Чунтэ – демон джунглей

Наталия Чайкина Варгас

Чунтэ – Демон джуглей

Из дневника петербургской путешественицы сороковых годов.

Автор: Наталия Чайкина Варгас

«У знания есть одно неистребимое качество: оно странствует. И, странствуя, человек становится вечным её спутником.»

– Андийская мудрость.

Том Первый. «Спутники»

Горы.

Перу. 1949 год.

Тишина величественных гор, журчанье ручейка, голоса, доносящиеся с верхней террасы. Местные индейцы-горцы вспахивали небольшой участок земли с помощью двух быков и длинного шеста-плуга, закреплённого между ними. Рассмотрев приспособление, можно понять от чего у некоторых быков обломан рог, а то и оба. Причиной был шест, нижняя часть которого весьма близко напоминает соху. В верхней части он имел перекрёстную перекладину с двумя кожаными лопастями на концах. Те надевались на голову животного между рогами, и перетягивались жгутом вокруг основания рогов. Бедный скот тянул плуг преодолевая невероятное сопротивление каменистой тверди исключительно силой шеи, то и дело судорожно встряхивая головами.

«Варвары, – подумала я, долго наблюдая за работой индейцев, – что же им ничего более гуманного в голову не пришло?»

Женщины-индеанки в ярких одеждах сидели на только что вспаханной пыльной земле. О чём-то лепеча между собой, они высаживали семена в свежих бороздах. Язык вроде, как и «кечуа», но не понятен. На слух напоминал не то корейский, не то японский. Интересно, говорит ли кто из них по-испански? Я обернулась к нашему проводнику, Хосе и, бросив многозначительный взгляд в сторону горцев, спросила.

– Знаете ли вы местный язык? О чём они говорят?

Хосе – кузкенец1, молодой человек, которого мы встретили более года назад в порту Кайао. Как житель Кузко попал туда никто понятия не имел, но он оказался весьма полезен в знании местных языков и, что особенно важно, традиций и культуры.

Тот, уныло мотнул головой.

– Этот народ называется Янама. Диалект здесь иной нежели в Кохко2.

Хосе происходил из рода Инков и величаво назвал себя «кузкеньо». Надо заметить, что народ Инков отличался высоким ростом и правильными, почти идеальными по точенной тонкости, чертами лица. В сём свете заявления Хосе казались благонадёжными. Он был высок, хорошо сложен, приятен в манерах. Для более полного впечатления о народе «кузкеньо» добавлю: говорят они в нос, глубокомысленно растягивая слова, смотрят поверх голов и ходят медленно и важно, обязательно придерживая тросточку или изящный зонтик на худой конец.

– Называть всех перуанцев «потомками Инков», это всё равно, что считать нынешних жителей Италии – правнуками Римских императоров. – Утверждал он, грозя кому-то пальцем на звёздном небе. – «Инка» значит «господин», «повелитель». Они произошли от сочетания индейцев с богами.

Высокомерное заявление? Возможно. Но невероятное отличие Инков от остальных племён Южной Америки – красноречивый свидетель их правоты. Позднее, я узнала, что предки Хосе относились к особому классу Инков, коих называли «митимэ». «Наместники» или те, кто подселялся Инками в деревни и города покорённых племён. Они не только управляли местным населением, но составляли сеть «наушников» для своего императора. Влиянием «митимэ» менялась и религиозная культура народов, технология и язык. Последнее, правда, имело некоторые искажения.

Очевидно, на моём лице отразилось смущение, так как Хосе уставился на меня виновато и возмущённо. Я не спорила. Встала. Слегка пошатнуло. Подождала. Горы – три тысячи метров над уровнем моря, а то и выше. Прошла несколько шагов и попыталась сделать полный вдох и выдох. Ещё раз. И ещё. Достала из кармана заготовленные ещё утром свежие листья муньи. Горной мяты. Размяла пальцами, втянула пряно-душистый аромат. Стало легче. Долгие дни подъёма по извилистым горным тропам, палящее солнце, пронизывающий ветер и чрезмерная высота сделали своё дело. Я чувствовала себя изнурённой и разбитой. Голова наливалась свинцом и болезненно гудела с каждым шагом. Казалось, вся кровь приливала к голове, покидая остальное тело.

– Говорил я вам, не надо бегать, чтобы размять ноги! – услышала я ехидный голос Хосе.

Неужели я так плохо выгляжу? Я шлёпнулась на покрытую вязаным ковром лежанку, вытянула ватные ноги и попыталась сосредоточиться на обозрении вида, что раскрывался перед нами: белоснежные вершины горной гряды Анд, мерцающие словно чистые голубые изумруды озерца далеко в долинах, и тонкие белые нити троп, разбегающихся по низинам и ущельям.

– Пора бы развести костёр, – деловито буркнул Хосе, – уже смеркается, холодает. Да и нашим нужно видеть сигнал, чтобы спускаться в верном направлении.

Я участливо встрепенулась, согласно кивнула, но с места не сдвинулась. Необходимость говорить требовала усилий, которые во мне исходили на нет. Меня мутило и жалкий внутренний голос усталости резал остатки мечты о древнем городе протоперуанцев на мелкие выцветшие лохмотья недовольства.

Хосе махнул рукой и исчез в сумрачных тенях отвесных скал.

Я достала блокнот, уложила его на колени, и, медленно заточив карандаш, прерывисто начертала «27е октября…». Рука мелко тряслась. Пришлось поднять голову, отложить дневник, и закрыть глаза. Лучи солнца мгновенно притянулись ко мне. Лицо запылало от космического тепла.

– Сеньора Наталия обрела способность шамана! – Услышала я очередной смешок Хосе. – Она умеет перевоплощаться в умную вискачу…

Если бы не его шутка, я бы не поймала себя на том, что мурлычу незатейлевую мелодию себе под нос. Вискачи – это забавные зверьки, длиннохвостые горные кролики. Их отличает весьма интересная манера греться на солнце. Они, присев на задние лапки, закрывают глаза, складывают передние лапки на брюшке и превращаются в подобие пушистых бабушек. А если они ещё и хорошо поели, то можно услышать их лёгкое бормотание… Природный позитивчик… Меня это улыбнуло. Хотя… брошенное спутником определение «умная» несколько настораживало, ведь в андийском языке часть названия зверька – «кача» – относилось к слову «глупый»…

Я всей грудью втянула воздух, наполненный ароматом душистого эвкалипта, и мой разум безвольно опустился в дрёму…

«Эль Чаман»

Мы пришли сюда около часу дня, экспедиция из семи человек, снаряжённая по паре-тройке мулов и ведомая безграничной жаждой найти следы потерянных цивилизаций, оставивших здесь руины городов, горы золота и многочисленные тайны. Двое, Энрике и Фернандо, наняв местного пастуха-проводника по имени Потай, пошли выше, дабы осмотреть и запечатлеть на походной карте очертания возможных оснований больших домов и правильных улиц. Возможно ли это было сделать, я уже сомневалась. Слишком высоко надо было забраться, чтобы увидеть с высоты то, чьё существование было лишь призрачной легендой. Хотя приобретённая закалка исследователя не позволяла мне жаловаться ни на условия, ни тем более на неудобства, но на этот раз я решила остаться в лагере в качестве смотрителя. Мою компанию, кроме Хосе, составили Освальдо, Фаго и Мария.

Первый – человек, которого уважительно называли «Эль Чаман». Шаман. Лично для меня, бледнолицего европейца, он представлялся мужчиной необычной красоты в преклонный возраст которого я отказывалась верить! По образу он напоминал цыгана, жгучего, задорного, вечно странствующего и свободного. С ним редко беседовали, но его всегда слушали. Он же был молчалив и говорил по существу.

Фаго – ученик Освальдо. «Ваман». Пока ещё подросток, но звание «аяваскеро» – изготовителя особого психоделического напитка, он уже заслужил.

Мария – особое явление в нашей компании. Она, как я поняла, была пациенткой Освальдо. Довольно румяной и крепкой, ей предрекли смерть от рака через пару месяцев, но она, уже несколько лет следуя за своим лекарем, умудрилась выжить и стать притчей во языцех. Вечно печальная, Мария каждое утро одаривала нас приличной дозой жалоб и знаменательных речей.

– Я готова к смерти, – подытоживала она очередную тираду о несчастьях и наказаниях с перечислением всех своих болячек, страхов и разрушенных надежд, – если Бог того хочет, я смеряюсь с данной мне судьбой…

– Одумайтесь, – безнадёжно спорила я, – что вы говорите? Как можно жить, ориентируясь только на то, что от вас хочет бог? Вы его видели? Он вам лично зачитал список своих условий и претензий при рождении? Или вам всё это церковники вдолбили? Человек волен развиваться самостоятельно через опыт роста, творчества, любви, материнства…

Но и на эти слова у Марии находились аргументы.

– Ах, – махала она руками, – бог посылает страдания избранным, дабы те укрепились в вере…

Освальдо, слушая пациентку, еле улыбался и иногда кивал головой. Его личная позиция относительно её состояния была мне не ясна, ибо он ничего не говорил, но лишь усмехался… не весело, но и не злобно, а как-то по-дружески печально.

