратил крутить шлем в руках, покачал головой и сказал:

– Да, хороший шлем, но большой. Надо его оставить. Отнесите его под навес! – он кивнул слугам и только теперь обратил внимание на ждущего вознаграждения араба. Взяв один из кинжалов с камнями, он бросил его кочевнику. – Иди! И радуйся.

– Но этого мало, – с обидой протянул тот, оценив быстрым взглядом камни. Абгар не успел вмешаться, чтобы остановить жадного соплеменника. Сурена удивлёно поднял брови и что-то сказал начальнику стражи.

– Тебе мало кинжала из рук самого визиря? – спросил тот, с улыбкой медленно подходя к обиженному воину.

– Нет, не мало, но этот римлянин стоит дороже. Эти камни не… – ответил тот и хотел ещё что-то добавить, но не успел. Начальник охраны резким движением вытащил меч и ударил бедолагу в живот. Тот охнул, согнулся пополам и с дикой тоской в глазах упал на бок, держась за рану.

– Ты ещё тут, Силлак? – спросил Сурена, заметив, что начальник лучников с сочувствием смотрит на убитого воина. Силлак вздрогнул, сделал шаг в сторону, но потом всё-таки спросил:

– Прости за настойчивость, но, может, мне надо передать нашему царю от тебя какие-то слова?

– Хитрый лис. Учишься у Абгара? – усмехнулся Сурена. – Ты будешь хорошим придворным! Передай, что все наши победы мы совершаем во славу его имени и склоняем головы перед его величием! – Сурена поднял руки ладонями вверх и на мгновение замер. Силлак низко поклонился и стал пятиться назад. В это время прискакали катафрактарии Афрата. Они тащили на длинной верёвке тело ещё одного пленного.

– Визирь, – почтительно обратился к Сурене один из них, судя по шлему и ремню, начальник сотни. – Мы схватили того римлянина, которого ты отпустил в Карры. Он убил тогда много наших воинов у реки. Но ты отпустил его. И ещё двадцать человек.

– А-а, – протянул Сурена и покачал головой. – Помню. Как его звали? – он снова повернул голову к Абгару. Тот нахмурился и поджал губы.

– Позволь мне взглянуть на него, повелитель, – попросил араб. Сурена кивнул. Абгар подошёл к телу и сразу же вернулся. – Это легат Варгонт. Невероятно сильный воин. Но он в простой одежде. Как обыкновенный легионер.

– Да, да, помню, Красс наказал его, – самодовольно улыбнулся Сурена. – Римляне уважают дисциплину. Поэтому они так часто побеждают. Но не сегодня.

– Как всесильно твоё знание. Воистину так! – согласился Абгар.

– Скажи им, чтобы оставили здесь, – сказал Сурена слуге. Тот быстро засеменил к воинам Афрата и стал что-то им объяснять, кивая то на Варгонта, то на тело предыдущего незадачливого просителя, чья кровь широкой лужей растеклась вокруг рук, приближаясь к коленям. Сотник тупо посмотрел на чёрное пятно, которое уже стало покрываться тонким слоем мелкой пыли, и нахмурил брови. Когда слуга визиря замолчал, катафрактарий вздохнул и опустил голову на грудь. Ему вручили всё тот же кинжал, и он предпочёл остаться в живых, хотя его лицо выражало явное недовольство.

– Да буден славен Сурена, победитель римлян, – с трудом выдавил из себя катафрактарий и наклонил плечи вперёд. Это должно было означать поклон. Остальные всадники поклонились гораздо ниже и поспешили быстрее уйти.

– Абгар, сегодня вечером жду тебя здесь. Гарема нет, поэтому веселиться не с кем. Кое-что надо обсудить. Завтра же утром собирай всех своих людей. Времени на ловлю римских скорпионов нет. Сами придут, когда пить захочется. Нам ещё надо взять Карры, – Сурена, кажется, начал постепенно смиряться с потерей Красса, а вместе с ним и мирного договора с Римом. На его лице впервые появилась улыбка. – Сафар! – позвал он слугу. – Скачи к Афрату, Табибу и Хазрату, скажи, чтобы пришли после заката!

– Да, господин, – низко поклонился маленький худенький слуга и сразу побежал к лошади.

– Сохр! – окликнул визирь другого слугу. – Скачи к Кхабжу. Пусть везёт гарем в Карры. Там и повеселимся от души.

Раздав все приказания, он лёг на шкуру и попытался закрыть глаза. Но расслабиться не получилось. Сурена хотел немного отдохнуть, не думая о прошлом и будущем, но глаза упрямо не закрывались. Перед ними снова и снова проплывали события последних дней, так и не дав ему заснуть до самого утра.

Недолгая осада города Карры

Капоний Метелл приказал закрыть ворота, но жители города Карры стали возмущаться.

– Мы здесь давно живём, – кричали они, – а ты – всего год!

– Если Сурена придёт, то он нас всех убьёт. Лучше сдаться ему на милость, – слышалось со всех сторон.

– Милости никому не будет, – пытался возразить комендант.

– Уходите из города и оставьте нас! Мы торгуем, а не воюем!

Он вытер лоб и поправил шлем. А ведь ещё утром ничто не предвещало беды! Всё было спокойно до тех пор, пока в северные ворота не влетел на парфянской лошади центурион Марк Октавий, которому чудом удалось спастись в битве под Синнаками. Новость о смерти Красса и разгроме римлян мгновенно облетела Карры, и теперь город гудел, как растревоженный улей.

– Выставить усиленные караулы! – приказал Капоний Метелл и ушёл на стену. Парфяне могли появиться в любой момент. Римляне ждали почти до самого вечера. Все нервничали. И только когда солнце коснулось горизонта своим диском, на дороге показались первые парфянские всадники. Подъехав к запертым воротам, они развернулись и поскакали обратно.

– Что будем делать, комендант? – спрашивали его центурионы.

– Но они могут осадить город, и тогда мы умрём через неделю. Воды нет, да и еды – тоже.

– Не смогут, – отвечал Капоний Метелл. – У них много пленных. Им надо возвращаться к себе.

Однако простые воины не были такими проницательными и осторожными, как он, поэтому они думали по-другому.

– Либо уходить надо ночью, либо сдаваться, – говорили они.

– Да тысяч десять было. Но какая разница. Люди в городе против нас. В любой момент могут ворота открыть.

Римляне качали головами, но никаких действий пока не предпринимали. Ночь прошла спокойно. А когда наступило утро, их ждал у ворот всего один человек.

– Комендант, там стоит тот грек, который был с Крассом, – влетел в палатку начальник смены.

– Сейчас, иду, – он быстро застегнул ремень, проверил меч и надел шлем. Быстро поднявшись на стену, Капоний действительно увидел внизу Андромаха. Тот сидел рядом с лошадью и постоянно поправлял на голове повязку, которая прикрывала голову от палящего солнца.

– Что тебе надо, сын гиены?! – крикнул Капоний. Андромах медленно поднял голову, приложил ладонь ко лбу и прищурился.

– У меня есть предложение, – кратко сказал грек.

– Римляне не слушают никаких предложений от врагов и предателей! – всё так же яростно прокричал Капоний.

– Да, да, я знаю, – отмахнулся рукой Андромах, как будто слова Капония были для него назойливой мухой. – Но ты всё-таки послушай! Может, кто-нибудь поумней тебя там, рядом, тебе посоветует, – он был неожиданно смел и спокоен. Капоний видел, что на стенах уже собралось много горожан, которые хорошо знали этого купца, и это ему не нравилось. Андромах вытер лоб и продолжил: – Я здесь один. Пока один. Потому что я не хочу смерти моих друзей. Я не хочу, чтобы этот город, в котором я прожил столько лет, разрушили из-за глупости, – он снова поправил сползающую повязку. – Сурена предложил мне стать вместо тебя комендантом города, – от этих слов Капоний чуть не рванулся вниз, чтобы убить его на месте, но вовремя сдержался. – Есть два пути, Капоний. Первый, ты уходишь со своими легионерами куда хочешь, и люди продолжают жить, как раньше. И второй – вас убьют, город разграбят, а всех жителей продадут в рабство. Так что, выбирай, – закончил грек и замолчал. Все горожане слышали эти слова, и на стенах на какое-то время воцарилась мёртвая тишина. Андромах улыбнулся.

– Римляне не сдаются! – крикнул Капоний Метелл, но в этот момент кто-то потянул его за локоть назад.

– Комендант, – это был начальник утренней смены, – люди в городе вышли на улицы. Идут открывать ворота. Так что, может, нам принять предложение этого грека?

– Ты что, уже забыл, что произошло с Крассом?! – заорал Капоний. – Он тоже послушался этих сладких речей, и его сразу убили.

– Но у Красса было шесть легионов, почти тридцать тысяч человек, а у нас всего одна когорта и обоз. Это пятьсот человек. Что мы сможем сделать? Помощи будет ждать неоткуда. Красса больше нет, – офицер замолчал. Капоний понимал его, но он был старый воин и прекрасно знал, что спокойно уйти из города им не дадут.

– Прости, Фабриций, – он положил руку на плечо начальнику стражи. – Уходить надо было раньше. С Гаем Кассием. Я отказался. Теперь остаётся только подороже продать свою жизнь. Я не могу сдаться. Поэтому приказываю: держать оборону до последнего гастата, – он посмотрел в глаза центуриону и понял, что тот не нарушит приказ.

– Хорошо, – наконец, ответил центурион. – Я передам приказ остальным, – он опустил голову и быстрым шагом направился вниз по лестнице.

Андромах, так и не получив ответа от римлян, вернулся к Сурене. Тот печально покачал головой и сказал:

– Подождём до полудня. Они сами откроют ворота.

Обстановка в городе тем временем накалялась. Дойдя до северных ворот, толпа взбунтовавшихся горожан стала закидывать стражников камнями. То же самое через какое-то время стало происходить и у других ворот.

– Мы не сможем сражаться на стенах и у ворот, – доложил ему начальник очередной смены.

– Что ты предлагаешь? Сдаться? Как галлам? Бренна1 сказал: «Горе побеждённым». Откупаться нечем. Нас убьют, как жертвенных баранов. Будем защищаться.

– Комендант! – к ним подскакал всадник. – Северные ворота открыты! Скоро парфяне будут здесь!

– Немедленно отходить к западным воротам. Все в лагерь! – приказал Капоний и сам вскочил на коня. С этого момента начался ад. Парфяне ворвались в город и стали убивать всех, кто им попадался. В основном это были обезумевшие от ужаса мирные жители. К вечеру всё было кончено.

Расправа

Город грабили два дня. К середине третьего почти всё, что можно было вывезти на лошадях и верблюдах, было вывезено, а большая часть населения убита. После обильной добычи в виде пленных римлян, парфяне не горели желанием возиться с жителями города, которые стоили на рынке рабов намного меньше, чем крепкие легионеры. А ремесленников в этом торговом городе было мало.

Андромах бегал по улицам вместе с двумя помощниками, стараясь найти Зульфию. Но её нигде не было. Он плакал и кричал, но это не помогало. Зульфия как сквозь землю провалилась. Внезапно страшная догадка осенила его расстроенный рассудок, и он кинулся к амбару. Откинув настил и спустившись вниз, он увидел, что кувшин пуст и мешочки с золотыми монетами пропали.

– А-а! – застонал он ещё сильнее от мысли, что потерял не только любовницу и служанку, но ещё и деньги. – Быстрее! – он схватил двух новых слуг за руки. – Быстрее в лагерь парфян! Она может быть там. Она точно там! Они её схватили. Бегите! – и сам заковылял в сторону восточных ворот, куда парфяне сгоняли немногочисленных пленных. Но Зульфии там не было.

– Сурена уходит! – крикнул запыхавшемуся купцу один из слуг визиря, посланный за ним. – Тебе приказано немедленно прийти к нему.

Когда Андромах добрался до навеса, под которым сидел парфянский визирь, он с трудом передвигал ноги.

– Благодарю тебя… – смог выдавить он из себя и рухнул на колени.

– Мы уходим в Ашшур, – сказал Сурена, – а этот город оставляем тебе. Я держу своё слово.

– Благодарю тебя, – повторил Андромах и покачал головой, стараясь проглотить слюну. Сурена сделал знак, чтобы ему дали воду. Грек с жадностью сделал несколько глотков, но подавился и закашлялся, стараясь прикрыть рукавом рот. Визирь презрительно скривил губы.

– Никогда не торопись пить воду. Водой надо наслаждаться! – нравоучительно произнёс он. – Теперь этот город принадлежит царю Ороду. Ты должен будешь платить десять талантов золота и двадцать серебра2 в год. Для такого купца, как ты, это немного. Позаботься о том, чтобы здесь как можно быстрее поселились другие люди.

– Я сделаю всё. Благодарю тебя, великий Сурена, пролепетал Андромах. – Я уже послал людей в Ихны, Зевгму и Наттинах.

– Быстрый ты, однако. Не хочешь взять себе кого-нибудь в помощники? – с коварным прищуром спросил он, кивнув в сторону римлян, которых в этот момент проводили мимо. – Вон, даже комендант остался жив. Нужен тебе? Будет воду носить, лошадей чистить, – Сурена громко расхохотался, и вместе с ним захихикали стоявшие вокруг приближённые.

– Это слишком большой дар для такого маленького человека, как я, – с жалкой улыбкой попытался отказаться Андромах. – Я благодарю тебя за твою милость, визирь.

– Эй, Сатх, – позвал Сурена слугу. – Веди сюда этого павлина! – он ткнул рукой в сторону Капония, который был весь в кровоподтёках и синяках, оборванной тунике и покрыт пылью.

– Нет, нет. Ты меня не так понял, – засуетился Андромах. – Я, я, не… не то хотел сказать.

– Что? – удивился Сурена. – Тебе, что, не нужен такой раб?

– Такой раб никогда не будет работать хорошо, – осмелев, ответил Андромах.

– Тогда его надо убить! – расхохотался Сурена.

– Нет, он мне вообще не нужен. Благодарю тебя, визирь, – снова взмолился Андромах, однако тот его не услышал. И несчастный купец понял, что совершил ошибку. Однако было уже поздно.

– Значит, ты отказываешься от моего подарка? – со скрытой угрозой в голосе спросил визирь.

– Нет, не отказываюсь, – опомнился он, поняв, что лучше избавиться от этого римлянина в будущем без свидетелей, чем нажить себе неприятностей сейчас.

– Отказываешься, я же вижу, – покачал головой Сурена.

– Нет, не отказываюсь, но лучше убить такого раба, чем кормить зря, – опять, не подумав, сказал Андромах и сразу же поплатился за это.

– Ну, так вот и убей! – в глазах у Сурены загорелись огоньки радости в предвкушения забавы. Он сделал знак слуге.

– Я… я… не воин, – пролепетал ломающимся голосом грек, а слуга тем временем достал кинжал и вложил в его дрожащую руку. Перепуганный грек поднял клинок перед глазами, и на его лице застыл ужас. Капоний Метелл стоял в двух шагах со связанными руками и тупо смотрел в пустоту одним глазом. Второго видно не было – он скрылся под разрубленной бровью, которая нависла над щекой и прилипла к ней вместе с запёкшейся кровью.

– Давай дадим меч этому римлянину! Может, он захочет убить такого малодушного хозяина, как ты, и стать свободным? – зло усмехнулся визирь и кивнул воину, который стоял рядом с Капонием Метеллом. Тот молча вложил меч в связанные руки коменданта и сделал два шага назад. Андромах взвизгнул, увидев оружие в руках своего врага, и отскочил в сторону. Слуги визиря со смехом схватили его под руки и вернули назад.

– Нет, нет, не надо, о, великий Сурена! – завизжал диким голосом грек. Все вокруг рассмеялись. Визирь поморщился.

– Ну, что, теперь ты сможешь убить своего раба? – спросил он.

– Да, да! – выдавил из себя Андромах. Капоний Метелл поднял голову и плюнул в сторону Сурены. Потом бросил меч под ноги и ещё раз плюнул. Теперь уже на меч.

– Ну? – визирь поднял брови вверх и протянул руку вперёд. Лёгким движением пальцев он показал Андромаху, что тот может приступать к делу. Одержимый ужасом и животным страхом тот с неожиданной для его тучного тела прытью кинулся вперёд и стал тыкать мечом в грудь и живот римлянина. Удары были неточными и неглубокими и только причиняли боль Капонию, который продолжал стоять, истекая кровью. Сурена брезгливо поморщился. Андромах нанёс римлянину не меньше двадцати ударов и устал. Он остановился и опустил руки, задыхаясь от напряжения. В глазах у него потемнело, и всё вокруг поплыло. Ему чудом удалось устоять на ногах и не упасть. Комендант города продолжал стоять, с ненавистью и презрением глядя на него единственным глазом. Андромах услышал, как Сурена что-то сказал стражнику, который был у него за спиной. Ему показалось, что это был приказ убить его. В воздухе раздался резкий свист меча, и он отчаянно заморгал глазами, не понимая, что происходит. Лицо римлянина, которое находилось на расстоянии вытянутой руки от него, медленно изменилось: глаз дёрнулся и застыл, как каменный, губы опали вниз, голова плавно завалилась набок, упала ухом на плечо, а оттуда – прямо в пыль. Андромах стоял так близко, что кровь из шеи хлынула ему прямо в лицо. Он сначала даже подумал, что это была его кровь – горячая и до тошноты липкая. Но когда на него упало обезглавленное тело Капония, Андромах вдруг пришёл в себя и заорал нечеловеческим голосом:

– Хорошо кричит! Если доживёт до утра, выкрутится, – Сурена расхохотался. Страх грека был настоящим, и это было приятно. Один из воинов взял голову коменданта города за волосы и поднял над землёй, вопросительно глядя на визиря.

– Вот, купец, – сказал Сурена, – смотри, что значит воевать, а не торговать. Оставь голову ему, – сказал он воину. – Пусть насадит на кол и поставит у ворот. Чтобы все остальные помнили, что стало с римлянами. Через два лунных месяца сюда придёт тысяча всадников. Они будут охранять город. Жди их и учись торговать пеплом! – закончил визирь.

К вечеру парфян уже не было. Андромах в одной рубашке лежал на глиняной лавке, поливая своё тело тёплой водой из корыта для верблюдов. Это было всё, что у него осталось в этом городе. Он никак не мог смириться с потерей золота, но теперь у него была власть. И Андромах уже знал, как воспользоваться ею, чтобы вернуть всё, что потерял.

Сатрап Ород на пути в Армению

Парфянский сатрап Ород спешил доехать до границ Армении как можно быстрее. В дороге он радовался молодости, задору и храбрости своего старшего сына, Пакора, который везде хотел быть первым, пусть, порой, это и выглядело смешно и безрассудно. Зато он не сидел месяцами в городах и не слушал глупые рассказы мудрецов и стариков о былом величии уже давно исчезнувших народов. Пакор сам хотел добиться такого же величия.

– Кажется, впереди армяне, – сообщил начальник дозора, высланного вперёд к реке ещё утром. Он был весь в пыли, но выглядел бодрым. Ород одобрительно кивнул головой.

– На той стороне. Но ещё далеко. Едут по дороге. Очень медленно. Мы увидели их с нашего берега. У нас тут выше.

– Молодец, – похвалил его царь, продолжая есть вкусное, только что снятое с огня мясо.

– Отец, позволь мне напасть на них! – с жаром выпалил Пакор.

– На кого? – с улыбкой спросил Ород, который давно перенял у Сурены манеру задавать вопросы, чтобы поставить собеседника в тупик перед собственной глупостью. Хотя, если бы его сейчас спросили, откуда у него такая привычка, он, не задумываясь, ответил бы, что она досталась ему по наследству от отца.

– На армян. На предателей! – с жаром ответил Пакор.

– Так на армян или на предателей? – опять спросил Ород.

– Как это? – опешил Пакор. – Разве армяне не предатели? – он явно был ошарашен своим открытием, к которому его подтолкнул отец.

– Не все армяне предатели, сын мой, – прожевав вкусный кусок бедра с жиром, заключил царь. – Как и не все парфяне – друзья. Помни об этом.

– Отец, я тебя не понимаю. Тогда давай накажем тех армян, которые нас предали, – не сдавался он.

– Давай, – с улыбкой согласился Ород. – Только сначала скажи мне, где они.

– Как где? – снова был обескуражен Пакор. – За рекой.

– Да, отец. А где же им быть? – для него всё было ясно.

– Так, – согласился Пакор, не понимая, куда тот клонит.

– Они знают эти горы и дороги лучше тебя. Так?

– Как ты думаешь, если бы ты был на их месте и хотел напасть на нас, стал бы ты открыто двигаться вдоль небольшой равнины, да ещё так, чтобы тебя было видно со всех сторон даже муравьям?

– Хм, – Пакор был озадачен. – Наверное, нет. Я бы напал сверху, с горы или из засады.

– Молодец. Тогда здесь уже стоял бы Рахмет, которого ты послал в горы. Он первым бы увидел врага. Правильно?

– А Рахмета нет, и вряд ли он скоро появится, – Ород вытер руки о край халата и взял чашу с водой из рук слуги.

– Тогда, получается, мы не собираемся воевать с Артавазом?.. – нахмурил густые брови Пакор, и царь заметил, как поразительно он в этот момент был похож на свою мать, красавицу Лаодику.

– А кто тебе сказал, что мы собираемся с ним воевать? – с наигранным удивлением, как будто сам слышал это в первый раз, спросил он.

– Ты! – мгновенно ответил сын. – Ты же сам говорил, что Артаваз заслуживает наказания за то, что хочет заключить мир с римлянами.

– Да, но это не означает, что мы идём с ним воевать, – уклончиво ответил царь.

– А что же ещё это означает? – не унимался Пакор. – Если мы берём десять тысяч человек и мчимся на север, то зачем, скажи?!

– Ну, допустим, – Ород поднял глаза на сына и, предвкушая его эмоции, сделал большой глоток воды, – мы спешили сюда, чтобы провести вместе время на охоте, а потом на пиру, – он хитро улыбнулся и сделал паузу. – Может быть, царь Артаваз только подумал о том, чтобы заключить мир с римлянами, но ничего не сделал… а потом передумал и захотел заключить мир с Парфией. Такое может быть?

– Может. Но тогда его надо предупредить, чтобы он больше никогда не смотрел в сторону Рима.

– Царь Артаваз не глупый человек, и он сам предложил мне отдать за тебя свою юную дочь Таланик. Чтобы скрепить узы братства между нашими народами и больше не смотреть в сторону Рима, как ты сейчас сказал.

– Отец, ты шутишь? – с недоверием спросил Пакор.

– Нет. А разве ты не понимаешь, что другого быть не может?

– Нет, не понимаю, – ответил со вздохом сын. Он действительно не понимал сути всех хитросплетений, которые объяснял ему отец. Ему нравилось нападать и побеждать, а зачем и на кого, было неважно.

– Мы уже давно обсуждали с Артавазом твою свадьбу. Но приход римлян всё испортил. Артаваз занервничал, римляне отрезали его на севере, поэтому он долгое время молчал. Но не всегда молчание надо расценивать как предательство, ты согласен? – с улыбкой посмотрел на него Ород.

– Лучше поезжай к реке вместе с ним, – он показал на дозорного, – и последи за передвижением армян. Больше пользы будет. И никаких атак и угроз, понял?! – Ород нахмурил брови и посмотрел на сына, ожидая ответа. Но тот был так расстроен своей недальновидностью, что ответил без злости и скрытого недовольства, как это бывало в таких случаях:

– Понял, понял. Действительно, лучше освежиться у реки.

– Давай, поезжай, – кивнул царь и довольно откинулся на шкуры.

Армяне добрались до берега только к вечеру. Они выслали вперёд послов, которых сразу же привели к Ороду.

– Царь Артаваз приветствует тебя, о, великий владыка Парфии, – с низким поклоном сказали они.

– Хорошо, – кивнул головой Ород и самодовольно посмотрел на Пакора. Тот опустил взгляд.

– Царь Артаваз просит тебя пожаловать завтра утром на землю Армении, чтобы щедро угостить тебя и всех твоих воинов. Для него это большая честь встречать великого царя Парфии на своей земле.

– А что ж вы так долго шли? – с усмешкой спросил сатрап.

– Много еды и воды везли, – тоже улыбнулся посыльный. – Войско твоё велико, поэтому мы долго готовились, – добавил с поклоном он.

– Узнаю Артаваза! – воскликнул Ород и хлопнул себя по коленям. – Ну, хитрый тигр! Ладно, передайте ему, что завтра будем. Пусть готовит пир. Так и быть!

– Пусть всегда над тобой будет ясное небо, владыка Парфии, и вода никогда не иссякнет в твоих колодцах! – поклонились довольные послы. Им было приятно, что царь Парфии не стал придираться к их словам и воспринял все ответы с радостью. Артаваз приказал им быть муравьями в траве, журчащим ручейком между скал, приветливой и покорной виноградной лозой. Поэтому при прощании их улыбки были искренними.

– Возьмите от меня по золотой монете. Пусть они радуют ваши сердца по пути к вашему царю, – милостиво произнёс Ород, и все придворные заметили, что это было с ним впервые. Обычно сатрап никогда не проявлял знаки внимания по отношению к простым воинам и послам. Но в этот день Ород действительно был очень рад. Ему не хотелось воевать с Артавазом, да ещё в горах, где сверху всегда могли свалиться огромные камни, перегородив дорогу с двух сторон. А огромные стены Тигранакерта требовали длительной осады и специальных стенобитных орудий, которых у него с собой сейчас не было. К тому же, Артаваз сам принял решение выступить на стороне Парфии, а не Рима, хотя армия Красса была в три раза больше армии парфян. Теперь оставалось дождаться известий от Сурены. Ород не сомневался, что Красс будет преследовать его визиря до последнего и, скорей всего, победит. Но Сурена был не так прост, чтобы дать загнать себя в ловушку. Ород боялся, что римляне всё-таки доберутся до столицы, но он тешил себя надеждой, что туда дойдут не все воины Красса. Сурена об этом позаботится. Где-то там, неподалёку от столицы, он, видимо, вынужден будет принять бой и погибнет, потому что дальше идти ему будет некуда. Если римляне возьмут столицу, то Сурена предпочтёт погибнуть в бою, чем остаться в живых. Тогда в армии Красса останется ещё меньше людей. Поэтому мирное предложение Артаваза очень обрадовало Орода. Армянский царь сохранил ему армию и теперь наверняка ещё предложит своих воинов, чтобы добить Красса на юге – обессилевшего и потерявшего большую часть легионеров.

Так думал сатрап Парфии Ород. А царь Армении Артаваз думал совсем по-другому, но их цели в этот момент совпадали. Он понимал, что если Красс победит Сурену, то не остановится в столице Парфии. И если на пути римлян к Индии не произойдёт ничего непредвиденного, то после столицы Парфии Марк Красс устремится дальше на юг, к сказочным богатствам другой страны. И ничто уже не сможет удержать его от этого похода. Даже умный Гай Кассий и преданный Лаций Корнелий. В таком случае, у его Армении будет время. Много времени. Два-три года, а, может, и больше. За это время можно будет укрепиться на западе и подумать о мирном договоре с Римом. Когда Красс вернётся из Индии, то сразу же захочет наказать Орода и тогда Армении останется только ждать, кто победит. Ждать, только ждать – вот позиция победителя, и Артаваз старался не спешить со сложными решениями. С другой стороны, если Красс не вернётся из Индии, то ещё неизвестно, когда у Рима хватит сил послать в Сирию новую армию. Даже римский полководец Лукулл, разрушивший Тигранокерт шестнадцать лет назад, хотел после этого уйти на юг, где было теплее и больше свободного пространства. Но ему не дали недоброжелатели в Сенате. Они вернули его в Рим. Пришедший вслед за ним Гней Помпей тоже не любил воевать в холодных горах и постарался как можно быстрее завершить войну с Арменией и вернуться обратно, в Рим. Поэтому на сегодняшний день мир с Парфией был для Артаваза и Армении выгоднее. А завтра… завтра всё могло измениться, лишь бы только под стенами Тигранокерта не стояли десять тысяч всадников Орода. На этот раз Артаваз оказался прав, и будущее это подтвердило.

Утром два десятка армянских всадников прибыли в лагерь парфян и стали ждать, когда им сообщат о готовности царя и его свиты. Их легко было отличить от парфян по остроконечным длинным шапкам из козьей шкуры, которые хорошо защищали в холод и были удобной подушкой во время сна при длинных переходах. Рубахи они заправляли в штаны, которые подпоясывали верёвками или ремнями. На плечах у них были длинные накидки из валяной шерсти или сшитых козлиных шкур. Они закутывались в них, как в одеяла, и могли так часами сидеть на одном месте, сохраняя внутри тепло.

– Царь готов! – сообщил им ближе к полудню начальник стражи. Армяне встали и направились к реке, чтобы показать брод.

– Пусть сначала перейдут лучники и половина всадников, – сказал Ород сыну. – Если всё нормально, тогда перейдём и мы с остальными.

– Отец, ты же говорил, что Артаваз не собирается на нас нападать! – удивился Пакор.

– А я и не отказываюсь от этих слов. Но вдруг лошади поскользнутся, или берег осыплется. Знаешь, всякое бывает. А отсюда, согласись, всё видно как на ладони. Пока они будут переправляться, мы успеем осмотреться.

– Ты – сатрап, и мудрость твоя безгранична, – склонил голову Пакор. – Думаю, даже Сурена не смог бы поступить лучше! – добавил он. Но лучше бы он этого не говорил. Улыбка Орода сменилась кислой гримасой, и он постарался отвернуться, чтобы не выдать своего разочарования. Даже сын ценил Сурену выше, чем его. С возрастом это стало всё больнее и больнее задевать его самолюбие. И мириться с этим ему было всё тяжелее и тяжелее.

Через некоторое время первая часть парфянской армии без проблем переправилась через реку, и Ород дал команду переправляться второй части. Артаваз встречал их на другом берегу со своими придворными.

– Приветствую тебя, сатрап Ород! – громко воскликнул он. – Да будет плодоносна земля твоего царства и благополучна твоя жизнь!

– Благодарю тебя, Артаваз, – кряхтя, ответил Ород. – Ты один? – постарался как можно искренней спросить он, изобразив на лице удивление.

– Все мои воины готовят пир для тебя, царь, – ответил тот.

– Да я не о воинах, старый ты хитрец, – хитро усмехнулся Ород.

– Если ты говоришь о моей дочери Таланик, то она с нетерпением ждёт приезда твоего красавца-сына, о котором ей уже все уши прожужжали женщины. Она готовится. Хочет выглядеть красивой. Сам знаешь, эти женщины… вечно им всё не то – не те ткани, не то золото, не те украшения.

– Да, они не знают, что преданность и дружба дороже золота, правда?

– Ты прав, мудрый сатрап. Тут мне добавить нечего.

– Льстишь, хитрый ты человек, – покачал головой Ород. – Ну, что ж, поехали к тебе. Поговорим о свадьбе сына.

Встреча в Тигранакерте

До Тигранакерта они добирались целую неделю. И когда впереди замаячили толстые, каменные стены армянской столицы, многие с радостью вздохнули. Ород не вздыхал, но в душе тоже испытал облегчение. Штурм такого города даже с хорошо подготовленной армией мог бы длиться год. И всё потому, что вода в город поступала с другой стороны, и жители не боялись умереть от жажды. При осаде это было очень важно. И хорошо, что всё решилось миром.

Недалеко от ворот Артаваз остановился и поднял руку вверх. Решётка была уже давно поднята, на высоких стенах толпились тысячи жителей, а у входа выстроились всадники. Увидев своего царя, люди радостно закричали. Артаваз подъехал к самому краю моста, который одновременно служил подъёмными воротами, и спрыгнул с коня.

– Дорогому гостю всегда почёт и уважение в нашей стране! – проговорил он как можно доброжелательней, прижав руку к груди. Ород поднял голову и увидел, что весь путь, от того места, где стоял Артаваз, до поднятой решётки был устлан коврами. По обеим сторонам стояли девушки с цветами и фруктами. Он улыбнулся и вдруг замер. Его лицо как будто окаменело. Артаваз заметил эту перемену и быстро оглянулся. Всё было в порядке, все улыбались, дорога была свободна. Он нахмурился. – Что-то не так, великий сатрап? – тихо спросил он.

– Иди первым, – одними губами произнёс тот. – Мои люди пойдут за тобой.

– Да, но я не могу ехать впереди тебя… сатрап Парфии мой гость, а гости всегда едут первыми, – попытался было возразить он, но увидев лицо Орода, осёкся и замолчал. Несколько мгновений Артаваз тоже неподвижно стоял, о чём-то думая. Но потом морщины на его лице разгладились, он выпрямился, и его голос стал другим: – Конечно, конечно. Я так и сделаю. Я и все мои люди проедут по мосту. Смотри, великий сатрап, как надёжно он держит наших лошадей! – с этими словами он вскочил на коня и отдал приказ своим воинам. Полсотни всадников медленно последовали за своим царём. Тот приветствовал людей, махал им рукой и широко улыбался. Девушки кидали под копыта коней цветы и фрукты, и, казалось, все были счастливы.

Но Ород ничего этого не видел. У него перед глазами стояла другая картина. Несколько лет назад сатрап Кармании на юге Парфии отказался платить налог в царскую казну. Ород и Сурена с войском выступили к его столице. Но к взбунтовавшемуся сатрапу присоединились несколько других городов и воевать с ними не было смысла. Сурена долго вёл переговоры с этим заносчивым человеком, хотя Ород предлагал начать осаду столицы и не уповать на разум глупца. Однако визирь использовал хитрость: он вёл переговоры не только с сатрапом, но и с его приближёнными. Втайне от него. В результате, однажды ночью, когда сатрап-бунтарь купался в бассейне с наложницами, туда из сада случайно заползли несколько ядовитых змей, и одна укусила его прямо в воде. Он даже не успел выбраться из бассейна. После этого ни о каком сопротивлении речь уже не шла. Восставшие города поспешили прислать послов с просьбой о помиловании. Ород назначил двойную плату в казну, и они с радостью согласились. А отец умершего сатрапа попросил подождать неделю, пока он похоронит сына по обычаям своего народа и тогда готов будет открыть ворота города. Ород и Сурена, ничего не подозревая, согласились. Они не знали, что за эту неделю все придворные, которые хотели немедленно сдать город парфянам, были тихо умерщвлены и тайно похоронены в саду внутреннего дворца.

Через неделю городские ворота открылись, и из них вышел отец бунтаря – старый, седой старик со сморщенным лицом и дрожащими руками. Ворота были открыты так же широко, как сейчас ворота Тигранакерта, и точно так же была устлана коврами дорога от городских стен до копыт первого парфянского коня. Огромные слоны, накрытые яркими, блестящими коврами, стояли вдоль ярких ковров, и это был знак высочайшего уважения к гостям. Вдали были видны многочисленные слуги с факелами, которые показались тогда Ороду похожими на заклинателей змей. Когда склонившиеся в поклоне послы пригласили его первым войти в город, он с пренебрежительной улыбкой тронул своего коня, но Сурена остановил его и попросил отправить одного из рабов, которого он заранее переодел в царскую одежду. В глазах визиря было столько напора и уверенности, что он согласился скорее из удивления, чем из здравого смысла. Раньше ему никогда не приходилось видеть того таким озабоченным и встревоженным. Юноша в роскошных одеждах, расшитых золотом и серебром, тронул коня и направился к городским стенам. Проехав большую часть пути, он гордо поднял вверх правую руку и приблизился к старику на коне.

