Луи-Фердинанд Селин
Ригодон
Préface de François Gibault
* * *
Благодаря невероятному терпению и скрупулезности господина Франсуа Жибо, в тексте «Ригодона», который дошел до нас, не было пропущено или изменено ни одного слова и ни одного знака. Благодарю его за это.
Люсетт Летуш
Предисловие
«Север», «Из замка в замок» и «Ригодон» представляют собой трилогию, последняя часть которой увидела свет только через семь лет после смерти Селина. Роман «Ригодон» был написан в Медоне в 1960 и 1961 годах, на желтой бумаге, от руки, и хотя буквы выведены старательно, читать текст было трудно, а порой и вовсе невозможно.
Селин, который чувствовал приближение смерти, работал над своей последней книгой день и ночь и утром 1 июля 1961 года объявил своей жене Люсете, что «Ригодон» завершен. Затем эту новость он сообщил Гастону Галлимару. И в тот же день в шесть часов вечера он умер.
Два варианта «Ригодона» свидетельствуют о напряженной работе Селина, ибо нет ни одной страницы и, может быть, даже ни одной строчки, которые бы он не переделывал. Одно слово заменяет другим, затем третьим, чтобы в конечном итоге вернуться к первому. Затем все предложение решительно переделывается полностью, сокращается, вновь переписывается. Это и есть непрерывная шлифовка каждого звена, знак непрестанной заботы Селина о стиле. Писатель не оставляет предложение в покое до тех пор, пока не убедится, что теперь-то читатель поверит, будто фраза была не написана, а выговорена… на одном дыхании, с первого раза.
Люсетт Селин попросила расшифровать текст «Ригодона» адвоката Андре Дамьена, который отличался ювелирной обработкой незнакомых текстов. Понимая важность каждой детали, он посвятил этой огромной работе свой отпуск и перерывы в судебных заседаниях. Разве не писал сам Селин о своей работе:
«…тончайшая интонация… запятая… надо остерегаться редакторов, у них такой основательный «здравый смысл»… основательный «здравый смысл» – смерть ритма!..»
Из словесного хаоса рукописи медленно выплывал текст «Ригодона», и потребовались месяцы труда, чтобы получился окончательный текст.
В романах «Север», «Из замка в замок» и «Ригодон» действие происходит в одно и то же время и в том же месте, мы встречаемся с одними и теми же персонажами: Селином, его женой Люсеттой, актером Ле Виганом, по прозвищу Ля Вига, и Бебером.
В 1932 году в зоомагазине «Ла Самаритэн» Ле Виган купил кота и назвал его Бебером. И именно этот кот станет самым знаменитым котом во всей современной французской литературе.
Пригретый Люсеттой и Луи-Фердинандом Селином, Бебер стал их спутником в путешествии по обожженной войной Европе; он был с Селином в госпитале, тюрьме, изгнании и умер в Медоне в 1952 году в возрасте двадцати лет.
Таковы главные действующие лица книги, все остальные – эпизодические персонажи: начальники разрушенных вокзалов, генералы без армии, многочисленные трупы, нянечки и потерянные родителями дети, различные животные, огромное и скорбное шествие живых и мертвых, u все они – вместе с Селином – свидетели Апокалипсиса.
«Ригодон» – это не столько роман, сколько хроника. И сам Селин характеризует себя именно так:
«Я и есть хроникер спектаклей Великого Театра Гиньолей». Зритель, оказавшийся в нужном месте в нужное время. Жертва обстоятельств или трезвый профессионал, всегда стремящийся быть на переднем крае катастроф, чтобы лучше все разглядеть, пережить и описать?
Еще в семнадцатилетнем возрасте, в 1914 году, он предсказал свою жизнь в дневнике, найденном незадолго до его смерти и опубликованном под заглавием «Записки кирасира Детуша»:
«Но больше всего я хочу прожить жизнь, полную приключений, которыми, я надеюсь, Провидение устелет мой путь…»
И далее:
«…если б мне было дано пережить великие кризисы, от которых, возможно, судьба меня оберегает, то я был бы менее несчастен, чем другие, ибо хочу познавать и знать…»
Позже, 30 декабря 1932 года, в письме к Леону Доде он писал: «Я испытываю наслаждение только тогда, когда соприкасаюсь с гротескностью смерти».
И в «Феерии для другого раза»:
«Ничто меня так не пьянит, как тяжелейшие крушения, я легко хмелею от несчастий, я не ищу их специально, но они настигают меня, как гости, имеющие привилегию входить в мой дом».
В ночь с 23 на 24 мая 1968 года, около 23 часов, вдруг вспыхнул пожар в рабочем кабинете Селина в Медоне. Затем огонь охватил остальные комнаты, пожирая мебель, сувениры и рукописи. В полночь от главного дома остался лишь обугленный остов.
Можно представить, какой бы рассказ вышел из-под пера Луи-Фердинанда Детуша об этой катастрофе в истинно «селиновском духе», какую бы фреску написала его кисть! Каков финал для «Ригодона»! Для писателя, который никогда не привязывался к вещам и чьи амбиции не простирались далее братской могилы!
В нескольких шагах от развалин одиноко стояла клетка с птицами, Тото выжил. Отныне он. хозяин этих руин, попугай-свидетель, хранитель призраков, весь в ожидании прихода китайцев в этот одряхлевший Всемирный Балаган.
Франсуа Жибо
Ригодон
Посвящается животным
Отлично вижу, что Пуле дуется на меня… Пуле Робер, приговоренный к смерти… В своих хрониках он больше обо мне не упоминает… когда-то я был и такой и этакий… не то, что сейчас… теперь едва обронит r мой адрес словечко презрительное. Знаю, откуда ветер дует, мы поссорились… в конце концов, и мне надоело ходить вокруг да около!.. будьте уверены, ваши убеждения не приведут вас к Богу!
– Еще бы!.. Конечно, не приведут! Уверен! Согласен с Нинон де Ланкло! Добрый Боженька, изобретение церковников! Я совершенно антирелигиозен!.. Это мое убеждение – раз и навсегда.
– Тоже мне, авторитет, ваша Нинон!.. И это все, Селин?
Гм, гм!
– Да! Именно так, Пуле! И более того!
– Ах! Я жду! И хочу знать!
– Все верования в «маленького Иисуса», католические, протестантские или иудейские, в один мешок! К чертовой матери! То они Его распинают на кресте, то заставляют Его глотать облатки, роли не играет! Все из одного теста! Все обман! Пустая болтовня! Жульничество!
– Ну и?
– Ну, скажу больше! Попробуйте проследить за ходом моей мысли, милый мой дуралей!
– Ну же! Ну!
– Все это – одна религия, будь то католичество, протестантство или иудаизм… приходская лавчонка «У маленького Иисуса», где все они грызутся между собой, торгуя требухой… сущие пустяки… кровавая коррида для зевак! Лишь одно дельце у них согласовано… оболванить и извести белую расу.
– Как это. Селин? Что вы имеете в виду?
– Через смешение рас, через чертов брак! Со всеми их Церковными таинствами! Аминь!
– Я не совсем понимаю вас, Селин…
– Поймите же, приговоренный к смерти! Кровь цветных является «доминирующей», желтая ли, красная или шафрановая… Кровь белых всегда «подчиненная»… всегда! Дети от прелестных смешанных союзов будут желтыми, черными, красными, но никогда – белыми, никогда больше – белыми!.. В лучшем случае – мускатный орех! С их совместного благословения!
– А христианская цивилизация!
– Творчество, Пуле! Воображение! Мошенничество! Обман!
– Ну, а все-таки: великое творение?
– Смешение рас! Разрушение двадцати веков, Пуле! И ничего более! Для этого создано! Для этого сотворено! Всякое творение уже от рождения несет в себе собственную смерть, своего собственною убийцу!
– Церковь убивает, Селин?
– И еще как! И вас также! Она только тем и занимается, ваша церковь! Благословенная задница!
– Вы слишком любите парадоксы, Селин! Китайцы антирасисты!.. И черные тоже!
– Сплошное надувательство! Как только придут сюда всего на год – всех облапошат! Дело сделано! Нет больше белых! Эта раса никогда не существовала… «легкий оттенок», вот и все! Настоящий человек – черный и желтый! Религия для белого человека – путь к скрещиванию! Их церкви! Еврейские, католические, протестантские, для белого человека – это смерть! Нет его больше! Кому верить?
– Селин, вы смешите меня…
Я никогда больше не видел Пуле… время от времени читал его статьи… легкие намеки… не более… я его задел, но лишь чуть-чуть.
* * *
Д-р-р-р-ин!.. Господин журналист звонит.
– Мэтр!.. Мэ-этр! Не будете ли вы так бесконечно добры прочитать письмо, которое мы вам адресуем?
– Месье!.. Месье! Письма!.. А, все письма я немедленно отправляю в мусорную корзину… не читая… куда ж мне от них деваться?
– Мэтр, о, дражайший мэтр! Ваше мнение! Два слова!
– Разрази меня гром, у меня нет их!
– Умоляю, мэ-этр!
– О чем же, черт побери?
– О нашей молодой литературе!
– Об этом несусветном старье? Клянусь Богом, ее не существует! Младенческий лепет!
– Напишите об этом!.. Глубоко-глубоко уважаемый мэтр!
– Хотите по-быстрому – обратитесь к Брюнетьеру! Свиснете у него! Он уже все сказал!
– О, только вы! Только вы, дражайший мэтр!
– Вы не будете больше надоедать? Не заявитесь сюда?
– Клянусь, клянусь! Мэ-этр!
– Он сказал, что вся литература будет уничтожена!
– Кем, мэтр?
– Шарлатанами!
– Напишите об этом, мэтр! Мэтр!
– Тысяча чертей, ни за что! Меня заставят написать что-либо, когда рак на горе свиснет!
– А если мы все-таки приедем к вам, чтобы подобрать лепестки ваших необычных высказываний?
– Только не моих! Брюнетьера, проказники! Брюнетьера!
– Окажите нам эту честь, мэтр! Для нашей газеты! Умоляем!
– Для какой газеты?
Как бы сделать так, чтобы они не приперлись?
– «Леспуар»! [1]
– Надежды нет, несчастные!
– О, имейте жалость! Напишите нам об этом, мэтр! Мэтр, молодежь вас не знает!
– Тем лучше для этих свиней! Пусть катятся колбаской о всем чертям, поджав хвост!
– Вы приводите в отчаяние молодежь! Мэ-этр! Вы недооцениваете Францию и се богатейшие ресурсы, Алжир, Академию, нашу грамматику!
– К чертям собачьим, говорю вам! Всех подряд! И все это! От страны, которая больше не существует, остаются только распорядители кредитов!.. Да похоронные конторы… Сотня языков, которые были посильнее нашего, забыто насмерть! Вы станете говорить на хеттском языке? На арамейском?
– Мы настоятельно просим, дорогой мэтр, мы должны встретиться с вами! Мы расшвыряем ваших слуг, передушим ваших собак и выпустим вам кишки! Вы совсем свихнулись, и ваши мозги протухли! Алло, алло! Вы слышите нас? Вы нас понимаете?
– Черт возьми, конечно! Немедленно берусь за дело! Кровожадное интервью! Я готов! Лицом к лицу с хищниками! Романский коллоквиум! Уже изрыгаю!
– О, чудесно! О, мэтр!
– Приезжайте! Приезжайте скорее, дорогие ребятки! Я обниму вас! Я вас расцелую!
– Уф! Уф!
* * *
Рослый детина и худенький заморыш… Вот и они! Я запираю собак в загоне… Чтобы эта парочка молодых людей не стала потом повсюду хвастаться, будто я бросил их на растерзание своим хищникам… Эти двое молодых людей, здоровяк и худышка, с угреватыми лицами, не очень опрятные, не чистые, дышат учащенно, лица у них упрямые, я бы сказал – непробиваемые… отнюдь не располагающие к дискуссиям… у меня нет ни малейшего желания… они захотели прийти, они здесь… что дальше?
– Вы из «Леспуар»?
– Совершенно точно, Селин! Мы себя спрашивали, да и сейчас спрашиваем, мы и наши друзья, действительно ли вы такой низкий и подлый ублюдок, как об этом везде твердят?… Вот мы и пришли спросить вас.
– А кто ваши друзья?
– Прежде всего – великий Кусто![2]
– Отменный кусок дерьма среди тех, кто писал обо мне!.. Откуда этот тип?
– Из «Je suis Partout». [3]
– Значит, служащий Леска и «Propaganda-staffel».
– Он утверждает, что вы были на содержании у немцев, он написал это черным по белому с присущей ему смелостью в нашей «Rivarol»! «Rivarol» стоит десяти «Юма»! [4] Знайте же! Вы это знаете? Что вы нам ответите, Селин?
– Прескучные девственники, так знайте же! Если бы я должен был отвечать на всякую хреновину, на газетную белиберду, на все письма, то остаток своей жизни потратил бы только на это!.. Мне нужно закончить свою хронику, у меня большие долги!.. Кусто – мелкий завистник, незадачливый депутат, созданный лишь для того, чтобы приводить в исступление зубоскалов вроде вас…
Негодяй, вот что я думаю… а эти двое, кипящие негодованием и брызгающие слюной, с равным успехом могли бы представлять и правых, и левых, и центр… из века в век… одно и то же! Такие же злобные мудаки… фанатики, заговорщики, Гизы, последователи Шамбора или Отчаянных! Черт их разберет! Этьенн Марсель или Юановичи… из другой эпохи!.. Будущее всех рассудит! Молочные железы знаменитостей и тщательно подобранные к ним ляжки – лишь это их волнует!
– Селин, мы уже говорили об этом по телефону, и мы снова спрашиваем вас, как далеко вы могли бы зайти в своем эгоизме, предательстве, подлости?
– О, дорогие друзья, я могу зайти очень далеко!
– Да, но примите во внимание, Селин, у вас остается только один шанс, последний! Мы должны вас предупредить! Определяйтесь! Иначе – правосудие свершится! Конец, конец вашим выходкам!
– Черт! А я думал, оно уже свершилось!
– О-ля-ля, конечно, нет!.. Это будет наше правосудие! Оно беспристрастно!
– В чем же дело?
– Неужели вы не читали?… Ну, конечно, вы ничего не читаете!.. За исключением, разумеется, какой-нибудь пошлятины!
– Смилуйтесь! Смилуйтесь! Я хочу знать!
– Программа новой волны! Наша «Леспуар» печатает сообщения от нашего верховного Ясновидящего! Слушайте, запоминайте, размышляйте, несчастный! «Согласно духу Истории Франция и Германия становятся братскими странами».
– Тысяча чертей, убирайтесь прочь! О, что я слышу! Проходимцы! Чтобы я вас больше не видел! Выпускаю собак!
Я готов разодрать их на части… Но эти субъекты уже исчезли! Дул ветер…
* * *
Хотя я действовал быстро, почти сразу же выставил этих, остряков за дверь, назавтра в редакциях и на верандах станут смаковать происшествие. Вы же знаете, любимое занятие всякой сволочи – пакостить ближним, о да!.. Он смеет!.. Он полил грязью нашего великого жреца, стоящего по сравнению с ним на недосягаемой высоте, вы только подумайте! Более того, он предъявляет претензии, его ограбили… бросили в тюрьму и т. д. и т. д., он инвалид войны на 75 процентов, получил медаль за военные заслуги задолго до Петэна.[5]
Проклятье! Я совсем слабо реагирую!.. Роюсь, перетасовываю бумаги… Нашел! Сверяю тексты!.. И никакого цитирования стихов!.. Скорее, пресс-конференция, я созываю журналистов… читаю! Текст Барьявеля.
«Я считаю, что двадцатый век знает сегодня только одного новатора, Фердинанда. Я бы даже сказал, только одного писателя. Надеюсь, ты не обидишься. Он выше всех нас. То, что его мучают и преследуют, это нормально. Ужасно писать такое, когда думаешь, что этот человек жив, но в то же время, именно потому, что он велик, нельзя не рассматривать его вне времени и вне обстоятельств, которые его угнетают. Я глубоко убежден, что если человек велик, тем более он пригоден для роли мишени, в которую летят стрелы со всех сторон, ранящие его. Спокойное существование – только для посредственностей, чьи лица неразличимы в толпе. Селин хотел бы вернуться в Париж или во Францию, и ты сделаешь все возможное, чтобы ему помочь, но скажи себе: где бы он ни был, его станут преследовать. Его желание обрести покой в каком-то другом месте – не более чем мечта. Он не найдет покоя нигде. Его будут преследовать до самой смерти, куда бы он ни поехал. Он это отлично знает. И ничего не может с этим поделать, как ничего не можем поделать и мы. Мы в силах только кричать при каждом удобном случае, что он самый великий, но, поступая так, лишь множим ненависть к нему ничтожеств и посредственностей, кастратов, всех тех, кто околевает от злобной зависти, как только их заставляют поднять головы, чтобы показать горные вершины. Имя им – легион».