К пяти вечера освободился «душ» – тесная пристройка в одной из времянок с тазиком и бочкой наполненной водой. Ледяной. То была скорее всего обмывочная, ибо обильно обливаться не разрешалось. Набирай свою порцию свеже-холодной жидкости в тазик и делай с ней что хочешь, но больше в бочку с водой не лезь! Октябрь – пора засушливая и к воде здесь относились как к божественному дару. Тем не менее, после «душа» я словно обновилась. Приближался час ужина.

«Всё, больше сегодня слушать Марию не буду, ибо она уже достаточно выжала меня своей хандрой…» Решила я про себя, поспешно одеваясь.

– Так вы говорите, рукопашным боем серьёзно занимаетесь? – Вдруг появился в дверях Освальдо в тот самый момент, когда я уже натягивала кожаные сапоги.

– Да, училась боксу и фехтованию… неплохо стреляю… Что, заметно?

– Это видно по вашему духу, донья Натали. К тому же, в этих местах не часто встречаются молодые дамы в облачении гаучо3…

И действительно, меня украшал солидный кожаный пояс с прелестным клинком-мачете поперёк спины, приличного размера нож за голенищем сапога, крепкие запястные наручни, и широкая шляпа.

– Чудесно! А почему вы об этом спрашиваете?

Честно говоря, подобные вопросы меня раздражали особенно от тех мужчин, кои незвано появлялись в «ванной комнате»…

– У вас нервы должны быть крепкими, – ответил он, – мне нужна ваша помощь…

Он подал мне знак следовать за ним. Мы направились в дневную молебную…

«Что такое дневная молебная?» – спросите вы.

С одной стороны, это неказистый на вид домик из глинобитного кирпича. В языческие времена Европа обзаводилась подобными заведениями для каждого местного божка. С другой стороны, молебная – это помещение, в котором стоит алтарь и хранится всё что «церковной утварью» назвать сложно. Сабли, плети, несколько черепов и даже хвосты, всякие статуэтки, камни со странными знаками, картины и рисунки на стенах, курящиеся благовония по углам и сотни ёмкостей с неизвестными субстанциями. Короче, всё то, что чудом пережило испанскую инквизицию.

Там, на полу, я увидела девушку-индеанку. Её привели как раз тогда, когда я мылась. Она лежала на животе по пояс обнажённая. Я присмотрелась, дабы прикинуть в чём должна была состоять моя помощь. Вся спина индеанки представляла некое жутковатое зрелище из грязно-синих оттёков и дурно пахнущих язв, как мне даже показалось, на сей момент уже разлагавшихся.

– Почему бы ей в больницу не сходить? – тут же выпалила я, пытаясь держаться подальше от пациентки.

– Можно, конечно. – Кротко согласился Освальдо, но девушка на полу тут же замотала головой, что-то пролепетав на аборигеном языке. Шаман выслушал её и продолжил свою мысль. – Но её затаскают по врачам и обследованиям, утопят в бумажной волоките, затравят экспериментальными опытами и внесут на операционный стол вперёд ногами. В городах это очень редкое явление, а посему медики не преминут воспользоваться поводом для его изучения…

– «Это явление»? – перебила я, но ответа не услышала.

Шаман принялся закатывать рукава. В молебной присутствовал ещё один персонаж, которого величали «Эль Брухо». Колдун. Местный лекарь, который умел общаться с духами и, представьте себе, получал от них наставления о том, как изготавливать то или иное зелье. Эль Брухо собственно и привёл к Освальдо пациентку. Шаман кивнул ему, и указал на бутыль под столом.

– Смочи в этой жидкости суконное покрывало, – приказал он, – и нагрей его над углями.

Тот быстро справился с задачей и бросил мокрую ткань на решётку шипящей жаровни. По комнате начал распространяться странный запах. Терпкий, аммиачный и… очень знакомый.

– Это моча, – пояснил стоящий над нами Фаго, заметив болезненно экспрессивные изменения моего лица, – способ лечения малоприятный, но действенный…

В чем была действенность лечения я не совсем понимала, ибо от смрада меня начало подташнивать, а вид девушки не внушал оптимизма.

– Разве ей не холодно на полу-то? – Преодолевая позывы рвоты, спросила я. С заходом солнца в горах резко холодало, а пола у молебной нет. Домик опирался на чистый камень.

– Её коже надо остыть, – кивнул мне Освальдо, – вы, донья Натали, держите руки девушки, а ты, Фаго – ноги.

Я села на колени в головах больной и как можно крепче схватила запястья жертвы шаманизма.

– Нет, – мотнул головой шаман, – просто положите свои ладони на её локти так, чтобы она не смогла поднять их…

Для верности, он сам установил мои руки так, как считал нужным и добавил.

– Я не выпороть её собираюсь, а излечить. Эль Брухо дал ей кое-что из обезболивающего. Думаю, сильно она вырываться не будет, но тело имеет свой характер и возможно начнёт передёргиваться.

Передёргиваться?! Не знаю, как у девушки, но у меня от вони лицо уже и передёрнулось, и перекосилось и дошло до наивысшей степени в мимике, на которую только способны мышцы лица взрослого человека!

Ещё через минуту разогретое над жаром покрывало перекочевало на спину пациентки. У меня заслезились глаза, я сжала веки. Под моими ладонями почувствовалось движение. Девушку действительно начало коробить. Ещё бы! Такие синяки, или что это было? а он её припаривать разогретой тканью с мочой взялся…

– Как только они почувствуют тепло над остывшей кожей, то будут обмануты, думая, что тряпка – это живое тело и начнут вылезать. – Услышала я голос Освальдо. – Моча же держит жар и влагу уверяя их в благоприятных для размножения условиях…

Голос шамана звучал настолько умиротворённо, словно он рассказывал о способах разведения роз на какой-нибудь милой вечеринке. Я открыла глаза и вопросительно уставилась на Фаго. Тот кивнул на покрывало. Я опустила взгляд. Пожалуй, к такому зрелищу я не была готова. Вы, наверное, видели червяка, живущего в земле или (ещё интереснее) червя, вылезающего из яблока? Но то был не один червяк… десятки, сотни! Маленькие, тёмные твари длинной в полсантиметра пролезали сквозь жёсткое сукно как иглы через тонкий шёлк… Я даже не спросила, что это такое было. Я потеряла дар речи. Мои руки вмёрзли в локти мечущейся пациентки.

– Ткань остывает… сворачивайте её не торопясь, – между тем скомандовал Освальдо, подзывая Эль Брухо, – сначала слегка приподними и соедини углы…

Тот так и сделал, как только раздалась команда шамана. Через секунду всё месиво в тряпке было брошено на угли жаровни. Освальдо, склонившись над пациенткой, попросил меня выйти, а Эль Брухо – откупорить приготовленные мази.

Последний перед ужином час я провела сидя над обрывом, таращась на белые вершины гор.

«Ничего себе зараза!» – думала я, – «Ну прямо настоящее проклятье… а ведь курандерос, шаманы-лекари, такое издревле лечили… вот те и трюк!..»

– Возвращение зрения слепым – это трюк, а здесь самое оптимальное средство лечения. – Вдруг раздался надо мной голос Освальдо. – В больнице её бы вылечили и, быть может, не столь варварским способом, но в ожидании выздоровления она потеряла бы все силы борясь с недугами вызванными этими тварями…

– Минутку! – зацепилась я за слова шамана. – Вы назвали «трюкачеством» возвращение слепым зрения? Но разве это не обычные выдумки?

– Нет, не выдумки. – Шаман устало опустился на корточки. – Видите ли, слепота бывает разной и во многих случаях, особенно у стариков, глаза просто зарастают мёртвой кожей. Если прыснуть сок слегка повядшего лимона, то слои могут, мягко говоря, быть съеденными кислотой. Этим пользовались многие жрецы, встраивая специальное приспособление в руку или ладонь. Нечто вроде одеколонного распылителя с грушей… Так, «целители» совершали чудеса «открытия незрячих» во многих странах начиная с библейских.

«Так он ещё и мифы разоблачает…» подумала я, но промолчала. Хотелось расспросить о многих вещах, но в животе бурлило, а к горлу подступало нечто вроде желчи. То ли от голода, то ли от увиденного…

Позвали к костру. Хосе разложил на плоском камне ужин. Мария, долго помолившись о благодати божьей, приступила к вареву из кукурузы, хлебу и… жалобам. Но мой мозг просто отключил её из своих внешних и внутренних сенсоров. Слова её уже лились как вода в пустое сито. Одно я поняла совершенно ясно и бесповоротно: человеческое тело и разум являют собой уникальнейшею жизненную систему, постоянно обновляющуюся структуру, взаимосвязанную с тем, что мы слышим, видим, и воспринимаем.

Я лишь сердобольно улыбнулась и печально кивнула головой. К тому же мне следовало уметь «опустошать» свою голову от ненужных размышлений, ибо Освальдо, похоже, и мысли читать умел.

Эх, птичка!

Не имеет смысла расплёскиваться в россказнях о прелестях дальних путешествий, но скажу честно: ожидание дело скучное, когда заняться нечем. Мне даже показалось, что и сам Освальдо, после утренней работы, весь оставшийся день маялся бездельем. Он сидел в одной из пастушьих времянок-укрытий и ничем, кроме созерцания, не занимался.