Стоя теперь у стен Тигранокерта, Ород прекрасно помнил, как внезапно замолчали тогда все жители города и в воздухе повисла тишина. Они стояли, не шевелясь и почтительно согнув спины. До конца ковра оставалось шагов десять—пятнадцать, когда старый правитель города и молодой переодетый парфянин остановились друг напротив друга, чтобы поприветствовать друг друга. В этот момент ковры под ними стали медленно проседать вниз, и через несколько мгновений оба оказались на дне глубокой ямы. Старик что-то крикнул, и слуги стали тыкать факелами в ноги стоявших по краям ямы слонов. Обезумевшие животные рванулись вперёд и стали падать вниз. На дне было разлито масло, и когда вслед за слонами туда полетели факелы, оно вспыхнуло и из ямы раздался дикий рёв кричащих от боли животных. В небо взметнулся чёрный столб огня и дыма. Ород помнил оцепенение, в котором он находился всё это время, и ещё дикую улыбку старика, который перед тем, как упасть вниз, что-то назидательно сказал сидевшему на коне переодетому юноше. Наверное, он говорил о мести…

Тогда Ород долго не мог произнести ни слова. Он даже не поблагодарил Сурену – настолько сильным было впечатление от увиденного.

Поэтому сейчас, оказавшись у стен столицы Армении и увидев устланный коврами мост, он сразу же вспомнил тот ужас, который охватил его в тот страшный день. Убедившись, что Артаваз спокойно проехал по мосту, он отослал вперёд первую сотню охраны и только потом поехал сам. Спешившись у дворца армянского царя, Ород впервые сделал глубокий вдох и попытался улыбнуться.

– Прости, сатрап, – тихо проговорил Артаваз, спрыгнув с коня, – я совсем позабыл о той истории в Кармании, – примирительно сказал он. – Прости. Глупо было с моей стороны так поступать. Но мне хотелось, чтобы тебе понравилось.

– Откуда ты знаешь о Кармании? – удивился он.

– В горах такие истории не забывают и рассказывают поколениями! – многозначительно улыбнулся Артаваз. – Целый год потом оттуда приходили люди и пересказывали её каждый на свой лад, прямо как еврипидовы комедии, – он покачал головой, видимо, вспоминая эти времена, и Ород с облегчением вздохнул. – Сурена молодец, конечно, – добавил армянский царь. – Вовремя остановил тебя, – он хотел было добавить, что мудрость Сурены заключалась ещё в том, что он всегда видел проблемы намного раньше, чем они возникали. Но такие слова могли обидеть Орода, поэтому он промолчал. Если бы Артаваз знал, как сильно задели парфянского царя эти слова, то вырвал бы себе язык, но он этого не знал. А Ород, услышав имя Сурены даже здесь, в Армении, снова почувствовал в груди боль, как будто ядовитая змея укусила его прямо в сердце. Чтобы Артаваз ничего не заметил, он решил перевести разговор на другую тему.

– Кстати, ты что-нибудь приготовил мне из своих комедий? Я слышал, ты снова занялся театром и переводами Еврипида?

– Да, ты прав, – смущённо опустил взгляд Артаваз. – Нравится мне это. Я даже подготовил для тебя «Вакханок». Правда, пока на греческом. Никак не закончу перевод на армянский. Надеюсь, ты оценишь. Очень трудно идёт перевод. Много времени надо.

– Не терпится посмотреть. Давно уже не видел ничего подобного. Когда закончишь переводить на армянский, переведи и для моего двора на парфянский! Ты умеешь ставить спектакли, я знаю. Ничего страшного, что на греческом! Мы ведь с тобой поймём! – усмехнулся Ород, намекая на то, что остальные его не волнуют. – Пусть твои придворные лучше учат греческий! – добавил он и расхохотался. Артаваз тоже несколько раз хихикнул.

Празднества по поводу свадьбы Пакора и Таланик продолжались целую неделю. Пакор сразу же был очарован необычной красотой девушки, а Таланик никак не проявляла свои чувства, всё время пряча лицо и отделываясь короткими словами благодарности. Матери она говорила, что боится парфянского царевича. Умудрённая опытом царица понимала, что её дочь ещё скорее ребёнок, чем женщина, и ей надо привыкнуть к мужчине, чтобы полюбить его. Поэтому она не упрекала её, а просто успокаивала и терпеливо ждала. Эту сторону жизни нельзя было описать никакими советами.

Неожиданное представление

Через несколько дней Артаваз пригласил парфянского сатрапа и его свиту посмотреть новую труппу в театре.

– Что будет на этот раз? – спросил Ород. – Ты обещал «Вакханок».

– О, это интересно. С огромным удовольствием принимаю твоё предложение. Все с радостью послушают «Вакханок» на греческом, не так ли? – с иронией спросил царь своих приближённых. По кислому выражению их лиц он понял, что они предпочли бы охоту или скачки в поле, но сказать ему об этом никто не посмел.

Представление проходило в знаменитом театре, описанном ещё Лукуллом. Он устроил его здесь сразу после победы над армянами много лет назад. Ород, пройдя вдоль рядов, обратил внимание на красоту некоторых женщин, которые сопровождали своих мужей, и решил поговорить об этом с Артавазом после спектакля. Представление его действительно захватило. Главная героиня Агава, которая оскорбила бога Диониса4 и участвовала в женских вакханских празднествах, пребывая в опьянённом состоянии, не различила в пробравшемся на гору юноше своего сына Пенфея и убила его вместе со своими подругами вакханками. И вот она возвращается домой, неся с собой его голову. Подходила к концу двенадцатая часть, и актёры хора на сцене самозабвенно пели:

Пусть страшная смерть будет в песне воспета,

На сцене появилась толпа актёров, изображающих фиванских вакханок. Среди них был и главный актёр, играющий Агаву.

– А это кто? Не вижу под маской. Новый актёр? – тихо спросил Ород.

– Да, грек из Афин. Зовут Ясон Траллиец. Хорошо играет, – прошептал Артаваз и замолчал, так как на сцене уже началось тринадцатое действие. Ород одобрительно кивнул головой.

Агава остановилась посреди сцены и стала ждать, когда народ бросится её приветствовать. Но при виде её окровавленных одежд хор замолчал, танцоры остановились в разных позах, не успев закончить танец, и обратили свои взоры на главную героиню. Агаву встретила другая героиня, Корифейка. Она обратилась к окружавшим её людям:

Полуголая Агава, дико озираясь, направилась к лидийским вакханкам:

Одна из лидийских вакханок с отвращением ответила ей:

Агава показала ей голову своего сына Пенфея и запела:

В этот момент справа от сцены раздался какой-то шум, актёры занервничали, хор повернул головы в ту сторону и на сцене неожиданно появился грязный и взлохмаченный человек. Судя по одежде, это был парфянский воин. Ород тоже не сразу узнал его. Тот был в потрёпанной накидке, на складках темнели следы глубокой пыли, к тому же, на голове у него был странный шлем, не похожий на шлемы парфян или кочевников. Это шлем римского легата! И на сцене перед ними сейчас стоял Эксатр. Ород с трудом узнал его. Воин поднял над головой почерневшую голову и руку, после чего сделал страшное лицо и крикнул, грубо коверкая греческие слова актёра:

– Эксатр, что это такое? – не повышая голос, спросил Ород в полной тишине. Артаваз сидел рядом, открыв рот и хлопая глазами. Никто ничего не понимал. В зале повисла неловкая тишина. Ород повернул голову в сторону и заметил приближавшегося к нему Силлака. – Это что?! – грозно спросил он его.

– О, великий сатрап! – помощник визиря упал на колени и коснулся лбом холодных каменных плит. – Это голова твоего злейшего врага, Марка Красса. Все присутствующие сразу же притихли. Силлак испугался и вжался в пол, стараясь не дышать.

– Марка Красса? – тихо прошептал Артаваз. Его мысли лихорадочно закрутились вокруг тех событий, которые могли теперь произойти, но ничего угрожающего пока в них не было. Он рассчитал всё правильно.

– Красса? – повторил за ним Ород и расхохотался. – Красса? Ну и ну! – Он повернулся к сцене и сказал Эксатру: – Мне нравится такая сцена. Очень нравится. Артаваз, а тебе как? – спросил он съёжившегося рядом армянского царя. Тот с улыбкой закивал головой и захлопал в ладоши. Зрители одобрительно загудели, а Эксатр, бросив голову на сцену, спустился вниз.

– Дарю тебе талант серебра! – сказал Ород. Эксатр, не отличавшийся красноречием, стал на колени и коснулся лбом пола. – Идите, от вас слишком сильно воняет лошадьми, – махнул Ород. Силлак и Эксатр отошли назад. – Пусть продолжают, – сказал он Артавазу. Армянский царь сделал знак, и молодой актёр Ясон сразу же вошёл в роль. Натянув маску, он, не брезгуя, схватил зловонную, почерневшую от гнили голову за волосы и поднял её высоко вверх.

Кроме Орода и Артаваза, пожалуй, никто больше не слушал, что происходит на сцене. И не только потому, что большая часть придворных не знали греческого, а потому, что смерть Красса заставила их волноваться больше, чем переживания актёров на сцене. Каждый хотел поделиться с соседом своим мнением по этому поводу, и в театре до самого конца представления не прекращались перешёптывания и тихие вздохи.

Когда прозвучали последние слова хора, Ород встал и сказал:

– Благодарю тебя за прекрасный спектакль. Твои актёры великолепны, – добавил он. – Дарю твоему Ясону талант серебра! Хорошо сыграл! Очень хорошо, – парфянский царь одобрительно покачал головой.

– Думаю, сегодня их роли были намного важнее всех остальных, – польстил Артаваз.

– Хитрый ты тигр, – покачал головой Ород. – Прикажи принести сюда золото и огонь. Пусть этому жадному римскому шакалу зальют в горло столько золота, сколько влезет!

– Хм, как красиво ты говоришь, – улыбнулся Артаваз, до конца продолжая играть вторую роль. Он махнул рукой, и начальник стражи сразу же отправил несколько человек исполнять его приказ.

Когда раскалённый металл полился в обезображенный маской смерти рот, повсюду стал разноситься страшный смрад мертвечины, и придворные поспешили заткнуть носы.

– Смотрите все! – сказал Ород. – Лучше самим вдыхать эту вонь, чем ваши враги будут заливать вам в рот раскалённое золото.

Придворные стали испуганно кивать головами и кланяться. Ород отошёл с Артавазом в сторону, чтобы спросить его об одной красивой женщине, сидевшей в крайнем ряду слева. Её нежный пушок вокруг верхней губы и густые чёрные брови вскружили ему голову.

– Это жена коменданта города, царь Ород, – осторожно ответил Артаваз и замолчал, ожидая ответа парфянского царя.

– Но ведь комендант должен нести службу, не так ли? – настойчиво спросил тот. – Иногда даже очень далеко.

– Да, – протянул Артаваз, не зная, как выйти из этой ситуации и понимая, что если сатрап будет настаивать, то для коменданта этот ночной караул будет последним.

– А ты мог бы попросить эту женщину представить мне красавиц твоего гарема. Чтобы она тоже не скучала, когда её муж будет охранять город.

– Это большая честь для неё, – согласился Артаваз, и Ород довольно усмехнулся, порадовавшись, что ему не потребовалось долго убеждать армянского царя в правильности такого поступка. – Я присоединюсь к вам внизу, в римских термах, – озабоченно сказал Артаваз. – Мне надо предупредить коменданта, что ему надо срочно отъехать, а его жену, чтобы успела подготовиться к почётной встрече с тобой.

– Прекрасно! – со слащавой улыбкой ответил Ород. – Я всегда мечтал иметь такого умного и проницательного союзника, как ты, Артаваз. Тот наклонил голову в знак почтения и ничего не сказал.

Подслушанная новость

Парфянский сатрап с сыном и свитой отправились вниз, в большие тёплые бассейны, которые были построены по римскому образцу, а Артаваз, заложив руки за спину, думал о том, кого будет лучше назначить новым комендантом города после того, как нынешний случайно упадёт со стены этой ночью. Его жену, Наиру, можно будет потом выдать замуж за нового начальника стражи. Главное, чтобы у неё хватило ума согласиться с Ородом. Иначе утром придётся хоронить её вместе с мужем. Спорить с победителем римлян было теперь опасно. Если Рим ради собственного тщеславия пожертвовал сорока тысячами человек, то ему ради безопасности всей Армении не страшно будет потерять одного начальника стражи, даже вместе с его женой. Артаваз хотел подойти к Ороду, но тот в углу разговаривал с сыном, и, судя по лицу Пакора, разговор был непростой. Артаваз интуитивно почувствовал, что они обсуждают смерть Красса и связанные с нею события. Ему надо во что бы то ни стало услышать этот разговор. Зайдя с другой стороны, он, затаив дыхание, прильнул к перегородке, которая отделяла артистов от сцены и за которой они обычно ждали свой выход. До него донесся голос Пакора:

– …они поддержат? – с сомнением спросил он.

– Да, – спокойно ответил Ород. – У них много врагов на севере. С ними всё время надо воевать, поэтому Мурмилак и Антара не смогут никого прислать. У них и так сейчас мало людей!

– Тогда его род может возмутиться. У них много людей. И ещё Силлак. Он теперь тоже победитель вместе с ним.

– Ты слишком умён для своих лет. Правильно думаешь. Но Силлак глуп и всего боится. Его, наоборот, надо приблизить, – усмехнулся царь.

– Да, я слышал, что ему нравится Газира. Это дочь твоего глупого Мохука, – улыбнулся в ответ Пакор.

– Ну, что ж, тогда ему придётся выдать её замуж за Силлака.

– Афрат строптив… Но он ненавидит Сурену. Тот убил его двоюродного брата Фархата.

– Да, помню, он приказал сломать ему ноги и спину.

– У Сурены было десять тысяч человек. И с ними он пойдёт в Ктесифон. Все старейшины будут там. А мы пока спешить не будем. Узнаем, о чём они там будут говорить.

– Отец, ты прав, туда идти нельзя. Но как ты его встретишь?

– Как друга. Только как друга… Но не там. После свадьбы ты поедешь в столицу и передашь ему, чтобы приехал в Экбатану. Там хороший дворец, семь стен, узкая дорога. Даже если захочет приехать с войском, им придётся растянуться по всей дороге.

– Керим знает, как подготовить приём, – задумчиво произнёс Ород, и Артаваз за перегородкой напрягся. Он знал Керима, начальника личной стражи Орода и догадывался, какие «приёмы» тот оказывал «ненужным гостям» по приказу сатрапа.

– Только бы он приехал один, – пробормотал Пакор.

– Ты подумай о себе. В Экбатане мы расставим людей вдоль всей дороги. Так что будем готовы. Ну, хватит, пойдём. Я голоден, как Красс, – рассмеялся хриплым голосом Ород. – Вечером Артаваз должен подарить мне драгоценный камень, с которым я проведу всю ночь. Очень надеюсь, что он не оставит меня в одиночестве. Идём! Посмотрим, что они тут едят в горах. В прошлый раз было очень вкусно…

Когда их тени растаяли в полумраке коридора, Артаваз рванулся к другому выходу. Надо было спешить. В своих покоях он какое-то время стоял, прислонившись спиной к двери, и тяжело дышал. Все мысли были о том, что в армии Орода теперь грядут большие перемены. Он подошёл к узкому окну и посмотрел на стены города. Внешне всё казалось тихо и спокойно. Артаваз повернулся и позвал слугу. Пора было отправлять начальника стражи в его последний караул.

Первые дни в плену

Свет. Две узких полоски. Чуть шире. Кажется, небо. Да, небо. Боль в голове. Почему? Шея не поворачивается. А руки? Как будто распухли и не слушаются. Ноги шевелятся, но с трудом. Может, повернуться и встать? Память вернулась, и сразу стало страшно. В глазах потемнело. Слышен был только стук в голове и хрип в груди. Кажется, слышно что-то ещё… чьи-то стоны, даже слова. Только непонятные. Значит, это поле боя. Значит, я жив!

Небо заслонила огромная тень. Раздались странные слова. Непонятные. Совсем чужая речь. Парфяне! Боль ещё сильнее охватила голову. Кто-то принёс воду и влил в рот. Потом подёргал верёвки и ушёл. Всё стало ясно – плен…

Лаций попытался перевернуться на бок, но боль в рёбрах перехватила дыхание, и он снова откинулся на спину, стараясь не давить связанными руками на больные места. Стараясь не крутиться, он медленно повернул голову в сторону и увидел рядом с собой ещё одно неподвижное тело. Это был Варгонт. Он не подавал признаков жизни. На нём не было живого места: голова, лицо, плечи, руки и ноги – всё было покрыто запёкшейся кровью, как будто с него живьём содрали кожу. Потом пришли кочевники и вылили несколько кувшинов воды. Варгонт застонал. Его перевернули на спину и стали мазать маслом. Значит, он был нужен им живой. Наверное, хотят продать за большие деньги. Лаций со стоном перевернулся. К нему подошёл один из слуг и осмотрел тело.

– Воды, – попросил он пересохшими губами. Кочевник наклонился над ним и вытащил из-под туники чёрный амулет. Затем несколько раз дёрнул, стараясь порвать кожаную верёвку, но та не поддалась. Тогда парфянин схватил его за волосы и стащил ремешок, больно зацепив за ухо. Поднеся амулет к лицу, он отпустил волосы, и голова Лация упала на землю. В затылке заныло, и в глазах снова поплыли тёмные пятна. Но теперь он не мог даже пошевелиться. Парфянин покрутил амулет в руках, потёр его пальцами, попробовал надкусить, постучал ножом, даже попытался разрезать. По его разочарованному лицу было видно, что он надеялся на золото, но этот чёрный круг был сделан из чего-то другого. Он даже не обратил внимания, что нож не оставил на поверхности ни одной царапины. Потеряв интерес к амулету, он бросил его на землю и ушёл. Лацию стоило больших трудов дотянуться до него связанными руками и снова натянуть на шею. Хорошо, что они были связаны спереди, а не за спиной. Так обычно связывали перед тем, как вести друг за другом в другое место.

Парфянин ушёл. Воду пришлось просить у других слуг, которые приводили в чувство Варгонта. Но они не отвечали. В конце концов, ему удалось доползти до них. Он протянул руки и коснулся кожаного мешка с водой. Парфяне только покосились на него и стали собирать масло и тряпки. Его почему-то не трогали. Лаций вытащил зубами деревянную пробку и допил остатки тёплой воды. В других мешках уже ничего не было. К вечеру пришли те же самые кочевники и смазали ему раны. Но водой его никто не поливал.

Так прошли два дня. Раз в день им давали лепёшки и остатки варева из котлов. Лаций глотал их, не пережёвывая. Варгонта приходилось кормить. Тому ещё было очень плохо, хотя он уже мог переворачиваться со спины на бок. Вместо кожи у него по всему телу образовалась сплошная короста. При малейшем движении она трескалась и кровоточила. Лаций знал, что если в раны попадёт грязь и они опухнут, то его друг умрёт. Если нет, то встанет через пять-шесть дней. Варгонту повезло – раны не загноились и уже через пару дней он начал осторожно чесаться, стараясь избавиться от кровяной корки и грязи. Это был хороший признак. Они почти не разговаривали. Просто не было сил. Наконец, парфяне собрали всю добычу и решили тронуться в обратный путь.

– Вставай! – раздался однажды утром крик, и, застонав, Лаций поднялся на ноги. Перед ним стоял кочевник невысокого роста. В руках у него была длинная верёвка. Он стал связывать пленных между собой – по десять человек в ряд.

Парфянских всадников было совсем мало. Они куда-то торопились и поэтому даже не связали им ноги. У города Карры к армии Сурены присоединились несколько десятков верблюдов и два десятка повозок с высоким верхом. Кто-то сказал, что это был гарем парфянского визиря. Под Каррами они три дня праздновали свою победу. Стало ясно, что Капоний Метелл и весь гарнизон погибли. Парфяне веселились, ели, пили, куда-то уезжали огромными толпами и потом возвращались радостные и шумные. Похоже, они ездили на охоту. Все ждали, когда визирь, наконец, насладится своими многочисленными наложницами, чтобы снова двинуться в путь.

Сурена праздновал свою победу больше недели. За ними никто не следил. Варгонту и Лацию это дало возможность немного прийти в себя и оправиться от ран. Есть им давали мало, но всё равно больше, чем остальным пленным, которые сгрызали даже выброшенные кости. Но хуже всего было с водой. Её просто забывали приносить. Без воды умирали не только раненые, но и те, у кого не было на теле ни единой царапины.

Из лагеря под Каррами они стали выдвигаться не все вместе, а отдельными группами. Лаций с болью в душе наблюдал за поведением парфян. Они часто ссорились между собой и даже дрались. Никто никого не слушался, дисциплины не было. В лагере они все делились по племенам и разводили костры вокруг своих палаток и шатров. Часовых каждое племя выставляло тоже только для себя. К утру они все обычно засыпали. Он вспомнил свою ночную вылазку из Карр с восьмёркой легионеров. Если бы тогда у него был хотя бы один легион! Хотя бы один легион…

Дорога на юг оказалась очень долгой. Между собой римляне говорили о том, что их ведут в столицу Парфии. Ведут, как скот, не обращая внимания на раненых. Тех, кто не мог идти, убивали на месте, не жалея. Когда впереди показалась широкая полоса воды, парфяне стали что-то радостно кричать, и римляне поняли, что они вышли к Евфрату. Теперь пить давали много, но вода была не такой чистой, как раньше. От недостатка еды, гнилой пищи и болей в желудке люди болели и еле передвигались. Варгонт падал на землю при каждой остановке. Пленных было так много, что тем, кто останавливался, сразу же отрезали верёвки и, ткнув несколько раз копьём или мечом, оставляли умирать под неподвижными взглядами терпеливых стервятников. Так они прошли мимо города Дура-Европос на другом берегу реки и через несколько дней свернули в сторону. Парфяне говорили, что теперь дорога приведёт их к другой реке, Тигр, на берегу которой располагалась столица Ктесифон. Грязные, косматые, с небритыми лицами, римляне теперь отличались от них только одеждой. У пленных её практически не было. Многие шли почти голыми и сильно мёрзли по ночам. На каждом привале они оставляли по несколько десятков трупов. Казалось, этим мукам не будет конца…

Жестокая благодарность

Армянский царь Артаваз хотел проводить Орода до самого Тигра, но тот отказался. На юге Армении было неспокойно, и там часто встречались небольшие группы кочевников, которые занимались разбоем. Однако Ород, услышав об этом, только усмехнулся и показал на свою армию:

Артавазу нечего было ответить, но, по крайней мере, теперь он мог быть спокоен, потому что предложил свою помощь и, тем самым, проявил необходимую вежливость. На этом они расстались, и парфяне отправились дальше одни.

Пакор постоянно выезжал со своими друзьями охотиться. Иногда к ним присоединялся и Ород. В горах охота была совсем другой. Но сатрапа она не радовала. Он был зол сам на себя: красивая жена начальника гарнизона оказалась глупой и строптивой. В первую ночь она вообще пролежала, как бревно, не сопротивляясь и смотря на балдахин выпученными от страха глазами. Да, телом она была похожа на Лаодику в молодости, но это выражение лица! Оно всё портило. В первую ночь она молчала и воротила нос. А во вторую эта глупая трепетная лань уже знала о судьбе своего мужа и от ужаса постоянно потела. Её тело было противно скользким.

Ород плюнул в пыль, и к нему сразу подъехал слуга с вопросом в глазах. Он плюнул ещё раз, и тот понял, что лучше вернуться назад. Сатрапу было досадно, что он не смог насладиться армянской красавицей, которая через месяц, обнаружив, что беременна, бросилась с обрыва в реку и утонула.

Но Ород пока этого не знал. Он ловил себя на мысли, что о чём бы он ни думал, его мысли постоянно возвращались к Сурене. Ему казалось, что после этой победы тот больше не захочет быть визирем. По крайней мере, он на его месте точно не захотел бы. Ороду вспомнился двоюродный брат Ахрет, который посмел возмутиться казнью Митридата несколько лет назад. Когда все главы родов провозгласили его царём Парфии, Ахрет не захотел этого сделать.

Тогда он послал Ахрету письмо с предложением встретиться, но тот ответил, что болен и просит оставить его одного в его городе. Ороду было ясно, что двоюродный брат не доверяет ему и не хочет встречаться лицом к лицу. Но идти с войском против него повода не было. Тут нужен был посредник. Причём такой, которому они оба могли доверять. Этим человеком оказался Сурена. После долгих размышлений и разговоров он, наконец, согласился и тайно направился в Нису. Никто так и не узнал, как ему удалось попасть во дворец и встретиться с двоюродным братом сатрапа. Льстивые придворные донесли позже, что они проговорили вдвоём всю ночь, а утром Ахрет вышел перед своим двором и сказал:

– Я еду к своему брату Ороду. Если так суждено Ахурой Маздой, то пусть так и будет. Я принял решение. Выезжаем завтра, – повторил он и повернулся к Сурене: – И пусть будет так, как ты сказал.

Сурене надо было отправить к Ороду гонца, но он этого не сделал. Вместо этого он приехал с Ахретом в город Экбатана, когда сатрап уже собирался отбыть в другой город, Селевкию, где обычно проводил зиму. По лицу Орода было видно, что эта встреча была ему неприятна. Увидев своего двоюродного брата Ахрета живым и невредимым, он понял, что Сурена сделал это специально, надеясь на его милосердие.

– Я не просил тебя привозить сюда его тело, – раздражённо сказал он ему.

– Но я привёз вместе с телом и душу, – впервые за много лет посмел возразить ему визирь.

– Она мне тоже не нужна, – зло бросил Ород и сделал знак начальнику стражи Кериму. Тот подошёл к коню Ахрета и взял его под уздцы.

– Так мне и надо, – горько произнёс Ахрет и отпустил поводья. Больше его никто никогда не видел. Ород не вспоминал об этом случае. Но именно с тех пор дружеские отношения между ним и Суреной стали постепенно остывать.

Дорога медленно поворачивала вокруг невысокого холма. По всему склону были разбросаны многочисленные валуны, которые, наверное, остались здесь с тех времён, когда на месте холмов ещё высились горы. Царь, задумавшись и опустив голову на грудь, ехал впереди. Внезапно его воспоминания нарушил резкий стук копыт. Он не успел понять, что произошло, как какой-то всадник быстро пронёсся мимо него и резко осадил коня в нескольких шагах впереди. Ород увидел только высоко поднятый щит. После этого раздался глухой стук, как будто кто-то рассыпал сухие бобы на деревянном полу. Сзади послышались крики стражников, и вперёд унеслись несколько десятков всадников. Ород остановился и только теперь понял, что произошло: молодой Фарух повернулся к нему со щитом, в котором торчало несколько стрел. Все они предназначались ему. Но у Орода было плохое настроение, потому что он думал о Сурене. Он ничего не сказал, только нахмурил брови. Как назло, сзади выехал отец Фаруха, уважаемый многими Марим Карат из рода Михран… из рода Сурены.

– Молодец, сынок! – радостно воскликнул он. – Ты, как визирь Сурена, не побоялся подставить свой щит, чтобы спасти нашего великого царя!

Но лучше бы он этого не говорил. Глаза Орода налились кровью, и он еле сдержался, чтобы не ударить спешившегося рядом с ним придворного.

– Марим Карат, – прорычал он, стараясь не перейти на крик, – скажи мне, кто может ехать впереди царя, когда он едет по своей земле?

– Я не понимаю тебя, мой господин, – растерянно ответил пожилой Марим, ощутив в его словах угрозу.

– Ты не понимаешь?! – не сдержавшись, заорал Ород. – Я – царь Парфии и я еду по своей земле, а твой сын смеет выскакивать вперёд и останавливать мою лошадь!

– Но он же спас тебе жизнь, – в отчаянии пролепетал несчастный старик, чувствуя, как на лбу начинает проступать испарина. – Он, как Сурена, хотел показать тебе… – но закончить старый придворный уже не успел, потому что, услышав ненавистное имя, Ород так сильно сжал бока лошади, что та заржала и встала на дыбы.

– Замолчи! – крикнул он на Марима. – Сурена победил римлян, а кого победил твой сын? Меня? – после этих слов воцарилось грозное молчание, и было слышно только, как лошади переступают с ноги на ногу и на ветру громко хлопают накидки повозок.

– Да, мой господин, – сразу же откликнулся тот.

– Нет, не можешь, – подтвердил его слова Ород. – Возьмите его! – кивнул он в сторону юного Фаруха.

– Мой господин, – дрожащим от волнения голосом произнёс отец юноши, став на колени прямо перед его лошадью. Фаруха уже сняли с лошади и держали за руки, чтобы он не убежал. Но тот и не думал бежать. Полными отчаяния глазами он смотрел то на отца, то на царя, не понимая, в чём его обвиняют. – Мой сын хотел доказать тебе свою преданность и любовь, – протянул в мольбе руки Марим Карат. – Он юн и ищет славы, а не позора. Он не прячется за спинами других при виде опасности. Ему чужды страх и предательство. Как и я, он верно служит тебе, мой господин.

– Тогда виноват ты! Ты должен был научить своего сына, что он никогда не может выезжать впереди царя. Никогда! – Ород внезапно замер и прищурился. В его глазах мелькнул недобрый огонёк. Сердце несчастного придворного сжалось и почти перестало биться. – Но ты можешь доказать свою верность, как ты говоришь, – процедил сквозь зубы царь. – Возьми меч и накажи своего сына так, как должен наказать любой отец за такой поступок!

– Я… я… не могу, – пролепетал старый придворный, но ему уже вложили меч в руку и подвели к сыну. Тот стоял на коленях, глядя широко раскрытыми глазами на отца. Тот упал рядом с ним на колени и разрыдался.

– Твоя преданность – это твои слёзы? – со злостью спросил Ород. – Так ты верен своему сатрапу?

– Я верен тебе, мой господин, но я не могу убить своего сына, – ответил Марим и опустил голову.

– Отрубите им головы! – приказал он и тронул лошадь. Фыркнув, животное медленно прошло мимо этих двух несчастных, а через десять шагов раздался свист меча и сначала голова сына, а потом и отца покатились в пыль. Начальник охраны Керим подскакал к сатрапу и низким голосом произнёс:

– Всё сделано, – он держал одной рукой поводья, следя за тем, чтобы его лошадь случайно не поравнялась с лошадью царя, а в другой у него были головы казнённых. Но Ород ничего не ответил, только махнул рукой в сторону камней и даже не повернулся. Начальник охраны посмотрел на него, потом – в сторону холма и, отстав, забросил отрубленные головы в кусты.

Через некоторое время вернулись всадники охраны. Они никого не привезли живым. Им удалось настигнуть нападавших за холмом, но те не захотели сдаваться и их всех пришлось убить. Судя по одеждам и оружию, это были разбойники. Но Орода эти новости уже не интересовали. Он снова задумался о визире Сурене, который тоже принадлежал к роду Михран, как Мирам и его сын. Теперь им овладели мысли о том, как незаметно подготовиться к встрече со своим визирем в Экбатане.

Верблюды с пустыми мешками

Римляне напоминали умирающих муравьёв. Ветер дул со всех сторон, принося кучи пыли и песка, земля трескалась от жары, и сухие кустарники отрывались от холмов, устремляясь вслед обречённо плетущимся толпам оборванных пленников. Те, кто выжил в первые дни, постепенно превратились в животных, готовых драться за кусок кости или лепёшек, которые им бросали после захода солнца прямо в песок. Другой еды не было. Лаций тоже ел отбросы и делился ими с Варгонтом. Тот чувствовал себя лучше, но ещё плохо ходил. Они почти не разговаривали и больше молчали, слушая то звук шуршащего по песку ветра, то изредка приходящего в себя Павла Домициана. Во время нападения парфян под Синнаками он отбился от своего брата Мария и был схвачен далеко от обоза. Судьбу остальных ветеранов он не знал. Помнил только их имена. Слепого певца даже не связали. Он шёл, держась за последнюю верёвку в связке и иногда пел.

Днём трудно было держаться вместе, но вечером Лаций и Варгонт старались найти Икадиона и Атиллу Крония, чтобы вместе бороться за отбросы еды, воду и защищать друг друга. Павел Домициан обычно до них не доходил. Его часто забирали к себе иллирийцы, которые заставляли слепого певца рассказывать истории и петь им песни, чтобы хоть как-то отвлечься от страха и ужаса дневных переходов. Бывало, что те, кто слушал его ночью, к следующему вечеру были уже мертвы, и он повторял свои рассказы другим пленным.

Больше всего неприятностей доставляли верёвки. Как Лаций ни старался, растянуть их не получалось – конский волос не тянулся. Он даже подкладывал под них куски ткани, смягчал водой и плевал до изнеможения, но ничего не помогало – они всё равно растирали кожу до кровавых ран. Оставалось только подтягивать их повыше и идти так полдня, а потом опускать вниз и ждать привала. Это немного помогало – так кожа растиралась, но не лопалась.

Однажды парфяне остановились на невысоких холмах задолго до наступления заката. Песка здесь было меньше, чем в пустыне, и вокруг были кустарники и камни. Римлян, как всегда, сбили в кучу внизу. Лаций заметил несколько больших валунов и потащил к ним Варгонта, Икадиона и Атиллу.

– Зачем? – одними губами прошептал Варгонт.

– Утром прохладно. Под камнями будут капли, – устало ответил Лаций. – Можно будет слизать.

Они без сил повалились рядом с камнями. Остальные пленные расположились чуть дальше, до них было шагов пятнадцать—двадцать. Обычно перед остановкой все стремились оказаться в середине, потому что крайних всегда убивали первыми. Иногда это происходило из-за того, что там оказывались самые слабые, которые не могли больше двигаться, а иногда парфяне хватали их просто так, для развлечения. Лаций опёрся спиной на большой камень и стал растирать ноги и руки. Рядом проходили бродяги, проезжали телеги и плелись верблюды с пустыми мешками. Несколько раз он замечал знакомые лица нищих и гетер, которые были в римском лагере около Александрии и Антиохии. Они с такой же радостью следовали теперь за парфянами, развлекая и ублажая их, как делали это полгода назад в лагере римлян.

Жара ещё не спала. Спрятаться от солнца было практически негде. Варгонт сразу же впал в беспамятство. Лаций накрыл ему голову его же туникой. Сзади послышались странные звуки. Лаций приподнял голову. Всего в нескольких шагах от них стояли двугорбые животные. На спинах у них болтались грязные мешки. Из одного торчала сломанная стрела. «Верблюды, грязные верблюды, – проплыло у него в голове. – Верблюды победили Рим…» Лаций уронил голову на грудь и закрыл глаза. Он старался бороться со сном, чтобы не пропустить разносчиков воды. Они разрешали иногда промывать раны Варгонта. Грязь каким-то чудом ещё не попала тому в раны. Но это могло произойти в любой момент, и смерть наступила бы в течение двух дней. Варгонт и так долго продержался. Многие умирали гораздо быстрее. От плохой еды и тухлой воды у людей распухал правый бок, начинала болеть печень и они желтели прямо на глазах. Таких обычно добивали парфяне.