Я не рассчитывал на большой эффект… но не вышло никакого! Наоборот!
– Его Барьявель. о-ля-ля, такой же прогнивший до мозга костей, как он сам! И его в ту же канаву!
* * *
Снова др-р-р-ин!.. Телефон… на сей раз это уж действительно чересчур! Мольер умер оттого, что его достали… Поклен!.. Поклен! Эта маленькая интермедия! Пожалуйста!.. И этот балет!.. Людовик XIV дает большой бал! Нынче вечером!.. Две тысячи кувертов! Именно сегодня вечером! Мольер умер, когда его потревожили… он должен был бы ответить: да пошел ты ко всем чертям!.. На галеры, Поклен!.. Чересчур мягкий, он умер на сцене, выхаркивая свои легкие, истекая кровью из-за собственной покладистости… Я знаю, что меня ждет, лично меня, а не Мольера, если буду изнурять себя ради Бена Ахилла…[6]
Я должен передохнуть, это уже слишком… Др-р-р-ин!.. Новый звонок! «Фигаро»! Мой постоянный клиент. Как она быстро рушится, моя передышка! Их некрология… мое лакомство! И почему это богачи могут наслаждаться жизнью в старости, да еще как!.. Невероятно!.. В своих замках, покуда их не призовет Бог. 80… 90… 100 лет! Благополучные до предела… Кавалеры орденов первой степени во всем… И Гроб Господень!.. И пышные похороны… помазанники Божий, епископ, префект, профсоюзы и сам черт в своей колеснице…
Любимая моя «Фигаро»… мое отдохновение!..
Я подвизался за определенную плату… ежедневно поставлять им пять колонок поучительного текста о покойниках… заметьте, я веду эти колонки не один год… Я ищу грязного коллаборациониста, зарытого среди… погребенных с почетом, благословленных… Сколько же трупов похоронено без святого причастия, без певчих… в вонючей земле… безымянными… таким же был и Поклен… А я, когда уже полностью истреплюсь, лягу под семейной плитой на Пер-Лашез… Папа, маман, я…
Милая «Фигаро»! Моя потеха!.. Веселье бывает не только в некрологии! Есть и другое!.. Новости из бывших колоний… Как новоиспеченные избиратели намереваются обезглавить, поджарить замешкавшихся белых… о, безо всякой задней мысли, Боже упаси, никакого расизма! Просто слопать с солью!.. Никакой свастики в Томбукту! Коричневая чума косила всех только в Германии, это всем ясно раз и навсегда!.. Адольф мертв? Посмейтесь еще раз! Со времен Бисмарка все канцлеры – великие, малые, молодые, старые, архистарые – чокнутые! Забавный недуг этой удивительной страны! Последний из них, недееспособный, отправляется в крестовый поход! Европа во власти гойских погромов! Десятки тысяч зарезанных на тротуарах! Ночью! Антирасисты!.. Я этого не увижу. Быть может, увидите вы? Ах, эта Германия, у нее всегда безумные мечты!..
Д-р-р-р-ин! Еще кто-то звонит! О чем я думаю? Разговариваю сам с собой!.. Нет, нет! Телефон! Опять! Но мне с ними не о чем говорить. Да, именно так!..
– Алло, алло! Нет, месье, наше дельце лопнуло. Мы все подчиняемся высшим силам.
– Что?
– Да, все! Позвольте мне, я вас очень прошу, окончить эту маленькую историю!
– Название, мэтр? Название?
– Для какой газеты?
– «Ля суре» [7] – коммуни-скорее-христианская!
– Браво!.. Браво!
– Скажите же название!
– «Балаган»!
– Для кино?
– Конечно!
– А звезды будут?…
– Лопатой греби!
– Назовите, назовите, мэтр!
– Чего вы добиваетесь? Звезды, светила, небеса! Дельфы творили своих богов, Рим созидал исключительно святых, а мы пошли дальше, штампуем по сотне звезд в неделю!.. Больших, маленьких, средних… Увидим!.. Дринь! Я обрываю разговор. Еще звонок. Я больше не отвечаю.
* * *
Вот и Рождество!.. Я говорю себе: пускай меня оставят в покое! Об этом мечтают совсем уж дряхлые хрычи… чтобы их оставили в покое… Да здравствует Рождество… не особенно радостное, вам больше нечего дарить и вы не ждете никаких визитов… Свобода! Да здравствует Рождество! Никого за это не нужно благодарить! Слава Рождеству!
Баста! Звонят!.. Раз, другой, третий, не по телефону… У калитки! В нижней части сада, трижды… Конечно, я могу прикинуться глухим, я не слуга… Гав! Гав! Все собаки подключились, это их ремесло… их четыре, маленькая и три большие… Они любят шум! А этот негодяй все трезвонит? Может, нищий? Привет! Будь ты неладен! У меня уже достаточно забрали, меня бессовестно ограбили, унесли все, продали на Блошином рынке, растоптали публично! Мудак, что все отдал!.. За всю жизнь! Ох, я бы хотел, чтобы мне все вернули!.. Бывают ограбленные, которые все себе возвращают, я не из их числа! Я из тех. которые вечно должны!.. Гав! Упрямец у решетки выдал уже не меньше десяти трелей, он развлекает собачек… плохи дела. Рождество!.. Да, я забыл, еще льет как из ведра! Он промокнет насквозь, этот хам… о, это его не смущает!.. Знай себе трезвонит. Но вот беда – соседи! Если и там поднимется лай… Они имеют право на покой… десять лет! Двадцать лет!.. Черт возьми! Это серьезно! Лучше мне выйти. Спущусь к калитке, прогоню нахала! Решительно и быстро!.. Ничего не вижу, право… Вот что-то смутно… Какая-то фигура в черном… в сером…
– Убирайтесь прочь! Проходимец! Живо! Подлец! Мерзавец!
И я лаю! Вместе с собаками! Гав!.. И я рычу… Р-р-р… Готовый кусать! Могу сказать, что наш ансамбль в четыре голоса слышно далеко! Р-р-р… Аж до Отейя!.. Ну и веселенькое Рождество! От Сены отражается эхо, вообразите только! Хорош рождественский ужин! Но этот хам и не собирается уходить. Он ко мне обращается, цепляется за калитку…
– Месье Селин, я хочу видеть вас!
– Месье, ночью это невозможно!.. Уходите! И не возвращайтесь никогда! Вас разорвут на части мои собаки!
Эта скотина упорствует.
– Я двадцать раз писал вам! Я рассказывал о вас в сотне статей! Дорогой автор! Вы мне никогда не отвечали! Как я только ни обзывал вас, Селин! Каналья! Продажный!.. Порнограф!.. Двойной агент! Тройной! Вы мне ни разу не ответили!
– Я никогда ничего не читаю, брат тьмы! Мне не хочется… Гав! Р-р-р!
– Но все-таки вы меня выслушаете! Я перекричу ваших собак! Я прошу у вас прощения! Умоляю о прощении! Вы меня простите? Смилуйтесь! Смилуйтесь! Рождество!
Он становится на колени… и плюх – прямехонько в лужу… Гав! Гав! Матушки мои! Вот чего я опасался: скандала! Даром что ночь – слышно!
– Я – преподобный отец Таллуар из ордена Святейшей Империи! Я прошу у вас прощения! Я специально пришел… Я вас так серьезно оскорбил! Ради Рождества, Селин!
Он бьет себя в грудь, а я слышу возню у соседей… Явный протест, рычание собак! Я не смотрю в ту сторону.
– На арену, святоша!.. Ко львам, святая задница! Гав! Р-р-р… Но он не хочет! Нет! Он артачится… поднимается с колен… и обращается ко мне!
– Тебя на арену! Тебя самого! Проклятый извращенец!.. Там твое место!
Он уходит, я желаю ему, чтобы он споткнулся и раскроил себе череп! Под этим растреклятым дождем подлый святоша заставил меня проторчать достаточно долго, и теперь я заболею! Я убежден! Не то чтобы я был неженкой, но мне известен результат… Никогда не выхожу ночью, особенно в сырость, знаю, чем рискую… Завел бы еще песенку про Рождество, не он, так кто-нибудь другой! Волхвы! Сутана без сутаны!.. Скатертью дорога!
* * *
Я прилег. Лили поднялась к себе, на второй этаж… я сообщаю эти нескромные подробности, чтобы вы лучше поняли продолжение… во всяком случае, я надеюсь! Я думаю об этом кюре, об этом наглеце!.. Я его, конечно, вышвырнул, он того заслужил сто раз! Тысячу раз! Будь он раввином, анабаптистом, пастором реформаторской церкви, православным, я бы учинил с ним точно так же: всех служителей маленького Иисуса, абсолютно всех – в один мешок!.. Их мелочные стычки, раздоры меня не обманывают, все берет начато в Библии, я понял, что белые, материал для скрещивания, превратятся в черных, желтых, потом в рабов, потом в наемников, а потом – в гору трупов… Я не сообщаю вам ничего нового. Библия – самая читаемая книга в мире… более свинская, более расистская и более садистская, чем все двадцать столетий гладиаторских боев, Византия и Петьо[8] вместе взятые!.. Об этом расизме, резне, геноциде, бойнях, победителях и побежденных, обо всем, что наши поганые балаганные представления изображают соответственно белыми и розовыми красками, готовя «кадры» для отечественных школ… Согласно Библии, Расин ты или нет, Софокл или кто другой, – все бурьян, в большей или меньшей степени – леденец на палочке, не более того… Я не пошел бы – страшно подумать! – снова становиться в строй, если бы меня не замучили долги, я жил бы вполне спокойно, у меня солидный возраст, пенсия и – определенные желания! – любовь к очень коротким прогулкам с тросточкой и в дымчатых очках… и чтобы никто меня не заметил… достаточно мы сделали… черт побери! Все уже сказано!.. Особенно у моего кудесника, Бена Ахилла, который публикует двадцать романов в день… плюс его «Revue compacte»… и его бюллетень «Votre Ferule»… ежемесячник для погонщиков травоядной скотины… Я скажу ему, что отступаюсь! Таково мое решение!..
Я укрываюсь, я жду… недолго! Меня трясет!.. Озноб! Снова приступ озноба!.. Сохраняя ясность сознания, я говорю себе: так и есть!.. Из-за этого проклятого грязного кюре я заболел!.. Я знал об этом, уже слушая его!.. И ведь не хотел выходить!.. Уверенный, что схвачу лихорадку, начну бредить!.. Вы какое-то время в бреду… вы этого даже не замечаете… Но бредить опасно, когда рядом чужие, вы можете пожалеть о собственных словах… Поскольку речь идет о болотной лихорадке, малярии, которую я волочу за собой вот уже сорок лет, со времен Камеруна,[9] вы полагаете, я не был захвачен врасплох… этой подлой выходкой святоши, выслушивая его бредни под потоками ливня, промокший до костей, на северном ветру… это выводило из себя!.. И если бы на этом все кончилось!.. Так нет же!.. Нет же! Что-то другое притаилось в углу, возле дверей… я убежден, там кто-то сидит… не стану зажигать свет, двигаться, возможно, это всего лишь следствие лихорадки!.. И другой тоже заговорил о Рождестве… Быть может, мне кажется, и лихорадка… самозванец, чужак? Все возможно!.. Этот проклятый поп явился трезвонить… снова вернулся? Я мог бы поклясться… во всяком случае, там в углу кто-то есть… но я туда не пойду… Я дрожу, покрылся испариной… кто там? Что там?… Головоломка!.. Я не теряю рассудка, заметьте… я всматриваюсь… да! Лучше! Это кто-то зеленоватый, сидит… светится, как светлячок… наберусь терпения, эти видения долго не длятся… теперь я почти вижу его… Это военный… Он что-то сказал? Пусть говорит!.. Я жду… Он молчит, не шевелится… сидит… зеленоватый…
– Ну и что?… Ну так что же?…
Я спрашиваю… я дрожу… О! Он внушает мне страх!.. Черт подери! Да это же он! Я его знаю… Я его знаю! Того, зеленоватого… светящегося… более-менее…
– Водремер!
Я зову его… он не отвечает… Он здесь, почему? На Рождество?… Как этот попище? Как он прошел через калитку?… Перелез через нее?… Даже собаки не залаяли… Странные шалости!.. Этого Водремера я знал как врача, с четырьмя нашивками… где это было? Представьте, что творится с моей памятью в состоянии лихорадки, сил нет от озноба, внимание перескакивает с пятого на десятое… Имею право не узнать его… особенно, если он мне нисколько не помогает… Я повышаю тон… заставляю себя, заметьте…
– Водремер!.. Мерцающий! Я требую от вас!.. Чего вы от меня хотите? Это вы?… Да?… Нет?… Откуда вы…
Он недвижим… не вижу его лица… однако же! Это он… Мы практиковали вместе[10]… Он главный врач… И до чертиков наглотался оскорблений, переходя из одного барака в другой… Настроение было отвратительным… все семьи жаловались на холод, на голод, на жажду, весь персонал SNCASO, расквартированный в бараках Адриана! Рабочие, управленцы, инженеры и санитары… Какой это был стыд!.. Мол, мы, врачи, – преступники, враги народа, реакционеры, что мы все это подготовили, этих штурмовиков,[11] пятую колонну, нехватку продуктов, что бедные люди помирают от голода и эпидемий… что наши так называемые медикаменты сплошь да рядом были отравой… а вот и доказательство: никто больше не может пользоваться отхожими местами (трое детей утонули), настолько их переполняли фекалии, это было настоящее коричневое наводнение, вызванное поносом, обильным мочеиспусканием, и все из-за наших так называемых лекарств… что вселенский понос заливал потопом все вокруг… что у немцев из Сен-Жан-д'Анжели была даже особая тактика, когда их танки заставляли нас отступать в наше собственное дерьмо, чтобы все там погибли, обездвижели под метровым слоем экскрементов, даже если бы они и сделали попытку вырваться…
Как они кончили свои дни? Я спрашиваю себя! То, благодаря чему мы остались в живых – Лили, я, Бебер, – связано с нашей каретой «скорой помощи»… нашей ли? Нет! Каретой в Сартрувиле, которую я привел туда… о маршруте которой никогда не говорится в анналах Эпопеи… «Ля Сен-Ля Рошель»! И с каким трудом!.. Не только мы с Лили, но еще старуха и двое грудных младенцев! Мне пришлось оставить их на главной площади Ля Рошели… вы мне скажете: выдумки! Вовсе нет!.. Доказательство: я еще помню имя малышки, самой маленькой: Стефани! Она, должно быть, уже вышла замуж и стала матерью… В тот момент ей исполнился месяц, не больше… Генерал, который распоряжался на площади, французский генерал, настаивал, чтобы мы выехали в Лондон вместе с машиной, со старухой и младенцами… конечно, это было искушение!.. Моя судьба приняла бы другой оборот, а каким героем я бы выглядел сейчас! Какие улицы носили бы мое имя! А на стелах высекли бы мой профиль!
– Генерал! Нет! Я отказываюсь! При всем моем уважении, тысячи сожалений, мой генерал! Инструкция – прежде всего! Эти младенцы и их бабушка, весьма склонная к алкоголизму, принадлежат Сартрувилю! Вместе с тачкой! Я должен все привезти в Сартрувиль!
– Отлично! Вы свободны, доктор!
Я не вернулся в лагерь Адриан, тошнотворно-зловонный. Прощай, Сен-Жан-д'Анжели!.. Я так и не узнал, закончили они свой путь под танками… или утонули в поносной жиже…
Я никогда больше не видел Водремера… Однако, ведь это был он, молчал… и светился!.. Я должен в конце концов расшевелить его!.. Заставить откликнуться!.. Нет!.. Не могу… Чего-то я не могу вспомнить!.. Я сказал вам, что с радостью выехал бы в Лондон… Вы ответите: а он утверждает это просто вынужденно, чтобы прослыть участником Сопротивления… да нет же! Нет! У меня есть и не вчерашние причины быть англофилом, и еще более весомые, чем у тех, кто там был! Я думаю об этом генерале, который мне предлагал… Я думаю о призраке Водремера, который там сидит, светится… наконец, о природе этого фантома… и я знаю, что умираю… умру, о, неважно где!.. здесь, как только призрак Водремера растает… Он гаснет, потому что собаки заливаются… гае!.. Точно, это собаки, не сон!.. Я истекаю потом, дрожу все сильнее, но это конец припадка… Вот уже тридцать лет я переживаю подобные приступы и знаю, как они завершаются… а также, как они начинаются… Этим приступом я обязан ослиному упрямству святоши, который продержат меня У калитки… не следовало его слушать… гае! гае!.. А теперь кто там?… Лили и собаки… Она зажигает свет… все лампы… ей страшно…
– Ты разговаривал с кем-то?