Что мог созерцать шаман? Откровенно говоря, на тот день у меня ещё не нагулялось наглости спросить непосредственно его, и я нашла иной выход в лице Фаго. То был единственный человек, коего всегда можно было видеть занятым. Нет, он не прислуживал учителю, готовя ему обеды, стирая носки и прочее. Он выполнял довольно сложные задания шамана и, как мне показалось на первый взгляд, бессмысленные. Так, скорее от безделья нежели от необходимости, я окликнула мальчишку. В тот момент, Фаго сидел у дверей молебной и тёр обтянутой грубой кожей деревянной пластиной плоский кусок гранита – довольно тонкий и почти прямоугольный по форме кусок отменного по качеству камня. Он постоянно возил его с собой. Но не это самое важное, а то что за изображение он отшлифовывал. Вообще-то, он вечно что-то обрабатывал, выглаживал и вырезал, но менее пугающее. Нынче же это было нечто… откровенно говоря… демоническое. Человекообразное существо с пастью леопарда, огромными когтями, крыльями в виде лопастей, змеями вместо волос. О глазах я даже упоминать не желаю, ну а о том, что это чудовище держало в руках мне как-то и думать не хотелось… Внебрачное дитя львиноголового Маахеса и Горгоны с дубинкой Геркулеса! Более того, как я узнала позднее, Фаго постился в течении всей работы, которая могла занять его более чем на семь дней.

– Почему? – интересовалась я.

– Чтобы дух мог побороть тело. – Загадочно улыбнулся он.

– Это для снятия стресса что ли? – домысливаю я.

– Разве русские монахи не постились, когда писали иконы?

– Постились… – ответила я, понимая о чём речь. – Так этот камень имеет некое духовное значение?

Фаго, будучи человеком вдумчивым и понятливым по отношению к «непосвящённым», отложил шлифовальный инструмент и сдержанно кашлянул.

– Перуанская культура резьбы по камню, – начал он, – восходит к эпохе предшествующей империи Инков. Это была великая цивилизация, не захватившая ни единого участка земли войной и насилием. Их культура повлияла на развитие почти всего современного Перу.

– Ага, я слышала об этом и даже видела их уникальные циклопические строения.

Фаго согласно кивнул, сделал паузу и, благоговейно положив ладонь на свой камень, продолжал.

– Они строили храмы из камня и возводили стелы с тайными письменами4. Никто не знает откуда они пришли и как исчезли, но именно они стали началом перуанского шаманизма.

– А что это такое «оно»? – опустила я глаза на изображение.

– Образ духа. – Кротко произнёс Фаго и вдруг улыбнулся. – Надеюсь вы понимаете, что мы верим не только в нынешних, христианских духов, но и в древних?

– Языческих демонов?

– Очень смешно! – Юноша по-ребячески рассмеялся. – Но если вы желаете чему-то научиться, не давайте «имён» тому, о чём вы никакого понятия не имеете, ибо они как были пустой этикеткой, так пустой этикеткой и останутся.

Мягкие и в то же время жёсткие слова остепенили меня. Фаго продолжал.

– Христианские миссионеры, увидев алтари индейцев со статуэтками тотемных животных и изображениями странных существ, принялись разрушать их даже не попытавшись понять, что именно они означали. Они объявили нас идолопоклонниками и придали огню наших учителей, а с ними – знание… Христиане молятся и просят о милостях у стоп своих святых. Мы – изучаем элементы природы и силы Вселенной, а не поклоняемся им.

Я спорить не стала. Подобные вспышки горечи по отношению к христианству я видела часто и научилась уважать память аборигенов. К тому же, в Советском Союзе молодёжь давно отказалась от «божественного лидерства».

– Хорошо, – ответила я, принимая вид сосредоточенного внимания, – тогда будь так любезен, объясни мне, что это изображение символизирует?

Фаго выпрямился, но голос смягчил.

– Это называется «Хампи Камайок» или «тот, кто несёт знания о медицине».

«Ага, как в древности Асклепий» пронеслось в моей голове, но тут же исчезло. Действительно, чтобы воспринимать что-либо новое, разум должен быть… пуст. Иначе можно стать подобной тем, кто смотрит на мир через призму своих собственных ярлыков.

– Это воплощение искусства курандерос, шаманов-лекарей. – Между тем продолжал Фаго. – Изображение несёт тот заряд энергии и философии, в котором нуждается каждый на пути посвящения себя во врачебное искусство. Змеи – мудрость, когти – цепкость, крылья – способность перемещаться во времени и пространстве, Сан-Педро в руках – образ забвения. Это – символ элементов, коими должен владеть шаман дабы перейти в состояние «нагваль»…

– «Сан Педро»? – перебила я.

Святой Пётр, упомянутый юношей, берег ключи к потустороннему миру, подобно древнеегипетскому Сетху.

Фаго почтительно опустил глаза. Он понимал, что моя реакция на последующее объяснение, возможно откликнется негативностью.

– Это кактус. – Пояснил он. – На местном языке он называется «Вачума». Его сила используется как в белой, так и чёрной магии…

Приехали! Кактус и магия! Я хмыкнула, пытаясь скрыть пессимистическое брожение мыслей в своём уставшем сознании. Мой разум отторгал саму идею существования магии так таковой. Фаго, кажется, не замечал моей эмоциональной борьбы.

– Вачума подобно псу хранит спокойствие домашнего очага, она умиротворяет сердце, выздоравливает тело. – Продолжал он. – Над образом Хампи Камайок можно медитировать, молиться и размышлять. Вырезая его в камне, я уделяю мысли ему, древнему олицетворению силы земли, вечности мира… Надеюсь, вы, донья Натали, знаете, как происходят камни? – он дождался моего согласного кивка и снова улыбнулся. – Придавая камню образ Хампи Камайок, я воссоединяю себя со всеми элементами Вселенной. Это часть ритуала посвящения. После него, каждый ученик получает свой элемент врачевания.

– Вы имеете ввиду то, что шаманство – это не семейный бизнес? Умения не наследуются детьми от отцов? Нечто свыше передаёт посвящённому врачевателю своеобразно-личное амплуа?

На мой вопрос Фаго рассмеялся. Так же, как и его учитель, он редко смеялся и, как я поняла, его смех не был вызван положительными эмоциями.

– Для начала не плохо. – Наконец ответил он. – «Амплуа»!

– Ага, – пробормотала я, пытаясь привести в порядок спутавшиеся мысли, – а это состояние «нагваль»? Что это? Шаман, способный собрать воедино все магические элементы врачевания? А как выглядят эти элементы? Нечто вроде восточных – вода, огонь, воздух, земля? Как от этих элементов зависит уровень познания магии?..

Я хлестала бедного Фаго в лицо вопросами подобно грозовому ливню сбивающему цветы бромелии5. Юноша растерянно моргал и казалось вот-вот усохнет под нарастающим весом изливающегося на него любопытства. Вдруг, в мой словесный поток ворвался знакомый голос.

– Шаманы различных уровней и элементов относятся к разным классам магии.

Это был учитель Фаго, Освальдо. Он настолько неслышно появился в дверях, что мы оба подскочили от неожиданности. Фаго тут же с послушанием склонил голову и вернулся к работе. Я же, по молчаливой просьбе шамана, вошла в молебную. Освальдо, не сказав и слова своему ученику, сразу обратился ко мне.

– Теперь вам известно, что мы не поклоняемся тому, что вы, европейцы, называете демонами и идолами?

Я лишь кивнула. Мне предстояло просеять все знания о древних религиях… Да и можно ли назвать знанием заблуждения «цивилизованного» человека? Вряд ли. Мне лучше отступить от разговора о «философии» и окунуться в мир «практики».

Глянув на алтарь, я бесцеремонно подхватила довольно забавную аморфную фигурку летящей птицы.

– Скажите, какого божка представляет этот идол? – Важно, словно пребывая в музее мецената, просила я, рассматривая предмет моего интереса: головка маленькая, острая; шея длинная, вытянутая; раскинутые коротенькие крылышки и длинный хвостик. Несмотря на дикость мест, птичка была идеально отшлифована, а посему у меня к ней открылось наиболее лично-оценочное чувство. В ответ Освальдо бесстрастно опустил голову.

– Это не идол, донья Натали. – Сухо произнёс он. – Это, можно сказать, хирургический инструмент.

Я покрутила долговязую фигурку перед глазами. По длине она была чуть короче локтя, довольно тонкая, но без всяких явно выраженных режущих поверхностей. Освальдо заметил немое удивление на моем лице и со вздохом пояснил. – Её применяют в ритуале… ам… лишения девственности девушек. Племена в горах моются редко, а одежду почти совсем не меняют. Посему столь «кровавый» процесс доверяют неодушевлённому предмету в руках опытного Брухо. Впрочем, и европейцы времён античности, пользовались теми же средствами.

– Ха, птичка… – Только и выдавила я из себя, поспешив вернуть «инструмент» на место.

Освальдо благосклонно улыбнулся.