Варгонт тихо постанывал, лёжа под камнем. Глаза у него закатились, оголив белки, рот с потрескавшимися губами зиял чёрной ямой на фоне заросшей щетины и почерневшей кожи. Он даже не чесался, как остальные. Мелкие вши стали настоящим бедствием, от которого в Риме спасала обычно одежда из шёлка и термы. Но здесь единственной одеждой была кожа и густые длинные волосы, в которых эти паразиты чувствовали себя полными хозяевами.

Став на колени, Лаций поправил остатки накидки на теле друга и обвёл взглядом камни, как бы ища хоть что-нибудь, чтобы накрыться самому. Но тщетно. Он сглотнул вязкую слюну. Захотелось пить. Сразу вспомнились мешки с водой. У Евфрата их поили щедро. Хотя вода была грязной. Сейчас он бы много отдал даже за несколько капель. За камнями повсюду стояли одни верблюды. Ленивые, медленные животные. Лаций лежал грудью на камне и бездумно смотрел на них, чувствуя, что засыпает и скоро не сможет оторвать голову от рук. Но воду пропустить было нельзя. Он приподнялся и покрутил головой. На камнях убаюкивающе шевелились длинные тени верблюдов. Лаций поморщился. Перед глазами всё медленно расплывалось и начинало качаться из стороны в сторону. И даже резкий скрип колёс не сразу привёл его в себя. Прямо за верблюдами проехали две больших телеги с высокими бортами. Их сопровождали несколько всадников. Внезапно они остановились прямо напротив валунов, но их было плохо видно из-за двугорбых животных. Один из всадников подъехал к первой телеге. Оттуда показалось лицо старой женщины чем-то похожее на косточку персика. Похоже, она всегда и всем была недовольна, потому что в каждой морщине её лица застыли раздражение и злость. Лаций даже не догадывался, что это была старая служанка дочери Абгара, которая сидела в это время внутри. Услышав голоса разносчиков воды, он отвернулся и направился к ним.

Старуха тем временем что-то сказала всаднику, и тот, кивнув головой, отъехал в сторону. Она неожиданно быстро для своего возраста перелезла через край и направилась ко второй повозке. Там она долго что-то искала, пока ей в руки не попался нужный узел. Схватив его, женщина что-то недовольно пробурчала и зло посмотрела на двух девушек, которые со страхом наблюдали за ней из глубины повозки. Это были две рабыни, которые следили за вещами своей госпожи и этой служанки. Старуха никогда не хвалила их и всегда кричала. Поэтому они сидели, не дыша, и старались ничем не привлекать её внимание. Когда она, продолжая бормотать, вылезла из повозки, они с облегчением вздохнули. Всадники стояли позади и терпеливо ждали. Только их кони время от времени всхрапывали и махали хвостами, отгоняя назойливых мух.

Внутри первой повозки было тихо. Сверху и по бокам её плотно накрывали несколько слоёв ткани, поэтому снаружи невозможно было услышать то, что говорили внутри. Верблюды, которые стояли между повозками и римлянами, немного разбрелись и между ними показались валуны, за которым были видны лежавшие на склоне пленные. Накидка из толстой грубой ткани, покрывавшая повозку сверху и по бокам, почти не шевелилась. Только в одном углу ткань незаметно отошла в сторону, и оттуда выглянули чьи-то любопытные глаза. Но этого никто не заметил. Щель была слишком узкой и терялась в угловых складках.

– На, держи! Вот твои накидки. Не дышится ей… – старуха бросила узелок в повозку.

– Не сердись, – улыбнулась девушка и отложила узел в сторону. Старая служанка нахмурилась, услышав в её голосе радостные нотки. Жизнерадостность её раздражала. Старуха считала, что она всегда была причиной больших неприятностей.

– Чему радуешься? – раздражённо пропыхтела она. Но Заира не обращала на её ворчание никакого внимания.

– А ты сама видела раньше римлян? – вдруг неожиданно спросила она. Старуха повернула голову и увидела, что девушка смотрит в узенькую щелку между складками.

– Каких римлян? Ты что ж, меня специально туда отправляла? – прошипела она. – Ох, доиграешься ты! Доиграешься. Не смотри туда! – прошипела служанка, понизив голос.

– Смотри, какой большой воин… и какой странный, – не обращая внимания на клокочущую в её голосе злость, продолжала девушка. – У него такие руки. И красивые плечи. Интересно, кто он? Наверно, друг Красса или его брат? Очень большой и очень сильный. И такая смешная борода.

– Заира, прекрати! – прохрипела почти в самое ухо девушке старая служанка.

– Тётя Хантра, ну что ты так волнуешься? – с неудовольствием ответила та. – Я же только посмотрела… Ой, гляди, что он делает! – она вдруг схватила старую служанку за локоть и притянула к себе. От старухи пахнуло старым козьим сыром и прелым потом. Заира фыркнула и рассмеялась. Хантра с неудовольствием выдернула руку, но женское любопытство взяло верх и она склонилась к узкой полоске света над подушкой. В двадцати шагах от повозки она увидела усталого, измождённого римлянина, который какое-то время лежал на камне, глядя на верблюдов остановившимся взглядом, а потом вдруг перелез через него и подошёл к самому ближнему. Руки у него были связаны, но он мог идти. Хантра и Заира замерли. Им показалось, что пленный споткнулся и, чтобы удержаться, схватился за пустой мешок на боку животного. Верблюд переступил с ноги на ногу, но даже не повернул голову. Теперь римлянина не было видно из-за горбов, а вскоре сбоку подошёл ещё один верблюд. Его копыта подняли в воздух мелкую пыль, и пленный почти растворился в ней. Однако вскоре он появился чуть дальше, у камней, где пыли уже не было. Они увидели, что он в руках у него были два мешка.

– Смотри, он снял с верблюда мешки! – удивлённо прошептала молодая девушка. – Зачем они ему?

Старая служанка хотела что-то ответить, но замешкалась. Ей самой было интересно узнать, что будет дальше, поэтому она только недовольно пожала плечами и, засопев, стала пристально всматриваться вдаль.

Настойчивое любопытство Заиры

Лаций увидел, что Икадион и Атилла пошли за водой и устало вернулся к валуну. Его внимание снова привлекли верблюды. Что-то в них было не так. Он долго смотрел застывшим взглядом на пустые мешки из-под стрел, пока в голове не появилось слово «мешок». Повторив его несколько раз, он удивился, что не догадался об этом раньше. До верблюдов было всего несколько шагов. Он перелез через камень и, подойдя к ближнему, дёрнул мешок на себя. Тот не поддался. Оказалось, что они были привязаны с двух сторон. Лаций устало опёрся на бок животного. Тот несколько раз переступил с ноги на ногу и поднял целое облако пыли. Он боялся, что верблюд убежит. Но животное безразлично смотрело в другую сторону. Потянув мешок ещё раз из стороны в сторону, он окончательно убедился, что тот был привязан. Лаций провёл рукой под ним и нащупал на боку животного вязаную волосяную верёвку. Она проходила у того под брюхом. К ней как раз и были привязаны оба мешка. Сил удивляться уже не было, но он на мгновение остановился, чтобы запомнить эту хитроумную выдумку парфян. Ведь так можно было не заботиться о том, что верблюды стряхнут с себя мешки во время долгих переходов. А после боя их можно было нагрузить чем-то другим! Он вспомнил, что воду в Риме тоже развозили в кожаных мешках, которые были просто перекинуты через спину лошади. Их никогда не закрепляли. Это мимолётное сравнение ненадолго отвлекло его. Когда ему удалось найти узел и растянуть его из стороны в сторону, пальцы уже еле слушались. Зато два мешка, как награда лежали на земле. Чихая от пыли, он на ощупь развязал вторую верёвку и снял ещё два мешка. Теперь можно было возвращаться.

Подойдя к Варгонту, Лаций опустился на землю. Стоять не было сил. Он накрыл тело товарища одним мешком, а со второго попробовал сорвать верёвки. Но узлы из конского волоса были слишком крепкие. Он толкнул Атиллу и протянул ему два других мешка. Тот молча кивнул, взял один себе, а вторым накрыл Икадиона, протянув ему немного воды. Лаций сделал глоток и лёг рядом с Варгонтом. Тот спал. Беспощадное солнце теперь не так обжигало его тело, но скоро должна была наступить ночь, а вместе с ней и промозглый холод. Лаций надеялся, что под мешками будет теплее. Он ещё успел подумать, что утром их надо будет спрятать… но эта мысль, как трепетная птица, была сразу же сбита беспощадной стрелой усталости. Поэтому когда его голова коснулась локтя, он уже крепко спал. Спал и не видел две пары глаз, пристально наблюдавших за ним из большой повозки, – одни большие и чёрные, с застывшей в них искрой неподдельного восхищения, а другие – маленькие и злые, с бегающими зрачками под напряжённо нахмуренными бровями.

– Всё, поехали! – резким шёпотом прорычала старая служанка и дёрнула девушку за руку. Та поджала губы и откинулась назад, задумчиво уставившись в полумрак повозки. – Ты что, Заира? – окликнула её Хантра. – О чём думаешь, а? – старуха напрасно всматривалась в темноту, стараясь рассмотреть лицо девушки. Но в повозке было слишком темно и душно. Старуха тяжело дышала и от этого видела ещё хуже.

– Он накрыл своего товарища, – прошептала через какое-то время Заира.

– Ничего. Просто этот пленник не похож на других, – задумчиво ответила она.

– Да… все они не похожи поначалу. Ты смотри, не дури. Это всё рабы Сурены! А Сурена шутить не любит.

– Мы тоже его рабы, – вздохнула девушка. – Скажи, а мы могли бы купить его у Сурены? – заговорщицким голосом спросила Заира, неожиданно приблизившись к самому уху старухи и положив ей руку на плечо.

– Ты что?! – в страхе отмахнулась та. – И не думай! Ты – будущая жена Орода. И тебе нельзя об этом думать! Нельзя! Только словом обмолвишься, и всё, конец тебе… и мне тоже. И отец родной не найдёт. Не вздумай даже думать об этом, слышишь?! – горячо зашептала она, но, не услышав ответ, разнервничалась и дёрнула Заиру за край платья. – Ну-ка, дай мне слово, что никому об этом не скажешь!

– Хорошо, хорошо, успокойся. Даю тебе слово, – прошептала Заира.

– Нет, скажи, что ничего не сделаешь без моего ведома.

– Ничего не сделаю. Обещаю, – улыбнулась она.

– И никому не скажешь, никого не попросишь и никуда не пойдёшь! – опять дёрнула её за руку тётка.

– Да куда я пойду? Ты что, с ума сошла? Я же без тебя никуда и так не хожу! – искренне возмутилась девушка.

– Ну, ладно, ладно. Только смотри, не делай глупостей, – Хантра стала успокаиваться, чувствуя, что по-прежнему имеет власть над поведением девушки. – И даже не смотри в их сторону! – приказала она напоследок.

– Хорошо, хорошо, успокойся уже, – похлопала её нежно по спине Заира.

– Уж лучше бы их всех убили, – процедила сквозь зубы тётка, но девушка не слышала её слов. – Или может… – её вдруг осенила догадка, и она застыла у полога, держась одной рукой за край телеги.

– Ну, что, едем? – недовольно спросил снаружи один из всадников.

– А?! Что?.. – с трудом оторвавшись от своих мыслей, переспросила его старая служанка.

– Всё уже? Едем? – повторил воин и лениво тронул лошадь.

– Да, едем, – коротко ответила она и, высунувшись, махнула ему рукой. Повозки продолжили движение. Старуха несколько раз украдкой бросала на Заиру встревоженные взгляды, но та неподвижно сидела на подушках, погрузившись в свои мысли. И это только укрепило старую Хантру в её догадках.

Наивное доверие

Ночь, как всегда, наступила быстро. Повозки остановились в лагере, и служанки вместе с евнухами начали перетаскивать вещи в большой шатёр. Заира не спешила заходить внутрь, чтобы им не мешать. Тем более ей хотелось подольше постоять у входа, потому что отсюда она могла увидеть пленных римлян, если бы их вдруг стали перегонять в другое место. Старая Хантра видела это, но молчала. Она не хотела привлекать внимание евнухов и стражников, не говоря уже о рабынях, которые могли любую, даже самую нелепую глупость превратить в ужасные слухи. Хантра сама не раз пользовалась болтливостью рабынь и служанок и знала силу сплетен.

Когда первые волны прохладного воздуха коснулись её рук, Заира с удивлением оглянулась, не сразу поняв, почему ей вдруг стало зябко и неуютно. Спрятанное под накидкой лицо только сейчас почувствовало лёгкое дыхание наступившего вечера. Она поёжилась и зашла в шатёр. Время почему-то стало тянуться мучительно долго. Служанки и евнухи, казалось, спали на ходу и ей несколько раз хотелось прикрикнуть на них, но она сдерживалась. Внутренне волнение выдавали блестящие глаза, но никто, кроме старой тётки, этого не видел. Хантра тоже волновалась, но по другой причине. Она искала в уме подходящую причину, чтобы уйти из шатра после полуночи.

Наконец, все вещи были свалены в кучу, и рабыни стали раскатывать ковры. Вскоре по краям уже громоздились кучи подушек и одеял. Служанки взяли мешки и пошли за водой, и в этот момент Заира решилась подойти к Хантре.

– Немного, – поджала губы Заира. – Но я не об этом, – она посмотрела в сторону выхода и вздохнула. Хантра заметила этот взгляд и коварно улыбнулась в душе.

– Ты опять за своё? – сказала она недовольным тоном, но осеклась, подумав, что это может отпугнуть девушку.

– Нет-нет, я ничего не думаю плохого… Но не могла бы ты помочь? – осторожно спросила она. Не услышав ответа тётушки, Заира приняла это за молчаливое согласие и продолжила. – Ты же сама говорила, что мне надо во всём с тобой советоваться. Я просто хотела тебя попросить о помощи. Ты можешь отнести тем двоим пленным немного воды и еды… и масла тоже? – она сделала глубокий вдох, чтобы справиться с волнением, и на мгновение замолчала.

– Масла? – переспросила Хантра, изобразив на лице удивление.

– Да. Ты же видела… у них раны, – умоляюще произнесла девушка.

– И ты хочешь… – Хантра хотела образумить её, но снова сдержалась. – Эх, молодость! Ты неправа, Заира… Но так и быть, для тебя я это сделаю, – ворчливо, но уже более миролюбиво добавила она.

– Спасибо, тётя Хантра! – не веря своим ушам, воскликнула она и радостно захлопала в ладоши, но старуха вдруг схватила её за кисти и резко одёрнула:

Заира согласно закивала головой и обняла старую служанку за плечи. Та недовольно фыркнула и оттолкнула её от себя. Впрочем, не очень сильно.

– Иди, посиди там, в углу! – строго приказала она и стала искать тёплую большую накидку.

Навстречу манящей неизвестности

За пологом шатра было темно и холодно. Яркие звёзды безразлично светили над головой, но Заире было не до них. Она проводила старую Хантру трепетным взглядом и прислушалась к звукам ночного лагеря. Каждый день она слышала эти звуки тысячи раз, но сегодня ей хотелось услышать среди них голоса пленных. Хантра сразу же растворилась в темноте, и рядом никого не было. Заира вернулась и села на ковёр. Она не понимала, что с ней происходит. Рождённая среди кочевников и воспитанная суровым бытом их жизни, она стремилась к роскоши и богатству. С детства слуги учили её скакать на лошади и плавать в оазисах, ходить с верблюдами по пустыне и жить кочевой жизнью, которую так любил её отец. Наверное, причиной этому было желание отца иметь сына. Но его любимая жена так и не смогла родить второго ребёнка, а подвижная, весёлая, шумная Заира так была похожа на мальчика, что он не запрещал ей делать всё то, что делали остальные дети. До определённого возраста…

С одиннадцать лет её воспитанием занялась тётушка Хантра, и Заира стала постигать сложности взрослой жизни. Полгода назад она впервые увидела сатрапа Парфии и теперь её будущее было связано с ним, однако мысли об этом скорее раздражали и угнетали её, чем радовали. Долгое вынужденное заточение в гареме визиря изнуряло Заиру бездействием и скукой, и вот теперь, когда она столкнулась с такими ужасными и неизвестными ей людьми, как римляне, искреннее любопытство вдруг прорвалась наружу и она уже не могла не думать о них.

Некоторое время Заира задумчиво смотрела на огонь, и в её воображении рисовались невероятные картины, связанные с сильным и мускулистым пленником. Вот она подходит к нему, он замечает её и улыбается. О чём-то спрашивает. Она отвечает. Они разговаривают. Он называет её по имени…

Заира вдруг очнулась и оглянулась по сторонам. Имя? Как же она забыла! Надо было попросить Хантру узнать его имя! Ведь тётушка сама ничего не спросит! Бросит им воду с едой и молча уйдёт. Она в волнении бросилась к выходу. В лицо ей ударил прохладный ветер, смешанный с запахом костра и жареного мяса. «Может, взять еды?» – мелькнуло в голове. Но она не знала, когда вернутся служанки… Заира чуть не споткнулась о заснувшего стражника. Тот недовольно пошевелился, но не проснулся, только поджал под себя ноги и что-то пробормотал во сне. Она оглянулась: справа темнели шатры наложниц и евнухов, слева – небольшие палатки воинов. Оттуда доносилось фырканье стреноженных лошадей и чавканье верблюдов. Вдалеке виднелись пятна костров, вокруг которых сгрудились воины. Сегодня они кричали меньше. День был жарким, и все устали. Заире показалось, что старая служанка выбрала самый короткий путь – мимо евнухов вниз, к камням… Она пробежала несколько шагов. Луна ярко освещала холмы, и вокруг всё было видно, как на ладони. Здесь, на самом краю, было пусто. Хантры нигде не было видно. «Неужели она пошла другой дорогой?» – испугалась Заира и в отчаянии заметалась из стороны в сторону. Вскоре она поняла, что её могут заметить воины у костров и решила вернуться назад, чтобы поговорить со спящим стражником. К тому же их всегда было двое. Значит, второй ушёл проводить тётушку.

Обрадовавшись этой догадке, она кинулась назад. Спящий воин продолжал сидеть всё в той же позе, поджав под себя ноги и уронив голову на колени. Она уже наклонилась, чтобы разбудить его, но со стороны палатки евнухов вдруг раздался топот копыт, и Заира невольно подняла голову. Она узнала лошадь Кхабжа. Только у неё была такая тяжёлая походка с прихрамыванием на заднюю правую ногу. Она присмотрелась. Да, это был старый евнух. Он сполз с лошади и подошёл к небольшому костру. Там кто-то стоял. Не веря своим глазам, Заира сделала несколько шагов вперёд, стараясь лучше рассмотреть эту маленькую сутулую фигуру. Нет, ошибки быть не могло – Кхабж разговаривал с Хантрой! Слов слышно не было, но по жестам тётки Заира поняла, что та чем-то недовольна. Заира ненавидела Кхабжа. Старый, жадный и глупый, он любил только поесть и поиздеваться над рабынями, заставляя их работать днём и ночью. Ей было непонятно, зачем Хантра пошла к нему ночью. Она не хотела вмешиваться в их разговор и решила подождать, пока тётка отойдёт в сторону или останется одна. Однако ноги несли её вперёд, и, Заира, сама того не заметив, слишком близко подошла к палатке евнухов. До неё донеслись последние слова разговора.

– …с самого края. Двое. Они накрылись мешками, – это был голос Хантры.

– Ладно, ладно. Не волнуйся. Всё сделаю. Эй, вы! – Кхабж позвал двух помощников. – Идите с ней! – при этом он с довольным видом несколько раз подбросил на ладони какой-то свёрток, после чего спрятал его за пазуху. Заире показалось, что она услышала тихий звон.

Старая служанка и два евнуха направились в сторону лагеря, а евнух присоединился к остальным стражникам, которые что-то ели возле костра. Заира ничего не понимала. Зачем Хантра пошла дальней дорогой? «Может быть, там было удобней идти? Или более ровный склон?» – терялась в догадках она. Но сердце подсказывало ей, что здесь было что-то не так. Оно стучало всё быстрее и быстрее и никак не могло остановиться. Заира не стала больше раздумывать и решила встретить тётушку внизу, возле пленных. Сама она ни за что бы не подошла к ним, поэтому уговаривала себя в душе, что старая служанка решила спуститься вниз вместе с двумя стражниками и бояться ей нечего. Заира даже подумала, что сможет подойти к спящим пленным поближе, и её воображение рисовало картину их встречи: она представляла себе, как сильный римлянин с удивлением увидит её и скажет что-то приятное.

У шатра по-прежнему тихо спал стражник, внутри никого не было, и Заира быстро прошла на половину служанок. Взяв небольшой круглый кувшинчик с маслом, она вдруг подумала, что уставшие пленники не смогут его открыть – крышка прилипла к узкому горлышку и не поддавалась. На своей половине Заира достала кожаный мешок, который привёз отец после битвы с римлянами. Он показал ей и тётке странный чёрный меч и длинный нож, а также несколько плоских наконечников для коротких копий, которые забрал у одного знатного римлянина. Он не хотел, чтобы их кто-то видел, и приказал Хантре спрятать мешок среди одежд и тряпок. Заира схватила один из наконечников и попробовала открыть им тугую пробку. Но у неё дрожали руки, и лезвие всё время соскакивало с края сосуда. Снаружи послышались чьи-то шаги, и она, испугавшись, решила взять наконечник с собой. Всё это надо было куда-то спрятать. Заира обвела взглядом подушки и покрывала в поисках небольшого мешка, но так ничего и не нашла. Она вышла из своего шатра и подошла к шатру наложниц. Справа за занавеской были видны три тени. Они не шевелились. Рядом тихо спала Лейла. Ей было жарко, поэтому она всегда старалась лечь поближе к выходу. Она то и дело вздрагивала во сне, что-то бормоча и держась за большой круглый живот. У её ног лежал длинный шёлковый платок. Оглянувшись по сторонам, Заира схватила его, завернула маленький кувшин с наконечником и направилась к склону. Страх заставлял её спешить, но она то и дело останавливалась и оглядывалась назад. Вскоре Заира оказалась на другой стороне соседнего холма и опомнилась только, когда увидела впереди те самые камни, за которыми лежали пленные. До них было не больше двадцати шагов. Но подойти к ним она не решилась. Она отошла к противоположному склону и спряталась там под большим камнем. Он отбрасывал небольшую тень, в которой Заиру нельзя было увидеть даже на расстоянии шага. Время шло, но Хантра не появлялась. Заира успокаивала себя, придумывая разные оправдания. Но когда у неё от холода стали неметь руки и ноги, она поняла, что со старой служанкой что-то случилось. Или она уже была здесь и успела уйти раньше её. Заира подняла глаза вверх. Знакомые звёзды уже были в другой стороне. Дрожа всем телом, она привстала и медленно оглянулась. Вокруг никого не было. Шум на холме тоже стих. В лагере все спали. Но смутные волнения продолжали тревожить душу. В глубине души она любила свою старую тётушку и всегда прощала её старческое недовольство и брюзжание, но сегодня та слишком быстро согласилась с ней, и только теперь Заира начинала понимать, что это было не зря.

Время шло, и холод начал проникать ей под одежду. Пора было возвращаться. Но вместо этого ноги медленно направились в сторону чёрных валунов. В голове всё смешалось, и Заира задрожала всем телом, прислушиваясь к каждому шороху. Любой посторонний звук мог в этот момент разорвать её сердце на части.

Когда до первого камня оставалось не более полушага, она остановилась и прижала руки к груди. В горле всё пересохло, и, казалось, что туда насыпали пыль. Надо было упокоиться. Заира присела на край камня и у неё ничего не получилось. Осторожно выглянув из-за выступа, она увидела спящих римлян. Двое или трое были накрыты мешками. «Они!» – чуть не вырвалось у неё, и после этого она решила подойти и оставить масло рядом с крайним мешком. Несколько шагов дались ей с огромным трудом. Наконец, Заира подошла почти вплотную и осторожно приподняла край мешка, чтобы увидеть лицо. Пленный крепко спал и не шевелился. Она потянула ещё чуть-чуть и увидела тёмный силуэт головы – чёрной и широкой, покрытой спутавшимися волосами ото лба до подбородка, но лица видно не было. Заира наклонилась чуть пониже в надежде, что перед ней тот высокий сильный римлянин, которого она видела днём, как вдруг сверху обрушилось что-то страшное и тяжёлое. Она даже крикнуть не успела, как оказалась спиной на земле. Твёрдое колено упёрлось ей в грудь и придавило к земле, грубые пальцы плотно зажали рот, дыхание прервалось и последнее, что она увидела на фоне яркой луны, была рука с зажатым в ней камнем.

Встреча под звёздами

Очнулась Заира от того, что кто-то тряс её за подбородок. Сначала перед глазами проплыли яркие звёзды, затем – темнота. Голова не держалась на плечах и всё время падала на грудь. Она сидела, прислонившись спиной к камню, и никак не могла прийти в себя. Наконец, звёзды в глазах остановились, дыхание стало ровным и тень сидящего перед ней человека превратилась в мужскую фигуру. Заира вздрогнула и сжалась в комок.

– Ты кто? – услышала она слова на незнакомом языке. Хантра и отец учили её греческому, но римского языка она не знала. Что делать?

– Я принесла масло, – ответила она на своём родном наречии.

– Что? – переспросил человек, не поняв. Оставалось попробовать по-гречески.

– Я… принесла… масло, – медленно и тщательно подбирая слова, повторила она. Мужчина нахмурился и замер. Было видно, что он понял её.

– Что ты принесла? – так же медленно спросил он, чётко произнося каждое слово. Счастью Заиры не было предела. Она чуть не задохнулась от внезапно переполнивших её чувств и несколько мгновений только открывала и закрывала рот, не в силах произнести ни слова.

Лаций заметил незнакомца сразу. Тот слишком громко шуршал ногами по высохшей траве за камнем. Поэтому, когда оттуда появилась голова, у него в кулаке уже был зажат небольшой острый камень. Следя за приближавшейся тенью из-под накинутого на голову мешка, он, слегка прищурил глаза, чтобы его не выдал случайный отблеск света луны. Кочевник приблизился к Варгонту и осторожно отодвинул мешок с головы. Он явно что-то искал. Ждать было нельзя. Если он искал Варгонта, то тот был на волосок от гибели, если кого-то другого, то самое время было об этом узнать. Лаций схватил незнакомца за плечи и рванул назад. Тот, как пёрышко, взлетел в воздух и упал спиной на землю. Он успел заметить застывшее удивление в испуганных глазах, очень больших и красивых, не похожих на глаза парфян. Рука дрогнула и на мгновение задержалась перед тем, как обрушить сокрушительный удар на голову врага. Но камень не потребовался. Отражение луны вспыхнуло и погасло в двух огромных глазах незнакомца. И вместе с ним погасли его глаза – он потерял сознание. Лаций медленно опустил руку и отложил в сторону камень. Наклонившись ниже, он стянул с головы незнакомца накидку и увидел, что это девушка. Ему стало не по себе. Такого он не ожидал. Девушка? В лагере пленных? И одна? Мысли бешено закружились в голове, но он так и не смог найти разумное объяснение такому поступку. Надо было осмотреться. Лаций осторожно забрался на камень. Карабкаться было трудно, сильно мешали верёвки на руках. Хорошо, что их не связывали вплотную в локтях и кистях.

С камня ему были видны два близлежащих холма. Костры горели, но людей видно не было. Вверху, над пленными, тоже светились маленькие точки костров. Это была охрана. Но до них было далеко. Снизу парфян не было, потому что дорога вела неизвестно куда и они не боялись, что пленные убегут. Некоторые пытались, но они либо умирали, либо возвращались обратно.

Лаций спустился с камня вниз. Несколько раз он чуть не упал, ободрал икру, локти и бок. На небе промелькнула звезда. Потом ещё одна. Он замер. Боги явно давали ему знак. Но какой? Он попытался прислушаться к сердцу, но он билось ровно и спокойно. Тревоги в душе не было. Ну, что ж, надо было сначала разобраться с этой странной девушкой. Лаций прислонил её к камню спиной и, взяв за подбородок, стал осторожно дёргать из стороны в сторону.

– Масло… Я принесла масло, – ещё раз произнесла Заира. – Для ран. Для тебя и твоего друга. Я видела его раны. Ты взял мешки у верблюда. Для друга. Ты накрыл его. Тебе и ему надо масло для ран, – она достала из-под накидки небольшой узелок и протянула ему. Лаций всё ещё не верил своим ушам. Девушка говорила по-гречески, пришла одна ночью и принесла масло для него и Варгонта. Где она могла их видеть? Кто она?

– Я… никто, – вспыхнула Заира, чуть не назвав своё имя. В последний момент она подумала, что лучше придумать другое.

– Как твоё имя? – мягким голосом спросил Лаций, думая, что напугал её. Заира вспомнила Лейлу в шатре и назвала её имя:

– Лейла. Меня зовут Лейла. Я служанка, – она почувствовала, как на сердце сразу стало легче. Улыбнувшись, она заметила, как внимательно посмотрели на неё глаза римлянина и обострились черты лица. Он смотрел на неё совсем по-другому. Сердце затрепетало от счастья, и великая женская интуиция, сохранённая в памяти тысяч и тысяч её предшественниц по материнской линии, прошептала ей правду: «Ты ему нравишься!» Заира хотела спрятаться под накидкой, но не нашла её. Зажав в кулак край рукава, она закрыла лицо, однако глаза продолжали смотреть на пленника, и в них был ответ, который он тоже понял.

– Лейла, – прошептал он одними губами. – Меня зовут Лаций. Моего друга – Варгонт. Благодарю тебя, Лейла. Ты – храбрая девушка. Но маслом сейчас не поможешь. Нам нужна вода. Много воды. Нам надо промыть раны, – Лаций вздохнул. Он никак не мог поверить, что это происходит с ним, в плену, в далёкой Парфии. Девушка понравилась ему, и от этого на душе было неспокойно. «Не это ли знак богов? – подумал Лаций, – Или просто испытание?»

– У меня нет воды, – с отчаянием произнесла Заира. Принести воду сама она не могла. Как же быть?

– Ничего, – прошептал Лаций. – Благодарю тебя за масло! Спасибо, Лейла. Ты добрая девушка.

– Я… я… – Заира задыхалась от волнения. Она очень хотела помочь этому странному римлянину, во власти которого сейчас находилось её сердце и который относился к ней не так, как она привыкла. Впервые за долгие годы она оказалась наедине с незнакомым мужчиной. Тем не менее, ей было не страшно, как будто они встречались с ним уже не раз и здесь ей ничего не грозило. Заира очень хотела ему помочь. В отчаянии она вдруг выпалила:

– Здесь есть колодец. Небольшой. Сейчас там никого нет. Все в лагере. Там! – она махнула в сторону пустынной дороги.

– Там? – искренне удивился Лаций. – Там один песок.

– Нет, песок до поворота. А дальше – земля. Напротив поворота. Там есть небольшой родник. Надо немного пройти. Небольшое дерево, под ним – вода.

– Воины ездят туда за водой. Он маленький. Очень маленький. И его надо копать, – Заира показала руками, как надо разгребать землю. – Вода рядом с маленьким деревом. Там дерево. Небольшое. Я не знаю, как сказать. Кривое и сухое.

– Э-э… маленькое дерево, – Заира показала руками, каким было это дерево, и Лаций догадался, что она, наверное, просто не знает слово на греческом.

– Да, небольшая трава, – путая слова, ответила она.

– Шаги, шагами? Сколько шагать ногами? – Лаций тихо привстал и показал ей шаги. Заира закивала и сказала:

– Сто, ещё сто и ещё сто. Потом в эту сторону, – она показала на правую руку.

– Понятно. Благодарю тебя, Лейла, – Лаций искренне улыбнулся. Теперь он понял знак богов. Они послали ему эту кочевницу, чтобы спасти Варгонта. Девушка с таким красивым именем – Лейла. Он несколько раз произнёс его про себя, стараясь не смотреть ей в глаза. – Уходи. Тебя могут искать. Тогда тебе будет плохо.

– Меня убьют, – горячо прошептала она. Лаций привык к смерти, но в этих словах прозвучала такая решительная отчаянность, о которой он уже успел позабыть. Всего лишь раз в жизни до этого слышал он такой голос. У одной женщины. Которая его любила. Это была Ларнита. Как же давно это было! Ему показалось странным, что, имя этой девушки тоже начиналось на «л». Он глубоко вздохнул и заставил себя не думать обо всём, что вдруг по неведомой прихоти богов всплыло у него в памяти из-за этой странной незнакомки. Сейчас надо было помочь Варгонту. И Лейле – тоже.

– Ты очень юная. Но очень смелая, – улыбнулся он.

– Мне уже много лет! – горячо прошептала она. – Я не юная. Я – взрослая.

– Хорошо, хорошо. Иди! Иди быстрее. И будь осторожна. Ты помогла нам. Очень помогла. Я не забуду тебя, – Лаций взял её за руки и приподнял с земли. Она едва доставала ему до плеча. Их лица были слишком близко, чтобы избежать прямого взгляда. И Лаций принял этот удар. Он взглянул в её полные немого счастья глаза, и земля закачалась у него под ногами, небо перевернулось и рухнуло на землю, придавив тяжестью бесконечного количества звёзд, сердце сжалось от приятного чувства, и он задержал дыхание, чтобы оно случайно не выскочило из груди. Не в силах больше смотреть девушке в глаза, Лаций отвёл взгляд в сторону и прижал её маленькие ладони к груди, там, где было сердце. Грязный, заросший, измождённый, воняющий отходами и грязью, он испытывал к себе отвращение, когда держал в руках её маленькие хрупкие ладони. Больше он никак не мог её отблагодарить. Но ей надо было спешить. – Иди! – он мягко оттолкнул её и добавил: – Да хранят тебя боги! – Лаций поднял глаза к чёрному небу и прошептал имена своих покровителей Марса и Авроры.

Девушка ещё несколько мгновений стояла, глядя ему в спину, а потом бесшумно исчезла за камнем. Не оглядываясь, Лаций подошёл к Варгонту и приподнял мешок. Тот крепко спал. Он осторожно разбудил Икадиона и Атиллу и рассказал им про воду, ничего не говоря о девушке. Они оставили мешки под камнем и, взяв Варгонта под руки, стали медленно спускаться вниз. У Лация не было времени достать масло, поэтому он сунул неудобный угловатый свёрток под камень и прикрыл его двумя мешками. Мешки Икадиона и Атиллы остались лежать на том месте, где они спали. Лаций ещё раз оглянулся по сторонам. Всё было тихо. На склонах холмов никого не было видно. Значит, девушка ушла. Он ещё раз мысленно поблагодарил богов за помощь, и они направились в сторону петлявшей внизу дороги.

Забота о ближнем

Павел Домициан в этот день не пел. Одному из легионеров, который обычно требовал, чтобы певец веселил его и друзей каждый вечер, стало плохо. Даже когда на закате принесли воду, тому не полегчало, но его друзья не отпустили слепого певца спать, надеясь, что их другу станет легче. Легче не стало. Более того, когда парфяне ближе к полуночи бросили им объедки, больному пленнику ничего не досталось, потому что его товарищи забыли о нём, стараясь побыстрее насытить свои желудки. В пылу борьбы за кости, бобы и хлеб они не заметили, что тот даже не может встать с земли.