– Это был Водремер…
Она не спорит… она думает, что я все еще брежу…
– Скажи, ты выходила к калитке?
Это спрашиваю я.
– Да, кто-то пришел к тебе… Какой-то полковник…
– Какой полковник?
– Камбремусс!
– Что он хочет от меня?
– Ты, может быть, его примешь?
Я очень устал…
Пускай войдет! Только быстро! И убирается! Я все еще дрожу!
Он входит, Камбремусс собственной персоной, не последний человек, красномордый, полнокровный, я знаю, какое у него давление… ему на это плевать!.. Он слишком воодушевлен идеей возрождения национальной кухни и национальным возрождением, чтобы тратить свое время на всякие пустяки, режимы и пипетки… Для него существуют изысканная еда и Франция, жемчужина мировой короны! Единственная среди всех наций, мое разочарование и мой восторг…
Ожидая, пока его пригласят, Камбремусс слышал все, что я говорил. Тем лучше!.. Быстрее все закончится!
– Селин, мы начинаем новое движение за национальное возрождение! Мы рассчитываем на вас!
– Вы ошибаетесь!.. Я вовсе не хочу ничего возрождать!.. Европа умерла в Сталинграде… Дьявол украл ее душу!.. Пусть он ее и хранит!.. Зачумленная шлюха!
– Селин, вы пораженец! Все тот же! Вы ведь можете нам помочь!
– Еще чего, бордель ангелов, нет! Пусть китайцы придут в Брест как можно скорее!.. Мои самые пламенные пожелания! Члены КП и в желтой армии, и в морской Префектуре! Все проблемы будут разрешены!.. Эти люди, которые никогда не наедались, набьют себе брюхо блинами!.. Вы никому не нужны, Камбремусс!
– Как вы смешны, Селин!.. Сами того не желая! Я отдаю приказ…
– Тото, посвисти полковнику! Чтобы он понял!..
Тото свистит, мой попугай… педантичный, послушный, у него только одна мелодия!.. «Половецкие пляски» Бородина…
– Полковник, все будущее в этом… слушайте Тото, постигайте! Лили, уведи их! Хочу сказать – в другую комнату, чтобы они дали мне возможность подумать о «Хронике»… у меня-то как раз – серьезная работа!.. До того как придут китайцы, может, пять, шесть месяцев… год… и пусть они твердят свои «Половецкие пляски»!.. Оба! Не хочу их слышать… Камбремусс, Тото…
– Ну, а все-таки! Наша программа!.. Два слова!..
Снова он!.. Обращается ко мне!
– Нет, полковник! Нет! Все сказано!.. Похоронная контора! Великий Распорядитель повсюду! Он ко всему приложил свои глаза и уши! Слушайте Тото! Молчите… Учитесь!
И я погружаюсь в работу…
* * *
Вы не станете спрашивать, о чем думают те или иные люди здесь или там… если они бедны, им на все это наплевать!.. Вельзевул, китайцы, русские!.. Алжирцы?… Почему бы и нет?… Богатые просят только одного… чтобы все осталось как есть!.. Коммунисты?… Наделенные доверием! Они его не стоят!.. Плутократы, продвинутые… В революцию, в синей униформе… все руководители крупнейших банков прошли школу в Москве, не забывайте об этом, вместе с гигантами живописи, королями песни, принцами цинка и хлопка…
Отсталость по сути своей!.. Оцените! Жалкие борцы!.. Красные пояса, и 1900-й… марионетки, извращения Истории! Карманьола, джаз, абстрактные баррикады… я, ведущий оттуда свое начало, тот, который знает об этом, вы думаете, что я чересчур лез из кожи вон! Пускай возникают афро-азиаты, сажают на цепь Ахилла, распродают остатки Французской Республики, пускай! Живей, старик!.. Я вас опять встречаю!.. Там, где мы уже были!
* * *
Я снова нашел вас в Цорнхофе… и больше вас не потеряю… но еще один интервьюер!.. Так и есть!.. и он приходит от Марселя… и моего коллеги Жандрона… два слова, ну вот!.. Только два слова!.. Никаких представлений… так! с моей стороны не будет!.. Я ору со своей кровати, чтобы он не затруднял себя…
– Незнакомец, знайте же, кто я! В эпоху мегаломаниакальную!.. Я самый великий писатель в мире! Вы согласны?
Он рычит в ответ:
– Совершенно согласен, мэтр! Нет более великого, чем вы!
Мне приходится настаивать…
– Рядом со мной нет никого, равного мне! Одни только шарлатаны и халтурщики… уродливые графоманы, гнойные тараканы!
– О, как вы правы, мэтр! Всех на костер, а пепел развеять по ветру!
Отлично!.. Отлично!.. Но кто же он, этот скромник!.. Пусть покажется!
– О, нет! Нет! Мэтр! Ваша работа!.. У вас осталось так мало времени!
Какой осведомленный тип!.. Лучше его не видеть…
– Вы придете позже! Через два месяца!.. Через восемь дней!
– Конечно… Конечно!..
* * *
Да… С этого все и начинается!..
– Мы слишком стары!.. Наши истории никому уже не интересны!
– Да!.. Нет, Марсель!.. Некоторым еще интересно!
– Кому?
– Фольклористам!
– Ты думаешь?
– Десять писем ежедневно!
– Ты их читаешь?
– Нет!.. Но телефон!
– Как часто?
– Два раза в неделю… Видишь ли, Марсель, ты не слишком-то сообразителен, особенно после болезни, это из-за инвазии!.. Следи за ходом моей мысли!.. Попытайся! Я не буду повторять… Когда я был ребенком, совсем маленьким, мы часто выезжали в Аблон, и зимой, и летом… Там я кое-что узнал, могу сказать, что узнал все маленькие тайны большой реки, ее берегов и песчаных карьеров… Там я обучился, ведь я ничего не боялся, подлинным тонкостям владения кормовым веслом… Я научился плыть против течения, прыгая на огромной приливной волне… Настоящий артист, поверь! Волосы дыбом: поток тебя уносит в ялике, кажется – все, конец!.. Я был феноменальным гребцом в паводок! Я научился виться угрем между вереницей транспортов, буксирами, ощетинившимися усами тросов и смертельно опасными рулями, гораздо раньше, чем овладел четырьмя правилами арифметики, даже сложения еще не знал… Так что, Марсель, запомни это и восхищайся феноменом человека «против течения»! Я тот; кто говорит с тобой, но уже почти не двигается, у меня нет больше ни желания, ни силы выпендриваться, я еще ребенком выступал в роли чемпиона по выживанию, непотопляемый!.. Все это так скучно, просто невыносимо для тебя!.. Разлив ни о чем тебе не говорит, ты тогда еще не родился!.. Все было затоплено, а Сена так яростно бушевала, что рушились плотины и берега, и липы, и причалы скрывались под водой, и широкие долины, и виллы со всей обстановкой… национальное бедствие!.. И даже годы спустя все было погребено под жидкой грязью, и римский дворик… Марсель, ты не можешь даже представить…
– Ты это рассказываешь… хорошо…
– Да, и я это доказываю! Не сомневайся! Но больше не было подобных разливов рек! С 1910 года, говорю тебе, разливы – только жалкое подобие прежних!.. И течения почти нет…
– К чему ты клонишь, Фердинанд? Короче! Я должен позавтракать, уже полдень, и у меня полно людей…
– Экая ты дубина!.. Знай же, что потоки, которые крушат все, препятствуют навигации, выворачивают опоры мостов, смывают города с лица земли, разрывают буксиры и транспортные караваны, но уважают узенькую кромку земли!.. Вот так и бури общественного мнения! Ты находишься внутри них и предолеваешь их, при этом распыляясь на атомы…
Он не дает мне закончить…
– Ты это уже говорил! Пять минут первого, у меня люди!..
– Но это еще не все!.. Черт побери, надо учиться, мурло ты эдакое! Узенькая кромка противостоит течению, вот где настоящее мастерство лоцмана, что правит рулем и удерживает на плаву свой челнок! Очень тонко, ты слышишь! Вот работа, о которой ты не имеешь представления, волосатый остолоп! соскучившийся по жратве!
– Я тебя понимаю!.. И я тебя покидаю…
– Одну секунду! В дополнение ко всему! Манускрипты Мертвого моря?… Ты слышал об этом?
– Говори быстрее!.. Что это такое?
– Исчезнувшая цивилизация!
– Ну и?…
– И эта тоже исчезнет!
– Сколько же фокусов ты знаешь!
– Мне это стоило слишком дорого! Теперь я более осмотрителен! Я предсказывал на ближайший год, будь оно все проклято, теперь я предсказываю только на трехтысячный год!
– Ox!
– Все, что произойдет! Я предвижу содержание учебных программ! Год 3000… Все, что будет изучаться в лицеях и общественных школах по истории и географии!
– Ты предсказываешь! Нострадамус!
– Нострадамус!.. Ты это сказал! Но он был туманным, расплывчатым, аллегоричным, я же, ты увидишь, буду ясным, честным и без всяких фокусов…
– Ну так говори скорее!
Он взглянул на часы. Как он меня раздражает!
– Ты боишься, что тебе не хватит редиски?… Анчоусов? Не достанется миски? Признайся, чудовище!
– Нет! Но ты меня задерживаешь по пустякам!..
– Ах! По пустякам!.. Я тебя балую, ты меня оскорбляешь!
– Давай!
– «Белые люди придумали атомную бомбу, немного спустя они исчезли». Хочешь, чтобы я тебе рассказал как?
Он пожимает плечами… Приспускает веки, полуопускает, как крокодил.
– Это будет долго?
– Нет! Увидишь, не более двух страничек!.. Можешь послушать, бледный тупица!.. Несколько тезисов: они погибали в войнах, а также от алкоголизма, в автомобильных катастрофах и от переедания… Другие авторы придерживаются мнения, что они стали жертвой религиозного фанатизма, политического, семейного, спортивного, светского… все их церкви, католическая, иудейская, реформаторская, франкмасонская… прежде всего, превыше всего – Рим или улица Каде! – то же самое кредо: скрещивайтесь! Кредо абсолютное! Понимаешь, невежда?
– Да… но не очень!..
– Слушай финал! Кровь белых не сопротивляется скрещиванию!.. Они превращаются в черных, желтых!.. И это – конец! Рожденный с примесью чужой крови, белый обречен на исчезновение! Доминирующая кровь! Азенкур, Верден, Сталинград, линия Мажино, Алжир – просто пушечное мясо! Мясо белых! А теперь ты можешь идти завтракать!
– Ты меня разнес в пух и прах, доволен?
– Тебе очень хочется, чтобы меня повесили!
– Нет, никогда!
– Ну, пусть меня расстреляют! А как же!.. Вали, Тартюф!
Хи-хи!.. Он как-то криво улыбается! В итоге мы поссорились… размолвка наша длилась пятнадцать дней… Он снова пришел, и мы снова беседовали, но о других вещах, в определенном возрасте сердиться – уже больше ничего не означает… надо просто принять привычный ход вещей. и все: убийцы… убиенные… суть одно и то же! Тсс! Тише! Машина… час, минута… пусть он приходит, подлец!.. Скрещенный… назад хода нет!..
* * *
Я мог бы вас позабавить наконец, представить с помощью собственного «Нострадамуса» желтую армию в Бресте, черную армию – на вокзале Монпарнас, капитуляцию Сен-Дени, но поскольку мне стукнет семьдесят, когда появится мой опус, факты эти давно уже будут пережевываться всеми вашими газетами, сфотографированы во всех ракурсах для тысячи и одного журнала… «мы больше никого не развлекаем»… Марсель меня предупредил… будем скромны!.. Кстати, вы найдете еще в Нью-Йорке, в окрестностях Беттери-плейс, в маленьких боковых улочках старых дев моего возраста, а в пятистах метрах от Тайм-сквер, в миниатюрных квартирках, одиноких холостячек, которые тщательно полируют свою мебель, покрывают вышитыми салфеточками кресла, обвешиваются ковриками, обшивают позументом скамеечки для молитв, разрисуют вам и раздекорируют такие забавные кашпо, вазы для маскировки цветочных горшков, и они обойдутся вам дешевле, чем на улице Де Прованс… Эти мадемуазели, которые отапливают свои жилища дровами, имеют постоянных лавочников, живут так же, как и я здесь, в Медоне, безразличные к моде, тихо стареющие… но вовсе не торопящиеся исчезнуть! А сколько же вокруг молодых старых барышень… так же увлеченных вышивкой, готовых взяться за полотно, за шерсть… Марлен, Морис, Даш или Чаплин, вы же понимаете, это тот же шелк-сырец для старых дев! Какой-то президент? Или иной? Пятое-десятое! И стратосфера, и обыкновенные вещи, и Пятая-авеню! Они видят небоскребы, но не их крыши, понятно, там обитает множество людей, но, кажется… эти барышни заняты серьезным делом, им некогда тратить время, чтобы пялиться в небо! Вышивание одной подушки занимает год… и у меня ничуть не более полезное амплуа – всеядного туриста, остолбенелого! Истово занимающегося своей работой… оплаченной Ахиллом? Смехотворной, ничтожной, хромающей на все четыре ноги! Какое это имеет значение! Красивая вышивка, хитроумные орнаменты – это стиль, и я в нем живу!.. Редкие любители, скажете вы, и столь ожесточенные! Тем лучше! Какого черта, эти-то уж останутся мне верны! Завистливы? До безумия!.. Они еще долго будут говорить обо мне, о моих ужасных книгах, что, мол, французы скоро вымрут… Переведенный на язык мали, я все равно останусь неизвестным этому маленькому азиатскому острову! Тамошние люди, в далеком прошлом белые… светлые, коричневые, черные, невероятные!.. Насмешка Истории!.. Мой язык, мои тексты, расшифрованные вместе с другими мертвыми языками, я получу свой мизерный шанс… наконец-то!
В ожидании этого я заставляю вас томиться и чахнуть, я покинул вас в Цорнхофе, Харрас и Reichsbevoll Goring только что расстались с нами… я бросаю на произвол судьбы вас и свои комиксы!.. Скорей, скорей, мои часики, я должен встретиться с ними!.. Но не здесь, дамы и господа!.. Еще, по крайней мере, две тысячи страниц!.. Ахиллу хотелось бы, чтобы я откинул копыта! Единственный наследник, всего! Gratis pro Deo! Рожденный только для этого, так сказать! Ах, пройдоха! Пускай становится в очередь и следует за гидом! Вы кое-что увидите… этот волшебный фонарь, я говорю – волшебный! Из той эпохи, как будто вы сами там побывали.
* * *
Нам рассказал об этом Бергсон! Вы заполняете большой деревянный ящик мельчайшими металлическими опилками и наносите удар кулаком, сильный удар… что же вы обнаруживаете? Воронку… точно по форме вашего кулака!.. Чтобы понять, что произошло, постичь этот феномен, есть два рациональных подхода, два объяснения… Есть рассудок изумленного муравья, который вопрошает себя, каким это чудом другое насекомое, такой же муравей, как он сам, смогло удержать столько опилок, крошку за крошкой, в подобном равновесии, в форме воронки… и есть другой разум, гениальный, ваш, мой, есть объяснение, что простой удар кулака оказался достаточным… мне же, хроникеру, надлежит сделать выбор между позицией муравья, это могло бы вас позабавить… войти и выйти из опилок… и объяснением удара кулаком, чем тоже мог бы вас развлечь, но уже гораздо меньше… китайцы в Бресте… все конфессии в одном мешке… истребительные команды… иудейская, римская, реформаторская, tutti frutti! [12] «Лига скрещивания»! Ради того короткого отрезка времени, что мне остается, лучше вас чересчур не раздражать… а обращаться с вами, как с ковыляющими пьянчугами… Византия десять веков умудрялась ловко надувать мир… мир не видел ничего, кроме заговоров, двухконных и трехконных упряжек колесниц и пехоты, а затем турки… а потом занавес… случится ли еще здесь нечто подобное? Возможно! Вам хотелось бы, чтоб стало лучше… Я и есть хроникер спектаклей Великого Театра Гиньолей, могу поставить великолепный, очень честный спектакль про то, как все это было, как горели мощные бастионы… про судороги и гримасы Истории… от которых не многие спаслись!