– Теперь вы ещё и знаете, откуда берут начало символы птиц, приносящих детей…

Обрыв

Ближе к вечеру я, слегка оклемавшись, решила размять ноги и прошлась вдоль узкой террасы. Безветрие. Промозглый холод и какая-то всеобъемлющая сонливость. Совершенное спокойствие. Не было слышно ни птиц, ни зверей, но лишь журчание ручейков, как пустой желудок дикой кошки, пугал, напоминая о всегда неожиданной смерти. Я присела на край скалы, вынула блокнот и, размяв заиндевевшие пальцы, вывела карандашом. «Индейцы разрабатывают землю гор тяжелейшим трудом, в который входит выдалбливание в камне уровней, подобных лестнице. Такое можно наблюдать в Китае и многих горных районах мира. Но у потомков Инков наблюдается маленький нюанс. Начав облагораживать гору подобным методом, они стремятся к завоеванию вершины. Проще говоря, решив построить крепость, жилище или храм на горе, Инки начинали со строительства террас в её основании. Подготовительная работа могла длиться десятки лет, но это укрепляло землю и предохраняло склоны гор от оползней на века. От сюда и обратная логика: там, где видна „лестница“ вероятно возвышаются руины укреплённого пункта непосредственно над ней…»

– Вам когда-нибудь хотелось спрыгнуть вниз?

Неожиданный вопрос Освальдо чуть не качнул меня прямо в чернеющее под ногами ущелье. Мои пальцы выпустили карандаш. Тот бодренько скатился по гладкому листу блокнота и исчез в зияющей пасти обрыва. Не вставая, я глянула в лицо шамана. Оно отражало столь открытое любопытство и вместе с тем мудрость, что я не посмела солгать.

– Часто… – ответила я, подаваясь назад. – Всегда хотелось знать смогу ли я…

– Остаться в живых?..

– Нет… летать.

Я отвернулась, опустив взор в волнующую пропасть. Она манила к себе, звала подобно сиренам. В отличии от меня, Освальдо совершенно не волновался. Он возвышался надо мной и над опасной вертикалью подобно духу без тела. Мы оба помолчали. Слепая глубина, холодное пространство, чарующая тишина. Ощущение свободы необъятной и головокружительной тянуло вниз. Но разум внушал трепет. Моё тело сковывал подсознательный страх. Дыхание, как мне казалось, вот-вот должно прерваться, и я отделюсь от твердыни камней, поднимусь в воздух, взлечу.

– Я часто летаю во сне. – Наконец промолвила я. – Когда просыпаюсь, открываю окно… Мы всегда жили на последнем этаже.

– У вас есть горы там, на вашей родине?

– В Питере? Нет. Холмы, да болота. Но зато какие сосновые леса!

– Вы часто туда уходили?

– В лес? Нет, я его не любила, но бывали дни, когда мне очень хотелось в нем потеряться…

– Но вы никогда не заблуждались?

– Нет, никогда.

Ответив на последний вопрос шамана, я сама удивилась. Я даже не задумывалась над столь добродушной прихотью природы, коя хоть и знала о моей неприязни к лесной сырости, все же не отдавала меня на потеху хромоногому Лешему.

– Я камни, да валуны люблю. – Буркнула я, поднимаясь. – От трепетного вдохновения, до культового сумасшествия. Наверное, потому меня и в горы тянет… Я и Урал исходила, и в Альпы, и в Шотландию ездила, и в Испанию…

– И теперь Анды. – Заключил Освальдо.

Он перебивал меня тем же манером, что и я при разговоре с его учеником. Я вздохнула. Освальдо прищурился.

– В наших школах о мистике религий говорят, как о чём-то буржуазном и противоестественном. – Ответила я. – Но была бы возможность, я бы поселилась рядом с каким-нибудь языческим сейдом… У священного валуна, испещрённого загадочными рунами, кумира дохристианских мистерий… В палаточке. Где-нить на Кольском полуострове…

– Ваши предки оттуда?

– Да, вепсы… Они были известны своей привязанностью к природе и её магии… Ведовством, что ли…

Я встала, давая собеседнику понять, что разговор закончен. Подъем на ноги тут же напомнил о том, чем была заполнена моя голова. Расплавленным свинцом, который даже при плавном движении, болезненно перекатывался от одной стенки черепа к другой, как шторм в стакане.

Освальдо безмолвно помог мне подняться на ноги, а сам остался у обрыва. Я, доковыляв до кострища, улеглась на вязанный ковёр. Хосе подкинул в огонь толстых ветвей, и принялся насвистывать весёлую мелодию в такт треску искристого пламени. Но мне было не до веселья. Я боялась взглянуть в сторону шамана. Он смущал меня.

«Почему он спрашивал о том, о чём я уже давно забыла?» – бился в разуме вопрос, пытаясь ответить на который, я лишь ощущала холод. – «Или просто припоминает мне, насколько неприлично перебивать говорящего хаотически выскакивающими вопросами? Почему тогда просто не проигнорировать моё навязчивое присутствие? Чем-то я ему интересна… Да и он меня занимает.»

Ийя

Я стряхнула дрёму и бросила взгляд на уже чернеющую в тени гор долину. Горцы покидали террасы, отгоняли скот, нагружали хворостом мулов. Они жили ниже, в небольших хижинах цвета темной охры, построенных из камня и грязи, без печей и пола, крыш, покрытых соломой. Запах печёного мяса и сушенных трав щекочет ноздри, когда проходишь мимо их посёлка из раскиданных по склонам жилищ. Взглянула на часы. Десять минут после шести. Боже мой, как темно и ужасающе красиво! Снег, что покоился на вершинах гор, светился ясным лунным светом, столь холодным и таинственным, что вера в нечто скрытое и загадочное стала возвращаться в сознание, завораживая и пугая… Я поёжилась, предусмотрительно не делая резких движений, прислушалась. Журчанье ручья, так радовавшее слух утром, оказывало плохую службу при наступлении темноты. Лёгкий шум стремительных струек воды, бегущих по гладким камням перевоплощался словно оборотень то в топот, то в чей-то оклик, то в далёкие голоса. Шум обманывал, тревожил и чем сильнее прислушиваешься, тем больше обманом оборачивался любой шелест и звук.

Я раскрыла дневник и сделала запись: «Также как и те островитяне, которые в память о катастрофическом наводнении, разучились строить даже самые примитивные средства плавания, так и империя Инков не желала владеть письменностью. Они были прекрасными строителями, имели счётную и астрологическую систему. Но не имели письменности, чтобы вести мало мальский отчёт вех собственной истории. И это ещё более странно от того, что Инки не просто не умели писать, но и издали запрет на письменность по всей империи. Уникальные цивилизации, когда-либо обитающие на этих территориях, канули в неизвестность лишь только потому, что их письменность была стёрта „благодарными“ потомками. Какая причина могла быть у Инков, перешедших от тотемных божеств к единому, символическому богу? Существуют свидетельства о том, что они сами уничтожали всё, что могло быть сколько-нибудь похожим на письмо. Ныне по всем долинам их бывшей империи встречаются лишь странные символы на камнях. Правда, Инки оставили кипу, узелковый код, который можно прочесть разве что только с помощью посвящённых в тайну расшифровки хранителей письма или… мощных электронных интеграторов6».

Небо осветилось миллионами звёзд. Потрескивание костра, переговаривающийся ропот ветра и травы. Долгое отсутствие членов нашей маленькой экспедиции всерьёз настораживало. Хосе и Освальдо, освоившись в темноте, дальше отходили от света кострища, вглядываясь в черноту, что резко очерчивалось сияющим небом. Они звали наших пропавших спутников по именам, сложив ладони вокруг рта. Никто не отзывался. Но вот со стороны индейского посёлка послышался чей-то оклик. Далеко, но ясно. Это был голос! Голос человека. Мы взялись за ружья. Снова чей-то оклик звоном разлился по склонам холодных гор. Только сейчас я ощутила этот холод. Холод пустоты великого пространства, что безмолвно окружало нас, поглощал звуки и возвращал новые, странные, звенящие.

– Здесь нельзя доверять тому, что слышишь. – Строго наставлял нас пастух Потай. – Эти места живут своими законами.

Я вернулась к костру и инстинктивно добавила побольше хвороста. В этом не было надобности, но огонь отгонял страх. Посёлок индейцев находился в нескольких часах ходьбы от лагеря и кому была нужда подниматься оттуда в глухую ночь? Звук шагов то затихал, то вновь был отчётливо слышен.

Мы вслушались. Это не слуховая галлюцинация. Кто-то шёл к нашему лагерю.

– Босиком идёт, по тропинке снизу, – произнёс Хосе почему-то шёпотом. – Слышите? Тропа сильно вьётся, то за скалу справа заходит, то снова на ровное место выводит.

Тропа похоже выпрямилась и шаги стали слышны более привычным образом: постепенно приближаясь, отчётливо нарастая. Вернее, не шаги, а лёгкий скрип мелких камней под крепкими ногами. Наконец, мы снова услышали оклик. Женский голос. Через секунду перед нами выросла фигура девушки в яркой одежде. Она шла медленно, но уверенно. Широко улыбнулась. Белые, крепкие зубы, огоньки в глазах, аккуратно прибранные в две толстые косички черные как смоль волосы. Да, я хорошо помнила её, именно по аккуратности, которая, в целом, была несвойственна остальному населению этих мест.