Два молодых пленных принесли Павлу Домициану кусок хлеба. Старый певец отдал половину больному. Но тот не смог есть. Его сразу вырвало. Рядом лежал ещё один несчастный, у которого с утра сильно болел бок. Пленные посовещались и решили отнести их подальше, чтобы не заразиться до утра.

– Давай отнесём их к камням, – предложил кто-то.

– Я пойду с вами, – сказал Павел Домициан. – Нехорошо бросать их одних. Я буду петь им гимны, чтобы боги услышали и помогли.

– Только пой потише, чтобы не услышали парфяне, – недовольно буркнул кто-то сбоку.

Не утруждая себя осторожностью и вежливостью, они с трудом дотащили двух больных до камней и бросили их на землю. Павел Домициан стал шарить руками по земле, стараясь на ощупь найти их тела и сесть рядом. Внезапно ему под руки попалась грубая ткань. Он вздрогнул от неожиданности и подтянул её к себе.

– Что это? О, боги, это знак! Вы посылаете мне знак с небес. Это большой мешок, чтобы я не замёрз ночью. Но этим людям хуже, чем мне. Я думаю, им будет легче, если я накрою их сегодня этим мешком. Даже если они умрут, ночь будет для них тёплой, – слепой певец стал накрывать одного из больных и наткнулся на второй мешок. Не веря своим рукам, он ощупал его со всех сторон и поднял невидящие глаза к небу.

– Нет, я не заслуживаю такой любви и заботы. Я благодарю тебя, Аполлон. Ты посылаешь слепому то, что не видно зрячим. Ты услышал мои молитвы. Значит, я поступаю правильно. Но я накрою этим мешком второго человека, которому хуже, чем мне. Я знаю, ты можешь обидеться и послать мне наказание, но я всё же надеюсь, что ты поймёшь меня и простишь.

Накрыв скрюченное тело второго больного, Павел Домициан, тем не менее, прополз вокруг них на коленях ещё несколько кругов, шаря по земле руками. В душе он надеялся, что боги пошлют ему третий мешок, которым он спокойно мог бы накрыться сам. Но боги не пожелали больше помогать ему, раз он отверг их дар дважды. Так он думал, оказавшись у камней, от которых веяло могильным холодом. Зная, что дальше будет ещё холодней, слепой певец отполз от них повыше и сжался калачиком в десяти—пятнадцати шагах от двух больных, которых накрыл мешками. Он благоразумно решил, что его рассказы и гимны им больше не нужны, и его душа с радостью приняла это оправдание, разрешив бренному телу погрузиться в сон под открытым небом недружелюбной парфянской земли.

Возвращение Заиры в шатёр

Заира очень быстро добралась до палатки евнухов. Ей оставалось обойти её, когда у костра неожиданно появился Кхабж. С ним подошли два воина. Хромой евнух что-то сказал им, и те показали ему свои мечи и копья. Он одобрительно кивнул головой, и они, развернувшись, вдруг решительно направились в её сторону. Заира метнулась к небольшому камню и до того, как они подошли, успела упасть на землю, накрывшись голову покрывалом. Они прошли там, где она только что стояла, и скрылись внизу холма. Заира медленно приподняла покрывало. Наверное, воины не успели привыкнуть к свету луны после яркого света костра и поэтому не обратили внимания на чёрный выступ в десяти шагах от тропы, приняв его за камень. Когда она осмелилась сбросить с головы накидку, они уже были у подножия и двигались в сторону пленных римлян. Заира только теперь испугалась по-настоящему и с ужасом представила, что с ней могло случиться, если бы её обнаружили. О том, куда направились стражники с евнухом, она даже не подумала. Страх затмил ей рассудок, и она, задыхаясь от волнения, поспешила к своему шатру. Ноги и руки дрожали мелкой дрожью. Стражник спал, уже лёжа на боку. Внутри слышались голоса. Отведя полог в сторону, она осторожно заглянула внутрь. Две служанки сидели на своей половине, отгородившись занавеской. Масляная чашка посреди шатра еле горела, и света от неё хватало только на то, чтобы освещать кружившуюся рядом пыль. Рабыни о чём-то весело перешёптывались. Наверное, как всегда, делились слухами. Заира осторожно проскользнула к себе за занавеску и скинула накидку. Она только легла и с удовольствием растянулась на подушках, как снаружи послышался шорох.

– Лейла в соседнем шатре очень хочет пить, ей плохо. Твои рабыни не сходят со мной за водой? Я одна боюсь.

– Ой, как хорошо, – улыбнулась Заира. – Я тоже очень хочу пить. Принеси и мне. А почему вы не принесли раньше?

– Мы принесли. Но ты спала, мы звали тебя, а ты молчала… и мы её выпили… А потом Лейле тоже нужна была вода. Ты же знаешь. Ещё она переживает, что Сурена не заходит к ней. Она хочет подарить ему сына.

– Понятно. Иди, конечно, – она махнула рукой и откинулась на подушки. Пережитые волнения дали о себе знать, и Заира сразу же заснула. Когда Хантра вернулась в шатёр, то сразу же заметила, что девушка спит в неудобной позе, даже не накрывшись одеялами. Старая служанка была уверена, что та ждала её возвращения, и это было лишним подтверждением того, что она приняла правильное решение.

– Нельзя оставить даже на полночи, – проворчала она под нос, но настроение у неё было хорошее. Вскоре вернулся Кхабж. Он сказал, что сделал всё, как она сказала. И хотя это стоило ей несколько золотых монет, с которыми она в другой ситуации ни за что бы ни рассталась, сейчас Хантра пожертвовала ими, чтобы избавиться от самой опасной проблемы, которая угрожает сердцу любой женщины. Тем самым, она хотела спасти свою племянницу от нечаянной глупости, а вместе с этим и её жизнь.

Спасительный источник

Лаций оставил Варгонта у тропы, а сам, отсчитав нужное количество шагов, стал искать хоть какие-то признаки травы. Под ногами были одни колючки. Но луна светила ярко, и он не прекращал поиски. Странное, суховатое растение без листьев и цветков, с одним длинным, корявым стеблем оказалось на пятьдесят шагов дальше, чем говорила девушка. Варгонта медленно подтащили, когда Лаций уже разрыл песок и докопался до мокрой глины. Его положили на землю, и Атилла с Икадионом стали помогать отгребать песок дальше. Скоро Лаций почувствовал, что в одном месте из глины маленькими толчками выходит прохладная вода. Он расширил отверстие и сделал несколько глотков, припав губами прямо к глине. Потом набрал в ладони воды и поднёс к губам Варгонта. Тот опустошил их за два глотка. На вкус вода была мягкой и чистой, без горького привкуса. Икадион и Атилла тоже пили без остановки, тяжело дыша и иногда кашляя, когда вода попадала им в нос. Лаций стал промывать Варгонту раны. Тот, закусив губу, молчал и только тяжело дышал, когда тот неосторожным движением разрывал запёкшуюся корку. Атилла и Икадион расчистили источник ещё больше и стали плескать воду на тело. Разгорячённые тела с благодарностью впитывали влагу, зная, что такого случая им больше не представится.

– Благодарю тебя, Теллура5, – пробормотал Лаций с искренним благоговением. – Я принесу тебе жертву, как только смогу.

Пора было возвращаться, но они никак не могли оторваться от липкой лужи, в которую превратился крошечный родник. Наконец, Атилла вылил себе на голову несколько ладоней воды и пробормотал:

– Надо смыть с себя глину. Могут следы остаться.

Они стали обтираться ладонями, но ночью это оказалось бесполезным занятием – они ничего не видели.

– На дороге обваляемся в пыли, – наконец, сказал Лаций. Все согласились. Икадион с Атиллой подхватили Варгонта и потащили его обратно.

До своих камней они доплелись уже перед самым рассветом. Икадион с Атиллой ещё держали Варгонта на плечах, когда Лаций поднял руку и остановился.

– Ты что?! – тихо спросил Атилла. Лаций обернулся и приложил палец к губам. Потом протянул руку вперёд и прошептал:

На том месте, где он оставил их мешки, было что-то не так. Под ними кто-то лежал. Лаций подошёл поближе и замер. Солнце уже выглянуло из-за горизонта, и земли коснулись его первые лучи. Под пропитанными кровью мешками лежали мёртвые тела, исколотые копьями и мечами. На животе у каждого из них лежала отрубленная голова. Лаций осмотрелся. Рядом никого не было. Шагах в десяти выше безмятежным сном спал слепой Павел Домициан. Но когда они уходили, его здесь не было. Лаций вернулся к товарищам и тихо сказал:

– Не знаю, – ему всё это не нравилось. Теперь послание богов в виде девушки выглядело для него совсем по-другому. – Скажем, что спали внизу и ничего не слышали. Надо разбудить Павла Цэкуса6. Его тут не было. Значит, пришёл после нас.

– Не буди! Лучше не надо, – остановил его Атилла. – Ты не накрывал их мешками?

– Значит, сами накрылись. Нам лучше помолчать. Посмотрим со стороны.

– Ты прав. Пойдём, обойдём камни. Ляжем с Павлом рядом, скажем, что тоже спали. А ему надо смазать раны, – кивнул он на Варгонта

– Пойдём, – они отошли за валуны, и Лаций достал свёрток. Каково же было его удивление, когда прямо под ноги ему упал чёрный узкий нож, сделанный в Антиохии Хабрутом. Опешив, он поднял взгляд на товарищей, но те были заняты Варгонтом. Нож был длиной в две ладони, и он не знал, как его спрятать. Единственный выход – привязать под туникой к бёдрам тем платком, в котором его сюда принесли. Лаций быстро завернул лезвие и засунул его по руку. Затем вернулся к Варгонту. Увидев вопросительные взгляды Икадиона и Атиллы, он поднял глаза к небу и сказал:

– Видимо, мы ещё нужны богам, раз они посылают нам такие знаки. Вот, это я нашёл это вчера на верблюде, когда срывал мешки. Наверное, кто-то забыл это масло там…

Атилла с Икадионом удивлённо переглянулись, а Варгонт неодобрительно покачал головой и прошептал:

– Где они были раньше, когда мы просили их о помощи? – но на этот вопрос никто ему не ответил.

Скоро парфяне разбудили всех пленных и стали связывать для перехода. Но среди пленных уже стали ходить слухи о ночном убийстве.

– Что там было? – тихо спросил Лаций Атиллу, когда их поставили друг за другом.

– Говорят, подошли трое. Забили копьями. Потом отрубили головы. Что-то гавкали на своём языке.

– А что ещё? – ответил тот со злостью. – Музыки и танцев не было. Жертвенных песен – тоже. Быстро всё произошло – раз, раз и готово. Я, вот, думаю, а если бы там был я…

– За что их убили? – не ответив на его вопрос, спросил он.

– Не знаю. Наверное, для забавы. Как на прошлые иды. Помнишь Никара?

– Да, помню, – Лаций опустил голову. Молодого римлянина привязали к двум лошадям и заставляли бежать, перепрыгивая через копья и мечи, воткнутые в землю. В конце концов от его тела ничего не осталось, одни только куски кожи и мяса, свисающие с оголённых костей. Его тогда тоже вытащили из крайних рядов.

– А вы, что, не слышали? – спросил кто-то сбоку. Лаций покачал головой и пожал плечами:

– Может, их убили, чтобы не заразиться? Чёрная смерть – страшная болезнь.

– Чёрная смерть? Тогда точно за это! – согласился он. – В Галлии мы оставили пол-легиона. Пришлось их всех сжечь.

– О-о… Я тоже знаю. Чёрная смерть. Страшная штука, – согласился кто-то из римлян.

Лаций только кивнул в ответ. Ему не хотелось продолжать разговор. Слишком много вопросов было в голове, на которые даже боги в этот момент, наверное, не смогли бы дать ответ. И самый главный был о девушке: «Неужели это она приказала убить их после того, как ушла?» Нет, этого не могло быть. Тогда бы их поймали у родника. Зачем было ждать у камней? Хотя, она могла испугаться и вернуться, чтобы убить всех, кто мог её видеть. Почему бы и нет? Это тоже был знак богов. В эту ночь знаков было слишком много, и надо было ещё раз всё хорошо обдумать. Боги никогда просто так не посылали ему такие знамения раньше. Значит, они о чём-то его предупреждали. Но о чём? Лаций так и не смог избавиться от этих мыслей до вечера. День выдался таким же жарким, как и предыдущий, но родника рядом уже не было. Перед закатом им снова дали только хлеб, забыв принести остатки из котлов. Потом принесли грязную воду, которую они вчетвером решили не пить. К вечеру у многих начались вздутия живота и страшные боли. Утром половина из тех, кто пил воду, не смогли подняться с земли, а недовольные парфяне долго ходили между рядами, разрубая мечами верёвки, связывавшие мертвецов с живыми.

Заира узнаёт о смерти римлян

Заира спала всю ночь крепко и спокойно. Проснувшись утром, она дождалась, пока рабыни соберут вещи, и ещё некоторое время дремала в мерно раскачивающейся повозке, пока солнце не раскалило её настолько, что пришлось приподнимать края, хотя это не сильно спасало от раскалённого воздуха. В соседней повозке постанывала Лейла, у которой всё время болела голова. Служанки Заиры были рады, что их госпожа не требует от них всяческих глупостей, которыми славились наложницы Сурены: она не заставляла постоянно поливать ей ноги и руки водой, обмахивать небольшими опахалами или просто идти рядом с повозкой под палящим солнцем и улыбаться, чтобы ей не было скучно. В остальной части гарема всё так и происходило, и некоторые рабыни не выдерживали жары, падая в обморок. К вечеру все так сильно уставали, что еле двигались. Жёны Сурены во время таких переходов старались не общаться. Все слухи доходили к ним через рабынь и служанок, и главное для них в это трудное время было не заболеть и не стать источником каких-нибудь сплетен.

Дорога была широкая, и все повозки ехали рядом. Неугомонная Коринтия что-то рассказывала Лейле, которая еле дышала и даже не притворялась, что слушает её. Заира не собиралась подслушивать их разговоры, но та говорила так громко, что до неё доносилось каждое слово.

– Вчера у Силлака умерли десять и ещё десять. Плохую воду давали. Сам Бахтияр ругался. Его не было, вот они и не привезли им воду. Согадаю, начальнику стражи, тоже досталось. Но римлян всё равно ещё много. Поэтому денег от них тоже будет много. Даже Кхабжу и другим евнухам достанется. Ему сам Сурена пообещал. Представляешь?

– О-о… – доносилось из угла, где лежала Лейла. Ей было очень плохо, но помочь было нечем. А Коринтия продолжала трещать дальше:

– Да, так вот!.. Ещё говорят, что римляне стащили с верблюдов мешки, чтобы ночью накрываться. Ну, это когда верблюды рядом были. Представляешь? И никто этого не заметил. Много мешков украли. Ты слышишь? – девушка, к которой обращались эти слова, ничего не ответила. Заира невольно приподняла голову и напрягла слух. Сердце в груди учащённо забилось, и она почувствовала, как к лицу прилила кровь. Хорошо, что старая Хантра лежала у самого края повозки и не слышала этих слов. В надежде на слабый ветерок та отчаянно хватала полураскрытым ртом воздух, не глядя на племянницу. Коринтия тем временем продолжала: – Так вот, а Кхабж узнал об этом и пошёл туда ночью. Нашёл воров и отрубил им головы. Представляешь? Говорят, он им головы на мешок положил, чтобы остальные утром увидели. Смешно, да? И я так говорю. Очень смешно. Я бы не додумалась… Они проснулись, смотрят: а там голова! Ой, ужас, даже самой смешно!

Коринтия перескочила на другую тему и ещё долго что-то радостно рассказывала в пустоту, но её по-прежнему никто не слушал. Заиру так и подмывало спросить Хантру о том, что произошло. Но интуиция подсказывала, что сейчас этого делать не стоит. Ведь если Кхабж убил этого римлянина, то к жизни его уже не вернёшь. Но ведь она разговаривала с ним у костра и точно знала, что там произошло. Сердце страдало и не верило, что высокий бородатый римлянин погиб, заставляя её мучиться сомнениями и надеждой: «А вдруг он спасся? Вдруг в это время он был у родника, а не там? Вдруг это убили не его?» Потом возникли более неприятные вопросы: «Почему Хантра обманула её? Куда она ходила ночью? Неужели это она всё подстроила?» Заира сидела, поджав под себя ноги, и не знала, что делать. Душа страдала, но она ничего не могла изменить и понимала, что пока ей лучше молчать и ждать. Ждать, пока не представится случай узнать всё самой.

Разговор с отцом

Два дня Заира пыталась найти способ вырваться из шатра, чтобы хоть краем глаза увидеть пленных. Однажды ей даже удалось уговорить Кхабжа пойти посмотреть на выступление комедиантов и гетер после очередной удачной охоты Пакора. Обеспокоенный странным поведением дочери, Абгар пришёл к ней в шатёр, чтобы поговорить об этом. Парфяне снова веселились, и в лагере царила радостная суета, которая обычно предшествовала обильному чревоугодию. В такие дни даже пленным доставались роскошные остатки еды с большими кусками мяса на костях.

Абгар не пошёл на пир и сказал Сурене, что хочет навестить дочь. Тот милостиво согласился.

– Отец, отец! Какое счастье, что ты остался с нами и не уехал домой, – бросилась ему на шею Заира, когда он вошёл. Тот внимательно посмотрел на неё, но не увидел в глазах дочери ни тени притворства. Заира действительно была счастлива, потому что, наконец-то, смогла придумать, как ей узнать о римлянах. Накануне судьба послала ей помощь в виде гадалки, которая жила с гетерами и по руке предсказывала судьбу. Хантра хотела прогнать старую нищенку, но Заира так умоляла её погадать, что та, в конце концов, согласилась. Улыбаясь гнилыми зубами и хитро глядя на девушку, гадалка спросила:

– Может, тебе ещё что-то рассказать? Вижу по глазам, ты много хочешь знать.

– Как тебя зовут? – бросив осторожный взгляд в сторону тётушки, спросила Заира.

– Я – Медея из Ашшура. Меня тут все знают, – она засунула в рот мелкую монету, которую Заира незаметно сунула ей в руку, и хитро подмигнула. Девушка запомнила имя гадалки и решила прибегнуть к её помощи при первой возможности. Именно поэтому она так радовалась приходу отца, надеясь, что тот разрешит пускать гадалку в шатёр.

– Счастье не в веселье, радость моя, – тихо произнёс он. – Счастье в том, что ты жива и здорова и что Сурена держит своё слово. А царь Ород пока ещё очень далеко.

– Отец, отец, не говори мне такие слова. Пожалуйста! – горячо зашептала Заира, и старый кочевник с болью в сердце понял, что все его слова о предосторожности для неё ничего не значат. – Даже если царь Ород приедет и заберёт меня в гарем, мы ведь будем с тобой видеться? Да? Я стану его любимой женой, и ты сможешь тогда веселиться вместе с нами на пирах!

– Ты ещё слишком молода, Заира. Любимые жёны чаще всего исчезают в реках Тигра и Евфрата, а их место занимают умные жёны. Они почему-то не всегда красивые.

– Отец, перестань. Я многому уже научилась и знаю, как вести себя в гареме. Главное – это родить царю Ороду сына.

– Помни, что у него уже есть сыновья. И довольно взрослые. И их матери не захотят уступать тебе место.

– Мы оба старые. И повидали в жизни немало, – ответил отец.

– Но сейчас ведь самое время веселиться! – воскликнула Заира. – Римляне проиграли. Сурена победил. Столько рабов будет продано! Ты станешь богатым, Сурена – тоже.

– Он и так богат, как царь. Его род очень богат. Но он ценит не золото, а ум. В этом его богатство… и опасность.

– Отец, он мне так нравится. Всё время весёлый, улыбается. У него такие красивые глаза. А как смешно он красит себе брови! – Заира прыснула в рукав, а Хантра с испугом оглянулась, шлёпнув её по плечу.

– Ты что, совсем с ума сошла? Думай, что говоришь!

– А что тут такого? – с наигранной обидой отдёрнула плечо девушка. – Он очень красивый и сильный. Только иногда смешной, – она снова тихонько захихикала, а старая служанка неодобрительно покачала головой. С того момента, как тётка обманула её, Заира старалась не напоминать ей о римлянах и теперь болтала без умолку, чтобы показаться ветреной девушкой, которой нравится знаменитый Сурена.

– Я не могу так часто веселиться, дочка, – постарался уклониться от ответа Абгар.

– Сколько тебя знаю, ты всегда так говоришь. Даже мама плакала, говоря, что ты редко улыбаешься. Почему ты не веселишься, отец?

– Я думаю о рабах. Их надо кормить и лечить, тогда я смогу получить за них больше денег. А делать это в пустыне нелегко. Ты видишь, что Силлак и его воины не дают рабам есть. Это плохо.

– Рабы всё равно умирают, и ты ничего не сможешь для них сделать.

– Подожди… Заира, я уже стар. А ты очень молода. Мне бы не хотелось увидеть твоё будущее, тающим в ночи ещё до того, как сядет солнце моей жизни.

– Отец, зачем ты так? Всё будет хорошо, – она расстроилась, уловив в голосе отца грустную интонацию.

– Будущее не кажется мне безоблачным, – задумчиво протянул Абгар.

– Поэтому ты остался с нами? – тоскливо спросила Заира. При всей своей кажущейся весёлости и наивности она унаследовала от отца его ум и проницательность и теперь чувствовала, что тот неспроста сопровождает её в Ктесифон. У неё закралось подозрение, что Хантра могла рассказать ему о двух римлянах.

– Я связан с Суреной, как стреноженный у родника конь. Звезда Сурены слишком ярко засияла на небосклоне Парфии. И не только Парфии. Такие тяжёлые звёзды долго в небе не висят. В конце лета они падают по всему небу целыми стаями, как сбитые на лету птицы. Но, падая, они тянут за собой и остальных. В основном, тех, кто поближе, – Заира вздохнула, услышав эти слова. В них не было намёка на её поведение.

– Тогда будь подальше от него, – нахмурив брови, сказала она.

– Так далеко, как надо, я уже быть не смогу. Я был с Суреной везде. Свет его побед лёг тяжким бременем и на мои плечи. Кто знает победителя, тот знает и его врагов. Поэтому я опасаюсь стать слишком близким другом Сурены.

– Отец, я за тебя боюсь. Но у тебя пока нет другого выхода, – она обняла его за плечи. Старая служанка у входа покачала головой и тяжело вздохнула.

– Нет, дочка. Остаётся только быть рядом с тобой, если произойдёт что-то страшное.

– Не пугай меня. Сегодня такой весёлый день. Ты видел, как танцуют и поют гетеры в конце войска? Сурена разрешил мне послушать их с Кхабжем.

– Хантра говорила мне, что ты выходила сегодня из повозки несколько раз. Их песни не для твоих ушей, – вздохнул старый араб.

– Отец, я уже не маленькая. Мне тоже интересно, как живут эти женщины.

– Плохо живут. Не дай бог тебе когда-либо это узнать, – пробормотал Абгар.

– Ладно, ладно, не ворчи. Вот, лучше съешь фрукты со мной. А у Сурены появилась новая любимая наложница. Ты знаешь? – быстро перевела она разговор на другую тему.

– Нет, – удивился Абгар. – Я же воин, а не евнух.

– Её зовут Коринтия, слышал? Она нравится Сурене больше Лейлы. До сражения с римлянами Лейла была у него любимой. А потом семя Сурены раздуло ей живот, и Коринтия заменила её в шатре визиря, – Заира трещала без умолку, стараясь успеть рассказать отцу всё, что узнала за последнее время, а старая Хантра за её спиной недовольно сопела, не решаясь прервать девушку в присутствии отца.

Ближе к полночи Абгар встал и попрощался с дочерью и сестрой. Его сердце было спокойно: он понял, что дочь устала сидеть со старой служанкой и решила немного повеселиться. После той жизни, которой она жила в родной Эдессе, трудно было сразу привыкнуть к шатрам и повозкам гарема. Но пока он ничего опасного в этом не видел. Время всё должно было расставить на свои места.

Воины в лагере продолжали веселиться и кричать, но старая Хантра устала и легла спать. Заира дождалась, когда из её угла стал доноситься громкий храп, и подошла к стражнику. Тот с радостью зажал в ладони серебряную монету и сразу же побежал к гетерам за гадалкой Медеей из Ашшура.

Гай Пакциан в роли Марка Красса

Парфяне радовались, когда им удавалось найти какое-нибудь развлечение. Особенно, если оно унижало римлян. Пользуясь благосклонностью Сурены, воины Силлака развлекались, как могли. При этом они не забывали славить Сурену, который сумел разгадать коварные планы жадного Красса и обхитрил его. Когда жара спадала, некоторые из них подъезжали к вереницам пленников и начинали обзывать их.

– Эй, смотри, а что это такие страшные воины идут без полководца? – с насмешкой спросил один из сотников своих лучников. – Надо бы им найти императора, чтобы вёл их вперёд!

– Да, только надо найти такого, как Красс, – ответил другой. – Такого же старого и глупого. Пусть ведёт их за золотом Парфии! Вон и лошадь ему готова! – он кивнул в сторону вяло плетущегося в обозе осла.

– Ха-ха-ха! – засмеялись остальные всадники. – Сейчас найдём нового Красса! Гей-эй-эй! – они застучали пятками по бокам лошадей и с криками разлетелись в разные стороны. Через какое-то время к сотнику притащили пятерых пленных, которые были чем-то похожи на Красса.

– Нет, эти все какие-то страшные, – брезгливо отмахнулся тот. – А вот этот, пожалуй, подойдёт! – он с радостью показал на сухого, сморщенного римлянина с седыми волосами и лицом, действительно похожим на бывшего римского консула. – Эй, ты! – позвал его сотник. Римлянин поднял голову. – Как тебя зовут? Не Марк Красс, случайно?

– Будешь Марком Крассом. Понял? Забудь своё имя! Теперь ты Марк Красс! О-хо-хо! Как похож! – загоготал сотник. – Давай, сажай его на осла! Сажай! И шлем ему найдите! С красным плащом. Быстрее!

Пока Гая Пакциана наряжали римским императором, Сурена наблюдал за этим действом, лениво лёжа в повозке. Затея ему понравилась, и он приказал позвать к нему сотника. Тот сразу же прискакал и пал перед ним ниц. Визирь поморщился от такого чрезмерного проявления верности.

– Слушаю тебя, победитель римлян! – громко выкрикнул он.

– Сотник Адиль, ну что же ты так обижаешь великого римского императора? – с насмешкой произнёс Сурена. Сотник почувствовал эту интонацию, и в его глазах промелькнули искорки озорства. Он поднял голову и спросил:

– Посадить его на верблюда, визирь? Чтобы был выше?

– Нет, не надо. Ты совсем не знаешь, что знатные римляне просто так не ходят. За ними везде ходят рабы. Рабы их одевают, раздевают, кормят и укладывают спать. А императора у римлян охраняют ликторы. Пять личных охранников с розгами и топорами. Они разгоняют этими розгами врагов императора. Чтобы его случайно не обидели, – после этих слов сотник Адиль заржал диким хохотом, но осёкся, увидев, что остальные придворные хихикают намного тише. Сурена продолжил: – Если бы у римлян не было рабов, то, может быть, они и сражаться научились. Так что, делай всё, как надо. Найди императору пять ликторов, дай им большие кошельки с золотом, и пусть насадят на копья головы других рабов, чтобы помнили, как надо воевать.

– С радостью, великий победитель римлян! – вскочил на ноги Адиль.

Вскоре во главе колонны пленных появился осёл, на котором сидел Гай Пакциан. В красном рваном плаще он был невероятно похож на Марка Красса. На голове у него болтался большой шлем. Губы несчастного дрожали, а в глазах застыли слёзы. За ним обречённо плелись пять связанных между собой пленников. У каждого к поясу были пристёгнуты большие кожаные мешки для воды, но парфяне набили туда песок. В руках они держали длинные палки с насаженными на них головами своих товарищей. Тех обезглавили прямо здесь, выхватив из толпы, как всегда, крайних, и тяжёлые капли крови ещё долго падали на горячий песок и босые ноги «ликторов». Сотник Адиль постоянно смеялся и радовался этой шутке. Сурена тоже был доволен и улыбался.

Парфяне так были увлечены этим развлечением, что ещё долго ехали за ослом Гая Пакциана, издеваясь и придумывая разные шутки. Римляне невольно бросали взгляды в ту сторону, не зная, чего ещё можно ожидать от них после такого поступка. Поэтому никто не заметил, как с другой стороны к колонне пленников приблизилась какая-то старая нищенка и о чём-то спросила одного из римлян. Тот сначала не понял, но потом закивал головой и указал в сторону Лация и Варгонта. Она внимательно посмотрела на них, как бы стараясь запомнить лица, и отстала. Лаций и Варгонт шли друг за другом с противоположной стороны, низко опустив головы, и не смотрели в ту сторону, где стояла старая женщина. Их взгляды были прикованы к обрубленным верёвкам со свежими следами крови – парфяне убили тех, кто шёл рядом с ними, и в этот день они тоже могли оказаться на месте обезглавленных товарищей.

Помощь загадочной Лейлы

Ночью парфяне посадили Гая Пакциана у костра, а пятерых ликторов заставили охранять его, воткнув в землю палки с головами. Шум и крики разносились почти до утра, и Лаций с Варгонтом видели, как Сурена сам бросал объедки в огонь, а его стража заставляла несчастных «ликторов» доставать их из огня голыми руками.

Когда пленным принесли еду, Лаций встал, чтобы успеть принести хоть что-то из той гнили, которую в этот момент парфяне вываливали прямо на землю. Икадиона и Атиллу связали с другими пленными, и в этот день он их ещё не видел. Римляне рванулись к еде, дёргая друг друга за верёвки, толкаясь, ругаясь и падая. Варгонт тоже встал.

– Останься, я сам, – сказал он, сдвинув верёвки вверх и растирая кисти.

– Я уже могу ходить, – улыбнулся друг. – Просто дёргаться не хочу. Чтобы кожа не рвалась. Смотри, я уже могу так, – он развёл руки в стороны, насколько позволяла верёвка. Лаций покачал головой. Они оба сильно похудели и обросли волосами, как кочевники. Знойное солнце над головой высушило кожу. Язык прилипал к гортани и не шевелился. Лаций уже смирился с постоянной сухостью во рту и пронзительным чувством голода – он готов был съесть любого шакала или ворона, если бы тот попался ему в руки. Но здесь им не попадались даже ящерицы. А скорпионов он есть боялся.

Посмотрев в сторону толпы, Лаций почувствовал, что им движет только голод. В голове было полное отупение. Она болталась из стороны в сторону, как фляга с водой, мысли перетекали из одной половины в другую, но он за ними уже не следил. Иногда ему казалось, что они просто умерли и гниют в голове, как брошенные на поле боя трупы. Думать было мучительно больно. И только редкие минуты обгладывания костей и хрящей ещё доставляли ему какое-то удовольствие. Да и то – животное.

– Ла-ций! – донёсся до него тихий, но настойчивый голос. Он повернулся к Варгонту.

– Что? – в голове по-прежнему было пусто. – Ты что, Варгонт…

– Нет, – друг покачал головой и снова лёг на землю. «Может, меня уже зовут боги?» – подумал Лаций.

– Ла-ций! – снова раздался тот же голос. Нет, это были не боги. Даже Варгонт услышал этот звук и приподнял голову. Лаций повернулся на звук. Шагах в двадцати стояла, полусогнувшись, старая гадалка и махала ему рукой. Он посмотрел на Варгонта, потом снова на старуху. Та не исчезла. Только настойчивей замахала рукой. Он ещё раз оглянулся и направился к сгорбленной фигуре в рваных цветных тряпках. Когда до неё оставалось несколько шагов, старуха что-то залопотала и замахала сразу двумя руками. Лаций остановился. Прямо перед ним на земле лежали лепёшки и сыр. Он несколько раз моргнул, не веря своим глазам. Потом поднял взгляд на старуху.

– Ла-ций, – снова произнесла она и ткнула рукой в его сторону. Потом повернулась и махнула рукой в сторону парфянских шатров: – Лейла.

– Лейла, – повторил за ней Лаций, и до него постепенно стало доходить, откуда появилась старая гадалка.

– Лаций, Лейла, – повторила та и заковыляла обратно на стоянку, чтобы её никто не заметил. Легкий порыв ветра поднял вдруг пыль, и он поспешил подхватить еду с земли. Варгонт какое-то время смотрел на него удивлённым взглядом, но потом пришёл в себя и тихо спросил:

Ещё совсем недавно Лаций не мог проглотить слюну, и ему казалось, что сухие лепёшки должны были застрять в горле, но этого не произошло. Они быстро миновали рот и сразу оказались в животе. Сыр он вообще не заметил. Пленные ещё не успели разойтись по склону после дележа отбросов, а Лаций с Варгонтом уже с тоской смотрели на то место, где ещё совсем недавно лежала еда.

– Отряхнись! – сказал он Варгонту, показывая на бороду. – Крошки остались.

– Отряхнись! – проворчал тот. – Зажрался ты. Я бы эти крошки вместе с бородой съел, если бы мог, – Лаций ничего не ответил, только ещё раз провёл по щекам и губам. Там больше ничего не было.

Так продолжалось две недели: старая гадалка, которую он считал гетерой, приносила им по ночам еду, каждый раз повторяя два слова: «Лаций, Лейла», и потом уходила. Несколько раз там было мясо. Но однажды старуха принесла слишком много еды, и Лаций с Варгонтом решили оставить часть на следующий день. Варгонт уже пришёл в себя и даже стал шутить. Лаций хотел поделиться с Атиллой и Икадионом, которых видел в конце колонны, но Варгонт остановил его:

– Ты не дойдёшь! Увидят. Там много людей. Начнут спрашивать, – Варгонт смотрел ему прямо в глаза и в них была боль. – Мне не жаль хлеба, но кому-то всё равно не достанется. Старуху поймают, и всё, не видать еды. Лучше дождёмся, когда их к нам перекинут, – он замолчал, и Лаций понял, что Варгонт был прав. Но Парки всё же решили обрушить на них новые испытания.

Нелепая ошибка

Когда на следующий день всех пленных выгнали на дорогу, Лаций споткнулся, и у него из-под туники выскользнула лепёшка. Он поначалу даже не заметил этого. Потом прикоснулся рукой к животу и понял, что там пусто. Но было уже поздно. Весь ужас был в том, что лепёшка была замотана в половину платка Лейлы, в котором она принесла тогда масло. Лаций разорвал его, оставив одну половину для ножа.

Сзади раздались крики парфян, римляне остановились, и Лаций увидел, как какой-то пленный стоит на коленях и ест выпавшую у него лепёшку. Один из всадников спешился и толкнул его ногой. Недоеденный кусок выпал у того из рук, и римлянин завалился на бок. Платок оказался под ним. Парфянин присел и посмотрел на хлеб. В этот момент к нему подскакал сотник Адиль.

– Где ты это взял? – вкрадчиво спросил он у пленного.

– Ты плохой римлянин. Ты обманываешь меня. Кто дал ему это?! – громко спросил он. Все пленные отшатнулись. Верёвки натянулись, несколько человек, не удержавшись, упали в пыль. – Он будет медленно умирать, пока вы не скажете, кто дал ему хлеб! – грозно произнёс сотник и достал меч. Пленный задёргался, стараясь отползти от него, но верёвки не дали ему это сделать. Парфянин подошёл к лежащему на спине пленнику и воткнул ему меч в живот. Тот охнул и заскулил, подняв колени вверх. – Он может умереть быстро, а может и медленно. Скажите, кто дал ему хлеб?! – снова повторил сотник и стал поворачивать меч то в одну, то в другую сторону. Пленный орал от боли, не в силах ничего сделать. Он был весь в крови. Варгонт сжал верёвки в своих громадных кулаках, и у него от напряжения выступили на лбу вены.