– Вот те на! Византия! Тысяча лет! Сам ты византиец! У Византии не было тех средств уничтожения, которые, слава Богу, есть у нас!.. Прогресс, месье! Атомный! Тысяча лет! Ваша тысяча лет – одна минута!.. Четверть оборота циклотрона! Наука, месье! Хорош у вас был бы вид с вашей Византией!.. Примат запоздалого и замедленного развития! Минута, месье, не более минуты! Ваш декаданс!
– Архаично!.. Первобытно!
Другой хулитель… не говорю вам, кто именно и откуда… я ничего не отвечаю… я их знаю…
* * *
– Ну, Селин!.. Ваши читатели имеют право рассчитывать, что вы перестанете корчить из себя шута горохового… Ваши истории про китайцев в Бресте могут позабавить лишь на миг… не более! И все ваши церкви, антибелые, занятые скрещиванием… гм! гм! воистину сомнительные и грубые шутки!.. Ваша аудитория хочет чего-то иного!.. Вы не знаете об этом? Операции на открытом черепе, «вивисекция раненых» в цвете, роды с акушерскими щипцами, производство «гениев» на хромопластических фабриках в Кордильерах, на высоте четырех тысяч метров…
– Черт возьми! Я – «бледнолицый», месье! И упрям, как мне и положено!
– «Краснокожие» благополучно вымерли!
– Алкоголь им здорово помог, я же пью только воду… Краснокожие получили «резервации» и привилегии… их завоеватели их же и защищали… А вот мой завоеватель «бледнолицых» думает только об одном, как бы меня унизить еще больше! Как бы обокрасть, затоптать до смерти… сбросить в вонючую сточную канаву, какой-нибудь тип «великого саморазрушения» докопается, обнаружит меня… Фрежюс[13] – ничто в сравнении с тем, что прольется на меня, потоки серной кислоты! Закон Билла Буффало,[14] замешанный на западных дрожжах, крепких, ядреных!.. Очень расистский, конечно, однако лояльный… У сиу[15] был шанс!.. Галопом! Плюх!.. И вот мы уже там, в сточной канаве, кранты! Нам никогда не пробраться в Шатле[16]… обреченные быть вычеркнутыми навсегда, жалкие создания… копошащаяся гнойная масса, предназначенная на удобрение…
С какой болью я туда погружаюсь!.. Но я пообещал, надо! Возраст? Завтра, если рассуждать здраво, ты станешь еще более мерзким старым хрычом!
* * *
А вот и мы!.. Почтение читателю!.. Поклон!.. Мы находимся в некоем местечке… Харрас только что уехал… Действовать сейчас или никогда!.. У нас есть главное – подписанное разрешение, со штампом Reichsbevoll… и все та же мысль о Дании… и переезд в прибрежный Норд-порт… есть же там какое-то сообщение, они говорили, это возможно… увидим!.. Действовать надо очень быстро… Наше разрешение через два… три дня не будет стоить гроша ломаного…
– Что ты скажешь об этом, Ля Вига?
Он предоставляет мне решать… вот он, Ля Вига, останется здесь… с Бебером… а мы отправимся в Вариемюнде, в разведку… он будет нас ждать, не более двух-трех дней… если и вправду поезда еще ходят?… Есть ли возможность сесть на корабль?… И тайком? Я не рублю с плеча, Ля Вига тем более… мы такие, какие есть, подпольщики… наконец узнаем, как там, в Дании, люди не хуже, чем по эту сторону?… Возможно!..
– Ты позаботишься о шмотках и о доме… не будешь отлучаться слишком далеко! И никаких фантазий!
– Ты можешь на меня положиться!.. Я немного знаком с домиком!
– Прогуляйся на ближайшую ферму!
– О, туда не пойду! Куда угодно, только не туда!
Невозможно его вразумить… оставляю его в покое…
– До свидания, Ля Вига!.. До скорого, Бебер!
Дорога на Моорсбург знакома… «пропуск» есть… а все-таки… никого не встречаем… они должны питать недоверие… я прихрамываю… но двигаюсь довольно быстро… умею пользоваться своими тростями, нельзя терять времени… скорее на вокзал! Там мы видим… страшную давку у дверей… битком набитый зал… военные, гражданские, крестьяне, рабочие, все, как в метро… и смешение языков… поезда не было шесть дней… «Берлин – Росток»… остается только ждать… Думаю, что мы уже свыклись… уже на месте, стоим… потом удается присесть снаружи, на железную скамью, напротив… закоченевшего типа, который, кажется, собирается подойти… Действительно, подходит!.. Ля Вига!.. Да, это он! Не остался в Цорнхофе!.. Присоединяется к нам, не удержался… Он прибыл с «прицепом» – велосипедом с тележкой.
– Явился! А что приволок?
– Вещи!
Просматриваю… пакет с сорочками, грязными… и кульки для свеклы, пустые…
– Стоило трудиться! А Бебер?…
Он положил его в мешок, за спиной… Бебер мяукает… его ласкают…
– Есть что-нибудь пожрать?
Он мне показывает… под его курткой полно бутербродов!
– Ты их спер?
– Конечно!.. У Кретцеров, их там было до черта!
– А тележку?
– Тоже у них! Там всего навалом!
Я вижу, что он выкручивается.
– Понимаешь, они не постеснялись забить свой дом награбленным!.. Есть чем поживиться… Скажи на милость, четыре велосипеда!.. Представляешь?… А сколько в шкафах напихано, не сосчитать! Вот это класс!..
Вижу, он далек от иллюзий… он реалист… и он горд…
– Ты останешься на вокзале?
– А ты хотел бы, чтобы меня там убили?
– Ты думаешь?
– Наверняка!
– Будешь нас ждать в одиночку?
– Тут есть общество, я буду не сам! Полно народу!.. Никто меня не заметит!.. Такое лишь на вокзалах бывает!.. Все в ожидании… Я буду вас ждать!.. Вместе с Бебером!
– Как хочешь!.. Мы недолго!..
– Если вы задержитесь надолго, то уже не найдете нас! И мы не вернемся в Цорнхоф!.. Будьте уверены!.. Никогда!
С этим ясно… минутное размышление…
– У меня есть Бебер! К счастью! Ради меня вы не вернетесь никогда!.. Слушай!.. Слушай!..
Он что-то слышит… и вправду! Тсс!.. Тсс!.. Поезд… Тяжело пыхтит… еще далеко и весь окутан дымом… Тсс!.. Это должен быть Берлин – Росток… На восемь дней позже расписания… но как же с билетами? Спрашиваю вокруг… билетов нет, касса не работает, садятся просто так… заплатят позже, так они говорят… но как же туда забраться? Сейчас она вползет сюда, эта изогнутая гусеница… деревянная… пять… шесть вагонов… и все ощетинились, вы сказали бы тем, что высовываются из окон… гусеницы тоже так ощетиниваются… вы видите все, что высовывается наружу… сотню рук, сотню ног… а еще головы!.. И винтовки!.. Мне приходит на ум переполненное метро, когда вагоны просто трещат, битком набитые, палец просунуть некуда, но уж эта гусеница нашпигована так плотно, так ощетинилась руками, ногами и головами, что вас разбирает смех… от всего, что торчит из окошек… Поезд приближается… пых! пых! Но это еще не все, сразу за локомотивом следует платформа с пушкой и артиллеристами…
– Ля Вига, я тебя заклинаю! Дождись нас! У тебя Бебер!
Пых! Пых! Поезд у перрона… он скоро тронется… я говорю, что он переполнен… не только руками и ногами… и головами, я же сказал… еще одна… потом другая… они будто спят… у одного глаза широко раскрыты, пристально вглядываются… Этот поезд могли изрешетить, думаю я, с воздуха… Там, внутри, тоже не сладко, но как пролезть? Не только головы, сапоги… и конечно же, солдаты… гражданские лица… не найдешь и закуточка… Быть может, попробовать залезть на тендер, я видел, что он свободен… ведем переговоры… там двое фрицев, механики… я предъявляю наш пропуск в Росток… но им нужно загрузить весь тендер, шесть тонн кокса… они показывают нам еще одну платформу в самом хвосте поезда, которую только что подцепили… с противовоздушной установкой, кажется… быть может, там согласятся взять нас?… Мы бросаемся туда!.. На платформе их пятеро, пять артиллеристов люфтваффе, а сотни женщин, детей и военных цепляются за борта и колеса… на приступ! У всех документы, они потрясают ими… и еще соски, дети… среди атакующих есть и такие, что пропустили уже четыре поезда, провели на перроне месяц, десять раз ломали себе пальцы… но никому еще не удалось открыть вагон, битком набитый ранеными, пассажирами и трупами, невозможно их разъединить, слишком они слиплись, утрамбовались… а на платформе пятеро артиллеристов обороняются… ручками миноискателей… хрясь!.. Хлоп!.. по рукам, которые тянутся… Бах! Как они рычат! Вояки заняли хорошую позицию для защиты!.. С высоты! Хрясь! Нападающие могут сколько угодно умолять!.. Bitte!.. Bitte! Luftwaffe hier! Противовоздушная оборона, ко мне!.. Нарукавная повязка Красного Креста… Гражданская оборона Безона[17]… я им кричу, я им демонстрирую повязку, документы, печать… Reichsbevoll… эти скоты не умеют читать!.. Нет! Один умеет! Da!.. Da!.. Я настаиваю… чтобы он уразумел… Я ему подсовываю под нос орла… Он видит… это не обычное разрешение… он что-то говорит…
– Все трое?… Alle drei?
Это тот, кто командует на платформе…
– Nein!.. Nun uns zwei! Нас только двое!
Я указываю ему на Лили и на себя… Он еще пялится… на орла, на печать, на свастику…
– Gut!
Только бы взобраться!.. Он принимает нас, но с другой стороны, с другого перрона… там уже трое незнакомцев, с противоположного борта, которые тоже должны быть «особыми»… о, держись с достоинством!.. Взлетаем одним прыжком, все пятеро!.. А теперь – будь что будет!.. Мы почти спасены!.. И это благодаря моей инициативе!.. И повязке! И печати!.. Тот, кто читал эту бумажонку, должно быть, унтер-офицер? Так мне кажется… не вижу его нашивок… весь перепачканный, как и другие, смазкой и копотью… до предела! Дым так и валит на них сверху!.. Они готовы нас принять… Мы навалились… другие… bitte! bitte! Нескончаемая свалка! Они не влезут никогда! Никогда!.. У вагонов творится такой же кошмар, они должны протиснуться в двери или в разбитые окна или быть раздавленными задними… видны только голые ноги из окон, с них наверняка стянули обувь на какой-то станции… а может, это трупы? Они обычно колышутся… гусеница состоит из шести деревянных вагонов, плюс платформы, нулевой класс, понятно… они должны бы валяться где-нибудь на свалке… но их поставили на колеса… я спрашиваю у соседей, откуда они?… Прямиком из Берлина!.. Вместе с ранеными после недавних бомбардировок… эвакуируются!.. Эвакуируются!.. Конечно же, многие помирают в дороге, их оставляют на каждой станции… с превеликим трудом извлекают из вагонов… подтверждение того, почему поезд представляет собой поистине странное зрелище, весь ощетинился голыми пятками, черепами и руками трупов… а еще винтовками, прислоненными к окнам… и все это движется на Росток!.. Там у них, по-видимому, полно раненых… особенно много пациентов для хирургов… этот поезд уже набит до отказа, он не остановится больше нигде… прямиком на Росток!.. Они знают свое дело!.. Тамошнему госпиталю я не очень-то доверяю… это способ освободиться… отослать гнить подальше… вполне в немецком духе… ни санитаров, ни врачей… я там был, со своей повязкой, быть может, я мог бы чем-нибудь помочь?… Ach, kein sum! Ax! He стоит труда. Этот унтер наверняка знает, что не стоит труда… артиллеристы сломали по меньшей мере сотню рук… А ну-ка! Смелее! Ну-ка! И все время кто-то цепляется!.. На каждой станции… в минном заграждении!.. Один вагон был взят и четвертован! Выпотрошен!.. Полный живых, которые выбирались оттуда… которые лежали под другими, под кучей трупов… унтер объясняет, что в этой гусенице полно липовых мертвых, безбилетников и безбилетниц, которые используют шанс… покинуть Берлин!.. Которые намереваются попасть в Росток!.. Стараются попасть в Росток!.. Я не понимаю, почему мы не трогаемся? Коксом уже загрузились, черт подери! Весь тендер завален!.. И водой запаслись! Нет больше ни начальника вокзала, ни железнодорожников… машинист сам все решает… что же произошло?… Русские?… Унтер не знает… он знает, что телеграф больше не работает, телефон тоже, что поворотный круг не действует… город кажется безлюдным… Русские? Никто их не видел… Тогда что? Тогда в Росток, напрямик, без остановки!.. Потому что все вагоны переполнены, наверняка, немыслимо никого больше взять, лучше пропустить семь… восемь станций… проглотить, образно говоря, двадцать станций сразу!.. Прибыв на место, увидим тех, которые смогут выйти… а остальные… там видно будет, что можно сделать… у них там должны быть, как будто, санитары и носильщики… двигаясь с малой скоростью, оперируя вручную поворотными кругами и знаками, потеряем часов пять… быстрее на коксе нельзя… чуть-чуть просыпалось снега, однако на дворе ноябрь,[18] снежная пыль… это странная зима… холодно, но всего-то минус пять… кажется, что она нагрянет в один момент… вон машинист подает нам сигнал… весь кокс у него!.. Мы тоже готовы!.. Никому не удалось вскарабкаться, за исключением тех троих, что устроились раньше нас… Подумать только, вторая платформа, что следует сразу за тендером, намного меньше задымлена, чем наша… больше всего копоти приходится на хвост поезда… но о перемене места вопрос не стоит! Отторгнутые от платформы все еще скулят, стонут, умоляют… для них еще ничего не закончилось!.. Они ждут следующего поезда… Пых! Пых!.. Поехали!
– До свиданья, Ля Вига! Не уходи отсюда! Если там можно проехать, мы сразу же за тобой вернемся!
Он плачет, видя, что мы уходим, он не верит… мы тоже плачем… но я говорю искренне, рассудительно, я вовсе его не обманываю!.. Будем пытаться, искать возможность не упустить… свой маленький шанс?… Животные для этой цели более приспособлены, они сразу знают, что возможно, а что нет… Мы колеблемся, мямлим, бредем ни шатко ни валко, опьянение сбивает нас с толку… мы проживаем почти семь кошачьих жизней, и, что очевидно, мы в семь раз глупее, чем кошки… Ну вот, проблема Ростока и этих вагонов… прежде всего следует, и это самое существенное, не ошибиться, переводя стрелки… чтобы не полететь вверх тормашками… унтер этого тоже опасается… Пых! Пых!.. особенно в этом дыму… он такой густой… как тогда, в туннеле… и все-таки мы движемся! Не имеем права ошибиться!.. Росток на северо-северо-востоке… у унтера компас… у меня тоже… сначала он смотрит на свой… светит фонарем… а потом на мой… так! Так! Браво! Северо-северо-восток… Машинист не отклонился… это чемпион!.. Он все делает сам: кокс, загрузка, поворотные рули, сигналы… Просто счастье, что он не требует от нас спуститься и подтолкнуть вагоны… не вижу в том невозможного!.. Как и в том, чтобы вышвырнуть нас, подобно клубам дыма!.. Я сказал о дыме, но ведь есть еще мелкий непрогоревший каменный уголь!.. Есть от чего сгореть всем окрестным стогам сена… И в воздухе полно авиации, если они не бомбят нас, то лишь потому, что презирают… это, наверняка, случится в полночь, или, по меньшей мере, сойдем с рельсов… они стерли бы нас в порошок, и большого убытка не будет… потери не составят и сотни франков… вагоны, пушки, локомотив… нужны специальные условия, вполне чрезвычайные, чтобы свалить с катушек подобный поезд… будь что будет! Вот и представился случай сказать это… теперь уже ночь… артиллеристы собрались вместе, присели вокруг орудия… четверо «зайцев», которые забрались к нам, держатся в стороне, с нами не разговаривают… мы катим… пых! Пых!.. Проехали уже много станций… перевод стрелок прошла удачно, потому что наши компасы показывают неизменно… северо-северо-восток… но каково же глотать паровозный дым! Можно подумать, что они производят его нарочно… вот уже четыре часа, как мы шкандыбаем… ползем и – на тебе! Лязг, скрежет… Наверное, рельсы впереди разобраны… завалены!.. Ах!.. Унтер показывает на огонек, какой-то свет… далеко впереди… полевой стороне красный свет… Следует притормозить… замедляем ход… я спрашиваю, в чем дело? Росток?… Нет!.. Но остановка!.. Сейчас откроют вагоны, все должны выйти, он спрашивает меня, могу ли я помочь?… Ну, разумеется!.. Лили тоже!.. А те трое, они молчат!.. О, уже набралось народу! В чистом поле… Глупая идея остановить поезд в поле… но кто это подает нам сигнал?… Спрашиваю унтера… он здесь!.. вы разве его не видите?… Я плохо вижу этого «его»… Этот «он» приближался к нашей платформе… я наклоняюсь…
– Доктор Эрберт Гаупт!