– Пастух, что ушёл с вашей группой – мой муж, – пояснила она на ломаном испанском языке, – я подожду его здесь.

Никто не возражал. Она была хозяйкой этих мест и первое, что каждый путешественник очень быстро должен усвоить, это согласие с горцами. Она прошла чуть дальше и, сев на землю, поджала под себя ноги. Так она застыла, обратив взгляд в сторону, где ещё днём скрылась наша группа. Настала тишина, которую никто не смел нарушать. Мысли мои невольно обратились к жизни и быту этих людей и первое, что возникало неприятным вопросом – это как же потомки столь цивилизованного народа, судя по легендам и рассказам конкистадоров, могли столь быстро потерять прежнее величие и память о том, кем они были и что знали? С другой стороны, меня всегда удивляли в них такие черты как обыденность в использовании золота, никогда не выцветающие краски их одежд, долголетнее здоровье, невозмутимое спокойствие и благодушие. В какой-то мере, все это можно было отнести к отсутствию той самой цивилизованности, которая сделала людей сильнее перед человеком, но слабее перед природой.

Рациональность индейцев отлична от того, что мы называем правильным подходом к делу. Так, в снимаемой мною квартире, в очаровательном районе Мирафлорес города Лима, работала служанка. Звали её Яша. Серьёзно! Это не просто женское имя, но и настоящее индейское. Значит оно – «медлительная, толстушка». Она убирала, готовила и, (вот ведь «говорящая фамилия»! ) делала всё очень вдумчиво и долго.

Практически все квартиры и дома в Перу имеют отдельные комнату, туалет и душ за кухней. Для прислуги. Настолько эта работа обиходна и естественна. По неопытности, я думала, что служанки знают своё дело и никогда не путалась в ногах у Яши. Но однажды, я вспомнила, что кое-что забыла в спальне. То было утро и Яша возилась у моей кровати. Войдя… вернее, влетев в спальню, я тут же наступила на что-то мягкое. На подушку. Нет, не ту подушку от дивана, кою я подкладываю под себя, когда надо устроиться перед столиком. Я наступила на подушку, на которой покоиться моя голова в течении всей ночи! Беленькую, чистенькую, пуховую подушечку! Более того, я тут же обнаружила, что и все остальные подушки неприкаянно валялись на полу…

– Что случилось? – В недоумении спросила я.

– Ничего, сеньора. – Спокойно продолжая заправлять мою постель, ответила Яша. – Я убираю вашу кровать…

– А почему подушки на полу?

– А куда их ещё складывать? – Резонно пожала плечами та.

Действительно, некуда. Ни стульев, ни табуреток. Лишь ночной столик и то занят огромной лампой. Вот, тут-то я и начала постигать разницу между моим европейским мышлением и логикой аборигенов.

– Так, вы уже вымыли пол и почистили ковёр. – Подытожила я, предполагая, что, если Яша сбросила подушки с кровати, значит место их «пребывания» должно быть чистым.

– Не-е, – задумчиво сдвинула брови служанка, – сначала положено заправить кровать, потом прибрать платяной шкаф, затем помыть окна и вытереть пыль, а после…

Дальше я слушать не стала и переделала «комнату служанки» в склад ненужного барахла.

Шипение огня пробудило меня. Я даже не заметила, как снова окунулась в утомлённое забытьё. Я открыла глаза. Вокруг чернота и лишь пламя костра выдёргивало силуэты деревьев и отдыхающих спутников. Костёр в горах имеет особую силу. Он пылает вспышками, он ярок и зол, готов броситься на всё живое, будто уничтожение – его единственная цель. Он великолепен и ужасен. В горах у огня не заснуть. Он задорно трещит и пробуждает древние ритмы в душе странника. Над ним хочется безумно танцевать и прыгать по углям, бить в чанрары7 и петь арканы8. От него происходит имя, кое настолько нам привычно, что мы не задумываемся над его происхождением. Нина. «Искра», «уголёк». Ниной в Андах называется и сам огненный дух, могущественный и светлый…

Потянувшись, я устроила блокнот на коленях так, чтобы его страница освещалась огнём, и взялась за карандаш.

«Трудно понять, почему правящая элита индейцев, Инки, не попытались хоть каким-нибудь образом передать звуки или смыл слов в известной всем форме.» Продолжила писать я. «Они достигли неимоверного мастерства в росписи стен и керамики, символики в ковке и в ювелирном деле. Это безусловно должно было повлечь за собой необходимость употребления таких простейших письменных пиктограмм как „идти“, „кушать“, „брать“, „видеть“ или „дерево“, „земля“, „плуг“. Указание имён владельцев ценных вещей, заслуги и даты жизни великих их граждан… Они владели всеми визуальными инструментами для создания любого примитивного, но достаточного для опознания, письма. Однако, нечто останавливало их от простоты в передаче информации. Они запретили и уничтожили все существующие системы письма кои существовали на достигаемых ими территориях. Уникальнейшие идеограммы, пиктограммы и иероглифы, остатки которых до сих пор можно встретить в тысячелетних руинах пустынь и джунглей. Вместо исчезнувших, Инки оставили лишь самую сложную и пока нерасшифрованную систему письма – кипу. Да, именно ОСТАВИЛИ. Система записи узелками существовала более пяти тысяч лет до прихода Инков. При этом, система настолько странная и до сих пор плохо понимаемая, что само собой напрашивается вопрос: а не было ли умственного вывиха у изобретателей Кипу? Серьёзно. Представьте себе сотни подвешенных к крепкому жгуту верёвочек с узелками разной конфигурации и цветов. „Украшение для дверного проёма!“ додумаетесь вы. Не смешно! А ведь выражение „Узелок на память“ тоже пришло из тех мест… Для того, чтобы вести счёт или записывать историю, Инки для каждого мало-мальски населённого пункта посылали по меньшей мере трёх „писарей“ (Кипу Майок или „Хранителей Письма“). В крупные города – до 20ти профессиональных „буквоедов“. Думайте, для того, чтобы каждый из них проверял верность записей другого? Вряд ли. Напомню, что писари не платили налогов и были освобождены от любых иных дел, кроме как „узлы вязать“. Прикиньте, сколько дармоедов должна была прокормить Империя! Не вяжется! Скорее всего, каждый из писарей обладал своей „bonafide“. Их работа разделялась: одни знали только „числовой код“ – бухгалтерия, налоги, подсчёт жителей и нужды хозяйства. Другие владели нарративной частью письма – история, религия, события, слухи, сплетни и кулинарные рецепты… Лишь единицы могли прочитать всю совокупность „систем“. Удивительная секретность! Напоминает те современные сейфы, которые, чтобы открыть, требуют присутствия по крайней мере двух держателей ключей, причём разных по конфигурации…».

– Абахандо. – Донеся до моего слуха размеренный голос индеанки.

Нас словно подбросило при этом слове. «Спускаются»! Однако, в испанском языке подобные слова не указывали на число – это мог быть один человек, а могло быть и несколько идущих вниз путников.

– Кто, сколько, где?! – нетерпеливо расспрашивали мы. Она протянула руку и указала в непроницаемую мглу.

– Там.

Ни эмоций, ни единой повышенной нотки. Мы кинулись в указанную сторону, выкрикивая имена. Прислушались. Ни звука в ответ. Первое, что нам пришло в голову – она издевается. Но нет! Ведь там её муж, она же тоже ждёт! Мы возвратились к костру.

– Никто не отвечает!

– Да. – Девушка кивнула головой, как будто в наших словах был не вопрос, а подтверждение данного факта.

– Почему?! – догадываюсь я задать ясно озвученный вопрос.

– В той стороне водопад, метров сто высотой. – Медленно ответила хозяйка гор. – Они ничего не услышат пока не пройдут его.

Тут полное недоумение полностью обескуражило нас. Водопад?! Вода, падающая с такой высоты, должна производить достаточно шума, чтобы мы его услышали здесь! Сколь глуп мой вопрос бы не был, но мне пришлось задать его.

– А как далеко этот водопад?

Девушка подумала, что-то прикидывая в уме. Потом, с той же неподвижностью и спокойствием, ответила.

– Оттуда надо идти ещё чуть больше часа, чтобы дойти до первых террас.

После нехитрого вычисления расстояния от лагеря до группы, мы переглянулись и, не веря собственным выводам, вновь устремили взгляды в кромешную, словно зияющая пропасть, тьму. Как она могла увидеть их? Может у них в руках факелы? Наши глаза искали огни, блики или хоть что-нибудь, указывающее на движение в непроглядной глубине ущелья.

– Может быть, вы ошиблись? – робко спросила я. – Вы уверены, что до группы более пяти километров?!

Лицо девушки напряглось, но ни единая черта не изменилась, она выпрямилась и ещё через минуту кивнула головой. Да, ошиблась.

– Это не группа, – произнесла она, – это один человек. Один из ваших, идёт с мулом, высокий в длинном плаще.

– Фернандо! – Хосе резко выдохнул и прошёл вперёд. – Почему он один?