– Я видел, как что-то выпало из повозки, – произнёс Лаций громко. – Впереди ехали большие повозки, – повторил он, увидев, как резко повернулся в его сторону сотник. – Оттуда что-то выпало. Вон там, – он кивнул в сторону умирающего товарища.

– Из повозки? – со злостью спросил парфянин. – Их какой повозки?

– Не знаю, – Лаций пожал плечами, стараясь выглядеть равнодушным. – Небольшая, накрытая…

– Выпало что-то? – переспросил сотник. Он повернулся к несчастному, который уже только хрипел и совсем не двигался. В глаза ему бросился край платка, который торчал у того из-под локтя. Он нагнулся и дёрнул его на себя. Платок выскользнул, подняв небольшое облачко пыли. Сотник посмотрел на платок, на лепёшку и на Лация. Потом встал и ткнул мечом умиравшему пленному прямо в горло. Тот булькнул и затих. Стоявший рядом всадник сразу же перерезал верёвки и прикрикнул на пленных. Огромная толпа заколыхалась из стороны в сторону и двинулась дальше. Сотник вскочил на лошадь и поехал вперёд. Проезжая мимо Лация, он внимательно посмотрел на него, но тот даже не повернулся в его сторону, с трудом переставляя ноги.

Этой ночью старуха не пришла. Лаций с Варгонтом долго не могли уснуть и ворочались с боку на бок, прислушиваясь к каждому шороху. Они не видели, что неподалёку лежал ещё один человек, который тоже не спал, думая об этом странном случае. Даже если бы сейчас его показали Лацию, он не смог бы узнать в нём прежнего легата Квинта Лабиена. Но это был именно он. И ему казалось, что теперь он нашёл способ, как отомстить им за все оскорбления.

Лаций и Варгонт больше ничего не слышали об этом платке и до самой столицы не знали, что с ним произошло. Сотник Адиль сообщил об этом случае начальнику стражи Согадаю, а тот – визирю. Сурена долго смотрел на грязную тряпку, в которую превратилась тонкая ткань, потом отпустил начальника стражи и позвал Кхабжа. Главный евнух не смог сразу сказать, чей это был платок. Поэтому Сурена не стал задавать больше вопросов и отложил его на время в сторону. Жизнь сама должна была расставить всё на свои места.

К счастью, для Лация и Варгонта это была их последняя голодная ночь. На следующий день мимо них снова проехала повозка с рабынями Сурены. В одной из них сидела его новая любимая наложница Коринтия. Будучи рабыней, она почему-то сама ненавидела рабов. Поэтому, увидев, как на неё смотрят римляне, она плюнула в них и расхохоталась. На её несчастье рядом шёл Варгонт. Он жестами показал ей, что бы сделал с ней, как с женщиной, если бы они оказались вместе. Евнух Кхабж избил его за это палкой, и уже окрепший Варгонт, стиснув зубы, вынужден был молчать и терпеть, иначе бы его сразу убили на месте.

Сурена посмеялся над гневом рабыни, которая сразу же поспешила ему пожаловаться.

– Разрежь его на части! – потребовала она. – Вырежи ему глаза и кишки, – Коринтия была вне себя от гнева. – Сделай из него ремни, которыми будешь бить рабов!

– Успокойся, это очень ценный раб. Смотри, он выжил. Его надо беречь… – Сурена от души радовался, наблюдая за ней. Глупая девушка вела себя как необъезженная дикая кобылица. Ему это нравилось. – Что ты хочешь, убить его сразу или видеть, как он каждый день стоит перед тобой на коленях? – спросил он.

– Увидеть, как стоит на коленях, а потом убить! – не думая, ответила наложница. Сурена покачал головой – страсть и глупость соседствовали в этой голове и совсем не мешали ей жить.

– Так не бывает. Надо выбрать что-то одно, – он позвал начальника стражи Согадая и приказал привести Варгонта и ещё десяток пленных. Согадай взял тех, кто стоял рядом с Варгонтом и пригнал их к Сурене. Визирь со смехом приказал им носить носилки Коринтии. С тех пор Варгонт, Лаций и ещё десять римлян стали возить её в носилках. Они умирали от жары и тяжести. Но зато теперь их стали кормили намного лучше, чем остальных. Так Парки сплели и расплели их судьбы на этом маленьком отрезке жизни.

Ночное купание наложниц и месть Варгонта

Прошёл ещё месяц. Когда их довели до Тигра, наступил конец августа. В лицо сразу повеяло свежестью и прохладой. Приближение к воде радовало всех – и парфян, и римлян. Говорили, что с этого места до столицы Парфии осталось не больше дня пути. Кочевники заставили пленных сделать у реки что-то похожее на загон для скота. В их поведении чувствовались суета и нервозность. Каждый день они с самого утра скакали вокруг стоянки, что-то кричали, спорили между собой, но самое главное – с этого момента всех пленных стали регулярно кормить. Лаций понял, что их готовят к продаже. Они ежедневно носили воду лошадям парфян, которые располагались на холме. Оттуда уже были видны высокие стены города – большого и красивого. Там находилась Селевкия, но римляне город не видели, потому что их держали за холмом в низине. Здесь река делала небольшой поворот, образуя небольшую песчаную косу. Вскоре у берега сделали небольшие деревянные мостики, с которых было бы удобно набирать воду и стирать одежду. Этой же ночью парфяне отобрали около ста пленных и отвели их в лагерь. Там уже были готовы небольшие крытые носилки, которые их по очереди заставили сносить вниз. Обычно их носили по четыре или восемь человек. В каждых носилках сидела наложница из гарема Сурены. Другие рабыни и служанки шли рядом. После того, как пленные спускали носилки вниз, их сразу же отправляли на другую сторону холма, где они сидели и ждали, пока их снова позовут, чтобы относить их обратно. Ждать приходилось долго, так что многие успевали даже заснуть.

В загоне римляне расположились, кто как мог. До воды было шагов двадцать-тридцать, но вечером там никто не оставался – оттуда тянуло холодом и сыростью. Спать возле реки было невозможно. Лаций подолгу держал руки в воде. Он упорно надеялся размочить верёвки и снять их хотя бы на ночь, чтобы не разрезать ножом. Место купания наложниц находилось за поворотом, как раз за холмом, где расположились парфяне. Оттуда слышались весёлые голоса женщин, купающихся под ночным небом. Варгонт сидел рядом и недовольно бурчал, проклиная тяжёлые носилки любимой наложницы Сурены. Он готов был принести жертву Нептуну и Вулкану, лишь бы те приковали к её ногам железную цепь и утащили под воду. Лаций пошутил и сказал, что можно подбросить ей дохлого скорпиона, и у Варгонта сразу же загорелись глаза.

На следующий день он перевернул вдоль берега десятки камней, пока, наконец, не нашёл одного живого. Но взять его с собой в лагерь парфян не получилось. Упрямец хотел подкинуть ей обязательно живого скорпиона, а не мёртвого. Полночи прошло в раздумьях, как донести его до носилок. Лаций долго спорил с ним, но Варгонт не сдавался, пока сам не понял, что у него ничего не получится. Подойдя к нему, друг посмотрел на его руки в воде и сел рядом.

– Ладно, я согласен. Давай задавим его, – со вздохом недовольства согласился Варгонт.

– Нет уж, дави сам, – Лацию не хотелось возиться со скорпионом. – У меня нет сандалий. Я голыми руками в яму не полезу.

– Тогда давай утопим! Сделаем канавку и зальём водой, – Варгонт уже начал рыть песок, но остановился, заметив выражение его лица. – Ты что? – спросил он.

– А как ты его туда подбросишь? – с хитрой усмешкой спросил Лаций.

– Когда принесём эту Фурию в носилках к реке, брошу за занавеску, – решительно заявил Варгонт.

– Не получится. Она заорёт, и тебя сразу убьют.

– Не убьют, – набычившись, мотнул головой он. – Кто носилки назад понесёт?

– Найдут, кто. Не неси чушь. Нас сразу убьют. И не только нас. Разрежут на кусочки всех, кто будет рядом, поверь, – Лаций назидательно покачал головой, и его другу оставалось только вздохнуть и замолчать. – Однако, – небрежно продолжил Лаций, как будто дело его совсем не касалось, – можно сделать и по-другому. Только надо поторопиться, потому что скоро придут часовые.

– Как? – Варгонт ожил и подполз на четвереньках ближе к воде.

– Не кричи, – понизил голос Лаций по привычке. Ему, наконец, удалось растянуть верёвку и он медленно вытащил из петли одну кисть, а затем – другую. После этого он помог освободиться Варгонту. Они некоторое время сидели молча, растирая руки.

– Хорошо… – с удовольствием протянул «гроза скорпионов». Лаций оглянулся и сказал ему:

– Эх, убежать бы сейчас!.. Да некуда. Против течения не поплывёшь.

– Лучше пока не думать об этом. Может, нас выкупят. Или обменяют. Такое часто бывало.

– Меня точно не выкупят, – категорично заявил Варгонт. – Некому. Я же не патриций. Так что убегу сам. Попозже. Приду в себя и убегу, точно!

– Ну, да! Как этот скорпион, – хмыкнул Лаций. – Он тоже думает, что убежит. Ладно, давай со скорпионом закончим, а то мне что-то не нравится вон тот, – он кивнул в сторону пленных. За последние два месяца жизнь научила его бояться всего, даже своих бывших товарищей. Он не видел, что самый ближний пленник лежит к ним спиной, но постоянно поворачивает голову, как будто прислушивается. Когда они перешли на шёпот, тот зашевелился и даже привстал на локте, но ему всё равно ничего не было слышно. Варгонт повернулся на шум и кинул в его сторону небольшой камень. Фигура растворилась в сумраке. Пока они рыли небольшой канал от реки до ямы, Лаций рассказал ему свой план, как напугать наложницу Сурены. – Только молчи! И не выходи из воды! Иначе нас убьют.

– Понял, понял, – недовольно пробурчал Варгонт. – Не буду шуметь и высовываться. Нас и так уже сто раз убивали. Давай, пускай воду, топи скорпиона…

Хантра болела уже два дня, у неё кружилась голова, ныли кости, и всё тело горело, как в огне. С утра ей стало лучше, и она даже смогла немного поесть. Когда после полудня Заира сказала ей, что Коринтия заболела и они могли бы пойти к реке вместо неё, старуха сначала отказалась, а затем, подумав, согласилась – она тоже устала лежать в шатре и хотела посидеть на берегу реки. Заира завидовала тому, как наложницы постоянно делились впечатлениями от купания в ночной реке, а ей оставалось только вздыхать и слушать, потому что у тётки были свои приметы на этот счёт. До свадьбы, как она говорила, под ночным небом нельзя появляться голой…

Когда, наконец, наступила ночь и стражники привели за ними пленных носильщиков, она радовалась, как ребёнок. Хантра устало забралась внутрь вместе с ней и плотно задёрнула занавески. Их отнесли чуть дальше, чем остальных наложниц. Коринтия всегда предпочитала купаться отдельно от всех, наивно думая, что её положение выше других, и ещё опасаясь, что её сглазят. Носилки тоже ставили подальше от воды, чтобы пламя не могло осветить то место, где она купалась. Так же пленные носильщики поступили и сейчас, остановившись за двадцать шагов до берега.

– Молчат. Наверное, их там внутри укачало, – тихо произнёс Икадион, которого Лаций попросил сходить вместо него. – Это всё ты виноват, – с усмешкой кивнул он Атилле, который стоял рядом, в недоумении глядя на старуху. Того, в свою очередь, попросил заменить его Варгонт.

– Я-то причём? – глупо пробасил тот. – Нёс, как нёс. Сейчас ещё нажалуется на нас. Пошли отсюда! Как бы головы не лишиться из-за этой старой дуры.

– Пошли. Вон, варвар машет. Идём! Надо будет потом Лацию рассказать, – согласился Икадион и поплёлся в сторону стражников, которые уже спешили собрать и пересчитать пленных. Он не заметил, как позади него шевельнулась занавеска и оттуда выглянула Заира.

– Лаций, – прошептала она. Это было единственное слово, которое она разобрала в их разговоре, но знакомой фигуры среди уходивших пленных не было. Старая Хантра взяла у стражника два длинных факела и подошла к воде. Здесь ей было легче. От воды веяло прохладой, но в теле всё ещё была слабость. Старуха передёрнула плечами и отошла назад, на сухое место, где песок переходил в твёрдую глину берега. Стражник воткнул там факелы и поднялся вверх за остальными. Хантра достала две подушки и толстую накидку. Постелив их на землю, она подошла к носилкам. Слабый свет огня еле доставал до занавесок, луна этой ночью спряталась за дымку облаков, и старуха, проклиная всё на свете, тыкалась в темноте в разные углы, стараясь найти длинную простыню.

– Тётушка, не надо, – недовольно сказала Заира, – я сама могу. Что тут снимать?

– Стой, молчи. Надо вот так сделать, – ответила та. Заире не терпелось уже окунуться в прохладную воду реки, но она была вынуждена ждать.

Старая служанка сделала всё по-своему. Она несколько раз обмотала вокруг неё тонкую простыню, заправив края под локтями, чтобы ничего не было видно. Но Заире в ней даже идти было трудно, не то что купаться. Когда Хантра, тяжело дыша, вернулась на своё место, фигура племянницы совсем слилась с тёмным пятном носилок, и она не заметила, как девушка скинула простыню и оставила её на берегу у самой воды. Старая служанка не волновалась – дочь Абгара с детства купалась в реке со своими подругами и умела отлично плавать. В этот момент Заира, зайдя по пояс в воду, с радостным выдохом присела вниз и закинула голову назад. Её тётка тоже с удовольствием потянулась и откинулась на подушки. Небо было чёрным и непроглядным, кое-где в разрывы облаков проглядывали звёзды и тепло неостывшей земли приятно обволакивало уставшее от болезни тело, постепенно успокаивая его и погружая в сонную дремоту.

Скорпион в носилках и Лейла в воде

Пленные вернулись в загон на другой стороне холма, и Икадион пошёл искать Лация, чтобы рассказать ему про старуху, которая оказалась хуже наложницы Сурены. Она так замучила их своими остановками и криками, что все были рады, когда их вернули обратно. Кто-то сказал, что их видели с Варгонтом у воды.

– Эй, Лаций! – окликнул Икадион стоявшего у воды человека. – Ты представляешь, что мы видели… – он осёкся, увидев, что это был другой человек. – Ты Лация не видел? – спросил он его.

– Нет, – как-то резко и нервно ответил пленный.

– Нет, – снова быстро произнёс тот. Икадион присмотрелся.

– Лабиен, это ты, что ли? – с недоумением спросил он. Этого легата он хорошо помнил, потому что тот хотел ускакать вместе с Эгнатием Аврелием, но его лошадь сломала ногу. Он как раз помогал ему потом добраться до ближайшей телеги, так как легат упал и сильно ударился.

– Что тебе надо? – вместо ответа недовольно просил тот.

– Ты, что, заболел? – Икадион чувствовал, что Лабиен ведёт себя странно, но не понимал, почему.

– Всё нормально, – наконец, ответил тот спокойным голосом. – Ты что-то хотел от меня? – по-прежнему, не поднимая головы, спросил он.

– Нет, ничего, – Икадион пожал плечами и вытер нос связанными руками. Посмотрев на Лабиена в последний раз, он развернулся и пошёл к своим товарищам. Скоро должны были принести еду, и он не хотел опаздывать. Им с Атиллой досталось много хлеба и две кости. Они поделились со слепым певцом и сытые завалились спать. На следующее утро Икадион окончательно позабыл о своей странной встрече с Лабиеном и не вспомнил даже когда встретился с Лацием.

Лаций снял то, что осталось от туники, и оглянулся, чтобы найти камень. Ему показалось, что он снова увидел сзади какое-то движение. Подумав, он спрятал нож, верёвки, обе туники и половину платка Лейлы в разные места. Затем вернулся к стоявшему в воде Варгонту.

Они опустились по шею и направились в сторону поворота за холмом. Лёгкое течение подталкивало их в спину. До поворота было недалеко, но всё же они не ожидали, что носилки Коринтии окажутся так близко. В тусклом свете двух факелов были видны только две ручки – они торчали из темноты, как два обрубленных копья. Лаций вдруг схватил Варгонта за руку и остановился. Тот медленно повернул к нему голову. В воде кто-то был. Лаций кивнул в ту сторону, и Варгонт кивком подтвердил, что тоже заметил. Если это купалась любовница Сурены, то её можно было обойти вдоль берега. Приблизившись к отмели, они почти ползли по дну, толкаясь руками и ногами. Стараясь двигаться медленно, Лаций смотрел то на купальщицу, то на берег. Варгонт так и не научился хорошо плавать, поэтому им пришлось передвигаться очень медленно.

На берегу почему-то не было видно ни рабынь, ни стражников. Лаций решил, что самовлюблённая наложница отправила их подальше. Обычно служанки сидели выше на берегу под факелами, но сейчас там была видна тень только одной женщины. Она неподвижно лежала возле двух факелов и, казалось, спала. Лаций повернул голову и увидел, что наложница Сурены тоже лежит спиной на воде и смотрит в небо. Она отплыла от берега шагов на двадцать и вряд ли видела, что происходит у самой кромки воды. Он с облегчением вздохнул и показал Варгонту на уши. Тот кивнул. Они оба были уверены, что там плавала злая и визгливая Коринтия, поэтому Варгонт старался двигаться очень тихо. Так как служанок не было, ситуация изменилась. Теперь можно не бросать скорпиона на накидку, надеясь на удачу, а спокойно выползти и положить его сверху, наверняка. Варгонт улыбнулся и показал ему на факелы и носилки. Лаций опешил, поняв намёк друга. Он приблизился и еле слышно спросил:

– Да, – беззвучно ответил Варгонт. Носилки загораживали их от факелов, поэтому лежавший там человек их не видел, и Лаций согласился. Они подплыли к берегу вплотную. До носилок оставалось совсем немного. Лаций показал Варгонту, что останется в воде, чтобы предупредить его, если наложница захочет выйти. До неё было шагов пятнадцать, она купалась чуть ниже того места, где были носилки, не заметив, что течение снесло её немного вниз. Варгонт хитро прищурился и медленно пополз на берег.

Заира радовалась ласке воды, наслаждаясь приятной прохладой, и воображение рисовало ей радужные картины будущего, где всё было красиво и хорошо. Она переворачивалась со спины на живот, ныряла и долго плыла под водой, истосковавшись по свободе движений, которой не было в походной тележке. Вверху тускло мерцали звёзды, слабые тени от факелов остались позади на берегу, и она даже не подозревала, что совсем рядом за ней наблюдает пара внимательных глаз. Набрав воздуха, Заира нырнула поглубже, направляясь к берегу. Проплыв под водой около десяти шагов, она медленно вынырнула и откинула волосы назад. Открыв глаза, она от неожиданности чуть не вскрикнула. Прямо перед ней было лицо того самого римлянина, которому она приносила масло и наконечник копья. Его большие, неподвижно застывшие глаза смотрели на неё с таким изумлением и восхищением, что она растерялась и несколько мгновений не знала, что делать. Потом, когда Заира поняла, что стоит по пояс в воде с поднятыми вверх руками, кровь ударила ей в голову и она резко опустилась вниз. Вода показалась ей горячей.

– Лейла, – одними губами прошептал Лаций. Она молчала, не зная, что сказать. На берегу тёмным пятном виднелась неподвижная фигура тётки. Похоже, она заснула после тяжёлого дня и длительных приступов тошноты. Заира посмотрела на холм и поняла, что римлянин приплыл из-за поворота. Сердце бешено стучало у неё в груди, руки и ноги не слушались, и она не могла ни плыть, ни идти. Лаций заметил это и улыбнулся. Затем приложил палец к губам и тихо прошептал: – Ты красивая. Очень.

Она увидела его руку и протянула свою. Лаций положил её ладонь себе на грудь, и Заира почувствовала, как быстро стучит его сердце. Потом он покачал головой и отпустил её, оглянувшись несколько раз на берег. Наверное, он боялся стражников и тётушки… Заира чувствовала, что у неё всё плывёт перед глазами и в ушах стоит тихий гул. Поэтому она не видела и не слышала, как со стороны носилок появилась невысокая коренастая фигура второго римлянина и он неслышно опустился в воду. Она видела только лицо большого римлянина. Но вот оно стало удаляться, пока не растаяло в темноте. Ночь была тёмная, и уже в нескольких шагах ничего не было видно. Заира долго смотрела перед собой, пока, наконец, не пришла в себя и смогла нормально дышать. Она села на песок и откинула голову назад. Невидимые облака ненадолго разошлись, и огромное чёрное небо было теперь всё усеяно яркими звёздами. Казалось, они улыбались и радостно кивали ей. Непонятное новое чувство, как неоперившийся пушистый птенец, нежно пошевелилось в глубине её юной души, и Заира впервые в жизни почувствовала, что стала старше и у неё появилась своя тайна.

Варгонт дошёл до края воды и медленно выполз на берег. Касаясь песка руками, он добрался до носилок и забросил туда мёртвого скорпиона. Обратный путь до воды занял у него чуть больше времени. Он пятился, стараясь всё время смотреть на неподвижное тело между двух факелов, и не оглядывался назад. Ступив в воду, он опустился на колени и лёг на живот. Затем оттолкнулся руками от песка. Только когда вода коснулась его подбородка, он свободно вздохнул и повернулся к Лацию. Тот был совсем рядом.

– Ты где? – раздался на берегу чей-то хриплый голос, и Варгонт, сделав глубокий вдох, тихо опустился под воду. Там он стал пятиться потихоньку назад. Старая Хантра привстала на локте и позвала чуть громче: – Заира, ты слышишь? – она хотела подняться, но охнула и схватилась за спину. Острая боль снова напомнила о старой болезни. До воды донеслись её злые ругательства.

– Да, тётушка. Я здесь, – ответила Заира. Эти слова были сказаны таким сладким голосом и с таким наслаждением, что старая служанка невольно позавидовала своей племяннице.

Выпрямившись, она с трудом подошла к носилкам, постояла немного, держась за край, и поплелась к берегу. Когда Хантра приблизилась к тому месту, где буквально несколько мгновений назад исчезла голова Варгонта, она заметила в воде фигуру Заиры. Сделав последний гребок, девушка встала на ноги. Вода доходила ей до колен, тусклые отблески факелов переливались на мокром теле красновато-жёлтыми бликами и, благодаря им, она была похожа на вышедшую из воды речную богиню.

– Вода такая тёплая и мягкая, – проворковала племянница, и старая Хантра, не слышавшая раньше такой интонации в её голосе, настороженно оглянулась.

– Почему накидку сбросила? – не найдя, к чему придраться, пробурчала она.

– Я бы в ней утонула, ты что! – улыбнулась Заира. – Ты же не хочешь, чтобы меня нашли мёртвой?

– Фу, прекрати говорить глупости! – нахмурилась Хантра. – Давай, бери масло. Пора уже мыться, – они подошли к носилкам, и старуха отдёрнула полог. Порывшись внутри, она вдруг что-то нащупала и вытащила на свет.

– Скорпион!!! – истошным голосом заорала она на весь берег и с невиданной прытью отскочила назад. Заира схватила простыню и успела обернуть её вокруг тела. Вскоре к ним подбежали рабыни и стражники. Все стали сразу же обсуждать это происшествие, а старая Хантра села на песок и схватилась за грудь. – Мёртвый скорпион, – бормотала она, – мне снился мёртвый скорпион. Это знак. Мёртвый скорпион…

Вскоре все успокоились и разошлись. Никто даже не додумался спросить, как он мог попасть в носилки. Евнухи смеялись, а женщины сразу же стали вспоминать разные случаи и толковать сны, в которых снится скорпион. Когда пленные римляне принесли всех наложниц обратно в лагерь, Хантру осторожно довели до шатра и Заира стала готовить ей настойки из трав, которые та всегда возила с собой. Умирать старая служанка, назло всем слухам и предсказаниям, пока не собиралась.

– Ты зачем бросил скорпиона? – спросил Лаций. – Это же другая наложница была! Ты её видел?

– Нет, – удивился Варгонт. – Я думал, что это она, крикливая дура! Это же её носилки!

– Ну, да. Носилки её… Только там не она была.

– Ты, что, в воде её видел? – Варгонт даже замер от изумления.

– Правда? И как? Красивая? Поймать не успел? – вместе с силами к нему возвращалось чувство юмора и хорошее настроение.

– Лицо почти не видел. Но красивая, – прошептал Лаций и задумался. Наконец, поворот, за которым были слышны голоса женщин, остался позади, и впереди показались палки загона для пленных.

Когда они выползли на песок, рядом никого не было видно. Все пленные лежали на склоне холма, стараясь держаться от реки подальше. Но один человек наблюдал за ними очень внимательно. Варгонт сразу направился к камню, под которым Лаций спрятал туники и верёвки.

– Нет. Причём тут скорпион? Где туники? Здесь ничего нет, – в его голосе слышалась тревога.

– Как нет? – вскочил Лаций. Они облазили все камни на берегу, но туники не нашли. Устав, они сели на песок и уставились друг на друга. Потом Лаций отошёл чуть дальше и некоторое время наблюдал за остальными пленными, тени которых были видны вдалеке. Рядом никого не было. Нож в повязке остался там, где он его оставил. Значит, тот, кто украл их одежду, верёвки и рваные сандалии, не видел, как он прятал его в этом месте.

– Может, смыло водой? – с надеждой спросил Варгонт.

– Нет, – покачал головой Лаций. – Кто-то специально это сделал, – теперь он был в этом уверен. Лаций сел на песок и задумался. Варгонт с тоской посмотрел на него и вздохнул. Он не знал, о чём тот думает, и с ужасом рисовал себе приход парфян утром. Если их найдут без одежды и без верёвок, то убьют на месте. Наверное, вор этого и хотел.

До утра тем временем оставалось совсем немного.

Загадочное исчезновение одежды

– Может, давай обратно в реку и поплывём? – предложил Варгонт.

– Куда? На тот берег? В столицу парфян? – недовольно буркнул в ответ Лаций.

– Куда? – только успел спросить друг, но быстро вскочил и поспешил за ним к концу торчавшей из воды ограды.

– Лезу, лезу, – пропыхтел Варгонт, согнувшись пополам. Они прошли за ограждение. Парфянские стражники остались с другой стороны. Они всегда располагались между основным лагерем и пленными. Вокруг римлян охрану никто не выставлял. Кочевники, как всегда, были слишком небрежны в этом. – Куда мы идём? – тихо спросил Варгонт, когда они отошли от лагеря на довольно большое расстояние.

– Назад, – ответил Лаций. – К тому холму, – он кивнул вперёд, но в темноте ничего не было видно. Варгонт скорее догадался, чем увидел:

– Там же мёртвые… – он даже осёкся, но потом всё-таки спросил: – Точно туда?

– Да, – ответил Лаций. Объяснять ничего не хотелось. То, что он собирался сделать, было для римского легионера почти преступлением. Но умирать из-за такой глупости, как отсутствие верёвки, он не собирался.

– Что ты будешь делать? – с ужасом спросил Варгонт, когда они, наконец, добрались до небольшой возвышенности. Вокруг бегали небольшие животные, похожие на шакалов. Лаций обошёл срубленные кусты и опустился на взрыхленный песок. Потом достал нож и стал быстро им копать землю. Мягкий песок он разгребал руками. Варгонт молча стоял рядом и не шевелился. Когда показалась нога в сандалии, он сделал шаг назад, но ничего не сказал. Прошло довольно много времени, пока Лаций не закончил свою работу.

– Радуйся, – сказал он Варгонту. Его дыхание было прерывистым. – Две туники почти целые. Вот эта тебе точно подойдёт. Смотри, парфяне сандалии оставили. Значит, совсем уже надоело им всё. Не снимают даже. Бери, может, подойдут?

– Лаций… – робко пробормотал Варгонт, от которого трудно было ожидать такой нерешительности. – Я не могу. Это же одежда мёртвых. Они… Их добрые души всегда между нами… – Варгонт осёкся, не в силах договорить мысль до конца.

– Да, ты прав. Но я их не обижаю, – ответил он. – Поверь, им без туники не будет холодно. И ноги они уже не сотрут.

– Не говори так, – прошептал старый друг. – Они могут услышать и тогда за нами придут Фурии.

– Ты что? Сам говорил, что нас уже сто раз убивали…

– Это другое… – скривив лицо, ответил Варгонт.

– Другое, не другое, мне сейчас не до этого! Потом вернём всё, если выживем. Что, будет лучше, если твоя душа присоединится к ним? – раздражённо бросил Лаций. – Эх, жалко, резать нельзя, заметят… Лучше помоги развязать верёвку! У меня не получается, – он кивнул товарищу на скрюченные пальцы трупа, и Варгонт, с трудом пересилив себя, опустился рядом.

После восхода солнца парфяне стали убирать шатры и палатки. Вскоре дошло дело до пленных. Когда их стали связывать, Лация оттеснили от Варгонта, и рядом оказался Атилла. Невдалеке виднелась спина Икадиона. Варгонта нигде не было видно.

– Ну, что, в столицу? – с неизменным весёлым настроением спросил Атилла. Лаций пожал плечами. – Что-то ты не радуешься, – усмехнулся старый боевой товарищ. – Там много женщин! Так что не пропадём! Нас обязательно купят в какой-нибудь гарем к толстой купчихе. Вот повеселимся!

– У них не бывает мужских гаремов, – ответил Лаций, завидуя его постоянной жизнерадостности.

– Да? А я думал, бывают, – искренне расстроился Атилла. – Ну, тогда сами попросимся к богатой куртизанке.

– У них и куртизанок нет, – ещё мрачнее ответил Лаций.

– Много песка для таких болтунов, как ты, – послышался голос сзади. – Очень быстро в рот забивают. Навсегда.

Атилла обернулся и с недоумением посмотрел на говорившего.

– Тьфу, это ты, Лабиен! – он махнул рукой, как будто хотел отогнать назойливую муху. – А я думал, тебя уже стервятники склевали. Нет, живой. Жаль. Но ты не расстраивайся, тебя возьмут вино делать. От твоих слов виноград хорошо киснет, – заключил Атилла и снова повернулся к Лацию. – Слушай, что-то ты потолстел на парфянской еде, – прищурив глаза, сказал он. – Туника уже маловата стала.

– Заткнись, – прошипел он, потому что до самого восхода думал об исчезновении верёвок и одежды. Интуиция подсказывала ему, что всё это вскоре должно было обернуться большими неприятностями. Раз кто-то задумал зло, то он не остановится на этом. Беда была в том, что Лаций не знал, с какой стороны ждать следующего удара.

К полудню немногочисленная свита парфянских всадников и огромные толпы римских пленников постепенно двинулись в сторону города.

Визирь собирает старейшин родов

Прибыв в Ктесифон, Сурена разослал гонцов старейшинам, чтобы лично рассказать им в своём дворце о победе над римлянами. За день до встречи он приказал привести в город всех пленных, чтобы устроить для старейшин развлечение, а потом продать римлян в рабство.

С самого утра город шумел и волновался, пересказывая самые невероятные слухи. Широкие деревянные ворота были распахнуты, через них двигались бесконечные вереницы людей, повозок и верблюдов, и стражники, расположившись в тени арки, лениво следили за этим водоворотом, даже не проверяя неизвестных купцов, нищих и гетер, как они всегда делали это раньше. Базарная площадь, располагавшаяся с другой стороны царского дворца, была забита продавцами и покупателями, которые переходили с места на место, трогая фрукты и ткани, сбрую и пшено, но ничего не покупали, предпочитая обмениваться слухами. Причём, услышав что-то новое в соседнем ряду, они уже в следующем выдавали это за свою новость, гордо и самоуверенно выпячивая грудь вперёд, прикладывая ладонь к сердцу и закатывая глаза к небу. В основном, говорили только о победе Сурены и стоимости рабов. Именно на этой площади скоро должны были продавать ужасных римлян, которых визирь взял в плен в огромном количестве. Такого события здесь не было с момента основания города, поэтому старейшины всех родов, независимо от своего отношения к Сурене, прибыли сюда на встречу. Для этого события подготовили самый большой зал дворца: сотни слуг разостлали вдоль стен матрасы, разноцветные ковры и небольшие подушки, принесли кувшины со свежей водой и полотенца, полили водой все ступени и дорожки у входа, чтобы как можно дольше сохранить свежесть утренней прохлады. Возле окон стояли рабы с большими опахалами и плавными взмахами разгоняли воздух. Двери и окна были открыты, чтобы внутри было достаточно света и не надо было зажигать светильники.

Когда все прибывшие расселись по своим местам, Сурена встал и вытянул перед собой руки, повернув их ладонями вверх.

– От имени царя Орода приветствую всех вас, мудрые старейшины родов! – обратился он к ним и почтительно склонил голову. – Пусть ваши племена никогда не знают горя, земля всегда даёт много еды, а в реках никогда не иссякнет вода! – он поклонился, и все одобрительно закивали головами.

– Расскажи нам, что произошло с римлянами? Мы хотим услышать всё из первых уст, – попросил его ближайший из седовласых парфян.

– По приказу нашего сатрапа Орода, великого повелителя Парфии, я выманил жадного Красса в пустыню, потому что он думал, что со мной едет вся казна Парфии и гарем царя. В это время все города вокруг Ашшура днём и ночью делали стрелы и наконечники. Две тысячи верблюдов пригнал мой двоюродный брат, и мы погрузили все стрелы на этих верблюдов. Если бы мы привели их сюда, то им не хватило бы места в этом дворце и даже на базарной площади! – громко произнёс он. По залу прокатилась волна удивлённых голосов. – Потом мы специально показали римлянам пустые ящики, обитые золотом, и они поверили, что это казна сатрапа Орода. Они побежали за нами и дошли до реки Баллис, за которой начинается пустыня. Но их воины застряли в песчаных барханах. Тогда наши лучники стали стрелять по ним, не жалея стрел. Стрел было так много, что римлянам негде было укрыться. Каждая стрела попадала в цель. Наши воины стреляли весь день, и молодой сын Красса не выдержал, он напал на наших всадников. Они заманили его конницу за холмы и убили. После этого римляне испугались и убежали в Карры. Наши воины окружили город, но трусливые римляне не стали сражаться и решили уйти в Синнаки. Мы догнали их и предложили сдаться. Их жадный консул Красс не захотел нас слушать, и его убили, а голову и правую руку отправили нашему великому сатрапу Ороду вместе с известием об этой победе. Римляне разбежались, и наши воины ловили их по склонам, как зайцев, – с радостной улыбкой закончил Сурена.