Он представляется… не очень удобно в темноте… он повторяет:
– Оберартц Гаупт!.. Росток!..
Это главный врач Ростока… мы, должно быть, уже рядом… но все-таки, в открытом поле… и ночью… прохладно… хотя мороз не сильный, однако прилично холодно… В свою очередь! я ему показываю свой документ, подписи, печать bevoll… Он разглядывает при свете фонаря… Его фонарь испускает красный свет… или белый… железнодорожный фонарь… Какова цель этой остановки среди ночи?… Я не могу видеть его, но он обращается ко мне… я понимаю его немецкий…
– Эти люди должны покинуть поезд…
– Wo?… Куда?…
Я задаю вопросы… там есть отряды… какие? Там, на равнине?… Санитары?… Я не знаю…
– Завтра увидим!
Он уточняет…
– Завтра!.. Послезавтра!.. Мы увидим!.. Тех, кто передвигается!.. И тех, что умерли!..
Вот как! Очень просто!.. Он вовсе не хочет, чтобы мы помогали…
– Ach! Nein!.. Nein!
Он проводит нас в гостиницу… хорошо! Как ему угодно!.. Вперед! Прощальный привет четырем артиллеристам, а также трем спутникам… и вот мы на насыпи… следуем за оберартцем! Он знает дорогу!.. Он идет быстрым шагом… я с трудом поспеваю за ним… эта гостиница не может быть так уж далеко… пересекаем пути, стрелку, минуем длинный барак… ни огоньков, ни стрелочников… они, вероятно, тоже свалили… не стоит думать об этом!.. Ах, улица!.. Мы вышли из железнодорожной полосы…
– Вот ваша гостиница!
Действительно, передо мной внезапно возник… настоящий отель… никаких разрушений… именно то, что я надеялся увидеть… конечно, Росток затронут войной, но не здесь, не так сильно… я смотрю на свои часы… два часа утра… все время идет мелкий снежок, колючий… я думаю о тех людях, что там, в поезде… как выносят тела из вагонов… могли бы и мы быть среди них… откуда же все эти люди?… Эвакуированные из Берлина, я знаю… Но сколько их?… Неизвестно… те, кто их выволакивают из вагонов, разбиты на группы, я думаю, мужчины и женщины отдельно… в какой-то момент, в условиях слишком тяжелых, вы обращаете гораздо больше внимания на то, мужчины это или женщины… особенно с появлением самолетов… все в лохмотьях… наконец я увидел лицо этого оберартца Гаупта… там горит лампочка… она освещает холл…
Человек примерно моего возраста, но очень уверенный в себе… не слишком любезный… униформа хаки… золотые нашивки, сапоги, повязка со свастикой… почти не глядит на нас…
– Papier!
Он хочет снова взглянуть на наши документы… пожалуйста!.. Куда мы хотим отправиться? Он спрашивает.
– Wo wollen sie?
– Варнемюнде!
Хорошо!.. Он согласен!.. Но мы должны подождать… Необходимо, чтобы он предупредил Варнемюнде…
– На сколько дней?
– На один день!
– Gut! Хорошо!.. Завтра утром!.. Stadthaus! Мэрия!..
Он хочет нас снова увидеть… решено! Мы будем там, в его мэрии!.. Он уходит, покидает нас… Он должен был заказать для нас комнату… я вижу, что это не облупленный, весь в трещинах отель, как «Зенит» в Берлине… никого нет… только пожилая женщина за кассой… она дает нам заполнить анкеты… ни любезна, ни враждебна… «доброй ночи!»… коллега Гаупт удаляется… вот слова, которые ничего не доказывают: доброй ночи!.. Надзиратель в тюрьме, который дважды проворачивает ключ, запирая вас, тоже желает вам доброй ночи!.. god nat! Дама сопровождает нас на второй этаж… там наша комната… две кровати, довольно жесткие, и очень тонкие одеяла… впрочем, грех жаловаться… унтер хотел оставить нас при вагонах, для разгрузки… у этого Гаупта вид не очень приветливый, однако он не слишком озлоблен, не убежденный антифранцуз… завтра мы его увидим – в десять часов!.. Я говорю Лили: «Лучше оставить все так, как есть!»… Имею в виду: не раздеваться… доносится вой сирен… очень отдаленный… но они могут прозвучать и совсем близко! Какая-нибудь минута-другая!.. Нам знакома эта музыка сирен… полусонный, я говорю о Бебере… и о Ля Виге… что они могут делать в этот момент? Лили мне отвечает… невнятно… я продолжаю бормотать… о, я не сплю!.. Мы должны быть готовы на случай тревоги!.. Особенно здесь, в незнакомом месте… Интересно, сильно ли разрушен Росток? Завтра увидим…
– Тук! Тук!
В дверь… кто-то… очень тихо… как хорошо, что я не разделся… приоткрываю…
– Извините, дорогой коллега!.. В такой час! Но очень нужно с вами поговорить, предупредить! Быть может, завтра меня здесь не будет… Никогда не знаешь…
Этот милый доктор говорит шепотом… у него акцент… но не акцент schleu… откуда он?
Спрошу его…
– Погодите, у меня свеча!
Это правда… у меня даже несколько свечей… и спички… я чиркаю… порядок! Приглашаю незнакомца войти.
– Примите мои извинения!.. Мы ненадолго задремали, и все!.. Ждем тревоги!..
Он объясняет мне…
– Было всего две тревоги за то время, что я здесь…
А он здесь уже шесть месяцев…
– Часто бомбили?
– Нет!.. Три раза! По четыре захода!.. Но они вернутся!.. Я не представился!.. Извините!.. Просейдон… грек, врач факультета Монпелье!.. Просейдон!
– Очень приятно, дорогой коллега!
– Моя жена тоже врач!.. Из Монпелье!.. Не знаю, где она сейчас… она попытается найти меня… мы беглецы из России… я через Польшу… а она через румынскую границу…
Он рассказывает нам, что они с женой эмигрировали в Россию по политическим убеждениям… но они были не согласны с Советами… ни дня! Хотя жили и работали с ними!.. Десять лет!.. И никогда не были членами партии!.. Отказались… просто работали в больницах…
– Я патологоанатом, моя жена помогала мне… лабораторный врач, в общем… они меня использовали как специалиста по проказе… я объездил все их республики… в Монголии много проказы… мы практиковали пять с половиной лет во Внешней Монголии… один год на чуме в Биробиджане… они завлекали нас в партию… я не хотел… там не все вступают в партию… восемь из ста… всего лишь… восемь из ста… мы должны были спасаться… и все же будущее за ними… вся Европа… вся Азия… понимаете?…
Я его слушаю… он говорит вполголоса… стоя, не двигаясь…
Я задаю вопрос:
– А дальше? Что здесь, дорогой коллега?
– Здесь тоже сумасшедшие! Такие же, как Советы, но Советы намного сильнее, намного больше… они могут себе позволить… их басня такова: раса, почва, кровь интересуют только маленькие страны, сообщества… деревенский снобизм… Советы не нуждаются в этом… они хотят все захватить, они все и захватят.
Однако же… резервы…
– Гитлер продержится самое большее год… два!.. Но я не верю… он потерял слишком много людей!..
– Ну и?…
– А просто!.. Я хотел вас предупредить… вы согласны со мной?
– Чрезвычайно признателен, коллега!
– Чтобы вы знали, где вы находитесь…
Он должен знать, в чем дело… остановка в открытом поле? Среди ночи?…
– Он вам не объяснил? Ницшеанская технология… Оберартц Гаупт – ницшеанец… естественный отбор!.. Сильные выживут! Холод, снег, нагота лишь укрепляют их силы… особенно раненых!.. Слабые умирают, их закапывают… технология оберартца Гаупта… все вагоны освобождают, укладывают тела прямо в поле… в чем есть… оставляют их там… на два дня… три дня… в холоде, на снегу, совершенно раздетыми… кто может подняться, делает усилия… их видят… даже на одной ноге… они идут к Ростоку… тогда их разделяют!.. Одни направляются в госпиталь, в хирургию… другие остаются на земляных работах… роют ямы… для мертвых, для тех, кто уже не шевелится после двух… трех дней…
Просейдон был дежурным врачом… в поле, где рыли ямы…
– Может быть, он и вас туда загонит?
Я понимал, что там много рабочей силы, я видел такую массу оборванцев возле вагонов… способ неплохой… но мои интересы связаны с Данией! Отнюдь не с ницшеанской селекцией… у меня своя цель… он говорит мне о Гаупте, о его маниях… но прежде всего, получим ли мы разрешение проехать к морю?
– Получите!.. Но только одноразовое!.. И на двенадцать часов… только на двенадцать часов… он не имеет права на большее! Варнемюнде не зависит от него… Варнемюнде – это Адмиралтейство… пляж, оборонительные сооружения, побережье…
Он еще объясняет мне, что все. чего хотели в Берлине, так это разгрузить госпитали, неважно где!.. Ганновер… Висбаден… Росток… Любек… Вот где собака зарыта! Повсюду одно и то же!.. Больше ни одной койки!.. Они не могут больше никого принять… странная деталь: прокаженные из Берлина… Комитет Красного Креста собрал их, дюжину… все двенадцать бродили среди развалин… очевидно, они беженцы с Востока… их направили к нему, в Росток… Просейдон, специалист… и двенадцать ампул chaulmo-gras… a больше ничего… местный госпиталь от них отказался, это прокаженные!.. Тогда ему оставалось только одно, перемешать их с другими, с работающими в поле… разгружать вагоны и копать ямы… так и вышло… больше не было разговоров ни о прокаженных, ни о проказе… Оберартц Гаупт не интересовался ничем… лишь бы вагоны освобождались и мертвых закапывали поглубже!.. Его вдохновлял Ницше… а я мог ожидать, что он будет меня расспрашивать… будет судить обо мне согласно Ницше… тут Просейдон, обычно осторожный, допустил оплошность… он сказал то, что думал, мол, Ницше был только романтиком, эпатажным спорщиком, грешил тарабарщиной… после этого они почти не разговаривали…
– Прошу у вас прощения, мадам!.. Я такой болтун!.. Такой нескромный!.. Мог бы всю ночь проговорить! Но знаете, я не разговаривал ни с кем несколько лет… девять лет!.. Ни с коллегами, ни с больными…
– Да ну что вы! Мыв полном восторге!
– Пора спать!.. У нас еще есть…
Он смотрит на свои часы…
– Три часа!.. Я убегаю!.. Еще раз прошу прощения!
Какой вежливый коллега… и, несомненно, очень скромный… живет на черном хлебе и никогда не видит масла… я думаю о нем… я только это и умею делать, вытянувшись на кровати, не раздеваясь… а ведь действительно, у него греческий профиль!.. Есть другие типы красоты, но мало таких полноценных… четко очерченных… вижу самого себя, свою несуразно большую голову… думаю об этом и начинаю смеяться…
– Что с тобой?
– Я думаю о своей голове!
– Лучше бы ты спал!
Легко сказать, спал!.. Я продолжаю бодрствовать… и потом эти завывания, эти крики совы на востоке… неизменные… слабые, но постоянные… мы увидим рассвет в слуховое окно… где-нибудь через час!.. фонарь… мои часы… сперва четыре часа… потом пять… в полусне… и вот уже шесть часов… семь часов, подъем!.. Надо найти воды, чтобы ополоснуться, и, может быть, что-то вроде маленькой чашечки кофе? Просейдон уже перед нашей дверью… Он жует кусок черного хлеба, по-моему, вчерашний… мы приветствуем друг друга, он осведомляется, как мы провели ночь?… «Чудесно, коллега!..» Объясняет, что больше нет ни обслуживающего персонала… ни поваров… что все они уехали месяц назад… все, и неизвестно куда!.. Понятно, что нет больше кофе… даже эрзаца… он питается черным хлебом… который выдается по карточкам… только это и ест… кое-что вдобавок… он знает, где получить карточки!.. Хочу ли я их получить?… Ну как же!.. Сейчас же, немедленно он достанет для нас все, что нужно! Буханку солдатского хлеба и кувшин воды… но поскольку я должен встретиться с оберартцом, я хотел бы теплой воды, чтобы умыться… грязь после поездки на платформе, сажа не поддадутся холодной воде… коллега найдет нам теплую воду!.. Он говорит… в госпитале! Подождите меня… мы ждем!.. Он отлучается ненадолго… вот и теплая вода… отмываемся от налета сажи… теперь можно идти на свидание!.. Это рядом!.. Действительно, я вижу! Нечего было волноваться! Грязь и вонь… Начиная с лестниц!.. Оберартц Гаупт мог быть потрясающим ницшеанцем, но от этого лестницы не становились чище! И коридоры тоже!.. не подметались месяцами… Засохшие повязки… липкие пластыри, корпия, пустые упаковки от таблеток… да уж, здесь требовались рабочие руки! Но хирургия, я ее не видел… грек сказал мне: там очень многих уволили!.. Задаю себе вопрос: как же так? А он сам?… Его приемы? Я ищу… ах, вот старушка, больная… она спускается, ступенька за ступенькой… вцепившись в перила… «выше! выше!»… она подает мне знак… поднимаюсь выше… вижу дверь… имени не написано, но на двери красный крест… возможно, здесь?., стучу… мне отвечают… но дверь не открывается…
– Что вы хотите?
Мне кажется, это его голос…
– Пропуск в Варнемюнде!
Да, это он, оберартц…
– Вы можете туда ехать! Не требуется никаких пропусков… они знают!..
А билет?… Не нужен и билет, бесплатно!.. Мы заплатим позже!.. Тем более, что вокзала нет… это насыпь!.. На сей раз поезд будет «рыбный»… с рыбой… свежего улова… идет с грузом, возвращается с грузом… разрешается находиться в Варнемюнде лишь то время, пока идет погрузка… два часа, не более!.. На экскурсию не поедешь! В конце концов, нам хотелось бы увидеть море!..
– Warten sie!
Приходится выслушивать его через дверь…
– Идите за своими вещами! И не возвращайтесь больше в отель!.. Нет отеля!.. Запрещено!.. С отелем покончено!.. Заводы тоже закрыты!.. Хейнкель![19] Приказ из Берлина! Вы вернетесь из Варнемюнде прямо в Берлин!.. Просейдон тоже в курсе, он поедет с вами… и со своими больными, прямо в Берлин!.. Он вас дождется… вы меня понимаете?
– Да! Да! Мы идем!
Больше ни единого слова… сейчас не время для дискуссий… этот странный Гаупт обходится с нами довольно круто… Отель! Вот мы и пришли!.. Я нахожу вывеску… не заметил ее прежде… «Отель Феникс»… платить тоже не нужно?… Кажется… именно так завершаются все режимы: Кошмар, Обесцененность… Виши, Берлин, Зигмаринген… увидим, где это случится завтра… Лондон?… Прага?… Москва?… Вы увидите… но здесь, в эту минуту, чего нам опасаться? Высадки англичан?… Русских?… Мы расспросим обо всем в Варнемюнде… скорее в нашу комнату! Небольшой пакет личных вещей… Просейдон уже в коридоре… все правильно, он получил приказ… я его спрашиваю: значит, они очищают Росток?… Он пока не знает… может быть?… Он будет ждать, пока мы вернемся… он и его прокаженные… все в одном купе… до Моорсбурга с нами… а потом они пересядут на другой поезд… Штеттин!.. Но каково! Каково! Там наши дамы!..[20] Они, конечно, уже далеко!.. Я узнаю это, если мы увидим Харраса, проклятого шутника!.. Просейдон надеется узнать, есть ли в Штеттине лепрозорий… он не уверен…
– Великое будущее Просейдона!
Мы же в любом случае уверены, у нас есть два часа, чтобы свидеться с морем… и возвратиться…
– До свидания! До свидания!
У дверей гостиницы двое солдат… как будто нас дожидаются… чтобы арестовать?… Проходим перед ними… они следуют за нами… десять… пятнадцать шагов… мы взбираемся по насыпи к игрушечному поезду… двое солдат нас не покидают… неизменно выдерживают дистанцию… какие-то люди вереницей тянутся в том же направлении… вот чудеса, никого нет на улицах Ростока, а тут – на тебе! – вдруг полным-полно народу! Гражданские, военные… на каком языке они разговаривают?… Спрашиваю у одного… датский и венгерский!..