Час спустя до наших ушей донеслись звуки скрипящих под тяжестью камней, отскакивающей от ударов кожаных сапог гальки и осторожный цокот копыт. Мы ждали вглядываясь туда, откуда доносились шаги. Свет от расставленных вокруг лагеря факелов выхватывал из темноты высокую фигуру молодого мужчины и бредущего за ним мула. Да, ошибиться было невозможно. Только Фернандо обладал таким ростом и статью, а длинный кожаный плащ на нем производил ещё большее впечатление тяжести и прочности. Он был чернобровым, кареглазым детиной, чей огненный взгляд и жёсткое выражение лица не оставляли сомнений в дикости и мужественности его натуры. За это его прозывали «Шарапи́н». «Шарапами» испанцы именовали тех, кто родился в джунглях или в лесу. Дикарей. Приставка —ин в данном контексте выражала размер – малюсенький. В издёвку. Короче – аборигенчик. Но это не унизительное прозвище по сравнению с «Чёло», кое значит не просто «туземец», но и человек редкой тупости.

По неписанному закону исследователей диких мест, смотрители лагеря должны дождаться голоса от приближающегося путника держа наготове ружья. Тот, со шляпой в руках и низко склонив голову, шёл медленно внимательно смотря себе под ноги. Наконец он вышел на свет костра. Его белые зубы сверкнули в улыбке и скулистое, смуглое лицо выплыло из темноты.

– Сеньорес! Неужто не рады видеть меня? – Фернандо всплеснул мощными руками-лопастями. – Мы вышли на дорогу довольно широкую, уложенную отшлифованным камнем, но сильно заросшую и трудно проходимую. Там даже есть некое строение… – Голос путника звучал прерывисто. Ему не хватало воздуха. – Энрике с пастухом решили пока не двигаться вдоль неё, но остановиться лагерем поодаль. Я вернулся за вами.

С этими словами он бросил холодный взгляд на пришедшую индеанку. Я пояснила.

– Она ждёт мужа, пастуха, который пошёл с вами проводником. Почему он не вернулся с тобой?

– Мы посчитали, что ему будет разумней остаться с Энрике и мулами. – Фернандо изменил грозное выражение лица на более приветливое и обратился к девушке – Тиенэс номбре9?

– Ийа, – ответила та и, без слов понимая, что происходит, ответно спросила. – Могу ли я отправиться с вами?

Наступило замешательство. Не дело матери двух детей бродить в горах! К тому же, одного проводника, её мужа, вполне хватало. Мы переглянулись, Хосе и Фаго кивнули в знак согласия. Мария махнула рукой. Освальдо вздохнул.

– Все они горцы трудности знают.

Фернандо кашлянул и облизал обветренные губы.

– Буэно10.

Что такое шаман?

– А к какому классу шаманов вы относитесь?

Мой вопрос был обращён к Освальдо сразу, как только мы тронулись в путь. Его лошадь, молодое и озорное животное, норовила укусить поравнявшегося с ним мула, коего украшала я. Мул замедлял шаг, пытаясь оставаться позади и мне приходилось упорнее подпихивать его бока пятками. Ноги у меня довольно сильные, и моя активность могла быть весьма действенной если бы четвероногий транспорт предупредительно не покрывался толстой попоной. Корче, мои усилия заставить мула идти вровень с конём шамана, оставались безрезультатными. Я упорно лягала животное, сотрясаясь всем телом, сопя и громко понукая, чем начинала притягивать внимание спутников. Освальдо обернулся.

– А что вы знаете о шаманах? – вопросом ответил он.

– Достаточно много! – тут я была счастлива козырнуть своими энциклопедическими знаниями. – Основная роль шаманов – лечение. Их ещё называют курандерос. «Лекари» с испанского. Курандерос делятся на аяваскерос, перфюмерос, антипанакью, фумадорес… и прочие. «Аяваскерос» – те, кто готовит психоделические вещества, вызывающие феноменально яркие зрительные образы. Употребление ими галлюцигенов как бы вынимает из памяти клиентов те моменты, которые ими забыты, но послужили причиной того или иного недуга. «Перфюмерос» – те, кто готовит душистые смолы и жидкости для ритуалов. «Фумадорес» – те, кто занимается курением…

– Нет, фумадорес – это не курильщики! – вдруг рассмеялся Освальдо. – Дело в том, что до того, как сигары появились в Европе, в Америке курили только шаманы. Дым считался воплощением духов, а эффект от курения – восхождением в духовные сферы. Фумадорес – каста шаманов, говорящая с духами…

– Ясно.

– Антипанакью – «танцующие с дьяволом». – Продолжил за меня Освальдо. – Есть ещё «предсказатели». В зависимости от методов, кои они используют для вызова видений, одних называют кальпарики… те, кто использует животных, а иных вильпирики… они занимаются растениями. Но это не всё. Существуют пачарики. Они призывают пауков для усиления видений грядущих событий…

– Так вот от куда повелась примета «увидеть паука – к новостям».

– Возможно. Конкистадоры, как люди в большинстве необразованные и суеверные, завезли в Европу множество древнеамериканских воззрений, но с весьма поверхностной интерпретацией истинных шаманских традиций. А там не осталось никого, кто мог дать им верное объяснение. Насколько я понимаю, ко времени открытия Колумбом Америки, все европейские шаманы уже сгорели, Нострадамус умер, а Сибирь лежала далеко за пределами цивилизованности… Посему Новый Свет оказал несколько вывернутое влияние на сознание будущих колонистов.

– Ага. Так, а вы к кому из всех тех шаманов относитесь?

Освальдо не ответил на мой вопрос. Казалось, он решил предоставить мне возможность «догадаться» об этом самой. Я же, после долгой жизни среди перуанцев, познала одно их свойство: они не станут говорить о заданной теме напрямую до тех пор, пока не «прозондируют почву». Отвлечёнными вопросами и второстепенными анекдотами, они выяснят кто вы, чем дышите, на какие ценности опираетесь. Только тогда, мягко и деликатно, заведут разговор на тему, которая безусловно вызовет спорные мнения.

– Шаман, донья Натали, ведом снами. – Начал издалека Освальдо. – Были ли вы в Ламбайеке?

– Нет, но мне известно, что это пустыня…

– Хм. – Освальдо снова натянул губы. Не обращая на мои дополнительные реплики внимания, он мечтательно прищурился и продолжал. – Шаман понимает язык символов, созданных тысячи лет назад. Он лишён чувства времени, его разум абстрактен, он свободен от общественного долга и социальной морали…

– То есть как это? Он аморален?!

– Он не делит мир на добро и зло, и не идёт на поводу общественных правил. Ведь люди, живя в скоплении и экономической зависимости, постоянно меняют определение этих понятий, верно?

– Не спорю.

Освальдо удовлетворённо вздохнул и перешёл к главному.

– Теперь о Ламбайеке. Есть в той пустыне две горы. Одна называется Чапарри, другая – Янаванга. Обе они дают жизнь магическим растениям, но первая – черным, а вторая – светлым.

– То бишь, Чатапарри это хорошая энергия, а Янаванга – плохая? – Поспешила урезонить информацию я.

– Сеньора, говоря о магии и шаманизме вам следует забыть о взаимоуничтожающих силах. В мире есть противоборствующие стороны, но их нельзя относить к «хорошим» и «плохим». Они равны и встречаясь, создают гармонию. Оставьте сказки о злых ведьмах и добрых героях глупым детям. Повзрослейте, и у вас не останется повода для многочисленных страхов, незыблемой ненависти и костров инквизиции.

Последнее Освальдо высказал настолько жёстко, что последующие мои вопросы как-то увяли и расплылись сами собой. Я задумалась. Добро и зло – понятия, диктуемые постоянно меняющимся обществом, религией и… политикой.

– Страх, вот величайшее и единственное зло! – Добавил Освальдо. – Он побуждает к уничтожению. Он управляет голодным разумом и варварским поведением. Страх порождается необразованностью, слабостью, и высокомерием. Но сами они не относятся ко злу, ибо являются частью человеческой природы.

– Так сам человек злым быть не может?

– Человек сотворён Всевышним. – Только и сказал на это Освальдо. – Многие религии пытаются унизить его тем, что сочиняют причины падения… его испорченности и греховности. Порок и грязь стали поводом для религиозных дебатов и войн. Но для шамана, человек – это тайна мироздания, пусть несовершенная, но уникальная во Вселенной…

Освальдо замолчал. Мне предстала минута на осознание его слов. Великих, прекрасных и простых слов о том, кто такой человек. Страх? Я вспомнила одну из своих соседок по коммуналке. Она свято верила в то, что кто-то, колдун или ведьма, целенаправленно изводит её. Но это был всего лишь её сын, подсыпавший слабительных ей в суп, подливавший мочу в кипятильник и подпиливающий ножки стульев. Он питался страхом матери, ибо та была по сути сильным человеком, а он – гадким толстым бездельником. Он разрушал её волю. Подчинял ложным сочувствуем. Унижал с наглой убеждённостью. Как его звали я забыла. Детали расплылись в моей памяти. Но только ужас на лице женщины и то напряжение с каким она выходила из своей маленькой комнатки в тесный коридор запечатлелись в мимолётных картинках прошлого.

– Значит шаман не подвержен страху. – Заключила я.