– Их было пятьдесят или даже шестьдесят тысяч, а нас всего десять, – задумчиво ответил он, как бы подсчитывая в уме, сколько же точно было римских воинов. – Лучники устали натягивать луки, тетивы перетирались и рвались. С полудня до заката стреляли наши воины. Их стрелы закрывали солнце. На земле от них была тень, как от тысячи больших деревьев. Наши стрелы летели в три раза дальше, чем римские. Поэтому они не могли нас достать, – Сурена говорил медленно и важно. Он преувеличил количество римлян, чтобы усилить впечатление от своей победы. И старейшины действительно с удивлением покачивали головами, перешёптываясь друг с другом и с радостью слушая его слова. – Вы сами можете увидеть двадцать тысяч пленных, которых мы продадим здесь, на рынке. А погибло их там во много раз больше.

– Значит, не так страшны римляне, как говорят о них арабы и иудеи? – спросил кто-то вдалеке.

– Они разучились воевать, – надменно заявил Сурена, и многие заулыбались, однако кое-кто всё же нахмурил брови. – Как могут сражаться воины, которые даже в бою не могут жить без разврата и мыслей о гетерах? – Сурена обвёл взглядом старейшин и остался доволен произведённым впечатлением. Все замерли и повернули головы в его сторону. – Вот, – он достал из мешка, который подал ему слуга, пергаменты с надписями. – Это мои воины нашли в обозе старого ветерана Мария среди вещей их казначея Рустия после битвы под Синнаками, – он посмотрел на пергамент и продолжил: – Здесь собраны рассказы одного грека по имени Аристид. Называются они «Милетские рассказы». Вот, смотрите, что здесь написано о какой-то гетере из Эфеса: «Пришёл к ней мужчина, по имени Фибий, когда Луна стояла посреди неба, и стал упрашивать её выйти к нему. Она противилась. Но недолго. А когда вышла, они уединились под виноградом, где их не могли видеть слуги. Силён был Фибий, тяжело прижимал он гетеру к земле, а она боялась кричать, чтобы никто не услышал. Но когда бог страсти Эрос пронзил её тело последней стрелой желания, гетера сама подняла ноги выше своей головы. Потом она запрыгнула на Фибия и скакала на нём, как на молодом македонском жеребце, заставляя его, при этом, дёргать её за грудь и громко кричать», – Сурена с отвращением на лице просмотрел несколько пергаментов и продолжил: – А вот ещё, про таких же гетер: «Знала Мидия, что она нравится Александру, и решила украсить своё тело, чтобы удивить его. Легла она на белоснежное ложе. В волосы вплела виноградные лозы, грудь обложила половинками вишен, на впадине живота у неё покоился персик, а от него вниз вела дорожка из гранатовых зёрен, которая указывала Александру путь к сладкому источнику радости», – Сурена сделал паузу и многозначительно помолчал. – Видите? Как такая армия, которая даже на войне думает о женском теле, может победить? Воины должны знать, что только после боя они получат и гетер, и еды. Но для этого надо сначала победить и выжить. Так воевали наши воины и они победили! – он бросил свиток в мешок. Старейшины загудели от негодования и стали переговариваться, одобрительно кивая головами.

– Да, ты удивил нас, Сурена. Мы благодарим тебя за то, что защитил нашу землю от страшного врага. Честь и почёт тебе во все времена! – они ещё долго расспрашивали его обо всех подробностях и, в итоге, пришли к единому мнению, что тот сделал всё правильно и не опозорил Парфию и сатрапа Орода. Сам Сурена сидел во главе совета старейшин, в белой рубашке, расшитой золотыми цветами, широких штанах, стянутых красно-жёлтым поясом и мягких кожаных сапогах, с яркими узорами. На пальцах у него красовались золотые перстни с большими камнями, и, когда он поднимал или опускал руку, описывая какие-нибудь захватывавшие события, они вспыхивали всеми цветами радуги и невольно приковывали внимание окружающих. Слава Сурены стремительно росла, но он не обращал на это внимания. Как не обращал внимания и на представителей дальних племён в дальней части зала, почти у самых дверей. Они совсем не улыбались его речам и всё время о чём-то перешёптывались, в то время как остальные высказывали ему своё уважением.

– Мудрые и почётные предводители племён, – поднял руку Сурена, – приглашаю вас всех прийти завтра на базарную площадь, где мои воины готовят сейчас загоны для пленных. Для услады ваших глаз мы сделаем из них животных и порадуемся победе во славу великого правителя, сатрапа Орода!

Собравшиеся радостно загудели и выразили своё единодушное восхищение. Впереди их ждали развлечения и роскошный пир, от которых никто никогда не отказывался.

Накануне расправы

Ни людей, ни богов вокруг не было. Одни облака и сильный ветер. Лаций падал вниз с высокой скалы и не мог остановиться. Он смотрел на свои руки и плакал. Они были связаны, и он не мог дотянуться до ножа. Кисти затекли и страшно болели. Разум отчаянно сопротивлялся приближающейся смерти. Он падал вниз и должен был вот-вот разбиться. Мысли кричали в голове, как будто они были живыми и их пытали калёным железом. Ему казалось, что он чувствует костяшки пальцев у себя на горле. Это была рука смерти. Вот смерть уже пробралась в голову и стучит по черепу изнутри: тук-тук-тук. Пауза и снова: тук-тук-тук. Голова дёрнулась, и в открытые глаза хлынул яркий солнечный свет. А за ним – крик. Мёртвые звали его в царство Орка. Они старались унести его вместе с собой…

– Лаций! – донёсся откуда-то издалека голос Варгонта. – Ты что, притворяешься, что ли?

– О-о, – простонал он, чувствуя страшную тяжесть в затылке. Шея затекла и не поворачивалась. Он всю ночь проспал ухом на камне и теперь весь затылок онемел. – Болит… голова… – чужим голосом пробормотал он. – Болит.

– Болит? Ударил, что ли? – Варгонт с недоумением пожал плечами. – Дальше будет хуже. Есть сегодня, кажется, не дадут. Вон, только воду принесли. Иди, пей. Иначе даже воды не достанется, – он кивнул в сторону ограды, из-за которой парфяне разливали римлянам воду. Лаций послушался его совета и через некоторое время пришёл в себя. Затёкшая шея и затылок отошли, и он мог нормально двигаться. Сон был неприятным и странным, в нём было много непонятного. Но толкователей снов здесь не было.

– Вставай! Вставай! – раздались крики стражи, и римлян стали выгонять на улицу, которая вела к центру столицы.

Посреди большой базарной площади, прямо перед стеной дворца, стояли десятки воинов с мечами и копьям. Всё было готово для развлечения: большая круглая площадка огорожена забором, в нём в нескольких местах виднелись узкие проходы, а возле стены специально натянули большие навесы, под которыми на матрасах и подушках расположились старейшины парфянских родов и приближённые Сурены. Позади них теснились многочисленные слуги. В середине, на большом кресле, покрытом мягким ковром, сидел сам визирь. Рядом с ним расположились арабский царь Абгар и предводитель катафрактариев Афрат со старейшинами рода Гью. Чуть дальше сидели представители рода Карен, к которому принадлежал Силлак. Старейшины остальных родов располагались дальше. Все были окружены почётом и уважением. Многочисленные слуги держали кубки с водой и сладости.

– Пусть ведут! – кивнул Сурена. – Сейчас вы посмотрите на этих римлян, – он снисходительно улыбнулся и откинулся назад. Ему сразу же подали чашу с водой. Визирь сделал глоток и отдал её обратно. К нему подошёл начальник стражи Согадай и что-то спросил.

– Пусть ведут всех. Больных и здоровых – всех, без разбора! Давай, поживей! – приказал он.

За день до этого старый арабский царь Абгар встретился со своей дочерью и служанкой Хантрой. Визирь разрешил им на время остановиться отдельно в небольшом доме, который принадлежал одному арабскому купцу из Эдессы. Купец оказал Абгару соответствующий почёт и уважение, а его дочери выделили всю женскую половину дома, в которой они с Хантрой не знали, что делать. Сам купец отправил своих женщин в другой дом к брату, оставив только четырёх рабынь, чтобы выполнять приказы старой служанки.

Они сидели в большой комнате на полу, вокруг небольшого ковра, на котором стояли вода и различные угощения. Заира умоляла отца разрешить ей посмотреть на представление, которое на следующий день устраивал для старейшин Сурена. Но отец не хотел даже слушать, потому что ни одна женщина не допускалась в места, где собирались мужчины. Они могли наблюдать за праздниками, казнями, приёмами послов или какими-то развлечениями только из комнат соседних домов с длинными занавесками или из таких мест, откуда их не было видно.

– Отец, я так давно не была в городе. Эта столица такая большая. Здесь всего так много! Говорят, здесь остались жёны сатрапа Орода, а ещё они заказали много тканей из шёлка, – щебетала Заира, с трудом сдерживаясь и говоря шёпотом. – Но ты же видишь, что мне ничего не надо. К тому же я всё уже здесь узнала… и знаю, как спрятаться. Там, на площади есть много торговых домов. Ты мог бы договориться с одним из купцов, чтобы я посидела у него в комнате под крышей. Почему жёнам купцов и торговкам можно смотреть, а мне нет?

– Откуда ты успела всё это узнать? – с искренним удивлением спросил Абгар. Живость дочери радовала его, но и настораживала.

– Здесь столько слухов, Абгар, – проворчала старая Хантра. – А она только и делает, что слушает. Молодая ещё. С ума меня сведёт!

– Тебя с ума ничего не сведёт, – с улыбкой ответила ей Заира. – Ну, пожалуйста, отец! Ведь такого, может, больше никогда в жизни не произойдёт! Ты же сам так говорил, помнишь?

– Тише, дочь! Не говори такие слова! – нахмурился Абгар. Он действительно случайно обмолвился в разговоре с ней, что второй такой победы над римлянами им, наверное, больше не увидеть, и теперь жалел об этом

– А что сейчас будет, отец? Я слышала, что Сурена будет продавать римлян. Это будет прямо здесь?

– Не совсем так, – скривил лицо Абгар. – Сначала будет развлечение. Наверное, несколько человек убьют.

– Прямо здесь? – с ужасом воскликнула Заира, и Абгар увидел у неё в глазах неподдельный страх. Он сокрушёно покачал головой.

– Да, здесь. Ты ещё ребёнок, и тебе не стоит смотреть на такие вещи.

– Ты оберегаешь меня даже от песка в пустыне, но когда тебя не будет рядом, мне всё равно придётся с этим столкнуться!

– Не говори так с отцом, – недовольно проскрипела Хантра.

– Она права, – вздохнул Абгар. – Ладно, я попробую поговорить с купцами.

– Абгар, опасное дело ты затеваешь! Посидела бы в доме, ничего бы с ней не случилось. Ещё насмотрится в жизни и не такого.

– Ты тоже права, но римлян она, может, больше никогда и не увидит, – ответил он.

– Тётя, ты меня даже купаться в реке боишься отпустить, а потом орёшь на всю пустыню, увидев дохлого скорпиона. Так я могу превратиться в старуху ещё до того, как рожу сатрапу сына!

– Ох, Заира, – только и смогла ответить старая тётка.

– Ты не рад, отец? Что тебя печалит? – спросила девушка, и в её голосе прозвучала тревога.

– Я рад великой победе мудрейшего из воинов, – думая о чём-то своём, уклончиво ответил тот.

– Тогда почему ты не улыбаешься и не радуешься?

– В такой смерти, которая будет завтра, мало радости, дочка. Я привык убивать врага в бою. Быстро и сразу. Поэтому здесь мне не место, – он хотел добавить, что в случае победы римлян, всё могло быть наоборот. Но Заира была ещё слишком юной, чтобы понять это. – Ладно, приготовьтесь завтра и ждите носилки. Я пришлю за вами десять всадников, – Абгар встал и вышел из комнаты.

Кровавое развлечение на городской площади

Сурена заметил, что арабский царь сел немного позади остальных парфян и позвал его:

– Абгар, царь Осроены, подойди поближе. Твоя помощь в этой победе была велика. Я хочу, чтобы ты насладился унижением римлян вместе с нами. Сядь рядом.

– Да, визирь, – поклонился Абгар и встал с места. Лицо его выражало преданность и послушание, но глаза смотрели в землю. В это время показались первые пленные. Они представляли собой жалкую толпу оборванных и грязных людей, которые совсем не были похожи на непобедимую армию. Их стали выводить на площадь.

– Убирай лишних! – крикнул начальник стражи своим воинам. Те закричали и стали стучать палками по спинам римлян. Но быстро развести всех по клеткам было нелегко. Согадай привёл сюда несколько тысяч человек и хотел всех их загнать в круг, но это было невозможно. Потребовалось время, чтобы забить клетки до отказа, а лишних пленных отогнали обратно, в подвалы. В центре площади осталось около тридцати человек. Сурена встал и обратился к старейшинам:

– Воины великого сатрапа Орода сейчас покажут вам, как они вселяли страх в сердца этих жадных римлян! – он махнул рукой, и лучники Сурены натянули луки. Раздался лёгкий хлопок, и в воздух взметнулись несколько десятков стрел. Римляне от страха присели, и некоторые уже не смогли встать, потому что в них попали длинные стрелы парфян. Следующий выстрел уменьшил количество пленных наполовину. Оставшиеся бегали вдоль забора, а стражники под одобрительные крики толпы выталкивали их палками на середину. В конце концов, в живых остался только один, в которого чудом не попала ни одна стрела.

– Стой, – приказал Сурена. – Пусть повеселит нас! – сказал он и что-то негромко приказал начальнику стражи.

– Кто хочет получить свободу?! – громко прокричал глашатай, говоривший на римском языке. Все замерли. В клетках – с тревогой, а под навесами – в предвкушении представления. Парфянские рабы, тем временем, уносили тела убитых с арены. – Визирь Сурена подарит жизнь тому, кто убьёт этого пленника! – громко произнёс он. Но со стороны клеток не раздалось ни звука. Глашатай обернулся к начальнику стражи, а тот – к визирю. Сурена кивнул головой, и из клеток вытащили десять римлян. Их поставили на колени и спросили их ещё раз: – Кто хочет остаться в живых? Только один из вас останется в живых, если согласится убить этого пленного. Только один, спешите! Остальных убьют прямо здесь! – он наскакивал на несчастных и тряс в воздухе мечом, нагоняя истерию. Но римляне молчали, испуганно глядя вниз. Тогда Согадай махнул рукой и стражники наклонили к земле первого пленного. Удар, и тело без головы неуклюже завалилось на бок. Глашатай показал на него рукой и закричал: – Кто хочет умереть следующим? Кто хочет умереть? Один может спастись! Надо убить одного пленного!

Но оставшиеся девять человек как будто онемели. Так продолжалось до тех пор, пока из этих десяти тоже не остался в живых всего один человек. Когда стражник сделал в его сторону движение мечом, он с ужасом вскочил и хотел убежать, но споткнулся о тело убитого товарища и упал на спину. Несчастного охватил безумный страх, и он стал отталкиваться пятками от земли, стараясь отползти от приближающейся смерти. В этот момент Согадай окликнул глашатая, и тот, выхватив окровавленный меч у воина, протянул его обезумевшему римлянину.

– Убей его! Убей! Возьми меч и убей. Визирь подарит тебе жизнь, – широко улыбался он, показывая жёлтые редкие зубы. Пленного подняли с земли и освободили от верёвок. Потом всунули в руку меч и подвели к жертве. Худой и сутулый, он стоял, дрожа всем телом, и дико оглядываясь вокруг, не понимая, что от него хотят. Было видно, что его рассудок оказался не в силах выдержать такое напряжение. И тут второй римлянин, которого он должен был убить, сделал шаг навстречу, схватил лезвие руками и приставил его к животу.

– Давай, – одними губами прошептал он, глядя в полные ужаса глаза своего товарища. Он сделал движение вперёд, чтобы помочь ему, и острое лезвие мягко вошло в дрогнувший живот. С улыбкой на губах он упал на колени, а потом лицом прямо в пыль. Зрители неодобрительно зашумели. Им не понравился поступок жертвы.

– Выпускай! – махнул Сурена рукой начальнику стражи и откинулся в кресле. В воздухе повисла напряжённая тишина, и несколько сотен человек замерли, ожидая, что произойдёт дальше. Какое-то время ничего не было слышно, а потом раздался раздражённый рык дикого зверя. По арене пробежала волна удивлённого шёпота. Вслед за этим из проходов появились тигры из царского дворца. Зрители зашумели, радостно выражая восторг.

Одинокий римлянин со страхом прижался к деревянному ограждению, но стражники стали толкать его палками в спину и кричать, стараясь привлечь внимание тигров. Звери медленно вышли на площадь и остановились, наблюдая за борьбой у ограды. Они чувствовали запах крови, но не видели тел. Наконец, парфянам удалось с силой оттолкнуть пленника далеко вперёд, и тот, не удержавшись, упал в лужу крови. Один из тигров, наклонив голову, приблизился к нему и стал обнюхивать. Увидев перед собой страшного хищника, пленный громко закричал и, вскочив, побежал прочь. Зверь сначала испуганно дёрнулся назад, но, увидев, что человек побежал, опустил голову и сделал прыжок, другой… Третьим прыжком он настиг беглеца и сбил его с ног. На земле он вцепился ему в плечо, и до зрителей донёсся отчаянный крик. Но парфяне не дали животным разорвать мёртвое тело на части. Они отогнали тигров и быстро вытащили труп за ограду. Тигры должны были оставаться голодными. Сурена недовольно повернулся к начальнику стражи:

– Согадай, совсем плохо. Скучно. Ты, что, специально их покормил? – Сурена нахмурился. Начальник стражи отчаянно замотал головой. На его лице застыл испуг. – Ладно, иди, найди там храбрых воинов. У себя, в Риме, они любят устраивать такие развлечения. Так пусть теперь повеселят нас.

Начальник стражи передал приказ своим воинам, и те вытолкали за ограждение ещё одного несчастного. Хищники, разозлённые тем, что у них забрали добычу, сразу же накинулись на него и стали рвать на части. Двое дергали кричащего римлянина за руку и ногу, а ещё двое ходили кругами, дожидаясь своей очереди. Пятый стоял чуть дальше и бил себя хвостом по бокам. Когда звери добрались до горла, стражники снова отогнали их острыми копьями и, тем самым, опять лишили добычи. Третьего и четвёртого пленного постигла та же участь. Но зрелища не получилось. Сурена был мрачнее тучи. Он бросил в сторону начальника стражи косой взгляд, и тот сразу же оказался у ограждения.

– Эй, вы! – выкрикнул он, быстро добравшись до другой стороны арены и обводя римлян налитыми кровью глазами. – Великий Сурена желает увидеть настоящих героев. Кто не боится тигров? Выходите! – но все молчали. Пленные исподлобья смотрели на брызгавшего слюной парфянина, но никто не хотел стать кормом для голодных хищников. Тем временем стражникам удалось зацепить крюками тело последнего пленника и вырвать его из лап зверей. Обезображенный труп вытащили за ограду и бросили под ноги его товарищам.

– Эй! Герои! Где ваш Красс? Пусть выходит! Где он? Прячется в обозе с гетерами? – громко кричал Согадай. Зрители изредка посмеивались, им хотелось зрелища, но пока ничего не получалось.

– От этих гетер произошли все парфяне, – вдруг раздался такой мощный и сильный голос, что даже Сурена услышал его и недовольно нахмурился. Но потом он усмехнулся и пробурчал:

– Ну, что ж, хоть кто-то проснулся. И то хорошо.

Начальник стражи в этот момент уже был за забором и пытался найти смельчака.

– Кто это такой смелый?! – рычал он. – Кто это?! Кто сказал?! Кто?!

– Я сказал! – таким же громким и необычайно глубоким голосом ответил кто-то из глубины толпы. Лаций стоял у самого забора, но он сразу узнал смельчака по голосу. Это был брат ветерана Мария, слепой певец. Парфянин бросился расталкивать пленных, пока перед ним не показалась высокая и худая фигура Павла Домициана. Согадай нахмурился, увидев, что тот смотрит на него невидящим взглядом поражённых слепотой глаз. Он держался рукой за плечо товарища и не шевелился. Но начальника стражи это не волновало. Он был взбешён, и его душа жаждала крови. Не обращая внимания на то, что перед ним был слепой, он схватил его за руку и потащил к проходу.

– Иди сюда, сын шакала и кобры. Я вырву твой язык. Сам вырву. И тогда тебя сожрут тигры. Кто его поводырь? – схватив на ходу ещё одного человека, он толкнул его к Павлу Домициану: – Веди его! Пусть скажет это тиграм!

– Я не боюсь тигров, – специально громко произнёс слепой, и все с удивлением уставились на него.

– Зачем он так? – спросил Варгонт. Они стояли у самого края арены и видели практически всё, что там происходило. Поэтому старого римлянина они увидели только со спины, когда дрожащий от страха пленный вывел его на середину площади.

– Павел не боится смерти, как и его брат, хромой Марий, – тихо произнёс Лаций. – Он живёт песнями. Ты же знаешь.

– Да. Но он же ничего не сможет… – пробормотал Варгонт. Однако ответить Лаций не успел, потому что Павел Домициан, покрутив головой вокруг, ровным шагом направился к той части, где в окружении придворных сидел Сурена. За ним обречённо поплёлся «поводырь». Тигры рычали и ходили вокруг них кругами, но не прыгали.

– Ты кто? – спросил его Сурена, когда тот остановился в пяти-шести шагах перед оградой.

– Меня зовут Павел Домициан Цэкус! – гордо ответил он.

– Да, я вижу. Если бы римляне брали на войну зрячих, они бы лучше сражались, – усмехнулся он, и все придворные подхватили его шутку.

– Иногда слепые сильнее зрячих! – заявил Павел Домициан.

– Да? И когда же? Наверное, только в постели с гетерой! – рассмеялся Сурена. – Не ты ли возил у своего друга Рустия в обозе «Милетские рассказы»?

– Ну, да, – усмехнулся Сурена. – Куда же тебе. Ты же даже мужчину от женщины отличить не можешь. Только на ощупь, – он снова расхохотался и вместе с ним – его придворные.

– Зато я могу спеть, – ответил Павел. – Спеть о царском роде Аршакидов. Может, ты знаешь, что они родились от милетских и ионийских гетер. И это не мешает им царствовать над парфянами!

Сурена нахмурил брови и сжал кулаки. Старейшины онемели от такой наглости. Никто не шевелился, и все взгляды были прикованы к этому похожему на кипарис человеку, который вот-вот должен был расстаться с жизнью. Сурена собирался что-то сказать, но римлянин набрал в лёгкие воздух и запел. Все замерли. Визирь тоже на мгновение замолчал, поражённый неожиданной силой и красотой его голоса. Но длилось это недолго. Начальник стражи кинулся к своим воинам, те стали толкать тигров длинными, заострёнными на концах палками, и раздражённые звери закружились по арене, злобно рыча и скаля жёлтые клыки. Но их голоса были слышны только в те моменты, когда Павел Домициан останавливался, чтобы набрать в грудь воздух. Рядом с ним жался пленный-поводырь. Наконец, один из тигров несколько раз мотнул головой и присел на задние лапы. Было видно, что он собирается напасть на слепого сзади. И тут в толпе пленных произошло какое-то волнение. Варгонт, который до этого стоял и молча кусал губы, вцепившись в деревянные ограждения, вдруг не выдержал и рванулся вперёд. Вырвав у стоявшего неподалёку стражника палку, он перебросил её через ограду и сам прыгнул следом. Парфяне не успели даже опомниться. Зрители ахнули. Сурена с удивлением поднял брови. Его уже начинал раздражать этот дерзкий певец, но он не мог убить безоружного, хотя рука уже несколько раз поднималась, чтобы отдать приказ лучникам прервать его громкую песню. К счастью, почти никто не понимал того языка, на котором тот пел о милетских гетерах и парфянских царях. Появление невысокого коренастого человека в конце арены привлекло внимание Сурены, и он с любопытством стал наблюдать за его действиями. Как и все остальные.

Последний бой Варгонта

Варгонт схватил палку и в два прыжка оказался около тигра, который готовился напасть на слепого певца.

– А-а-а-р-р-р-р! – раздался в воздухе громкий голос человека и следом за этим – дикий визг зверя. Палка опустилась ему прямо на рыжую спину. Отскочив в сторону, тигр поджал хвост и оскалился. Варгонт вытянул палку перед собой и замер. Он тяжело дышал. Но раны на коже уже зажили, и он даже не хромал, как раньше. Лаций, который готов был в этот момент сам перескочить через ограду, так и замер с поднятыми руками, держась за верхний край ограды.

– Варгонт, не надо… – прошептал он с болью в голосе, но было уже поздно.

– Эй, отойди к забору! – крикнул тот несчастному пленному, который стоял позади слепого певца.

Тигр несколько раз мотнул головой, отвлёкся от Павла Домициана и, сделав два шага по направлению к Варгонту, прыгнул. Что произошло дальше, Лаций разобрал не сразу. Варгонт вдруг исчез, и тигр, цепляясь лапами за пустоту, медленно пролетел над тем местом, где была голова человека. Остальные хищники ходили вокруг, хлопая себя хвостами по бокам. Один лёг на землю и стал лизать лапу. Обиженный Варгонтом зверь развернулся и грозно оскалился. Поводырь Павла Домициана стал медленно передвигаться в сторону заграждений. Варгонт замер. Только немного согнутые колени и опущенная на грудь голова говорили, что он готов в любой момент отпрыгнуть в сторону. Тигр повёл хвостом из стороны в сторону и снова присел. Мгновение, и зверь взлетел в воздух, выкинув лапы вперёд. Он опять метил Варгонту в голову. Но тот снова исчез, и полосатое тело плавно пролетело в пустоту. На этот раз Лаций успел заметить, что Варгонт упал на землю, и у тигра не было ни малейшей возможности достать его когтями с высоты своего прыжка. Третий прыжок прошёл, как и первых два – впустую. Зверь разбежался и сделал четвёртый прыжок. И снова мимо. А дальше произошло то, что Лаций долго потом ещё вспоминал, не в силах объяснить себе и окружающим. Раздражённый зверь неожиданно перестал рычать, развернулся и отошёл к ограде. Там он лёг и, открыв пасть, стал часто дышать, вывалив изо рта длинный язык. Он просто лежал и дышал, как будто устал от тяжёлой работы. Лаций ничего не понимал. Парфяне вскочили со своих мест и стали громко кричать. Слепой певец тоже прекратил петь и стоял, прислушиваясь к звукам борьбы. Варгонт быстро подбежал к нему и оттащил к ограде.

– Помогите ему! – крикнул он в запале и развернулся обратно. Никто не успел ничего сказать. Второму пленному парфяне не дали вернуться к ограде и вытолкали его обратно на площадь. Варгонта уже рядом не было, и стражники стали снова толкать тигров острыми палками, стараясь поднять их с земли.

– Кажется, я уже видел этого смельчака, – произнёс вслух Сурена.

– Я не помню, – пробубнил Афрат, которому не нравилось такое развлечение. – Мало крови и криков. Какие-то слепые стоят и поют тут песни. Лучше уж было с гетерами повеселиться. Или на охоту съездить… – недовольно закончил он и пожал плечами, но лучше бы он этого не говорил. Сурена не хотел портить праздник, и слова Афрата прозвучали для него как оскорбление. А прощать обиду визирь не любил.

– Это легат Варгонт, – подсказал Абгар. – Ты, о, мудрейший визирь, отпустил его с двадцатью воинами в город. У реки.

– А-а! – брови Сурены взлетели вверх. – Помню-помню! Это мой раб. Ну, что ж, посмотрим, как он умеет драться с тиграми, – Сурена повернулся к Афрату и заметил у того на лице недовольную гримасу. – Или, может, Афрат выделит нам десяток своих железных всадников, чтобы те поохотились на него и повеселили нас? Да, Афрат? – он растянул губы в широкую натянутую улыбку, и начальник катафрактариев сразу же изменился в лице. – Ты же любишь охоту, Афрат?

– Люблю. Очень. Да, конечно. Как скажешь, – он уже хотел встать, но Сурена остановил его.

– Подожди. Сначала тигры, – он отвернулся, и Афрат с тяжёлым вздохом плюхнулся на место. На арене в это время уже было на одного тигра меньше. Варгонт успел приблизиться к тому зверю, который прыгал первым, и, раздразнив его концом острой палки, вонзил её глубоко в пасть, когда тот раскрыл её в грозном рыке. Второй тигр старался отбить окровавленную палку лапой, но Варгонт несколько раз с такой силой ударил его по носу, что огромный зверь заскулил, как маленькая кошка, и отвернулся, отчаянно мотая головой и стараясь закрыть морду широкими лапами. Варгонт прицелился и со всего размаху ударил его прямо под левую лапу. Палка вошла зверю между рёбрами. Три оставшихся тигра отбежали от страшного человека в дальний конец площади и тихо зарычали, поджав хвосты.

– А-р-р-р! – оскалился в ответ Варгонт, сам превратившись в зверя. Несчастный поводырь Павла, согнув плечи, прятался у него за спиной.

– Варгонт, Варгонт! – закричал Лаций. – Сюда! Назад!

Но тот его не слышал. В дальнем конце ограды открылась небольшая дверь и тигров стали загонять обратно. Зато с другой стороны появились десять железных всадников с длинными копьями. – Катафрактарии, – одними губами прошептал Атилла на ухо Лацию и покачал головой. – Они его убьют…

Павла Домициана уже успели затащить обратно, и он лежал у ограды, что-то бормоча себе под нос.

Всадники, тем временем, медленно приблизились к Варгонту. Тот тяжело дышал и наблюдал за ними исподлобья. Они направили копья прямо ему в грудь. Варгонт сделал шаг назад. Потом ещё и ещё. Пока не почувствовал за спиной твёрдые брёвна забора.

– Дайте мне меч! Дайте меч! – закричал он, разводя в стороны руки и видя неизбежность своего конца. Второй пленный упал на землю и закрыл голову руками.

– Ты свой меч уже потерял, – со злорадной усмешкой произнёс Сурена. Но Варгонт его не слышал. Стражники просунули между брёвнами палки и стали толкать его в спину. Он в отчаянии оглянулся по сторонам и сделал резкий шаг вперёд, навстречу лошадиным мордам. Всадники не ожидали от него такой прыти. До острых концов их копий было всего два-три шага. Варгонт схватил ближайшее копьё за древко и с силой дёрнул на себя. Всадник, как птица, вылетел из седла и с грохотом упал на землю. Варгонт перехватил копьё и быстро упал на землю грудью. Он сделал это вовремя, потому что парфяне двинулись вперёд и копья ударили в ограждение прямо над его головой. Прижав древко к груди, Варгонт изо всех сил рванулся вперёд. Ближайшая лошадь вздрогнула от страшного удара и, вскрикнув от боли, с шумом завалилась набок. Вместе с ней упал и всадник. Остальные смешались и вздыбились, повернувшись к римлянину кто боком, кто спиной. Варгонт ударил ещё одну лошадь в бок, а другую – по ногам. Их всадники тоже оказались на земле. Те, кто остались в седле, отъехали назад, чтобы развернуться и с разгона пронзить пешего римлянина копьями.

– Хватай копьё! Помоги мне! – крикнул он лежащему ничком товарищу. Тот поднялся и с трудом поднял копьё. Они не видели, что Сурена уже дал знак лучникам. Варгонт успел сделать несколько шагов вперёд, когда их стрелы, эти страшные парфянские стрелы, как острые хвосты скорпионов, звонко сорвались с тетивы луков и полетели в его сторону. Несколько жалящих наконечников сразу же попали в руку и ногу, и он упал прямо на лапы убитого им тигра. Второй пленный не успел даже повернуться, когда в него вонзились несколько стрел, пробив одновременно горло, грудь, сердце и руки. Он выронил копьё, закачался на слабеющих ногах и упал на колени. Второй выстрел превратил его тело в утыканное стрелами месиво. Он завалился на бок и замер. И только чистое, безоблачное небо с повисшим в середине ярким солнцем смотрело в его потухшие глаза. На площади лежали два римских воина, а парфянские зрители радостно выражали свой восторг.

– Не-ет! – заорал Лаций и ткнулся лбом в бревно. «Варгонт, Варгонт…», – шептал он про себя и плакал, чувствуя, как сердце сжимается от боли. Не так мечтали они закончить этот поход, бесславно умерев в чужой стране ради забавы врага, не так думали отдать свои жизни – всё, чего они хотели добиться, не сбылось. Старый друг лежал на земле, и кровь быстро расползалась вокруг его тела, образуя большую лужу. И ни золота, ни драгоценных камней, ни оружия – ничего не было вокруг, только кровь. И вместе с ней расползались по щекам Лация грязные разводы слёз, разъедая сердце ядом утраты.

КРОВЬ И ЯРОСТЬ

– Афрат, ты опоздал! Так можно дождаться, когда эти пленники придут сюда сами и сядут вместе с тобой за один стол. А ты пойдёшь на площадь и будешь их веселить, – сузив глаза, произнёс Сурена и махнул рукой в сторону оставшихся пятерых всадников.

– Прости, великий визирь. Я не знал, – пробормотал Афрат, чувствуя, что над его головой сгущаются тучи.

– Что ты не знал? – с издёвкой спросил тот. – Что римляне умеют сражаться? Как это ты ещё умудрился их победить, если один безоружный римлянин может разогнать десять твоих всадников?

– Велик твой разум, непобедимый Сурена, – осторожно вмешался Абгар. Ему не хотелось видеть гнев визиря. – Благодаря твоей мудрости мы объединились и смогли победить такого сильного врага.

– Абгар, ты как всегда, умеешь хорошо сказать, – Сурена покрутил в воздухе пальцами и хотел что-то добавить, но не нашёл нужное слово. Однако кислая улыбка на его лице говорила, что он не забыл о воинах Афрата. Помолчав, он снова повернулся к нему: – Афрат, я хотел продать этого римлянина за большие деньги. Он был очень сильным и храбрым. Если бы не лучники Силлака, ты бы сейчас лишился десяти своих воинов, – он медленно повернул голову к предводителю катафрактариев, и тот побледнел.

– Сколько стоят твои всадники? – глядя ему прямо в глаза, спросил Сурена.

– Э-э… Я не знаю, – промямлил тот в замешательстве.

– Ты мог бы потерять десять своих всадников вместе с лошадьми. А я их спас. Так скажи, сколько ты готов заплатить за жизнь своих воинов?

– Сколько ты скажешь, Сурена, – наконец сообразил, как выкрутиться, Афрат.

– Э-эх, Афрат, Афрат, – сокрушённо покачал головой Сурена. – Надо было поменять этого римлянина на десять твоих всадников и выпускать его первым на поле боя. Больше было бы пользы. Два таланта серебра. Пусть принесут завтра. Каждый! – он опустил голову на грудь и исподлобья посмотрел на Афрата. Ни один раб не стоил таких денег, но перечить Сурене было нельзя. Афрат открыл рот, собираясь что-то сказать, но поперхнулся и склонил голову вниз. – Смотри, два таланта серебра. Иначе завтра их самих продадут на базарной площади, а деньги отдадут мне. И тебя вместе с ними. Ты понял?

– Да, визирь, – потея, прошептал Афрат, ещё не веря, что беда минула его самого. Как воины будут искать деньги, его не волновало. В крайнем случае, их можно было и продать. Самих. Вместе с лошадьми. Лишь бы Сурена остался доволен.

– Дальше! – махнул рукой Сурена. – Давай дальше, Согадай! – зрители тоже обрадовано загудели, предвкушая продолжение.

– Ты хотел увидеть римлян в бою, господин, – напомнил ему один из придворных.