– В Ростоке не останется никого!
А тот ублюдок разговаривал со мной через дверь… кстати, он и словечком не обмолвился о Ницше… его единственная забота: чтобы все убрались прочь!.. Ну, ладно!.. Во всяком случае, увидим Балтику!.. И порт… у нас есть два часа… все эти люди сядут на корабль… я его вижу!.. Вижу корабль… издали… Росток – это порт, я забыл… порт очень узкий… насыпь и дальше – набережная… идем туда!.. Все эти люди наверняка сгрудятся на палубе… приближаемся… это маленькое грузовое судно… на его борту, во всю высоту, огромными белыми буквами: Дания… ошибиться невозможно… двое солдат, неотступно сопровождающие нас, подходят ближе, они подают нам знак: сюда нельзя!.. Держитесь там!.. Подальше! Я вижу сходни, и незнакомых людей, венгров, датчан, они поднимаются поодиночке… мы уходим, огибаем судно… у этого пароходика нет названия, только цифра: 149… море, пляж? Дальше!.. Дальше! Ну, вот так… канал расширяется… и вот уже вид порта с другой стороны… стоянка парусников, рыболовецкие шхуны… сколько же здесь народу!.. Набережные забиты… это, должно быть, и есть Варнемюнде?… Ни песка, ни гальки… мелкий черный булыжник, мелкий белый булыжник… недурно… во всяком случае, очень траурно… и это безмерное количество пляжных домиков… весь пляж усеян ими… вычурные шале… стиль «фривольный немецкий»… самой разной расцветки… особенно много малинового и фисташково-зеленого… купальщиков нет вообще, ставни закрыты… модный пляж, Варнемюнде… в данный момент пустует… мы ни с кем не разговариваем… никто к нам не подходит… нас могли принять за парочку, которую двое солдат ведут куда-то… отличный сезон, пятнадцать дней в году, балтийский климат, что вы хотите… ах, немного дальше, там, где они грузят рыбу, сформирован поезд на Берлин… можно пойти посмотреть!.. Два купе «забронированы»… для нас, конечно?… Хватит пляжа! Мы уже все видели!.. Найдем местечко, чтобы присесть! Мы и старший по возрасту солдат должны отдохнуть… молодой устраивается в сторонке… они не очень-то беседуют с нами, и тот и другой… сидя там, отлично видим все, что происходит, восхождение незнакомцев по трапу на борт… а, их там фильтруют… не меньше десяти полицейских в униформе… просматривают документы… штампуют и снова штампуют! Расспрашивают… особенно венгерских военных, в красных пилотках… можно сказать, допрашивают с пристрастием!.. Так просто в Данию не попасть! Особенно нам! С нашими сопровождающими… я задаю себе вопрос: кто они такие? СД?… СС?… Не вижу ни знаков отличия… ни нашивок… спрошу их, улучу момент… полюбуемся еще этим пляжем!.. Мы не напрасно пришли сюда… это море не бурное… серая плоскость… серое небо, мелкая галька, вода… все сливается где-то там, очень далеко… в Цорнхофе долина создавала эффект бесконечности… это грузовое суденышко, номер «149», направится, значит, вон туда, за кромку неба и моря… хорошо бы и нам тоже дерзнуть… абсолютно пустынное водное пространство, ни одной лодки… должно быть, они ловят рыбу в определенные часы?… Быть может, ночью?… Этот пляж был изысканным местом, самым шикарным в северной Германии… никто и подумать не мог… ничто не выглядит так уныло, чем так называемые шикарные пляжи с их шале, казино, как только накатятся лавиной, подобно горным обвалам, телеграммы с дурными известиями… тогда нам остается смотреть на небо и следить за пикирующими чайками в ожидании – чего?… Тех же чаек, пикирующих на сети и корзины, стоящие на палубе грузового судна… и после стонущих еще пронзительней! На весь пляж!.. И все повторяется опять и опять… не стоит туда идти!.. Не стоит выбираться из своих купе… я смотрю на наших охранников… одному, должно быть, не более пятнадцати… другой намного старше… старший отдает приказ… молодой вскакивает!.. несется по пляжу… он направляется к домику в устье фарватера… мы ждем… возвращается с двумя солдатскими котелками… и бутылкой… быстро управился… они заботятся о нас… это горячее… два котелка риса с рыбой… и литр воды… за три дня я уже привык голодать, и все же без Просейдона мы бы вообще ничего не ели… мы отдаем должное вареву… молодой спрашивает нас, вкусно ли?… «Еще как! Ja! Ja! danke! Спасибо!»… Прямо-таки матлот,[21] одним словом… и приправлено маслом!
Роскошь! Неожиданный праздник! И уже все воспринимаешь более спокойно… а в поле зрения грузовое суденышко, которое удаляется… кажется нам… да-да!.. оно отходит без гудка… винты бьют по воде… совсем беззвучно… виден еще хорошо планшир… во всю высоту… и слово «Дания», начертанное огромными белыми буквами… Как будто для Удобства торпедной атаки… «Счастливого пути!» Машу рукой, шлю привет иллюминаторам… никто не отвечает мне… никто не появляется… инструкция, без сомнения… и вот наконец «149» входит в фарватер… о, очень осторожно… море… он Удаляется… море совсем плоское, серое… ну вот, мы и увидели то, что хотели увидеть… наши солдаты подают знак, что нужно вернуть котелки и пустую бутылку… младший убегает с ними… он относит их в лачугу… я вижу, далеко от нас, на железнодорожном пути, формируется «рыбный» поезд… наш вагон подталкивают к нему, его цепляют… путейные рабочие и рыбаки… молодой цербер возвращается, продолжая жевать, снова устраивается рядом… они с нами так и не поговорили… в общем, ни слова… наконец поезд на Берлин сформирован… прямиком в Берлин… все же надо, чтобы они забрали в Ростоке нашего коллегу… вместе с его больными… я замечаю, что на погрузке заняты только женщины, они заполняют вагоны, передают друг другу бесчисленные корзины… та же картина, что и в Сабле, Фекампе или Мальме… ремесло, определяющее состав исполнителей… Komissar, молчаливый депутат, торговка живой рыбой без корзины… их больше не существует… это гражданские люди, свободные, готовые на все… вот причина, почему они не пытаются с нами заговорить, узнать, кто мы такие… наверняка, они не доверяют типам вроде нас, с охранниками! Тсс!.. Тсс!.. Локомотив!.. У этого поезда нет армейских платформ… нет артиллеристов… двое наших стражей и все… Трогаемся… тихо!.. О, это недолго… Росток!.. Поезд останавливается, Просейдон уже там, поджидает нас, и не один, а со своими больными… я спрашиваю его… да! Это они!.. Ему удалось их собрать, не хватает одного… он забрал наши вещи из отеля «Феникс»… свертки не тяжелые, одна небольшая котомка… две рубашки, полотенце, мыло… теперь Моорсбург!.. Сто километров!.. Мы не увидим больше оберартца… этого пламенного ницшеанца! Я его и видел-то лишь раз, только слышал… не очень-то он был любезен, через закрытую дверь… простим ему его нелюдимость!.. Нам с ним как бы… не по дороге… Просейдон находится в соседнем купе со своими прокаженными… он не должен их оставлять ни на минуту… только невысокая дверца нас разделяет… я вижу их всех, они не безобразны, у них нет возраста, так сказать, они существуют вне возраста… какие-то прыщеватые и закутанные, некоторые забинтованы… особенно мужчины, кажется… мы двигаемся… этот поезд и вправду нигде не останавливается… о, но двигается медленно… прокаженные часто вытирают нос и глаза… для этого им служат собственные лохмотья… легко поставить диагноз… у них кровоточит слизистая носа и глаз… не очень-то подходящая для них работа – копать ямы… следует перевезти их в другое место… в лепрозорий?… Куда?… Продолжаем двигаться… самолеты не интересуются нами… однако пикируют с высоты, кружат над нами… они, должно быть, знают этот «рыбный» поезд, график его прохождения и то, что он совершенно не охраняется… вот почему они готовы его пропустить… мы в Моорсбурге никогда не видели рыбы… вот так по всей планете сильные и богатые договариваются, чтобы побаловать друг друга… вы в будущем, в атомном веке увидите, как они обмениваются корзинами земляники, от Финистера до Сварнополя, да еще доставляют их на ракетах… я шучу, но не слишком… забыл вам сказать о снеге… вот теперь снег просыпался… не так много, но все-таки… даже рельсов не видно… я забыл о чайках!.. Однако же они не расстались с нами… только подумать, четыре вагона рыбы!.. Они кружат над нами, планируют, садятся на крыши… а Просейдон?… Он не разговаривает, он размышляет… мы уже недалеко… еше одна… две… три… станции… вот это, должно быть, уже и оно!.. Я вижу, мне мерещится, что я вижу дома… снежная пелена мешает… поезд замедляет ход… если так можно сказать… метр за метром… Тпру! Тпру!.. Да, он останавливается, это Моорсбург… и тот же вокзал!..
– Фердина! Фердина!
Это Ля Вига!.. Лили отвечает вопросом на вопрос!
– Бебер?… Бебер?
– Он здесь! Мы спускаемся… и Просейдон, и его подопечные… они помогают друг другу сойти, подают руки… они очень хотят идти, неважно куда…
– Сюда, коллега! Сюда!
Этот голос… Харрас! Он не один, вместе с Крахтом… оба в полном военном облачении, причудливо изукрашены… огромные сапоги, ручные гранаты, маузер, как и подобает! Я спрашиваю его:
– Ну что, русские?
– Нет!.. Но они недалеко!
– Ну так ведите их!
– Нет необходимости! Сами придут!..
Причудливая речь, как всегда… И эта предупредительность… Он подчеркивает, что дожидался нас… он позаботился зарезервировать уголок в зале ожидания для всех четверых… Лили, меня. Ля Виги и Просейдона…
– Куда пойдем?
– Сначала вам надо отдохнуть, хотите чуток поспать?
– Да! Да!.. Немного…
– А есть?
– Да! Да!.. Тоже!..
– Тогда рыбы!
Двое наших охранников не покидали поезда, они уселись на наши места… им надо ехать в Берлин… они не ели и не спали… служба!.. Служба!.. А потом они вернутся, тем же самым «рыбным» поездом… но может случиться, что все переменится, не будет больше поездов на Варнемюнде… что рыбная ловля там закончена… запрещена!.. Харрас лучше осведомлен, чем мы… англичане, вроде бы, выслали два больших тральщика к Сопоту… ставить бакены?… Или мины?… Есть чего бояться! Была такая свистопляска в воздухе! По поводу оберартца Гаупта? А что он об этом сказал? Он был неоригинален? А его истязательное поле?… Умирающие за работой?… Харрас отлично все это знал…
– Понимаете, он не может поступать иначе!.. В таких обстоятельствах!.. Он псих, я согласен с вами, но он на своем месте…
Термометр показывает минус четыре…
– Еще не очень холодно… хорошо, поезд с рыбой останется там, на путях… вы уедете на нем… я вам все завтра скажу…
Я предпочел бы, чтобы он сказал мне все тотчас… мы видим этот зал ожидания, полный валяющихся вповалку солдат, которые пытаются заснуть… все немецкие вокзалы точно такие же, забитые спящими солдатами… ранеными… уголок справа уже расчищен, четыре котелка… капустный суп… я вижу, что Ля Вига и грек еле держатся на ногах… они, не успев прикоснуться к своим котелкам, тут же засыпают…
– Детуш! Детуш! Разрешите представить вам сестру Фелицию!..
У сестры Фелиции вполне жизнерадостный вид… никакой печали… даже улыбается, заметим… молодая, не больше тридцати…
– Орден Целомудрия!.. А заботлива!.. С заразными больными… она работала в «Каритас»… знаете, это большая клиника!.. Сестра Фелиция!
– Да, да, Харрас!
Он представляет ее Просейдону… Тот выбирается из соломы… низко, очень низко кланяется… просит прощения…
– Сестра Фелиция!..
Харрас объясняет мне, что она только что прибыла из Берлина… на танке… прямиком… доброволец в лепрозорий… она уже ухаживала за такими… я вижу, они знают друг друга, целуются… впервые вижу их радостными… она ухаживала за больными в «Каритас» десять лет… сперва ради практики, за больными-католиками, а потом так и осталась там… ее не высылали… она не просилась уехать… в «Каритас» было много сестер со всей страны… сестер милосердия из других религиозных общин… им хватало более важных дел, чем следить за событиями… после налетов появились раненые… а сестра Фелиция так и занималась лишь заразными больными… в ее ведение передали всех прокаженных… оттуда и эти десять… пятнадцать… должны подойти другие… они еще бродят по полям… по-видимому… идея лепрозория возникла в министерстве, в Конти… Сестру Фелицию соответственно снарядили… солдатская обувка, вещевой мешок, черный хлеб… прокаженные возжелали, чтобы она немедленно позаботилась о них, сию минуту, чтобы она сменила им повязки… Фелиция согласно кивнула, но у нас не было ни бинтов, ни ваты… есть! есть! Нашлось! У Харраса на первом этаже, у начальника вокзала, весь необходимый перевязочный материал… все приготовлено… Крахт отправился за ним…
– Ja! Ja! Ja!
Но сестра Фелиция не захотела приниматься за перевязки сразу же… ей нужно сперва погладить свою медицинскую шапочку, немедленно!.. Харрас сказал, что он и об этом позаботился! Во-первых! Там утюг, гладильная доска, дрова для печки, и она будет совершенно одна… начальник вокзала и стрелочник уехали на Западный фронт… я замечаю, что Харрас уже смеется не так громогласно и раскатисто… его ооааха! Он не печален, но и не смеется больше… мне хочется узнать о многом… я хотел бы с ним поговорить… мы ждали его, сидя на соломе… потом легли… ждали сестру Фелицию… мне кажется…
* * *
Я еще слышал, как поезд… пф!.. пф!.. замедляет ход, потом останавливается… еще один поезд с рыбой?… Возможно ли?… А потом вооруженный отряд… топот сапог и бряцание оружия… команды такие и противоположные, хриплый голос, по-немецки… я слушаю, не открывая глаз, только представьте себе!.. Они собрались перед вокзалом?… Без сомнения… какофония звуков доносится из зала ожидания, распростертые люди… храп и бормотание, и еще стоны… среди всех этих несчастных, свалившихся от усталости, кому-то было совсем худо… это не ницшеанская система, как там, на Востоке, естественный отбор с помощью холода, но сама обстановка приводила к тому же результату… я убежден, каждые три-четыре дня их выстраивали для смотра… всех, кто валялся… тех, которые уже окоченели, следовало убрать… их ждали ямы… очень многие умирали в поездах, от кровотечений и гангрены… это понятно, когда едешь с одного фронта на другой… дни и ночи на той же гнилой соломе, без санитаров, без перевязок… мы-то там отдыхали, Ля Вига, я, Лили… не то чтобы спали, нет!.. Но расслабились… вдоволь соломы!.. О! Вовсе не беззаботно!.. Даже Бебер в своей сумке был начеку, не мурлыкал… среди этого шума не просто узнать знакомые шаги… те, что касаются вас… я различаю… это уж точно… Харрас… Крахт… их шаги вдалеке… они ищут нас!.. Да! Это они! Переступают через тела… Харрас заметил меня… освещает фонариком…
– Детуш!.. Детуш!.. Новость! Очень важная для вас!.. Для всех троих… Слушайте!.. Слушайте!..
Я выбираюсь из соломы, и Ля Вига, и Лили…
– Я позволил себе… Мадам, вы меня извините… очень важно для вас…
Мы слушаем… он громко шепчет…
– Французское правительство покинуло Виши…
– Ну и?…
– Оно эвакуируется в Зигмаринген…
Необходимо пояснение… Зигмаринген? В Германию?… Да, да!.. Конечно!.. Но это на крайнем юге!.. На швейцарской границе!..
Я вижу, как Ля Вига меняется в лице… Обычно бледный до синевы, он вдруг багровеет…
– Ах, Фердина!.. Фердина! Спасение!
Он вскрикивает…
– Подумайте о других, Ля Вига! Это еще не конец!..
– Так что, уезжаем? Когда?
– Конечно! Конечно!
Ля Вига не может усидеть на месте.
– Мы возвращаемся, решено! Во Францию!
Но поскольку я лежу, а он стоит, я его плохо вижу… в зале темно… я его слышу… Крахт и Харрас сияют… он распрямляется рывком, от радости подпрыгивает на месте… лавируя между телами… бросается вперед… назад… переступает через лежащих… он вырывается из кошмара… он уже видит себя в Швейцарии… почти дома, на Монмартре…
Я его успокаиваю.