Освальдо улыбнулся. Он был рад увидеть во мне искру просветления. В этот самый момент что-то скрепилось между нами, что-то образовалось. Доверие? Нет. Это было нечто большее. Мне стало легче. Просто свободнее от осознания того, что мой собеседник видит во мне… тайну мироздания.

– Шаман ищет магические растения как на горе Чапарри, так и на Янаванге. – Продолжал шаман. – Только эти две горы хранят в себе самые великие силы. Но они непреодолимы и опасны, а посему шаман ждёт, когда придёт время сна.

– Сна?

– Всё во Вселенной нуждается в отдыхе, донья Натали. – Рассмеялся на мой вопрос Освальдо. – Горы тоже спят. В эти часы, по ним надо ступать очень тихо…

От этих слов, в моем воображении пронёсся вихрь странных образов. Вот шаман крадётся в скалах прижимаясь брюхом к сухому мху. Ни тебе ударов в бубен, ни заунывных песен, ни свистулек, ни бубенцов… Птицы спят, горные козы застыли на склонах… и только тень шамана тянется по холодному лицу ущелья…

– Для шамана это время медитации. – Ворвался голос Освальдо в мои волнующие соображения. – Шаман проникается спокойствием гор и открывает себя их внутреннему миру.

– «Открывает»? Как?

– Он засыпает, донья Натали. Вы что-нибудь слышали о сомнамбулизме?

– Хождение во сне.

– Верно. Горный дух, демон джунглей, по имени Чунтэ, овладевает шаманом и ведёт его к тайным местам. Когда дух отпускает шамана, он пробуждается у того места, на котором произрастает то, что ему требовалось. Всего одно растение, которое он, пребывая в благовейном спокойствии, несёт к ритуальному алтарю…

– Но как шаман указывает горным духам на то, что он ищет? – Не выдержала я.

– Сеньора, шаман – это не повар. Он не знает, что ищет.

При всех усилия не усмехнуться, я всё же расплылась в улыбке. Смущённой и глупой.

– Значит шаман ситуацию не контролирует? – попыталась вывести заключение я. – Только гора знает… Дух. Демон… Чунтэ. А почему он показывает на всего одно растение? А что за алтарь такой? Он тоже в горах?

Освальдо промолчал. Мы спускались в низину и лес разрастался, густел. Наши размытые силуэты слились с окружающим нас кустарником. Холодало. Звуки становились глуше, менее отчётливыми. Это успокаивало в кромешной темноте. Путешествовали ли вы когда-нибудь в ущельях гор поздним вечером? Спутников можно только «чувствовать». Топот копыт, перезвон котелков в кухонных мешках, запах потных спин и пыли. Лишь впереди, в шагах в двадцати, плясал огонёк светильника. Это огромный Фернандо шёл впереди, освещая путь.

– Я помогу вам кое-что понять о горах. – Вдруг услышала я голос Освальдо. Неизвестно каким образом, но он оказался позади меня. – Например, существует не мало легенд о Вазкаране. О горе-убийце.

– Она тоже связана с шаманами?

– Она связана с тем, что здесь называют отношениями с горными духами. С самым великим из них. С Апу. «Покровителями».

Освальдо пустил своего коня рядом с моим мулом неспешным ходом. Печально проблёскивающий заход и рассеяно-красный свет последних лучей солнца располагали меня к разговорам на «легендарные» темы.

– Это не просто легенда, но легенда, основанная на трагическом факте. – Начал Освальдо. – Итак, жили были люди в небольшом городке у подножья большой горы Вазкарáн. Они чтили праздники предков и посещали их на кладбище в древний праздник мёртвых. Все эти ритуалы относились к прекрасной горе, в которую, как верили жители, уходили души умерших.

Но в тот год погода выдалась жаркой и молодёжь возомнила, что им лучше остаться в домах. Старики долго ворчали о пренебрежении к памяти предков, но те напомнили им о том, что ежели все люди уйдут из города на кладбище, то найдутся бездельники, кои могут взяться за ограбление домов. Старики наконец согласились, а молодёжь решила: зачем старикам в такую жару тащить в горы детей, ежели они за ними присмотреть дома смогут? В городе остались и дети… В тот день произошла катастрофа. С Вазкарана сошла снежная лавина невероятной величины и погребла под собой всех, кто был в том городе. В живых остались только те, кто ушёл на кладбище…

Последний час пути я молча переварила легенду.

– Надо будет наведаться в те края… – Наконец, выдавила я. – В ту пустыню, в Ламбайеке.

– А мы собственно и двигаемся в том направлении.

Гостиница

Через час с лишком мы добрались до нового лагеря. Надо сказать, что езда на муле тренирует мышцы спины настолько сильно, что, оказавшись на твёрдой почве с ужасом понимаешь насколько атрофировались ноги… Они не сгибались! Ребятам пришлось довести меня до костра, медленно и со всеми предосторожностями, словно я передвигалась на хрустальных ходулях.

Энрике, предводитель группы, невысокий, но очень широкий в плечах человек, с впечатляющим шрамом над левой бровью, оказался до странности молчаливым и встретил нас лишь несколькими словами приветствия. Это удивило меня. Я осыпала его вопросами о том, о чём он всегда любил поговорить. О новых находках. Но тот сделал вид, что ничего не слышит.

– Что приключилось? – киваю я пастуху Потаю.

– Не знаю, сеньора, – пожал тот плечами, – полчаса назад сеньор Энрике отошёл вон туда, к руинам. С тех пор, как вернулся, угрюмо молчит… будто злого духа встретил!

Злого духа? Тоже ничего… Я перебросила внимание на Ийю. Она уселась рядом с пастухом, шустро разложила взятые с собой вещи, живо с ним заговорила. Тот поглядывал на упомянутые им руины. Разговор шёл о них, при чём они прекрасно знали эти места и явно беспокоились. От чего? Надо бы осмотреться, но сейчас темно. Даже подойдя к разрушенному строению вплотную, я смогла рассмотреть только лишь дверной проём. Но по его виду можно было сразу сказать, что развалины древние. Только в древности строители так аккуратно закругляли углы, а проёмы дверей и окон делали трапециевидными.

– Говорят, это была гостиница. – Поспешил с историей руин Хосе. – Постоялый двор для гонцов древних Инков.

– Тумбэ. – Догадалась я. – «Место отдыха».

– Да. Кто-то это место «дорогой в Колорадо» называл, ибо здесь испанцы много бегали в поисках золота… да все пропали без вести.

Ну конечно! Гонцов империи Инков называли «часки» и именно для них строились дороги и постоялые дворы. Они проделывали путь от самой северной точки Перу до южных границ современного Чили бегом, неся не только почту, связки кипу, но и редкие экземпляры растений и даже свежую еду. Несколько тысяч километров на ногах!

– Значит, здесь была некая цивилизация, ежели часки пересекали эту местность столь часто. – Вслух принялась раздумывать я. Хосе согласно кивнул, встал и направился «за угол» коим служила маленькая комнатка с дырой в той самой гостинице. Эдакий допотопный туалет весьма близкий по конструктивному замыслу с нашими «отхожими домиками» в деревнях. Правда потолков в подобных местах не строили, а в стороне можно было заметить остатки сосуда для воды и… плоских камешков. Это «устройство» служило гигиенической бумагой. Прямо как в древней Греции! Надо сказать, что и название Тумбэ, напоминало мне греческое «Тумбос» – могильный камень. Не знаю, как у остальных, но это сочетание отбило у меня всякую охоту справлять нужду в древней уборной.

Я заняла своё место у костра, поёрзала, устроилась на толстом пончо. До рассвета оставалось несколько часов и в лагере готовились ко сну. Кабальерос суетились у палаток и спальных мешков. Лишь Фернандо с привычной вдумчивостью начищал крепкую мачете, неприветливо поглядывая в сторону индеанки с пастухом. Те сидели по-турецки, спиной к лагерю, тихо и тревожно переговариваясь.

Помедитировав у огня, я снова взялась за карандаш и медленно вывела:

«Истоки мистической природы человека лежат глубже даты основания христианства и вычёркивание языческого на него влияния правильнее будет считать не забывчивостью, а неблагодарностью. Посему считаю своим долгом выразить мнение о некоторых верованиях и поистине мистических способах общения с потусторонним миром коими богаты местные традиции…»

Вдруг дикий, испуганный оклик выдернул меня из предутренней безмятежности. Все вскочили на ноги. Мы вперились в зияющею мглу. Туда, от куда раздался вопль. В сторону «гостиницы». То был Хосе. Как-то странно пошатываясь, он рысью бежал к костру.

– Где вы были?! – кричал он на нас.

– Как где? – резонно прогудел Фернандо. – Здесь!

– Так вы никуда не уходили?! – Хосе остановился у костра. Колени его тряслись.

Никто не ответил. Молчание группы требовало от пришедшего объяснений.

– Я вышел из «Тумбэ», – начал тот, – смотрю огонь, а вокруг никого. Думаю, шутите надо мной… и вдруг голоса слышу… в руинах за большим проёмом!

– Ну?

– Ваши голоса, сеньорес! – выпучил глаза наш бедный Хосе. – Пастух спорил со своей сеньорой, Фернандо смеялся над шуткой Энрике, а вы донья Наталия упрекали кабальерос в бестолковости…

– Но здесь все молчали и никаких голосов не слышали. – Ответил пастух.