– Ах, да. Римляне любят смотреть, как рабы убивают друг друга на потеху зрителям. Почему бы нам не посмотреть теперь на них? – он обвёл взглядом своих придворных, и те с радостью закивали головами. – Согадай, выводи! – махнул Сурена рукой.

На арену вывели двадцать пленников и поставили их напротив друг друга. В руки дали короткие тупые мечи.

– Сражайтесь! – крикнул Согадай. Римляне не шевелились, понуро опустив головы. Сурена опять нахмурился. Тогда начальник охраны выхватил меч и убил одного из них прямо на месте. – Вперёд! Давай! – кричал он, тыча мечом в спины остальным. Те старались увернуться, но ему удалось достать почти половину, и у них по спинам потекла кровь. Видя, что его усилия тщетны, Согадай убил второго римлянина. Стоявшие позади него стражники взялись за мечи, предчувствуя, что сейчас может понадобиться их помощь. Но оставшиеся пленные стали изображать подобие боя, поэтому начальник стражи на время остановился. Посмотрев в сторону Сурены, он увидел на его лице недовольную гримасу и сразу же принял решение. – Убить. Всех! – коротко приказал он стражникам, и через несколько мгновений на земле распластались ещё восемнадцать трупов.

– Давай других, – махнул рукой Сурена. Согадай с готовностью кивнул головой и решительным шагом направился к ограждению, за которым стояли пленные.

– Ну, что, есть ещё храбрые герои?! – прорычал он.

– А ты сам сможешь сразиться? – вдруг раздался чей-то голос. Согадай дёрнулся, как от удара плетью, и застыл от удивления.

– Давай вдвоём поиграем! Без твоих воинов, – предложил всё тот же голос. Расталкивая рукояткой меча оборванные фигуры пленных, Согадай рванулся на голос.

– Ты где? – хрипел он от злости и рвался вперёд. Стражники не поспевали за ним.

– Тут я, тут. А ты где? – была последняя фраза странного смельчака, когда вдруг римляне расступились, и перед Согадаем появился черноволосый, смуглый пленник с весёлым взглядом и пренебрежительной улыбкой на лице. Это был Икадион. Он держал под руку другого пленника, намного моложе него. Тот с трудом держался на ногах из-за раны под коленом. Согадай злорадно усмехнулся.

– Ты герой? – спросил он, приблизившись носом к самому лицу Икадиона.

– Нет. Я не герой. Это ты трус, – не переставая улыбаться, ответил тот.

– Ах, так… – с трудом сдерживаясь, чтобы не убить его на месте, прохрипел Согадай. – Ну, ладно. Мы сразимся, – он посмотрел на смельчака, потом на его товарища и злорадная улыбка перекосила его лицо. – Но не с тобой. А с ним, – он ткнул кулаком в грудь раненого и добавил: – А ты посмотришь. Ведите его! – приказал он стражникам.

Улыбка на лице Икадиона превратилась в гримасу ненависти и неприкрытого отвращения. Он чувствовал, что следующее слово будет в его жизни последним. Но молчать он не мог. Когда его товарищ оказался на арене, Икадион крикнул:

Его крик донёсся до Сурены, который усмехнулся и сказал:

– Как я люблю правду! Эй, римляне, – крикнул он, – может, поэтому Красс и не стал с нами сражаться. Да? – все придворные вокруг рассмеялись. – Если вы такие сильные, попробуйте доказать это, – и он кивком головы показал Согадаю, что тот может продолжать.

– Держи! – сказал тот и дал раненому воину меч. Тот не смог его даже поднять и стоял, с опущенной рукой, наклонившись плечом в сторону непосильной ноши.

Начальник охраны отошёл на шаг и вытащил свой меч.

– Убей себя! – раздался из-за ограды голос Лация, но раненый был настолько плох, что вряд ли его слышал. Однако Согадай услышал этот совет и среагировал. Он размахнулся и обрушил всю силу своего удара на голову стоявшего перед ним пленного. Меч разрубил того почти пополам и застрял в районе груди. Ругаясь, Согадай с трудом достал его и повернулся к заграждению.

– Смотри, Афрат, как Согадай разошёлся. Может, и тебе порезвиться захочется? – усмехнулся Сурена. – Не стесняйся!

– Как скажешь, о, великий визирь, – покорно ответил тот.

– Ну, ладно, ладно, посмотрим ещё, – вздохнул Сурена и повернулся к арене. Там начальник стражи собирался выбрать себе следующую жертву. Он зашёл за ограждение и дико вращал глазами. – Ты где, смелый?! – крикнул он, не находя Икадиона.

– А с хромыми ты дерёшься? – неожиданно услышал он. Согадай резко повернул голову и увидел сутулого, оборванного римлянина с прищуренными глазами и грязным лицом. Нога у того была неестественно согнута.

– Нет, не дерусь! – зло ответил Согадай и расхохотался. – Я просто отрубаю им ноги! – рявкнул он и ударил мечом по второй ноге несчастного. Тот упал, забрызгав кровью всех, кто был рядом. Кровь струёй хлестала у него из обрубка, и пленные в ужасе застыли, глядя на этот чёрный фонтан. Через некоторое время она почти перестала литься, и тело неподвижно застыло в огромной луже крови. – Ну, что? Есть ещё смелые? – заорал парфянин и схватил ближайшего человека за плечо. – Может, ты? Или ты? – он повернулся к другому. Все стояли, опустив головы с одинаковым выражением напряжения и безысходности. Умирать никто не хотел. Вдруг Согадай остановился. Перед ним стоял явно не простой воин. Широкая грудь, сильные, рельефные мышцы рук и груди, крепкие ноги – всё это выдавало в нём, по меньшей мере, сильного противника. И он не выглядел таким измождённым, как остальные. Но Согадай остановился не из-за этого. Его внимание привлёк взгляд пленного. В нём было странное спокойствие. Он смотрел без страха, злобы, насмешки, ненависти или злости. Как будто случайно оказался здесь, среди людей, обречённых на смерть и рабство. Согадай повернул голову вправо, потом – влево. Шея хрустнула и приятно заныла. Он прищурил взгляд и приблизился к римлянину.

– Ты кто? – спросил он. Ответа не последовало. Только ровный, спокойный взгляд. Согадай почувствовал, что начинает терять терпение. – Кто это?! – рявкнул он, повернув голову к стоявшему рядом пленнику. Невысокий рыжий римлянин задрожал всем телом и нервно задёргал головой, предчувствуя подлость с его стороны. Парфянин поднял меч и приставил к горлу несчастного. – Скажи мне, кто это! – приказал он. – Твой друг? Твой брат? Как его зовут? – пленный выкатил глаза, но было видно, что остриё слишком глубоко вошло во впадину под горлом, и он не мог даже вдохнуть. Из маленькой ранки тонкой струйкой потекла кровь. Но Согадай этого не видел. Он уже принял решение – просто ткнуть мечом в горло, и всё! Ему показалось, что он уже видит, как лезвие плавно проходит сквозь шею рыжего римлянина, но ничего не произошло. Тот стоял перед ним и не падал. Плечо Согадая дёрнулось, мышцы напряглись, но рука осталась на месте. Он моргнул, нахмурив брови, потом ещё раз ткнул вперёд, но острие меча по-прежнему оставалось на месте, упираясь пленному в горло чуть выше ключиц. Тонка шея и рыжая голова были на месте, а бледные, посиневшие губы дрожали от страха, но не от предсмертной агонии. Согадай смотрел и не понимал – во что же упирается его меч? Почему этот несчастный ещё не мёртв? Парфянин был настолько удивлён, что не сразу понял, что произошло. Через несколько мгновений в его глазах вместо тупого безумия и жажды крови появилась капля сознания. Благодаря этому, начальник охраны, наконец, увидел, что его кисть сжимает чья-то рука. Глаза Согадая округлились, лицо вытянулось, и ноздри хищно раздулись в стороны. Этого не могло быть! Рука ещё раз по инерции ткнула мечом в горло рыжему пленному, но произошло совсем другое – пальцы разжались и меч упал на землю. Начальник стражи повернул голову в сторону и упёрся взглядом в невозмутимые глаза того самого римлянина. Того, чьё имя он пытался узнать. Он готов был кинуться на него и разорвать на части, а потом съесть его печень, но захлестнувшая его волна ярости перехватила горло, и Согадай хватал ртом воздух, не в силах произнести ни слова. Это спасло смельчака от немедленной смерти. Но ненадолго.

– Ты… Ты! – наконец, прошипел начальник стражи, с трудом шевеля пересохшими губами. Ему казалось, что прошла вечность с того момента, как он зашёл за ограждение, но на самом деле Сурена и его приближённые ещё даже не успели заметить, что там происходит что-то неладное.

– Меня зовут Лаций Корнелий Сципион Фиделий, – сказал римлянин.

– Я разрежу тебя на кусочки и скормлю шакалам, Лаций! – прорычал парфянин и кивнул своим воинам: – Взять его! На середину. Сейчас я нарежу из него ремни для своих верблюдов.

Сурена с удовольствием наблюдал за шумом у ограды. Шум – это всегда хорошо. Сначала появился Согадай, злой и красный, весь вне себя он ярости. За ним вытолкали вперёд какого-то пленника, который шёл слишком медленно и был вызывающе спокоен. Сурена присмотрелся, и кривая улыбка исказила его лицо.

– Афрат, почему нас сегодня веселят только мои рабы. Как же так? Ты не помнишь этого римлянина? – не поворачивая головы, спросил он.

– Прости, не помню, – изобразив отчаяние, ответил начальник катафрактариев.

– Помню, о, победитель римлян, – едва заметно кивнул головой араб. – Благодаря твоей милости, он остался жив. Ещё этот человек приказал своим воинам прикрываться от стрел двумя щитами. И он забрал у железных всадников два орла и знамя. Это легат Лаций, – царь Осроены ещё раз поклонился и краем глаза увидел лицо Афрата. Глаза у того вдруг стали огромными, лицо побледнело, и губы застыли в полуоткрытом вздохе. Абгар поджал губы. Он осторожно поднял взгляд на Сурену, но тот смотрел не на него, а на площадь.

– Жаль! – визирь покачал головой. – Жаль, что снова погибнет мой раб. Эй, Согадай! – крикнул он громко. – Что ты собираешься с ним делать? Это мой раб, – Сурена хитро улыбался, но никто не знал, что означала эта улыбка. Начальник стражи, услышав его голос, сразу остановился. Затем опустил уже занесённый меч и повернулся к Сурене. На его лице застыла кислая гримаса смирения и подобострастия, но в глазах бушевала ярость.

– Я хочу его убить, – с трудом сдерживая рвущийся из груди крик, прорычал он.

– Хорошо. Заплати мне, и убивай! – Сурена по-прежнему улыбался, но в его голосе появилась сталь.

– Прости, господин, – поклонился начальник стражи. – Он схватил меня за руку, и я… Я хотел отрубить ему руку.

– А почему бы и нет? – вдруг поднял вверх брови Сурена. Выслушав его приказ, начальник стражи с недовольным видом засунул меч в ножны и молча отошёл к ограде. На площадь вышли два высоких, сильных воина. Никто не видел, как в этот момент в одном из домов на дворцовой площади старая служанка схватилась за сердце и осела на пол. А её молодая хозяйка вцепилась обеими руками в штору и, не дыша, наблюдала за происходящим. Старая Хантра была рада гибели первого римлянина, но когда на площади оказался второй, она поклялась отомстить Кхабжу, который обманул её и взял за это так много денег. О том, что племянница могла догадаться о её поступке, она даже не подумала. Внизу, в это время, продолжали развиваться ужасные события.

– Римлянин, великий Сурена, победитель Красса, предоставляет тебе великую честь, – произнёс один из вельмож в халате громким голосом. Он уже успел выслушать пожелания визиря и вышел за ограду. – С каким оружием в руках ты предпочитаешь умереть? Выбирай! – парфянин указал рукой на мечи, ножи, кинжалы и сабли, которые вынесли за ним стражники.

Лаций посмотрел на парфян. Было жарко. И хотя не так жарко, как в пустыне, но всё равно тяжело. Руки потели даже от того, что он просто стоял на месте. Пот стекал по лбу и щекам, но он не обращал на это внимания. Сейчас ему предложили выбрать оружие. Убив столько безоружных римлян, они хотят теперь увидеть, как будет умирать он? Странные люди… Варвары… Лаций прищурился. Лучи солнца заиграли тонкой паутинкой в уголках глаз. Он вспомнил слова гадалки Маркилии: «Делай то, что ты хорошо умеешь, и тебе не будет равного. Не прощай смерти ближних. Иди вперёд и побеждай». Эти мысли наполнили его сердце силой, потому что он умел хорошо сражаться. И вот сейчас перед ним было оружие. Оно завладело всем его существом, и Лаций уже больше ни о чём не мог думать. Он превратился в воина.

Со стороны ничего не предвещало подвоха. Парфяне хотели поиграть в римлян. Им не хватало гладиаторских боёв. Ну, что ж, пусть так и будет. Он подошёл к двум оруженосцам. Сначала осмотрел мечи, потрогал их рукоятки, согнул пополам. Один не выдержал и лопнул у самого основания. Он сразу откинул лезвие в сторону. Затем дошла очередь до кинжалов и коротких мечей. На щиты он даже не посмотрел. Прошло много времени, но никто не прерывал и не торопил его. Все молча ждали, когда обречённый на смерть сделает свой выбор. Когда Лаций, наконец, повернулся, римляне зашептались, а парфяне стали откровенно смеяться над ним.

– Два коротких меча? – послышалось откуда-то сбоку. – Может, ты хочешь сразу убить себя? Или отрубить себе руки и ноги? – крикнул кто-то, а дальше – грубый смех и улюлюканье.

– Лаций погиб, – шептали римляне. Надо было брать длинный и короткий меч. И щит тоже.

Только Икадион и Атилла ничего не сказали. Никто не видел выражение их лиц, потому что все смотрели только на Лация. Но друзья знали, что он никогда не ошибается в выборе оружия. Икадион с одобрением покачал головой и пробормотал:

– Ещё кинжал не мешало бы… – он хмыкнул, улыбнулся и добавил: – Ну, ладно. Теперь посмотрим. Я буду следующим.

– Жаль, если убьют, как Варгонта, – прошептал Атилла и закусил нижнюю губу. Павел Домициан, поняв, что произошло, тоже обречённо прошептал:

Один на один со смертью

– Наверное, этот раб сошёл с ума. Он даже не взял щит, – произнёс Афрат, презрительно хмыкнув в густую бороду. Он хотел высмеять римлянина перед Суреной и польстить ему, но визирь явно не разделял его настроения.

– Не думаю, – прищурился Сурена. – Предыдущий уже показал тебе, как умеет сражаться палкой, – процедил он сквозь зубы, и начальник катафрактариев, глубоко вздохнув, спрятал голову в плечи.

– Не спеши, Согадай, – раздался неожиданно громкий голос Абгара, и Сурена с удивлением повернул голову в его сторону. Араб отрицательно покачал головой. – Прости, о, великий визирь, – араб согнулся в поклоне, – что прервал тебя, но это не простой воин.

– Я убью его голыми руками! – выкрикнул начальник стражи.

– Согадай, ты сильный воин! – неожиданно громко произнёс Абгар, как будто вокруг никого не было. – Но этот враг коварен. Я его знаю. Пусти впереди себя одного своего воина. Посмотри, как он дерётся. А потом решай сам.

– Не учи меня, что делать! Я убил много римлян. И этого убью! – не мог успокоиться тот.

– Согадай! – неожиданно грозно произнёс Сурена. – Для меня ты стоишь дороже этого раба, – он сурово свёл брови и замолчал. Этих слов было достаточно, чтобы начальник стражи осёкся и снова засунул меч в ножны. Он что-то крикнул одному из своих воинов, и тот, не предупреждая, сразу же кинул в Лация копьё. Оно ещё летело, а парфянин он уже вытащил меч и ринулся в его сторону с громким криком ярости.

Когда разозлённый начальник стражи о чём-то говорил с предателем Абгаром, а потом – с Суреной, Лаций стоял к ним лицом и видел, что тот остановился не по своей воле. По движениям и интонации было ясно, что нападать будет кто-то другой. Потом последовала короткая команда, и из-за ограды вышли два воина. Один двигался слишком быстро и явно собирался напасть. До него было шагов пятнадцать. В тот момент, когда копьё оторвалось от его руки, Лаций уже видел, что оно летит мимо, и поэтому даже не пошевелился. Оно было пущено очень сильно, напряжённой рукой и поэтому неточно. Копьё пролетело на расстоянии двух локтей от его плеча. За это время Лаций успел повернуться к нападавшему, наклонил голову и слегка согнул колени. Он ни о чём не думал и просто ждал. Таких безрассудных храбрецов в его жизни было немало. Все они спешили уничтожить врага с первого удара либо длинным выпадом вперёд, либо несколькими размашистыми ударами, надеясь на свою силу и скорость. Парфянин бежал не очень быстро, но при этом держал меч перед собой, поэтому сначала Лацию показалось, что тот сделает выпад вперёд. Но что-то в осторожном движении противника заставило его подождать. Потому что тот мог бежать и быстрей. Но он не торопился. А значит…

Парфянский воин действительно оказался хитрым: держа меч впереди, он, приблизившись к Лацию, вдруг перехватил его двумя руками и быстро занёс над плечом. На последнем шаге он нанёс широкий круговой удар, который должен был снести Лацию голову и от которого тот не увернулся бы, даже отступив назад. Однако меч разрезал пустоту, просвистев над пыльным облаком, в которое превратился стоявший перед ним римлянин, и парфянин чуть не упал, потеряв равновесие. Лаций в момент удара просто присел и сделал шаг в сторону. Когда он выпрямился, враг уже перестал шататься и крепко стоял на ногах. Его лицо было перекошено от злобы и желания убить врага любой ценой. Теперь их разделяло не более трёх шагов.

– Подожди, – сказал Лаций и опустил один меч. Второй он протянул в сторону Сурены и окружавших его придворных. Это было так неожиданно, что противник, услышав его спокойный голос, остановился и повернул голову, куда указывал его меч. – Посмотри туда! – Лаций ткнул мечом в сторону визиря ещё раз. Он произнёс эти непонятные для врага слова с таким спокойствием, как будто рассказывал о чём-то простом и обычном. Всем своим видом он показывал, что не собирается драться, а опущенный меч не вызывал у того опасений. Парфянину эта поза римлянина говорила, что пленный хочет обратиться к его господину. Он тоже повернул голову в сторону Сурены и не увидел ничего нового, кроме напряжённых лиц придворных. Лаций только этого и ждал. Заметив поворот головы противника, он присел и сделал длинный глубокий выпад в его сторону. Лезвие меча блеснуло на солнце и без усилий вошло парфянину в пах. Тот вскрикнул от неожиданно пронзившей его боли и, выронив оружие, согнулся пополам. На землю потекла тонкая струйка крови. Огромный, сильный воин упал на колени и замер, опустив голову на грудь. Его длинный красивый меч лежал у Лация под ногами. Он наступил на него, но перед ним вырос второй воин. Парфянин занёс над головой копьё и уже отвёл кисть назад… Не думая, Лаций бросил свой меч ему навстречу, острием вперёд. Хотя бросок был не очень сильным, остриё попало нападавшему в плечо. Он громко охнул и выронил копьё. Лаций поднял длинный парфянский меч с земли и остался стоять на месте. Он ждал. Неподвижно и спокойно. Враг, как затравленный зверь, неожиданно превратившийся из охотника в добычу, оглянулся по сторонам, но везде были одни и те же лица, ждавшие его победы. Они не приняли бы его поражение. Он достал меч, взял его в левую руку и сделал шаг в сторону странного врага. Лаций неодобрительно покачал головой и показал ему два меча. На лице раненого отразился ужас. Он вдруг понял, что не сможет ничего сделать с этим римлянином. Но его товарищи кричали всё громче и громче, требуя кровавой расправы.

– Это же римлянин! Что ты медлишь? Давай, давай, давай!

– Сторх, убей его! Нам нечем кормить тигров! Давай, разрежь его на куски!

Но Сторх колебался. Наконец, он собрался с силами и сделал резкий выпад вперёд. Парфяне с радостью взвизгнули, потому что его меч почти полностью прошёл сквозь живот ненавистного римлянина. Один только Абгар сжал губы и опустил голову вниз. Сурена заметил это движение и вздохнул. Старый Араб действительно был мудрым. Эхо радостного крика тысяч людей ещё гуляло по площади, когда стоявшие рядом с оградой заметили, что их воин почему-то упал, а римлянин стоит. И между ними лежит отрубленная рука с зажатым в ней мечом. Все замолчали – и римляне, и парфяне. На несколько мгновений над площадью воцарилась мёртвая тишина.

Нелёгкий бой с начальником стражи

– Римский шакал! – начальник стражи Согадай от злости закусил нижнюю губу и выхватил меч.

– Не спеши, прошу тебя! – раздался опять голос Абгара, но начальник стражи уже не слышал его. Он рванулся вперёд и через несколько полушагов—полупрыжков оказался возле Лация. Тому ничего не оставалось, как отступать, стараясь не попасть под мощные, рубящие удары разъярённого начальника стражи. Своим длинным тяжёлым мечом он старался настигнуть его и разрубить на части, или хотя бы отрубить руку или ногу, но всё время промахивался. Лаций не хотел терять силы и отходил, не подставляя под удар свой меч. Он был предельно внимателен. Два раза ему всё же пришлось защищаться, чтобы избежать ранения. Согадая, рубившего воздух, это выводило из себя, и он кидался на римлянина с ещё большим остервенением, однако Лаций знал, что силы противника должны были когда-то кончиться. И он терпеливо ждал этого момента, отходя то влево, то вправо. Начальник стражи оказался сильным и выносливым воином. Он держал меч двумя руками и бил наотмашь. Такой удар с двух рук мог разрубить стоявшего человека пополам, но в движении длинный меч был бесполезен. Наконец, парфянин устал и остановился, чтобы перевести дыхание. Лаций видел, что тот ещё опасен, и не стал приближаться. Он сделал небольшой шаг назад и начал медленно обходить его по кругу. Согадай вынужден был поворачиваться вслед за ним. Тяжело дыша, он сжимал меч двумя руками и держал его вытянутым вперёд, как будто хотел, чтобы тот мог полететь, как стрела, и поразить римлянина на месте. Обойдя целый круг, Лаций увидел, что парфянин пришёл в себя и готов к нападению. Пора было подыграть ему. Он опустил сначала один меч, затем – другой и сделал полшага вперёд, выманивая противника вперёд. Согадай среагировал мгновенно. Он рванулся навстречу, но перед тем, как нанести удар, всё же чуть сбавил скорость. Лаций усмехнулся. Заметив эту улыбку, парфянин потерял самообладание, и его меч снова замелькал в воздухе с бешеной скоростью. Но теперь он устал гораздо быстрее.

– Иди сюда! Куда ты убегаешь? – попытался крикнуть он пересохшими губами, но вместо этого из его горла раздался только хрип. Лаций приблизился к нему на расстояние двух шагов и несколько раз с силой ударил по мечу. Парфянин впервые почувствовал недостаток своего оружия, – оно было слишком тяжёлым и слишком длинным, – поэтому его руки отлетали в сторону вслед за мечом после каждого удара. Римлянин почему-то сохранил силы и не выглядел уставшим. В какой-то момент Согадай даже понял, что по силе тот был равен ему. Это его взбесило. Поэтому, когда римлянин в очередной раз замахнулся для удара, он отвёл меч назад, чтобы потом быстрым движением вперёд проткнуть ему живот. Но Лаций ждал этого момента. Он долго его готовил. Любой воин на месте Согадая рано или поздно убрал бы меч в сторону, устав отражать сильные удары сверху и сбоку. Поэтому, когда Лаций сделал вид, что заносит меч над головой, парфянин попался на эту уловку и отдёрнул свой меч назад. Но Лаций не стал бить сверху вниз, а сделал движение по кругу вниз, к ногам противника. Лезвие блеснуло возле головы Согадая, но не задело его, а очертило ровный полукруг мимо головы, плеча, локтя и бедра вниз, к колену. Лацию пришлось присесть, чтобы лезвие закончило движение у противника над лодыжкой. Но тот сам ему помог – он сделал шаг вперёд с вытянутым вперёд мечом, но этот шаг почему-то оказался слишком длинным. В какой-то момент Согадаю даже показалось, что он никогда не закончится – настолько долго длилось это его движение вперёд. И вдруг он увидел, как к его лицу неумолимо приближается пыльная земля, а нога, его левая нога, никак не может найти опору и остановить это падение. Он не заметил, что у него уже нет стопы и он не может поставить ногу на землю. Римлянин отрубил её одним хлёстким боковым ударом, и теперь она, как сучок дерева, лежала позади неподвижно распластавшегося тела хозяина. Из обрубка толчками выливалась яркая кровь. Недолгое молчание среди парфян сменилось яростными криками. В сторону Лация полетело несколько стрел. Но шум сразу прекратился, когда Сурена поднял руку. В это время в толпе пленных римлян произошло небольшое оживление. Один из них подбежал к стражникам и стал что-то им объяснять. Но те только покосились на него и даже не стали отвечать. Римлянин обошёл всех парфян вдоль забора, но так и не добился никакого результата. Никто при этом не обратил внимания, что он говорил с ними на их языке. Все смотрели на визиря.

– Я купил себе хорошего воина, не так ли, Абгар? – с какой-то зловещей интонацией и даже злорадством произнёс он и повернулся к арабу. Тот почувствовал, как по спине пробежал неприятный холод зимней пустыни, а в сердце закралась тоска неприятного предчувствия. Сурена покачал головой: – И теперь он начинает стоить всё дороже и дороже.

– Ты никогда не совершаешь ошибки, великий Сурена, – стараясь сдержать волнение, ответил араб. – Тебе всегда принадлежит лучшее.

– Ты хитёр, Абгар, но ты меня никогда не предавал. Ты всегда делил со мной трудности. Раздели и сейчас. Этот римлянин не хочет умирать. Теперь он стал стоить слишком дорого, чтобы продавать его, как раба, за деньги. Доставь мне удовольствие, чтобы забыть печаль потерянного золота. Я знаю, что у тебя есть сильные и храбрые воины. Пусть кто-нибудь покажет своё умение, – улыбка на лице Сурены превратилась в растянутую маску. В таком настроении спорить с ним было бесполезно, но Абгар решился попробовать.

– Мы родились в пустыне, о, великий Сурена, и мы воюем немного по-другому, – осторожно произнёс он, склонив голову в низком поклоне.

– Как это по-другому? – хмыкнул Сурена. – Какая разница, как ты воюешь? Пусть твои люди покажут, на что они способны. Давай!

– Конечно, о, великий победитель римлян, – согнулся ещё ниже Абгар. Он тихим голосом подозвал одного из своих воинов и стал что-то быстро говорить на своём наречии.

Тем временем, Лация окружили десять стражников. В руках у них были копья, которые они направили ему в грудь и голову. Пот лился по лицу ручьями и не только по лицу, но и по голове, рукам и спине. Солнце нещадно палило в затылок, и в глубине души Лаций понимал, что не сможет долго продержаться. В голове его звучал голос гадалки: «… делай только то, что можешь делать хорошо. Делай то, что никто лучше тебя не сделает. Не спеши повторять, что делают все».

Один против троих катафрактариев

В дальнем конце площади Сурена о чём-то разговаривал со своими слугами. Справа покрывалась пылью большая лужа крови, рядом с ней лежали тела. Слева – что-то кричали римляне. И вдруг над всем этим раздался громкий, как труба, голос Павла Домициана:

– Умри, как настоящий римлянин, друг наш! Я спою тебе гимн Марса!

Лаций повернул голову в его сторону и хрипло ответил:

– Не надо гимнов! Я не собираюсь умирать! – слепой певец, который уже набрал в лёгкие воздух и готов был запеть, поперхнулся, услышав такой ответ, и закашлялся. Римляне в тревоге замолчали, увидев, что парфяне тоже поняли смысл его слов. Они сразу взбесились и стали что-то выкрикивать, дёргая копьями и стараясь вывести его из себя.

– Нас всех хотят убить. Прямо здесь, – прошептал кто-то среди пленных. Но его никто не услышал. Потому что на площадь выехали два всадника в тёмных шерстяных накидках, с тонкими мечами. У них были тёмные, как спелые финики, лица. Это были воины Абгара. Парфяне с копьями отступили к ограде, и кочевники медленно стали приближаться к центру. Лаций не стал дожидаться последнего момента и побежал прямо на одного из них. До лошади оставалось три-четыре шага, когда он резко повернул в сторону и забежал сбоку. Всадник, ожидавший его спереди, вдруг увидел заросшее лицо сбоку. Но для Лация важно было другое – теперь перед ним была всего одна лошадь, а не две. Они сами мешали друг другу. Он старался не дать им напасть на него вдвоём и резкими перебежками отходил к ограде, стараясь делать так, чтобы кочевники всё время мешали друг другу и загораживали себе путь. Один из них вскоре не выдержал и, дико взвизгнув, погнал жеребца вперёд. Животное заржало и понеслось прямо на Лация. Он успел отскочить в сторону, но его всё-таки задело и сбило с ног. Когда он падал, кривой меч просвистел сверху и чудом не достал до головы. Судя по неглубокой, жгучей боли, лезвие царапнуло спину. Лаций поморщился. Враги с радостью заверещали на своём гортанном языке и, развернувшись, кинулись на него вместе. Но им помешала ограда. Они уткнулись в неё головами лошадей, не причинив ему никакого вреда. Им пришлось снова развернуть лошадей и проехать мимо него боком. Это было для арабов неудобно. Лаций, в свою очередь, сделал несколько выпадов, чтобы достать до ног лошадей, но кочевники были опытными и успевали отвернуть их в сторону. Наконец, один из них отвлёк его внимание, а второй бросил верёвку, которая жёсткой волосяной петлёй стянула горло. Лаций успел просунуть под неё руку, но сильный рывок повалил его на землю и он чуть не потерял сознание. Горло стянуло железным кольцом, и он не мог дышать. Но глаза ещё видели, что происходит вокруг. Из последних сил он попытался ударить по верёвке, но кочевник умело ослабил её, и короткий меч не смог перерубить волосяные сплетения, соскользнув по ним вниз, как по воде. Лаций рванул верёвку на себя несколько раз… Эти рывки позволили ему просунуть пальцы глубже и ослабить петлю. Теперь он смог сделать несколько коротких вдохов, хотя лошадь продолжала медленно тащить его по земле. Вдруг это движение прекратилось. Лошадь остановилась. Лаций схватился за верёвку второй рукой и подтянул её к себе. Давление на горло сразу же ослабло, и в лёгкие ворвался воздух. У-у-у-х-х – засвистело в горле. Кочевник увидел это и закричал. Он стал дёргать за верёвку, пытаясь сбить его руку и затянуть петлю потуже. Но было уже поздно: Лаций сдвинул её на подбородок. Цветные круги исчезли, но белый туман остался. Он чувствовал только одно – вдох, выдох и гул в голове.

– Лаций, сзади!!! – донёсся до него вдруг отчаянный крик Икадиона. На либертуса сразу же набросились стражники и сбили с ног. И хотя Лаций этого не видел, он всё-таки услышал его слова. Враг был где-то совсем рядом, хотя он его и не видел. Верёвка больно давила на зубы, уши и затылок. Мечей не было. Он вдохнул полной грудью. На мгновенье тело ощутило резкий прилив силы. Руки крепко вцепились в верёвку и рванули её на себя. Он завертелся по земле, продолжая подтягиваться на волосяном аркане. Сбоку донёсся звук падения и короткий крик. Петля сразу ослабла. А на то место, где он только что лежал, обрушился страшный удар. Это второй кочевник спешился и всадил меч в землю. Если бы Лаций не откатился, то араб попал бы ему в грудь. Но, промахнувшись, тот сам не удержался и упал на колени. Лаций увидел это и поспешил встать. Ему казалось, что он делает это слишком медленно, и никак не мог сорвать с головы жёсткую петлю… Упавший на землю всадник уже поднялся и стал снова дёргать верёвку, пытаясь помешать ему. Спасти его теперь могло только чудо. Лаций просунул руку под тунику, выхватил нож и ударил по верёвке. Она упала на землю, как мёртвая змея. Кочевник бросил её и погнался за лошадью. До второго врага, который хотел убить его на земле, было шагов пять. Лаций медленно пятился, стараясь восстановить дыхание. Он смотрел, как сутулая фигура осторожно приближается к нему, вытянув вперед меч. Плечи ныли от саднящей боли, но кости были целы. Ему пришлось отступать назад, к ограждению. Заметив это, противник кинулся вперёд и едва не задел плечо. Лаций отскочил, ища глазами свои мечи, но в пыли их не было видно. Кочевник занёс меч над головой и со всей силы обрушил его вниз. На этот раз удар пришёлся по брёвнам. Нападавший кочевник был всадником, а не пехотинцем, и не умел драться в ближнем бою. Он замахнулся ещё раз, подняв меч слишком высоко над головой, и это было большой ошибкой. Лаций шагнул ему навстречу, их взгляды встретились, а лица оказались так близко, что он мог бы коснуться его лбом. Кочевник вздрогнул и замер. Удар он так и не закончил – замах был слишком высокий и слишком долгий. На тёмном, как финик, лице застыла гримаса боли и удивления. Локоть медленно опустился Лацию на плечо. Меч выскользнул из безвольно повисшей руки и звонко упал на твёрдую землю. Он медленно сполз на землю, открыв рот в немом крике и держась за бок: из-под рёбер у него хлестала яркая струя крови. Через несколько мгновений силы покинули его, и он тихо умер.

Его собрат собрал в это время верёвку и решил набросить её ещё раз. Но Лаций уже ждал его бросок. Схватив петлю на лету, он намотал её на руку. Всадник дёрнул аркан, но в ответ получил рывок такой силы, что слетел с лошади, как сбитая палкой оливка. Когда он поднялся, перед ним стояла огромная тень с мечом его погибшего товарища. Несчастный хотел побежать, но со стороны Сурены раздался чей-то окрик. Кочевник вздрогнул и остановился. Лацию показалось, что это был голос Абгара. Несчастный смотрел ему в глаза и не шевелился. Лаций видел, как в них отражается палящее солнце, как оно слепит его и буквально прожигает несчастному голову. Ещё немного, и силы покинут его… Послышался громкий гортанный окрик, и воин медленно поднял упавший меч. Лаций отрицательно покачал головой, но у араба не было выхода. Он сделал шаг вперёд и нанёс удар. Мимо. Лаций просто уклонился в сторону, не сходя с места. Ещё один удар – и снова мимо. Три, четыре, пять ударов – и все в пустоту. Лаций просто отходил от слабеющего противника, не желая убивать его просто так. Арабы были наездники и не умели воевать стоя. В этот момент из-за ограды раздался пронзительный звук спущенной тетивы, и в спину араба вонзилась длинная стрела. Лаций даже не пошевелился. Он опустил меч и медленно повернул голову в ту сторону, откуда прилетела стрела. Присмотревшись, он увидел Абгара. Тот стоял с хмурым лицом. В руках у него был лук. И в этот момент Лаций почувствовал, что все вокруг готовы разорвать его на части. Парфяне как будто взбесились: разъярённые лица с широко раскрытыми ртами извергали крики ярости и плевались слюной, руки взлетали вверх, рубили воздух несуществующими мечами, метали в него копья и стрелы… и от этого шума у него заложило уши. Пот тёк по локтям и попадал на рукоятку меча. Пальцы стали скользкими. Надо было посыпать ладони пылью. Но что-то внутри подсказывало ему, что лучше было не шевелиться. Все ждали. Не хватало только одного слова Сурены. И хотя Лаций тяжело дышал, внутренне он был спокоен. Он спрятал нож под ладонью и прижал его к бедру, затем бросил меч на землю и остался стоять лицом к Абгару. Рядом с тем появилась фигура визиря. Он поднял руку. Сурена хотел что-то сказать, но неожиданно всё изменилось, под навесами забегали слуги, и парфяне вдруг повернули головы в другую сторону. Абгар вздрогнул и, быстро отвернувшись от Лация, склонился в поклоне. Что-то там было не так. Лацию ничего не оставалось, как стоять под палящим солнцем и ждать.