– Ля Вига, дружище, еще не все! Послушайте доктора Харраса!.. Не кричите! Среди этих раненых полно шпиков! Они повсюду! Вы что, не знаете?…
Харрас меня прерывает… он вынимает из кармана свернутый листок.
– Вот!.. Смотрите!..
Мы изучаем… это уже не Reichsgesund…
– Приказ по армии – на Зигмаринген!.. Это более чем серьезно! Не правда ли?
Тут уж не до смеха, я полагаю… настраиваюсь по-деловому… самым тяжелым будет Берлин…
– Там, вы знаете, с этим сложно… на вокзалах куча народа… не только беженцы… но и солдаты… полно! На Ульм, на юг… вы знаете вокзал Anhalt?…
Ну да, конечно!.. Наш «рыбный» поезд остановится перед Берлином… мы сойдем… и доберемся до Anhalt вместе с нашими стражами, они знают дорогу…
– Конечно, конечно!
Самое главное – добраться!
Я передаю ему наши документы, Ля Вига тоже… печати, даже очаровательной Reichsbevoll уже маловато, нам нужно разрешение от OKW… Oberkommando der Wehrmacht… От высшего командования армии… Харрас дописывает там своей рукой: Wehrmacht befehl! Зигмаринген… думаю, это нас подстрахует… но билеты?… Все бесплатно, решительно все!
– Вы заплатите позже! Позже!
Каким же огромным будет мой долг! Я так и думал… позже! Не все еще кончено!..
Проверяют наши документы… смотрите! Я снова кладу все в карман!.. Включая визы Ля Виги, по его желанию… но и теперь еще не все!.. Остается одна формальность! Необходимо предупредить Берлин… АА и канцелярию… а все линии перерезаны… подземные… или воздушные… пока их восстановят… я уже знаю… моя личность вызывает сомнения… арестовали сотню подозрительных… могут арестовать и тысячу!.. Техники из Wehrmacht ввели в действие систему «включения вело-магнето», которую никто не смел саботировать… я увижу… мы увидим… то, что я вижу… Это поднятый на сани велосипед Крахта!.. Его не узнать!.. Пламенный фанат велосипедов Крахт!.. Только его велик стоит там на крепком приколе, словно припаянный… и заднее ведущее колесо, соединенное приводным ремнем, крутит магнето… Крахт влезает на седло и жмет на педали! Жмет и жмет!.. по-моему, ясно… он вырабатывает электричество… отчаянный бег на месте!.. длинная антенна на передке саней передает! а также ловит!.. Антенна с двумя усиками… Харрас объясняет нам… но нельзя, чтобы Крахт замедлил движение!
– Noch! Noch!.. Еще!
Харрас ищет Берлин… он передает… он показывает мне маленькую рацию… совсем маленькую… зажатую в ладошке… а потом Берлин ему отвечает… Харрас в каске… он слушает… поймал! Хотя и не надолго!..
– Я их предупредил, что вы приедете… это необходимо! Абсолютно согласен!.. Так… так… тик!
Вижу, что он знает телеграфный код, другой там, наверху, на своем велике, тоже не забавляется…
– Noch!.. Noch! Крахт!.. Еще!..
Крахт нажимает!.. Речь идет о магнето! Надо обеспечить бесперебойность!.. Длительность!.. Чтобы антенна не заикалась!.. Стоп! Передача окончена!.. Остановка! Теперь прием! Это самая деликатная часть операции!.. Крахт должен крутить педали в противоположном направлении… наоборот… смелее! И все получается!.. Я счастлив, что Крахт так натренирован…
– Gut. Крахт! Gut!..
Действительно, видно, как тонко вибрирует и потрескивает антенна… Харрас слушает… Он слышит Берлин… он слышит канцелярию…
– Детуш, все в порядке! Принято!.. Ja!.. Ja!.. Вы можете ехать!.. Погодите минутку!.. Noch! Noch Kracht! Stettin!.. Я должен предупредить Штеттин! Они должны знать!..
Это правда!.. Наш коллега грек и прокаженные с доброй самаритянкой… о них я позабыл! Двенадцать гноящихся… пятнадцать… целая сеть… две сети… Штеттин не отвечает!.. Крахт напрасно изо всех сил крутит педали! Ну и ладно!.. Они не потеряются!.. Есть только один путь на Штеттин… отлично размеченный, тщательно охраняемый… его содержат в порядке… я видел снегоуборочные машины на каждом километре… на всем пути следования – гражданские, военные, беженцы, «Штеттин – Берлин» проходит здесь… а еще «Мо-орсбург – Балтика»… Харрас говорил мне об этих маленьких татарских лошадках, специально предназначенных для саней… я вижу их, запряженных в сани… такие мохнатые, бородатые… но, по правде говоря, они больше походят на пони для детишек, чем на упряжки Крайнего Севера… семенящие по снегу… все это приходит из Штеттина, туда же возвращается… они отлично доберутся!.. Харрас отказывается от своих попыток… Штеттин упорно молчит… надо сказать, что и Крахт уже на пределе… он высовывает язык… наша антенна уже не потрескивает…
– Noch! Noch!
Харрас пытается ее настроить.
– Nun! Nun! Lasse! Оставьте!
Крахт буквально падает с седла… он скорчился на снегу… на боку, измученный… он так обожал свой велосипед!.. Его оставляют в покое… идут к другим… готовым к отъезду… Сестра уже сменила повязки… не пугают больше ампутированные конечности, все тщательно скрыто под корпией, повязками и ватой… как плотно укутаны головы, торсы, ноги, превратившиеся в коконы… и все довольны!.. Поездка на санях должна их развлечь, дальняя поездка… счастье снова обрести сестру милосердия… они будут двигаться не слишком быстро… пять дней, примерно, до Штеттина… их сопровождает солдат из обоза… в каждой упряжке по две лошадки… солдат пеший, при оружии, с гранатами и карабином… вижу, это серьезно… смена лошадей, по-видимому, в пути… далее – сборный пункт в Штеттине… и лепрозорий, даже не в самом городе, а в пригородной деревне… наш Просейдон, вижу, не в большом восторге… он не протестует, но предпочел бы остаться с нами… он мотается на санях лет десять, ему все надоело… и прокаженные тоже… он уехал бы с нами, куда угодно, на юг!.. Но в его подорожной написано: Штеттин!.. Он не протестует, но, как водится, показывает дулю в кармане… более скромную, чем обычно… он выстраивает в ряд своих прокаженных и ведет их к саням, усаживает всех вместе с сестрой милосердия, все расположились удобно… он говорит нам: прощайте!.. Мы отвечаем ему: до свидания!.. До свидания!.. Две пары саней скользят, трогаются с места… пошло-поехало… дорожка… у них впереди, по меньшей мере, четыре дня… они не машут нам на прощанье руками… ни прокаженные, ни сестра, ни Просейдон… И больше мы никогда их не видели… и ничего о них не слышали… ни об этом лепрозории… ни о Штеттине… хотя я часто расспрашивал и там… и сям… разных путешественников… по-видимому, города и села сменили названия… а жители уехали… надо было бы посетить эти места… увидеть все самому… убедиться!
Итак, втроем – Лили, я и Ля Вига, а также наш «хвостик» садимся в свой «рыбный» поезд… в то же самое купе… наши солдаты и с места не сдвинулись, они ждали нас… вот и мы… Харрас напутствует…
– Вам придется немного прогуляться, с полчасика, от локомотивного депо до вокзала Anhalt… солдаты будут вас сопровождать.
– Отлично, милый Харрас!.. Слава Богу!.. И heil Hitler!.. Мы пожимаем друг другу руки… крепко… он целует Лили… он целует Бебера… ну вот!.. В глубине души, конечно же, затаилась печаль… и даже ощущение, что мы никогда не увидимся больше… Крахт, все еще лежа на снегу, тяжело дышит… дышит… он смотрит на нас…
– До свидания, Крахт!
– Heil! Heil Doktor!
Он был очень смелым… полицейским… да, так и положено!.. Расставание с ним причиняет боль… что может с ним случиться?… Мы-то хорошо знали что…
О, наш «рыбный» поезд снимается «с якоря»… все-таки!.. Пф! Пф! Набирает ход… в путь! Еще одно, последнее «прощай!» Харрасу… и Крахту! Вот и все… я никогда их больше не встречал… ни Просейдона, ни сестру, ни того, другого, ницшеанца из Ростока… с его естественным отбором… может быть, они сели в авиалайнер, за три часа долетели до Нью-Йорка и, благодарение Богу, спаслись все вместе. В своих путешествиях вы волей-неволей допускаете массу оплошностей, позволяя множеству людей исчезать из-за ничего не значащих «да» или «нет», остается лишь чудо памяти, слабое подтверждение того, что я могу предоставить так мало доказательств случившегося, что все эти люди были вполне реальными и дееспособными… пожалейте бедного хроникера!..
Поезд трогается… сперва потихоньку… потом мощным рывком… все же эта дорога самая лучшая… с обеих сторон кучи булыжника, наверное ремонт… мы удобно расположились… нам есть о чем поразмыслить… уже не о Харрасе и не о Крахте… нам предстоит выпутываться… наши солдаты не прикладываются к рюмке… увидели на станции… перед Берлином… несколько самолетов в воздухе… но мы их нисколько не интересуем… проносимся… не останавливаемся нигде… какие-то бараки… вокзалы или депо?… Охранники не разговаривают… наверняка, получили приказ… они говорили с Харрасом… вот уже три часа ползет наш поезд… время от времени он надрывно свистит… возможно, на каждой станции… Ах, уже приехали! Платформа… мы должны выходить… старший из двух фрицев подает нам знак… да! Да!.. Все в порядке!.. Мы сходим на землю… тропинка вдоль пути… ступаем гуськом… это нетрудно, но далеко ли до вокзала Anhalt?… Я спрашиваю… «ach, nein! Nein!»… Вот и домишки, предместье… оно сильно разрушено, это предместье… очень даже сильно! Сплошное месиво… дымится… два дома из трех в руинах… они, должно быть, привыкли… два дома из трех… движемся вперед гуськом!.. А, мы уже на месте… я его узнаю, вокзал Anhalt… платформы в мелкую клеточку!.. Только железо покорежено сильнее, чем в прошлый раз, я имею ввиду там, наверху… стеклянная крыша, огромный свод… оттуда все время сыплются обломки… бац! Бух!.. Безостановочно… дождь из осколков стекла… на перроны и на людей… а наш экспресс на юг уже забит до отказа… как тот поезд на Росток… но здешний составлен из настоящих вагонов, высоких и просторных… тем не менее, люди стоят, «утрамбованные» с такой же плотностью как сельди в бочке… даже представить невозможно, чтобы мы, при всей своей худобе, могли бы просочиться или протиснуться, мы, готовые сжаться до предела… бегаем туда-сюда вдоль поезда… ах, У одного вагона вид не настолько безнадежный… допытываемся, да не только мы, целая толпа хотела бы знать, есть ли какой-то шанс… место?… Два?… Вопросы сыплются со всех сторон… военные в касках, женщины в беретах, дети… Нет!.. Ни одного! Ни одного!.. Тогда ничего не остается!.. Толпа рычит… атакующие цепляются за все выступы… я вижу feldgrau [22], которые буквально обезумели… носятся от одной двери к другой… пытаются высадить окна… убеждают, уговаривают, командуют… объясняют, что это специальный вагон, sonderzug Wehrmacht, что они только посмотрят на щит с гербом… орел… и отличительный флажок в конце вагона… в порядке ли они?… Сыплют оскорблениями… страшными угрозами! Табличка с OKW? Они отрывают ее от стенки вагона, уносят… и это могло бы длиться до бесконечности… Дзин-нь!.. И кр-рах!.. Как взрыв!.. Одно из больших оконных стекол в вагоне разлетается вдребезги, на мелкие осколки!.. Запустили булыжником!.. Еще один!.. Другое окно! И в стекло двери напоследок! Они открывают, цепляясь пальцами!.. Толпа валит на приступ, все эти озверелые люди на платформе!.. Многие, кто бахвалится, что видели немецкую анархию, врут, они не были там; мы там были, нам было не до смеха… Я видел много трагических сцен и картин, но Германию в нигилистическом безумии мне не забыть никогда… Отверженные и возмущенные, с младенцами на руках, идущие на приступ sleeping Wehrmacht… как прессуются тела в купе! Какое месиво… полно офицеров, солдат, младенцев, кормящих мамаш… и все они прижаты к вам! Полный коридор! Полки мгновенно захвачены!.. Вместе с детьми влезают отцы и матери, все это поглощается пространством… очень скоро они будут сбиты в кучу еще плотнее, чем в нашей ростокской «гусенице»… теперь очередь дедушек и бабушек… на каком языке они говорят? Какой-то местный говор?… Кто-то говорит… это финны… они должны были приехать в Цорнхоф, именно их мы дожидались! Они уже не приедут!.. Они хотят быть подальше от Берлина!.. На юг, только на юг! С первым же поездом!.. Поезд на Ульм!.. Это он!.. Откуда они и прибыли… итак, на приступ!.. И не только финны, но и латыши, эстонцы… и датчане из Fri-Korps… с последними, по правде говоря, я должен был встретиться гораздо позже, намного позже… но в эту минуту я рассказываю вам о великой анархии на вокзале Anhalt… они жаждут только одного: согнать с полок начальственных персон, вытолкать наружу раздетых офицеров, вышвырнуть из окон их мундиры вместе с их оружием!.. И сапоги! Это уже ради спорта!.. Все эти вещи мелькают в воздухе! Летят! Далеко! И сыплется отборная ругань! На весь вагон! И угрозы!.. Офицеры в неглиже, захваченные врасплох, очутились лицом к лицу с разъяренными тетками, которые все еще продолжают выламывать окна, они вынуждены подниматься, выбегать, ловить собственные брюки… большое купе в центре вагона занимает лысый толстяк с моноклем, в халате… выломали дверь… набилось не менее пятнадцати человек, оккупировали диваны и две полки… остальные рычат в переполненном коридоре… толстяк сопротивляется, но он не в состоянии… его мундир вылетает в окно… и плащ, и сапоги… и фуражка… детвора быстро расправляется с нею… раздирает ее на части… весь сброд, сгрудившийся на платформе… и мундир! Особенно мундир, с планками наград… и сабля!.. Кто он такой?… Немец мне шепчет… даже не генерал!.. Маршал!.. Кто именно? Фон Люббе!.. Это имя мне ни о чем не говорит… во всяком случае, он хочет добраться до Ульма… впрочем, весь этот вагон, весь поезд хочет добраться до Ульма… и вся толпа на вокзале, черт побери! Этому вагону досталось больше всего, коридор усыпан осколками битого стекла… платформы тоже… защититься невозможно… ибо ярость страшнее, чем удушье в переполненном вагоне метро… и как же трещат осколки!.. И топчутся по железным обломкам, которые обрушились с высоты огромного свода… маршал хочет выйти, покинуть коридор… о, как бы не так! Женщины противятся, он не пройдет!.. Вдобавок, им нужны его домашние туфли!.. Он сопротивляется! «Ach, nein!.. Nein!..» Они силой разувают его… а теперь пусть катится! Босиком!.. Его офицерам удалось выбежать в домашних туфлях… они видят, что маршал выходит, бросаются ему на помощь… подхватить его!.. Несут… и пускай весь поезд гогочет! Маршал на щите… вдоль всего поезда… Heil! Heil! Он вызывает уважение!.. Фон Люббе!.. Фон Люббе!.. Schwein! Schwein! Самое любопытное, что он отвечает очень любезно «Schwein!.. Schwein!..» Пассажиры скандируют: «Cochon!..» [23] Театральные жесты… руками… головой… он, должно быть, глух… его несут человек десять, не меньше… вот так, на щите… все дальше и дальше!.. К локомотиву… один, другой, третий огромный тендер с коксом… это тебе не маленькая ростокская «гусеница-челнок»… настоящий великан… этот локомотив – целый завод… дымит и брызжет… едким дымом и струйками кипятка… и не приблизишься, но офицеров-носильщиков уже не менее двадцати… фон Люббе на щите… триумфальное шествие… они вручают ему щит с гербом и табличку от их вагона… OKW… Верховное командование Вермахта… машинист орет… орет на них… я понимаю…
– Все в порядке! Поднимайтесь!