Нежданное появление сына сатрапа и спасение Лация

– Я куплю у тебя этого пленника за любую цену, Сурена! – раздался вдруг за спиной визиря громкий весёлый голос. Сурена, который уже готов был отдать приказ лучникам, с удивлением замер. Голос был невероятно знакомым. – Иначе он перебьёт всех твоих воинов! – с явной издёвкой добавил незнакомец, и Сурена наконец-то узнал Пакора, сына Орода. Он стиснул зубы и сел на свой стул.

– Этот пленный дорого стоит, – произнёс он небрежным голосом, стараясь сделать вид, что не замечает иронию царевича. Тот уже вышел из дальнего угла и подошёл ближе.

– Ну, это как сказать, – улыбнулся он. – Если учесть, что я спасаю от гибели всё твоё войско, то цена может быть и не очень большой. Ты же теперь победитель Красса? Разве тебе мало славы? – Пакор прищурил глаза, и Сурена задумчиво и внимательно посмотрел на него полным сочувствия взглядом. Но отвечать не стал.

– Как здоровье сатрапа? – спросил он вместо этого.

– Он благодарит тебя за победу, – так же уклончиво ответил Пакор.

– Я слышал, ты приобрёл новую жену? – с иронией спросил Сурена.

– Да, Артаваз сдержал обещание, – самодовольно усмехнулся сын царя. Он действительно уже вырос, заметил про себя Сурена. Чёрные кучерявые волосы стали длинными, и борода казалась гуще, чем раньше. Пакор превратился в сильного и красивого воина, и Сурена понимал, что тому теперь тоже захочется славы и золота, как и любому наследнику престола.

– Это хорошо, – произнёс он с улыбкой. – Надо устроить пир по этому поводу. Мне будет очень приятно увидеть тебя на празднике сегодня вечером во дворце.

– Благодарю тебя, Сурена, – вежливо склонил голову Пакор, и Сурене это польстило. – Но как насчёт римлянина? – он кивнул в сторону Лация.

– Заплати столько, сколько считаешь нужным, – благосклонно предложил Сурена.

– Полталанта золота, – задумчиво глядя в сторону площади, произнёс Пакор. Сурена от удивления поднял брови вверх. Одни только лошади и оружие убитых воинов стоили в два раза дороже, но он сдержался. Прибытие Пакора было знаком, но он пока не мог понять, каким. Поэтому судьба римлянина сразу же стала ему безразлична. Надо было наблюдать за Пакором, за его словами и интонацией. Сурена вздохнул.

– Это хорошая плата, – постарался беззаботно ответить он. – И что ещё просил передать сатрап?

– Ород хочет видеть тебя в Экбатане. Он направляется сейчас туда со своими воинами. Ещё он приказал привезти туда весь гарем, – Пакор хмыкнул. – Наверное, скоро будет свадьба. Вот и всё.

– Ну, гарем и сам побежит к нему быстрее нас, – в том же духе ответил визирь, и они рассмеялись. Пока всё было нормально. Пакор не предъявлял никаких претензий и не стремился никак выразить своё новое или старое отношение к его победе. Значит, и у его отца тоже пока не было поводов для недовольства. Судьба римлян больше никого не волновала. Или почти никого. Потому что вряд ли кто-то мог представить себе, что совсем рядом за происходящим наблюдают две женщины, сестра и дочь царя Осроены Абгара.

Сам Абгар при появлении царевича весь сжался и старался не привлекать его внимание. Он чувствовал, что чем больше смотрит на него, тем тяжелее ему становится дышать и темнее видится впереди будущее. Пакор сел на второй стул рядом с Суреной.

– Пусть римляне убивают сами себя. Ты согласен, визирь? – спросил он Сурену, и тот понял, что Пакор не видел, как убили первых двадцать пленников.

– Они не хотят убивать друг друга, – медленно ответил он.

– Даже если им прикажу я? – самодовольно спросил молодой наследник.

– Эй, кто там! Выведите десяток римлян. Пусть они устроят охоту на этого гордеца! – приказал он, и Сурена заметил, как стражники со страхом засуетились у ограды. Значит, они уже стали его бояться. Это было нехорошим знаком для Сурены, но он решил пока не волноваться.

– Тебе придётся подгонять их палками, – усмехнулся он.

– Сейчас посмотрим, – Пакор встал и крикнул: – Кто хочет жить, должен первым принести мне голову этого грязного шакала. Теперь это мой пленник. Сделайте это!

Предательство Квинта Лабиена

Пленные потупили глаза и опустили головы. Последний, которого силой пытались оттащить от ограды, услышал эти слова и, бросившись вперёд, вдруг заговорил на парфянском диалекте:

– Ты сатрап Ород? – с надеждой в голосе спросил он. Все парфяне вокруг опустили головы и спрятали улыбки в усах.

– Я – Пакор, сын сатрапа Орода! – гордо ответил тот. – А ты кто такой и почему говоришь не на своём языке?

– Меня зовут Квинт Лабиен, – ответил римлянин. При этом он не боялся и вёл себя хоть и немного возбуждённо, но с достоинством. – Я – легат. Я хотел сказать тебе, что этот человек очень и очень опасен. Он принёс парфянам много бед вместе со своим товарищем, Варгонтом. Но того уже убили. А этого надо убить сейчас.

– Вот ты и убей его, раз так желаешь его смерти! – со смехом ответил Пакор. – Что, боишься?

– Я ничего не боюсь. Но если лошадь меньше слона, то она не сможет запрыгнуть ему на спину, – прищурившись, ответил Лабиен.

– Ты хитёр. Что ты хочешь сказать? – не понял царевич.

– Он меня просто убьёт, – спокойно произнёс Лабиен, и эти слова вызвали у парфян дикий хохот.

– А зачем ты нам нужен? У тебя, что, язык из золота? – устав смеяться, спросил Пакор.

– Я могу доказать тебе, что этот человек опасен. Он хотел убить визиря, и ему в этом помогали, – Лабиен продолжал смотреть на Пакора внимательным взглядом, но тот после этих слов изменился и повернулся к Сурене.

– О чём он говорит? – с недоумением спросил он.

– Не знаю, – сказал Сурена и встал. – Ты, который называет себя Лабиеном, если ты сказал правду, я подарю тебе жизнь и свободу, но если ты соврал, я сам выпущу тебе кишки прямо здесь. Говори, что ты знаешь! – он опустил голову и нахмурился. В душе он уже принял решение убить всех римлян прямо здесь, но осторожно ждал Пакора – тот мог вмешаться и что-то изменить. Так оно и произошло.

– Тебя хотел убить этот человек. Ему всё время помогала одна женщина из твоего гарема, – начал он, но после этих слов среди парфян поднялся такой шум, что Лабиен вынужден был замолчать. В доме напротив Заира стала на колени и почувствовала, как у неё на лбу выступили капли пота. Старая Хантра лежала в углу и ничего не слышала – это спасло её от мгновенной смерти. Сурена был вынужден поднять руку, чтобы заставить парфян замолчать. Пакор с удивлением округлил глаза и с радостным выражением откинулся на большом полукруглом стуле. События принимали интересный оборот.

– Я знаю её имя. Её зовут Медея. Она приносила еду и всегда произносила два имени – Лейла и Лаций, Лаций и Лейла. Я сам слышал.

– Нет, не вру. Я рассказал об этом твоему начальнику стражи Согадаю. Но Лаций уже убил его.

– И что сказал Согадай? – продолжал спрашивать Сурена.

– Он вчера вечером сказал, что схватил эту старую гетеру и привёз её сюда. Он хотел привести её к тебе. Она должна быть где-то здесь.

Сурена повернулся к своим придворным и приказал найти гадалку. Те сразу же засуетились и разбежались в разные стороны. Визирь повернулся к римлянину.

– А зачем тебе всё это надо? – спросил он его.

– Я хочу помочь тебе победить римлян в Сирии, – неожиданно ответил Лабиен, и парфяне охнули от удивления.

– Ты? Мне? – лицо Сурены на мгновение прояснилось.

– Да, я, – кивнул Лабиен. – Я прекрасно знаю их порядки и воинские построения. К тому же, если ты убьёшь сейчас этого легата, у тебя останется всего один страшный враг, способный победить тебя и любого другого царя в Азии.

– Гай Кассий Лонгин, – чётко произнёс Лабиен, и Лаций вздрогнул, услышав это имя. Он не понимал, о чём тот говорит, но чувствовал, что от Квинта Лабиена веет злом. Сурена с пониманием покачал головой и нахмурился. Интуиция подсказывала визирю, что этого пленника надо оставить в живых и расспросить обо всём, что он знает. Сидящий позади Абгар внимательно посмотрел на странного легата. Афрат хмыкнул, а царевич Пакор, ничего не понимая, продолжал крутить головой по сторонам.

– Я слышал это имя, – уклончиво сказал Сурена. При этом он заметил, как изменилось лицо Пакора, и тот стал нервно кусать губы. Видимо, он уже обсуждал эту опасную проблему с отцом, догадался Сурена.

– Говори дальше! – махнул рукой принц и подался вперёд, чтобы лучше слышать.

– Ты услышишь это имя ещё не раз, – пообещал Лабиен с уверенностью. – Но если ты возьмёшь меня с собой, то после первой же битвы сможешь о нём забыть.

– Сначала мы послушаем, что скажет старая гетера, – зловеще ответил ему визирь, увидев, как вдалеке в сопровождении его слуг появилась старая женщина. Он не помнил её лица, но это было не важно. – Ты кто? – спросил он её. Старуха упала на колени и стала биться головой о землю. Сурена сделал знак, и её подняли.

– Я – гадалка Медея. Я ничего плохого не сделала, прости меня!

– Этот римлянин говорит, что ты носила по ночам пленным еду из гарема. Говори правду, и я обещаю тебе жизнь! – грозно приказал он.

– Да, я брала хлеб, сыр, воду и мясо у твоей рабыни и относила одному пленному.

– Этому? – Сурена кивнул на Лаций. Гадалка медленно обернулась и, увидев римлянина, вздрогнула всем телом.

– Девушка. Она сказала, что её звали Лейла, – после этих слов на какое-то время воцарилась тишина. Каждый думал о своём. До Лация постепенно стал доходить смысл происходящего, Сурена напряжённо думал, Пакор по-прежнему ждал, пока ему всё объяснят, Абгар прикидывал, как это может ему повредить, а его дочь Заира, закусив занавеску, тихо плакала, стоя у окна в доме напротив.

– Значит, вот чей платок тогда нашли на дороге, – догадался Сурена.

– Да, я тоже видел, как он заворачивал хлеб в какой-то цветной платок, – добавил Лабиен. – И ещё они с Варгонтом ночью плавали в реке, когда там купались твои наложницы, – как бы между прочим произнёс он. Лаций повернулся в сторону Квинта Лабиена и, если бы не парфяне, убил бы его на месте. Сурена сделал резкий знак рукой, и воины схватили его за руки, закинув голову назад.

– Нет, стойте! – резко выкрикнул Пакор, и Сурена понял, что правильно сделал, подождав с убийством римлян. – Он нам ещё пригодится, – добавил принц.

– Ты что, не убьёшь этого предателя? – с глупой улыбкой спросил Афрат.

– Приказ принца – закон, – спокойно произнёс визирь, повернувшись к непонятливому катафрактарию. Он видел, как кисло улыбнулся Пакор, и понял, что надо всё заканчивать. – Пока его никто не будет убивать. Он нам может пригодиться.

– А этого? – Пакор кивнул на Квинта Лабиена. Сурена подумал, что молодой наследник хочет развлечений, боя и крови, но решил не потворствовать ему. Судьба посылала Пакору невероятную удачу, и он сумел распознать её в лице этого предателя.

– Это тоже твой раб, – стараясь быть вежливым, ответил Сурена и удивился, как искренне обрадовался этим словам сын Орода. – Что хочешь, то с ним и делай.

– Ты уже уходишь? – обернулся Пакор, заметив, что Сурена встал.

– Да, надеюсь, ты приятно проведёшь здесь время с остальными старейшинами, – ответил он и ушёл. Пакор растянул лицо в улыбке и раздосадовано пнул сидевшего впереди слугу. Тот покатился под ограду под хохот приближённых. Всем стало весело.

– Нет, мне здесь не нравится, – неожиданно заявил он. – Лучше повеселимся вечером у Сурены, – обратился он к главам родов и тоже встал. Лация загнали за ограду, где парфяне снова стали связывать руки всем пленным. Лабиена увели в другое место. Парфяне живо что-то обсуждали, и Лаций успел в последний момент незаметно спрятать под тунику чёрный нож. И хотя он немного оттопыривался у бедра, грязь и кровь скрывали это. Потом их всех отвели в старые амбары на окраине города. Лаций вернулся туда уже без Варгонта, и только там Икадион рассказал ему и Атилле всё, о чём говорил предатель Лабиен на площади.

– Странно, он же легат. И никогда не был таким, – устало произнёс он.

– Плен многих людей меняет, – ответил Икадион. – Говорят, его посадили в отдельную клетку.

– Теперь этот подкидыш свиньи заведёт себе гарем и станет местным царьком, – пробурчал в другом углу Атилла. Если бы он знал, что его слова окажутся вещими, то предпочёл бы отрубить себе язык, но Атилла всегда сразу говорил то, что приходило ему на ум.

– Варгонт, прости, – прошептал Лаций и заплакал. Неожиданно эмоции переполнили его, и он не смог их сдержать. Икадион вздохнул и сел рядом. Атилла засопел, сделав вид, что заснул, а Лаций лежал и вспоминал своего друга. И горькие слёзы ещё долго текли по его заросшим щекам.

В это время Сурена прискакал в свой лагерь и приказал привести старого Кхабжа. Предчувствуя беду, тот испуганно заполз в шатёр на коленях. Сопровождавшие визиря слуги уже успели предупредить его о происшедшем.

– Кхабж, – обратился к нему Сурена не предвещавшим ничего хорошего голосом, – тебе пора искать замену, – после этих слов старый евнух распластался на земле и задрожал. – Но будет лучше, если ты подготовишь эту замену сам. Как ты думаешь? – зловеще спросил Сурена, но евнух не мог даже пошевелиться, не то, что говорить. – Мне больше не нужна Лейла, – медленно произнёс он и подождал, пока его слова дойдут до перепуганного слуги. – Она вообще больше никому не нужна. Ты понял? – Сурена сделал паузу, а евнух ожесточённо застучал подбородком о землю, стараясь изобразить понимание. – Ты можешь взять её сына и вырастить из него главного евнуха, если хочешь. А теперь иди, – закончил визирь. Он хотел отдохнуть перед пиром. Потому что на следующий день надо было ехать к царю в Экбатану.

Кхабж выполз задом из шатра и с невиданной прытью понёсся к шатру наложниц. Он ворвался туда, как ураган, держа в руках мешок. Недовольная таким неуважением Коринтия стала у него на пути и хотела что-то сказать, но он так сильно толкнул её в сторону, что она отлетела к стене и подвернула руку. Безумный взгляд евнуха вселил в неё такой ужас, что она замерла и не дышала, пока тот расшвыривал остальных наложниц. Те с ужасом разбегались в разные стороны и испуганно жались по углам. Когда он, наконец, добрался до Лейлы, та кормила грудью ребёнка, что-то напевая ему на своём родном языке. Не дав ей опомниться, он накинул на голову мешок, обвязал вокруг горла верёвку и, упёршись коленями в грудь, сдавил изо всех сил. Раздался короткий хруст, и через мгновение всё было кончено. Ребёнок ещё продолжал искать грудь матери губами, но Кхабж схватил его за ноги и потащил на свет. Прямо у входа евнух положил его на землю, достал нож и стал дёргать младенца за ноги, пытаясь развести колени в стороны и подвести лезвие под нужное место. Он несколько раз промахнулся мимо оттянутой кожи и порезал себе палец, даже не вспомнив о том, что в таком возрасте мальчиков никогда не кастрируют. Но страх был сильнее разума. Перепачкавшись своей кровью, он, в конце концов, зажал визжавшего младенца между ног и отрезал кожу в том месте, где обычно у малышей должны были находиться ещё не совсем заметные яички. Затем Кхабж занёс ребёнка в шатёр и, стараясь перекричать его визг, крикнул рабыне-кормилице:

– Отвечаешь за него головой! Если умрёт, лучше сразу перережь себе горло! – с этими словами он вышел из шатра и нетвёрдой походкой направился к палатке евнухов. А позади ещё долго слышался крик ребёнка и причитания наложниц, оплакивавших судьбу несчастной Лейлы.

Опасная игра Заиры

Утро выдалось в этот день в столице Парфии хмурым. С берегов Тигра в город поднялся плотный туман, и теперь здесь ничего нельзя было различить на расстоянии нескольких шагов. В рваных клочьях растворились даже цветные купола дворца сатрапа Орода. Но визирь Сурена не обращал на это внимания. Он приказал слугам собраться ещё ночью, сразу после пира, где все, включая Пакора и старейшин, пили и смеялись, пока не заснули там, где сидели. Некоторых из наиболее пожилых гостей пришлось уносить на коврах – они не могли шевелиться, не то что идти. Сурена мало пил, но всегда поднимал чашу, когда очередной вельможа с блаженной улыбкой на губах и искрами зависти в глазах произносил тост в честь сатрапа и, естественно, визиря. После того, как все гости разошлись, или, скорее, их разнесли по разным местам, к нему подошёл Абгар.

– Ты покидаешь столицу, великий Сурена? – спросил он.

– Да, – кивнул визирь и прищурил взгляд. Напоминать ему о словах Пакора не было смысла – араб сидел рядом и всё слышал.

– Мои кони готовы идти по твоим следам, – как всегда, осторожно произнёс Абгар.

– Зачем? – удивился Сурена. – У тебя дела в Экбатане? Или просто это по дороге в твою столицу?

– Экбатана лежит в стороне от дороги в мой город, – ответил арабский царь, – но в этом городе находится человек, который может изменить дорогу всей моей жизни. И чем раньше на ней осядет пыль, тем быстрее моё сердце обретёт покой.

– А-а, ты о дочери, – улыбнулся визирь, вспомнив о Заире. Абгару было неприятно видеть такое снисхождение, но он ничем не выразил свои чувства. Сурена пожал плечами и сказал: – Ну, что ж, следуй за нами. Мы поедем через города Бисутун и Конхобар. Остановимся на юге Экбатаны.

– Мы будем готовы, о, великий победитель римлян, – тихо произнёс Абгар и поклонился. Через мгновение его уже не было рядом.

Заира выглядела уставшей и всё время молчала. Она прятала взгляд, и отец заметил это с первого взгляда. Он решил пока ничего не спрашивать и подошёл к Хантре, которая с бледным лицом лежала в углу комнаты. Старый купец, в доме которого они остановились, прислал свою повитуху, которая не только принимала роды, но и лечила всех его родных. Толстая, но проворная женщина сразу же подбежала к старой Хантре и стала что-то шептать. Потом она пододвинула светильник и посмотрела ей в глаза, осторожно оттянула веки, поцокала языком и потрогала мочки ушей. Хантра открыла глаза.

– Что с тобой? – тихо спросил Абгар, продолжая краем глаза наблюдать за дочерью. Та делала вид, что разбирает какие-то вещи, но часто вздыхала и по-прежнему смотрела в пол.

– Грудь болит, – пробормотала Хантра. – Тяжело дышать.

– Что же ты так? – с удивлением покачал головой он.

– Не знаю, испугалась, может, – с трудом произнесла она.

– Душа у неё заболела. Надо ветки верблюжьей колючки заварить и выпить, – сказала знахарка. – Губы у неё синие. Давит ей грудь, вот и тяжело. Сейчас сбегаю, принесу, – засуетилась она и направилась к двери.

– Воды принеси сначала! – приказал Абгар, и та, заискивающе улыбаясь, быстро направилась к выходу.

– Старая я уже, наверное, стала, – как бы оправдываясь, прошептала Хантра.

– Ничего, поживёшь ещё, – он положил руку ей на плечо и кивнул в сторону Заиры: – Что с ней?

– То же самое, – вздохнула сестра. – Сердце болит.

– От чего? – нахмурился он. – Не надо было вам смотреть, – покачал он головой.

– Не это, – прошептала Хантра. – Она свадьбы боится. И встречи с сатрапом, – Хантра многозначительно подняла брови, но Абгар ничего не понял.

– Как боится? – растерянно спросил он. – Ты что несёшь?

– Подожди, – дыхание старухи стало прерывистым, и она на какое-то время закрыла глаза. Абгар посмотрел на Заиру. Девушка стояла у окна, прижав к груди покрывало, и кусала губы. Щёки у неё раскраснелись, и этот румянец постоянно менял оттенок – от нежно- абрикосового до цвета спелой вишни. Он ещё никогда не видел её такой взволнованной. Сестра приоткрыла глаза и повернула к нему голову. – Она сказала мне, что боится первой ночи, – одними губами прошептала она. Абгар озадаченно хмыкнул и сдвинул брови. От сердца отлегло. Он хотел что-то сказать, потом передумал, затем снова открыл рот и снова ничего не сказал. Может, это и страшно, но все девушки боятся этого. Что ж тут такого? Заиру надо было успокоить, но он не знал, как это сделать. В этот момент вернулась толстая повитуха и положила перед ним мешок с водой. После этого она сразу же занялась Хантрой: положила ей под голову несколько подушек, протёрла лицо, приложила к губам под носом мешочек с сухой полынью и отошла за горячей водой, чтобы заварить красные цветки какого-то растения.

– Ладно, пойду поговорю с ней, – чувствуя себя ненужным, произнёс Абгар. – Завтра утром выезжаем в Экбатану. Все вместе. Пакор приехал за Суреной. Ород зовёт его к себе. Мы поедем с визирем. Тебя здесь не оставлю, – он встал и направился к Заире.

– Отец! – вздрогнула та, испугавшись его прикосновения к плечу.

– Ты что, дочка? – настороженно спросил он. – На тебе лица нет. У тебя жизнь только начинается, а ты уже так сильно волнуешься. Из-за чего?

– Отец… – отчаянно произнесла Заира и на вдохе замолчала. Потом с болью выдохнула и сказала: – Я не знаю, как я буду… как вести себя с сатрапом. Он старше меня. И я вообще не знаю, что делать. Это так страшно!.. – её лицо вдруг вспыхнуло ярким румянцем, и Заира спрятала его в ладонях.

– Ну, ну, ну, успокойся, – по-отечески снисходительно погладил он её по голове и улыбнулся. Ему были понятны страхи дочери. Этот детский стыд всегда выдаёт молодых девственниц, которые ещё вчера играли с другими девочками в детские игры, а сегодня уже должны были стать женщинами. – Твоя мать тоже боялась меня, – вздохнул с грустью он. – Но ты видишь, какую красавицу она родила! И ты помнишь, как она любила тебя и наш дом.

– Да, отец. Но она никогда не рассказывала мне, что делать… в первую ночь, – Заира подняла на него полный отчаяния и мольбы глаза, но Абгар отвёл взгляд в сторону.

– Она не успела. Ты была маленькая. Хантра расскажет тебе, – пробурчал он. – Когда ей станет лучше, она позовёт тебя. Завтра мы уезжаем. Сурена едет к сатрапу в Экбатану. Мы едем с ним. Сейчас самый удобный момент для встречи с Ородом, – он хотел ещё что-то добавить, но дочь округлила глаза и сделала такое лицо, что он остановился. – Ты что? – её поведение снова насторожило его.

– Мы поедем одни? – с какой-то непонятной надеждой в голосе спросила Заира.

– Нет, не одни. Ты, я, она, – Абгар кивнул в сторону Хантры. – Все наши воины поедут. Возьмём ещё десятка два верблюдов.

– А разве ты не будешь продавать своих пленных? – прозвучал странный вопрос.

– Продавать? – Абгар внимательно посмотрел на неё. – Зачем? Все наши пленные сегодня уже отправились в Эдессу. Лучше будем держать их там. Я надеюсь, что римляне захотят их обменять и дадут за них больше золота, чем местные купцы.

– Да, ты прав, – кивнула головой она. – А что будет с остальными пленными?

– Не знаю. Наверное, Пакор продаст их завтра на рынке. Или отправит на другой берег строить новый дворец в Ктесифоне. А почему ты это спрашиваешь? – насторожился он.

– Просто так. Значит, царевич Пакор не поедет с нами? – попыталась отвлечь отца Заира.

– Тебе, что, нравится царевич? – с подозрением спросил он.

– Нет, ты что! – замахала руками девушка, и в её жестах было столько искренности, что он успокоился. – Мне больше нравится Сурена, чем он, – добавила она и покраснела.

– О Сурене забудь! – прошипел Абгар, приблизившись к ней, чтобы его не слышали Хантра и знахарка. – И никому об этом не говори! – в его глазах промелькнули злость и решительность.

– Ты, что, отец? – испугалась Заира. – Конечно, забуду. Он не нравится мне как мужчина. Просто он всегда много шутит и всегда устраивает такие весёлые пиры! Вот и всё, – обиженно добавила она.

– Всё равно, забудь о нём. Поняла? – сузив глаза, повторил он.

– Да, – коротко ответила она и испуганно опустила взгляд.

– Всё, сиди и жди, когда тётка придёт в себя и поговори с ней, – с этими словами Абгар вышел из комнаты, оставив её одну со своими мыслями и страхами. Заира ничего не сказала отцу об истинных причинах своего волнения, и последним человеком, с которым она могла этим поделиться, была её служанка Хантра. Но Заира хорошо усвоила урок обмана, который та преподала ей в пустыне, и теперь обдумывала, как узнать у тётушки всё, не говоря ей ничего.

– Ой, какая горькая твоя вода, – кривилась в это время старуха, допивая последние глотки отвара, сделанного знахаркой.

– Слушай, у тебя есть какая-нибудь трава для сна? – спросила её Хантра.

– Для сна? – удивилась толстуха. – Конечно, есть. А тебе зачем? Не можешь заснуть?

– Не могу, – кивнула она и схватилась руками за голову. На её лице отразилась боль. – Всю ночь не могла. Завтра уезжаем. Ехать далеко. Не хочу лежать с открытыми глазами. Хочу поспать. И подольше.

– А-а! – многозначительно подняла брови служанка купца. Она уже смаковала новость, которую первой расскажет своим подругам об отъезде Абгара, и в то же время прикидывала в уме, что предложить его сестре. – Знаешь, тут тебе надо совсем другое. Чтобы ты целый день спала. Но для тебя это даже лучше, – назидательно добавила она. – Есть у меня! Сейчас принесу. Это протёртые цветы. Пыль одна. Почти незаметная. Поэтому будь осторожна! Не вдыхай её. Только две щепотки добавь в воду и выпей. И завяжи в несколько платков. Или лучше в мешочек кожаный положи. А то надышишься и посреди базара заснёшь! – рассмеялась она, и широкие складки на животе и подбородке затряслись в такт её веселому смеху.

После того, как знахарка принесла траву для сна, Хантра поблагодарила её и отпустила к себе. Проводив до двери взглядом толстую фигуру, она повернулась к Заире и манула рукой:

– Подойди! Отец просил объяснить тебе, что делать в первую ночь с сатрапом. Слушай, вдруг что со мной случится! Сначала тебя помоют и наденут белое покрывало. Потом придёт главный евнух и приведёт двух рабынь. Вы пойдёте в большую спальню. Всё время смотри себе под ноги. По сторонам не смотри. Не вздумай! – Хантра остановилась, чтобы отдышаться, и потом снова продолжила своим хриплым, скрипучим голосом: – В спальне будешь стоять и ждать сатрапа. Рабыни натрут тебя розовым маслом. Дадут чашу с вином. Ты должна будешь набрать воды и налить в чашу. Не лей много. Пусть вино будет крепче. Это лучше, чем слабое. Когда он зайдёт, подашь ему чашу двумя руками. Тебе это ещё расскажут там, во дворце. После этого вы пойдёте к кровати. Будешь делать всё, что он скажет. И слушай только его!

– А если он молчать будет? – поинтересовалась Заира.

– Как это? – удивилась старуха. – Сатрап не может молчать. Это же первая ночь!

– Ну, заснёт или что-нибудь ещё… Или не придёт. Может такое быть? – с любопытством спросила она

– Нет, нет, нет! Такого быть не может! Но если он заснёт… О-о! Это беда… Тогда сделай так: обними его ноги своими ногами. Засунь руки ему между ног и зажми так крепко, как будто доишь кобылицу. Он должен проснуться. Запомни, утром все должны видеть твою кровь на шёлковой ткани и его семя тоже. Такое бывает, что мужчина не может донести его до твоего тела, но след должен остаться! – Хантра устала и делала перерывы всё чаще. Ей было трудно говорить.

– Хорошо, тётя, – задумчиво протянула Заира. – Я всё поняла. Сделаю, как ты сказала.

– Лучше делай так, как скажет сатрап. И улыбайся. Не отворачивай от него лицо. Поняла?

– Дальше слушай! Завтра утром мы поедем, но я хочу выспаться в дороге. Она принесла там траву для сна. Разведёшь утром полщепотки в воде и дашь мне выпить. Только не больше, слышишь? А то помру, – она выжидающе посмотрела на Заиру. Девушка кивнула головой, не спуская глаз с мешочка, который держала в руках старая служанка. – Делай всё медленно. Не спеши. Нос завяжи платком, когда будешь насыпать траву. Не дыши ею. Потом положи её в два мешочка и завяжи в платок, – она отдала ей узелок и, откинувшись головой на подушки, тяжело задышала. Заира молчала и задумчиво смотрела на лёгкий мешочек, который лежал на ладони. И в голове у неё рождались мысли, далёкие от того, что попросила её сделать тётушка Хантра.

Рим узнаёт о разгроме армии Красса

За то время, пока воины Сурены гнали пятнадцать тысяч пленных римлян в столицу Парфии, в римской провинции Сирия произошли большие изменения. Квестор Гай Кассий сумел добраться до Зевгмы, где собрал оставшихся легионеров. Их набралось чуть более четырёх тысяч. Эгнатий Аврелий Тит, сбежавший со своими всадниками с поля боя, был объявлен предателем. Для жителей этой провинции тоже наступили тяжёлые времена. Кассий назначил себя временным наместником и стал собирать налоги. Помимо этого он объявил принудительный набор в армию. Теперь уже откупиться от этой повинности никто не мог. В результате этих мер, у него появились два легиона пехоты и полторы тысячи всадников – всего около десяти с половиной тысяч человек.

Но вначале он отправил в Рим посланника с известием о поражении Марка Красса и полном разгроме его армии. Для этой цели был выбран центурион Марк Октавий, который чудом выжил в первый день под Каррами, потом – оказался одним из двадцати легионеров Варгонта, которых отпустил живыми парфянский визирь Сурена, и, наконец, именно ему удалось в последний момент вырваться из кольца парфянской конницы.

Гай Кассий долго беседовал с ним перед отплытием и предупреждал, что разгневанные сенаторы могут принять любое решение. Причём, даже в отношении него самого. Но центурион готов был к любым событиям. Он считал, что в поражении есть часть его вины, и не снимал с себя ответственности за то, что остался жив. Он оказался настоящим римлянином, и Кассий со спокойной совестью отправил его в Рим. Этот человек не стал бы врать и выгораживать себя, стараясь избежать наказания. Большего и желать было нельзя.

В Риме тем временем шла внутренняя борьба между двумя партиями. Семь месяцев безвластия, когда город оставался практически без управления, закончились предложением Сената выбрать Гнея Помпея диктатором для восстановления порядка. Но Помпей испугался, что у народа ещё сильны воспоминания об ужасных временах диктаторства Суллы. Он отказался от диктаторства и вместо этого ввёл в город свои войска, чтобы они обеспечили выборы новых консулов и других городских магистратов. Так консулами стали небезызвестный Марк Валерий Мессала Руф и Гней Домитий Кальвин.

Жизнь в Риме стала постепенно налаживаться, но через полтора месяца после выборов консулов из Азии со страшным известием приехал центурион Марк Октавий. Новость о поражении римской армии мгновенно разлетелась по городу, и многие содрогнулись, вспомнив проклятие Атея Капитолина перед выходом войска Марка Красса из Рима.

Заседание Сената началось на следующий день ранним утром. На Форуме к этому времени собралась почти половина населения города, ожидая, когда гонцы передадут последние новости из здания на Капитолийском холме, где в этот момент расспрашивали живого свидетеля страшных событий.

– Центурион Марк Октавий, ты был с триумвиром Марком Лицинием Крассом во время битвы с парфянами? – торжественным голосом спросил консул Мессала Руф.

– Да, – коротко ответил тот. Его лицо было открытым и мужественным, он старался отвечать спокойно и твёрдо, но при этом никак не мог поднять взгляд и всё время смотрел в пол.

– Расскажи нам и народу Рима, что произошло в этой далёкой провинции, потому что мы уже и так переполнены слухами, один страшнее другого.

Примечания

1

Галлы напали на римлян 16 июля 390 года до н. э. и наголову разбили римскую армию. После семимесячной осады Рима они предложили римлянам заплатить выкуп в тысячу фунтов золота в обмен на мир. Римляне согласились, принесли весы и стали взвешивать золото. Один предмет, по мнению римлян, весил на весах меньше, чем должен был. Они возмутились, заявив, что галлы используют неправильные весы. Тогда Бренна, вождь галлов, холодным голосом произнёс: «Горе побеждённым!» и бросил свой меч на весы, чтобы показать римлянам, сколько золота они ещё должны добавить, чтобы выровнять чаши.

2

1 талант серебра – около 26—28 кг.

3

Еврипи́д (также Эврипи́д) – 480—406 г. до н. э., древнегреческий драматург, представитель новой аттической трагедии, в которой преобладает психология над идеей божественного рока.

4

Вакх (Дионис) – бог растительности, покровитель виноградарства, вина и виноделия, сын Зевса и Семелы, дочери Кадма. Культ Диониса, сначала имевший весёлый характер, мало-помалу становился всё более невоздержанным и переходил в неистовые оргии или вакханалии. Отсюда прозвище Диониса – Вакх, т. е. «шумный». Особенную роль в этих празднествах играли жрицы – Диониса исступлённые женщины, известные под названием менад, вакханок и т. д.

5

Теллура, мать-земля, была одной из древнейших италийских богинь. Она олицетворяла собой ту плодородную землю, на которой произрастает всё, что нужно человеку для существования.

6

Цэкус – слепой (лат.).

«В парфянском плену» » Игорь Евтишенков » серия «Римская сага #3» » Современная русская литература

Римская сага Том III. В парфянском плену Игорь Евтишенков

Предисловие

***