Он должен знать, кто они… те, кто изгнали его из купе…
Теперь они уже сами идут на приступ!.. Первого тендера! Маршал все время на руках! Они бросаются сквозь брызги кипятка и пара… цель достигнута! Они цепляются, они уже там!.. Все в саже!.. В самой куче кокса!.. Им не так уж плохо… а нам, зевакам? Скорей, назад! К нашему вагону!.. Там что-то произошло… они дрались, быть может, они уже всех поубивали?… Особенно волнуешься за детей… Все это ради них… полагаю, нам лучше говорить, что Бебер – это наш младенец, его не видно в сумке, закрыт… да!.. Да!.. Мы уже там… Лили его баюкает… женщины в дверях не пропускают!.. Сами-то они уже пристроились!.. Но Лили – настоящая акробатка… не из последних… она подтягивается на руках! Через окно! Нет больше стекол, одни осколки… Хоп! Она уже на месте!.. Я передаю ей Бебера в сумке… мне будет несколько сложнее… двое наших солдат, двое молчунов помогают, они рядом… хватают меня – каждый за ногу, – и – хоп!.. Я уже там!.. Теперь очередь Ля Виги!.. Осталось только поднажать, слиться, срастись со спутницами, литовками, стоя или у ног их… а может, это боснийки? Я не знаю… и мужья, и бабушки… раствориться… и младенцы повсюду, целыми гроздьями!.. Только представьте, как все это пищит, горланит, вопит, чмокает… сосет грудь!.. Локомотив дрожит… весь состав вздрогнул!.. Трогаемся… теперь локомотив в хвосте, не наш, не прежний, который заплевывал все платформы… Я видел…
– Замечательно, Ля Вига, замечательно! Мы едем!..
Так и есть… о, совсем медленно…
– Маршал едет с нами…
– Говорю тебе, проходимец ты этакий, здесь только один маршал, это я!
Он недоверчиво кривится.
– А ведь, послушай, Росток – Ульм – это не рядом!
– Ульм? Ульм? Ты веришь в свой Ульм?
Не могу утверждать, что верю.
* * *
Верь или не верь, но поезд набирает скорость… очень легко… пф!.. пф!.. Головной локомотив ведет себя более нервозно, чем тот, который толкает нас… задние вагоны заносит… мы внутри, нас трое и Бебер, в плотном месиве этих прибалтийских женщин, малышей и их родственников… уверен, что на нас обратили внимание… но мы все-таки пробрались сюда, черт побери! В эту беспорядочную мешанину задниц, налитых молоком грудей, рук и волос… зажатые и сплюснутые так, что чуть-чуть поднатужиться, и нас выдавит наружу… у меня, по меньшей мере, три бедра на голове… и чужая нога вокруг шеи… об этом вагоне сказали бы, что он набит битком, что он вот-вот расколется, лопнет, развалится на куски, что он уже трещит по швам… его трясет и болтает… расположившись более удачно, мы могли бы увидеть рельсы, шпалы или колеса… и все-таки этот поезд движется, и качка здесь меньше, чем в прибалтийских поездах… а наверху, можно сказать, и совсем здорово!.. А обоз с прокаженными и рыбой… где он сейчас?
Но хватит воспоминаний!.. Обратимся к тому, что происходит вокруг!.. Эти женщины говорят… и правда, какие-то невообразимые слова… хочу сказать, эти языки непонятны… даже самые простые слова, обращения матерей к малышам… Ну ладно! Все же я понял бы, и очень скоро, ну сколько может продлиться это путешествие… способность к языкам? Дар питона и гостиничного портье… идиома – это как мясо, которое кто-то раскачивает перед вами в качестве наживки… и worzt! Клюете! Хватаете его изо всех сил!.. В ритм!.. Но это еще не все, поезд идет, продвигается вперед, я вам говорил, мы все измучены… поезд идет… и наконец, по своему обыкновению, едва не сходит с рельсов, снова попадает на колею, выруливает… теперь немного подытожим, определим свое место… заметим: повсюду, где мы демонстрируем свои физиономии вот уже почти тридцать лет, будь это в пылающих кострах городов, а их десятки полусгоревших, или же на пепелищах, на грудах развалин, от Констанс и почти что до Швейцарии, до Фленсбурга на севере Франции, возьмем Курбвуа, пассаж Шуазель или улицу Лепик, везде и всегда возникает чувство, что я не имею право на существование… ни даже здесь, в Медоне, однако же я бесконечно скромен и до предела учтив, благовоспитан и услужлив, если меня заставили воочию увидеть то, о чем они думали… сперва с помощью петиций и барабанов, потом – громкого оглашения того, о чем шептались, а затем с помощью пластинок и громкоговорителей мне показали, чем я был, во всех подробностях… десять раз Петьо, гипер-Ландрю[24]… супер-Бугра,[25] предатель с двадцатью пятью масками, порнограф с доброй сотней членов… о, ничему не удивляйся!.. Ты тот же самый, невероятный, и в Копенгагене,[26] и даже на Монмартре, и даже в прусском Цорнхофе, а завтра, может даже на Гонолулу… и наглостью было бы жаловаться! Все закаленные души – вокруг него! Возвышенные герои: quos vult perdere! (Розовые страницы).
В самом деле! Меня развлекает наш поезд!.. Конечно, мы были стиснуты, сплющены, согнуты, выпотрошены, правильнее было бы сказать, что из нас выжали всю жидкость, мочу, пот и кровь… этот вагон пока что держится на рельсах, но только и думает на каждой развилке о том, как бы опрокинуться, полететь кувырком… и все же, как это ни смешно, мы движемся вперед… я вижу, как между двумя спинами и тремя затылками мелькают поля, рощи, ферма… еще ферма… ага, и еще играющие дети!..
Ульм – наша конечная остановка!.. Через Лейпциг, кажется… я не уверен… увидим… может, ничего и не сбудется? Они растеряют нас всех на просторах полей?… Повторение Ростока… наши души способны выдержать многое, и мы это подтвердили… я думаю… я спрашиваю у них обоих, Лили и Ля Виги… они согласны… нам снова пришлось стоять, сдавленными со всех сторон под нажимом других… думаю, из-за тряски… вот уже добрых два часа, как за окнами мелькают деревья… мы ничего не требуем, другие брюзжат и скулят… наша троица и кот не жалуются ни на что… хотя нас унижают больше обычного, хоть криком кричи… о, но мне кажется – не могу поверить! – перрон… и ЛЕЙПЦИГ… большими красными буквами… отлично!.. Поезд замедляет ход… да! Так и есть!.. Но есть и другие таблички… «Выходить запрещается»… Verboten!.. И жандармы по всей линии… я вижу, нас ожидали… ах, барышни с кувшинами… полными… они образуют цепочку, протягивают нам в окна… стекол больше нет… в проемы дверей… это бульон!.. А может, это какая-нибудь отрава, скверное зелье… нет, непохоже… некоторые уже пьют… и все в порядке! Но кружки? Нужны кружки… все предусмотрено!.. И ломти хлеба… другие кувшины предназначены для матерей с малышами… молоко! Молоко! Milch! Соски… сначала соски! Весь вагон причмокивает, и мамаши еще быстрее, чем младенцы… глю! Глю! Без сосок… еще один кувшин!.. Другие девицы прорываются к окнам, Красный Крест, эти предлагают все, что только могут, хлеб, похлебку, мармелад, чтобы эти бедные прибалтийские матери с детьми больше не хныкали… весь вагон жаждет… milch!.. milch!.. Главное, никто не вышел на перрон… никто не выпрыгнул… глубокое уважение к приказам… Austeigen verboten! Verboten!
Теперь я поверил что локомотивы плюются от смеха… да!.. Сажей… и еще какой дрянью!.. Густой-прегустой… перрона уже не видно, и девиц из Rote Kreuz… не видно и полицейских, только мы втроем держимся за руки… поезд тронулся… мы больше не видим… толчки тел разъединяют нас… как они галдят, эти тела! Младенцы внизу… уа!.. Уа!.. И отцы, и бабушки… какая смесь языков… поезду на это наплевать… рвемся вперед… пф! пф!.. По склону, я думаю… уже довольно далеко отъехали… мчимся как «экспресс»… мне кажется… между чьих-то ног в окне я вижу насыпь… там меньше сажи, но в глазах у меня резь… так и есть! Деревья… и скалы… вспоминаю, что Харрас сказал: вы проедете под горами Эйфеля… здесь мы и находимся, должно быть!.. Эйфель или Таунус… во всяком случае, мы движемся по склону… а может быть, мы у подножья какого-то другого массива?… Гарц? Чтобы ускорить события, я мечтаю, что так оно и есть!.. Эйфель или Таунус!.. Я немного улавливаю, о чем толкуют вокруг… литовки говорят по-немецки… еще женщины… латышки? Финки? Главное, что поезд движется… и что мы не задыхаемся в туннеле… а такое могло бы случиться… возможно, так и было задумано?… Наше мнение никого не интересует… не только в поезде «Росток – Берлин»… задумано, чтобы нас мумифицировали, закоптили к концу маршрута, набитых битком, как в бочке, в эти вагоны?… А что?… Весьма вероятно!.. Во всяком случае, пока едем! Катимся!.. Как свободное колесо… мне кажется… вся эта железяка проваливается с громовым грохотом… одновременно! Свод!.. Другой!.. Я вам говорил об удушье… внезапно, столь же резко, все тормозится! Скрежещет, буксует… рр-р-и… в хвосте… впереди… удары и встречные удары… и снова!.. О, это не простые удары!.. Бомбы! Настоящие… серия взрывов!.. Другая!.. Они атакуют! Хвост нашего поезда!.. Сзади!.. К счастью, мы уже в туннеле!.. Привет!.. Бу-ум! – еще раз! Снова встряска… может быть, задние вагоны?… Послушайте, ждите разрешения выйти!.. Таково мнение Ля Виги.
– Нечего выходить! Мы уже далеко!
Я его успокаиваю… Ля Вига хочет мне ответить, но его глотку затыкает на полуслове порыв воздуха… черного воздуха, это скорее сажа, чем воздух… а нас так швырануло, что мы на кого-то спланировали… и тут же второй мощный толчок… это уже с другого конца туннеля… не могу опомниться! Они бомбят туннель! Крушат гору и свод!.. Своими бомбовыми ударами… хотят все распотрошить, чтобы убить нас… хотят добраться до нас, до нашего поезда! Мы зажаты, загнаны в ловушку, подобно крысам… при каждом взрыве нас отбрасывает, мы прокатываемся по пассажирам, по детям и родителям… представьте, вагоны сталкиваются, дергаются, весь поезд качается, как бы переваливается с боку на бок, невообразимый скрежет сцеплений, дребезжание разбитых оконных стекол, и все это в общем грохоте… ах, эти цепи, что трещат и лопаются, срываются с места, скребут по насыпи… я рассказал бы вам о снопах искр!.. При их вспышке вы наконец видите свод туннеля… из конца в конец… при тридцати шести свечах, при десятке тысяч свечей!.. От каждого разрыва бомбы поезд подталкивается… свыше!.. И отталкивается снизу! Отбрасывается назад!.. Рр-р-инг!.. Поезд «Луна-парк»!.. Однако нам не до смеха!.. Железнодорожный аккордеон! Ах, мина! Брр-рум! И еще одна!.. Они расколют скалу! Сверху и до самого свода!.. Я опасаюсь… поезд будет съеживаться от взрывов… рикошета… протараненный скалой… может быть… у этого состава вид довольно устойчивый… но, кажется, это серьезно… два часа они стараются вовсю… молящиеся матери… задыхающиеся дети… тошнотворные сажа и сера на лицах малышей… сверху? В лоб? Я видел неясно, но хорошо слышал… даже через металлический лом… и – бу-ум! И рри-нг!.. Передние вагоны уже должны быть расквашены… все пассажиры – вниз!.. Приказ… verboten! Verboten! Да пропади ты пропадом!.. Пускай все обрушивается на наши головы!.. Подбирается к нам, к нашему вагону… да!.. Продираемся на четвереньках между камней во всю длину состава!.. На коленях, опрокидываемые мощными воздушными порывами осколки вытворяют такое!.. А потом – тучи обломков камней шрапнелью стучат по вагонам… такого вы не увидите в метро!.. Я наблюдал между «Римом» и «Сен-Казаром» ложную тревогу… даже в берлинском Тиргартене, где были, однако же, неистовые подстрекатели и толпа… ничто не сравнится с туннелем, напичканным детворой, прибалтами и удушьем… и все это в полнейшей темноте… вы можете себе представить? От входа в туннель, я не преувеличиваю, до другого конца, выхода из туннеля, эти страшные ураганные порывы взрывной волны, от которых свод над нами дрожит и вибрирует… тайфун в туннеле… это закончится обвалом… я видел… это должно было произойти с нами… Гарц?… Таунус?… Так мне сказали… но я не верю тому, что «говорят»… если я когда-нибудь закончу эту книгу, обещаю себе взглянуть на эти места, убедиться лично, что они сравняли с землей эти горы… уничтожили туристические горные тропы… завалили все входы и выходы…
Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию книги.
Примечания
1
«Надежда». (Здесь и далее прим. переводчика).
2
Поль-Антуан Кусто (1906–1958) – журналист, редактор коллаборационистской газеты «Же сюи парту», главным редактором которой он стал в 1943 году, после ухода с этого поста Робера Бразильяка. Весной 1945 года Кусто был арестован, осужден и в ноябре 1946 года приговорен к смерти, однако через год был помилован. Умер от рака 17 декабря 1958 года. В то время когда Селин писал свои романы, Кусто уже стал членом редколлегии газеты «Ривароль», со страниц которой яростно нападал на Селина, которого обвинял в продажности и предательстве. Именно поэтому в своей трилогии Селин часто объединяет Кусто с Сартром, так как последний также обвинял Селина в продажности.
3
«Я – везде».
4
«Юманите» – газета французских коммунистов.
5
Имеется в виду маршал Филипп Петэн, президент Франции в годы Второй мировой войны. 24 октября 1940 года во французском городке Монтуаре Адольф Гитлер и Филипп Петэн подписали соглашение о сотрудничестве, положившее начало движению коллаборационизма.
6
Имеется в виду Гастон Галличар. в издательстве которого выходили книги Л.-Ф. Селина.
7
«Источник».
8
Доктор Петьо во время войны предлагал заинтересованным лицам помочь им покинуть Францию и уехать в Аргентину. В своем кабинете на улице Сюер в Париже он их убивал, а трупы сжигал в топке котельной.
9
С 1925 по 1927 год Селин входил в отделение гигиены при Национальном обществе здравоохранения, где он был сотрудником секретаря этого отделения, доктора Райхмана. Он два раза был в командировках: в 1925 году в Северной и Латинской Америке, в 1926 году – в Африке.
10
Селин часто возвращается в своей трилогии к событиям, пережитым в первые месяцы войны, когда он работал в диспансере в Сартрувиле. Там он находился в момент наступления немецких войск, и там, накануне бегства из страны, Лили едва не попала под пули немецкого патруля. Селин и Лили покинули Париж в машине «скорой помощи». Они добрались до Ля Рошели, где Селин работал в больнице. Последующие несколько недель они провели в лагере для беженцев в Сен-Жан-д'Анжели.
11
Stukas (нем.) – немецкий самолет-штурмовик времен Второй мировой войны.
12
Прочий сброд (итал.).
13
Французский город, опустошенный в 1959 г. в результате прорыва плотины.
14
Это был известный охотник на бизонов в Америке.
15
Группа народностей Северной Америки, которые составляли одну лингвистическую семью и жили в долинах Арканзаса и в Скалистых горах.
16
Парижская крепость, где размешались юридические учреждения.
17
Селин работал врачом в диспансере в Безоне с октября 1940 по июнь 1944 года.
18
Здесь Селин говорит о ноябре, однако дальше, по ходу повествования упоминаются и другие месяцы, в течение которых развертывается действие в романе.
19
Heinkel – название одного из немецких заводов по производству военных самолетов.
20
Имеются в виду события, описанные в романе Л.-Ф. Селина «Север».
21
Рыбное блюдо под винным соусом.
22
Имеется в виду полевая жандармерия.
23
Cochon (франц.) – свинья.
24
Ландрю – знаменитый серийный убийца, действовавший во Франции с 1919 по 1921 год. Он публиковал объявления в газетах, знакомился с женщинами, убивал их, а трупы уничтожал. Был казнен в феврале 1922 года.
25
Доктор Бугра был обвинен в убийстве в 1925 году после того, как у него в шкафу обнаружили труп. Был приговорен к пожизненной каторге и отправлен в Гвиану, откуда почти сразу бежал в Венесуэлу, где бесплатно лечил бедняков до самой смерти в 1961 году.
26
Селин упоминает здесь свое пребывание в тюрьме в Копенгагене, которое он подробно описал в романе «Из замка в замок».
|