– Возможно! – возмутился молодой человек. – Но я-то ясно всех вас слышал и, вот думаю, шутники! Ну сей час их, думаю, напугаю. Подкрался к проёму дверей, подождал и раз!.. выскочил! И что вижу?!

– Что?!

– Черноту! – голос Хосе вдруг сорвался. – Представьте, не просто пустоту, но глухую, непроницаемую черноту. И так, знаете ли тихо, будто все звуки этой чернотой поглощались!

– Это Чунтэ. – Раздался спокойный голосок молодой индеанки Ийи. – Когда путники приходят в джунгли без договора с горами, демон завлекает их в круг и заставляет возвращаться на одно и то же место как в воронке. От того всё и пусто…

В ответ наступила тишина. Лишь треск костра и наше глубокое дыхание оживляли немую сцену. Над головами, словно совиное уханье, выплеснулся голос Освальдо.

– С Ийей, наша компания теперь состоит из девяти человек, – промолвил он, – а девятка воплощает символ круга. Думаю, мы неспроста здесь все собрались в таком количестве и качестве.

Мы переглянулись. В нарастающем напряжении ожидания чего-то жуткого, раздалась резкая усмешка Энрике.

– А я-то думал, что с ума сошёл…

Вниз по дороге

В пять утра небо ещё мрачное, холод сковывает ноги, а промозглость вызывает рвущий глотку кашель. Но скоро придёт рассвет! Утро в горных джунглях… В отличии от амазонских гущ, горные леса несколько суше и светлее. Перед рассветом они тише и загадочней, в покое, дымке и задумчивости. Верхушки гор скрыты туманом. В низинах солнечно и тепло. Аромат эвкалипта особенно силен. Здесь царит веселье, лес у рек преображается, просыпается бурно и мгновенно. Но, как могло показаться, всё живое внимательно следило за нами, пришлыми двуногими созданиями.

Мы – я и Ийя, взялись за приготовление завтрака, состоящего из свежеотвареных плодов камотэ, кукурузы и зелёных платанов. На заранее раскалённых камнях развернули свёртки из толстой воловьей кожи. В них хранились копчёное мясо, высушенные фрукты и рыба. Была ещё карапулька… Нет, карапулька – это не часть славянского танца, не подвид финских саней и не смешная фамилия. Это – кристаллы. Начну со скромного напоминания о том, что картофель был завезён в Старый Свет из Южной Америки. Я даже укажу откуда именно: из Перу, с озера Титикака. Это самое большое озеро в мире находящееся на высоте свыше трёх тысяч метров над уровнем моря, и именно благодаря ему мы едим то, что выжило как вид овоща через миллионы лет! Да, да! Высота, давление и воздух сохранили для нас самый древний продукт питания! Картофель, благодаря своему строению, проявляет довольно интересные свойства именно в подобных условиях – он кристаллизуется. Когда Энрике впервые показал мне тёмно-коричневые маленькие камушки и сказал: «Вот наш супчик!» меня чуть не стошнило… Я даже, ради интереса, попыталась раскусить это кристаллическое формирование. Полупрозрачный камень! При высыхании, картофель сокращается на 90% от своей изначальной массы, а при замерзании в отсутствии кислорода превращается в кристалл. Название «кара-пулька» переводится как «превращённое в кость (или твёрдую субстанцию)», то бишь совсем к любимой нами картошке не относится. На языке кечуа название этого овоща довольно труднопроизносимо —«ам'ка» где звук «К» это резкий щелчок языка. Разобрались? Карапульку готовят также, как и фасоль. Долго отмачивают и долго варят. Но каков вкус?! Вы пробовали густой суп из хрящиков? Это ещё вкуснее! Кстати, перуанцы предпочитают карапульку свежей картошке, что видно впервые и попробовали первые Европейцы. Судите сами: известное нам слово «картофель» происходит от одного из старонемецких выражений – Кар Тоифель – Чёртова кость, где слово «кар» берет корни от первого слова «Кара Пулька». Старое Испанское название картошки – бульба – стало родным во многих славянских странах, несмотря на то, что в действительности значит «камень» – снова перевод того же названия.

Из всех яств я могла есть только суп из карапульки и камотэ. Последнее – это сладкий, ярко оранжевого цвета овощ, который мы, европейцы, называем «сладким картофелем», хотя к таковому он не относится… И дело было не в вегетарианстве. По сравнению с балыком и воблой, перуанские «вялености» на вкус представляют собой редкую гадость. Их излишне пересаливают, а мясо, будучи сушенным, ещё и жарят в жиру. Мне иногда казалось, что древесина, приготовленная таким манером, была бы намного съедобнее…

Вскоре и Мария присоединилась к нашей дамской компании, но лишь затем, чтобы следить за нами. Она воплощала собой столп терпения к нашей медлительности. Лишь изредка, высказывала печальное мнение о том, что если ей надлежит попасть в ад, то там пребудет хоть какое-то облегчение – черти и те справляются с котлами быстрее.

– Это правда, что белые люди любят поклоняться тряпкам? – капризным тоном иногда спрашивала она меня.

– В каком смысле? – недоумевала я.

– Пишут знаки на кусках материи, таскают их с собой и даже встают перед ним на колено…

– А! – догадалась я. – Знамя… Это очень важный элемент военного формирования. Хоругвь…

– Какое варварство! Я слышала, они даже целуют эти полотнища…

– Да, во время принесения клятв или…

– Как женщины!.. Уж-жас-с!

Дальше Мария не слушала мои объяснения. Она оскорблено отвернулась, давая понять, что столь примитивный вид человеческой расы не достоин её внимания. Меня это вполне устраивало.

Фернандо и Хосе с пастухом занялись «гужевым транспортом». Энрике пытался встряхнуться и вспомнить, что же произошло вчера у «гостиницы». Он почёсывал ершистый подбородок, усердно пережёвывал кусок копчённой свинины, посматривал на небо и что-то ворчал себе под нос. Его оттопыренные уши весьма заметно вторили движениям жилистых скул, чем придавали ещё большую комичность всему его подёргиванию и беспокойству.

Фаго, как он позднее объяснил, беседовал с местными духами. Он развёл неподалёку костёр, маленький и дымный, грел над ним руки и гладил ладонями своё лицо. Будучи «ваманом», Фаго представлял каждого из нас местным «хозяевам», уверяя их в том, что мы не желаем брать «запрещённое» и разрушать «неприкасаемое». В целом, он исполнял роль нашего адвоката перед силами, в существование которых я не верила… Пока ещё не верила.

Освальдо ухмылялся, попыхивал сигарой, похлопывал мулов, озирался то на спутников, то на проводников, то на древнюю дорогу, по которой нам предстояло пройти. Как ни странно, его занимал Хосе. Лично шаман никогда не обращался к нему, но всегда поглядывал на те места, где молодой человек проявлял свою тягу к творчеству. Он рисовал! Вернее, подражал неолитическому искусству, вырезая смешные фигурки на мясистых листьях «туны». Вероятно, Освальдо проверял не рисует ли Хосе забавные карикатуры на серьёзного вида спутников.

Кстати о «туне». Изумительное растение! Кактус. Он воплощает в себе восхищение и омерзение одновременно. Начнём с фруктов, произрастаемых на краях его полуметровых лопастей. Вкус – неописуемый восторг! Помню, я съела целый пуд его освежающей мякоти до того, как предупредительный Энрике скабрёзно краснея выдал мне справку:

– Семена туны содержат масло, которое в целом омолаживает клетки, укрепляет кости и действует в качестве очищающего организм элемента… Но в больших количествах… для молодых женщин… он может быть вреден, ввиду излишнего влияния на обмен веществ… Понимаешь?

Сказав это, Энрике ещё больше сконфузился, и я поняла, что он не такой уж и тюфяк в отношении знаний о физиологии женского организма… Но это ещё не полное сочетание гадости с прекрасным. Когда листья туны произрастают в тени, в них поселяются паразиты. Их колонии похожи на проказу в живом теле растения. Даже одев кожаные перчатки, закрыв глаза и представив, что засовываю руку в баночку с маринованными огурчиками, я бы ни за что не прикоснулась к этим отвратительным «язвам»! Но однажды, проезжая деревню по имени Чинчерос, я с изумлением познала простую истину: в любом уродстве скрывается красота. В отношении тех паразитов данная истина звучала подобна удару судейского молотка по незрячей затверделости моего первоначального впечатления. Дело в том, что самые яркие и стойкие пурпурные цвета производятся из крови этих паразитов. Превращение подобно магии! Берёшь в руки насекомое, расщепляешь между ногтями, растираешь эту гнусность на тарелке, добавляешь сок лимона, окунаешь в образовавшееся месиво грубую бесцветную ткань и вот оно чудо! Пурпурные оттенки словно искры калейдоскопа разбегались по унылой материи… Добавляешь соль – ткань приобретала ярко алые размывы. Стойкие, сочные! Век живи – век учись!

О спутниках и нелитературном языке

Думаю, теперь мне следует рассказать о моих главных спутниках и друзьях. О Фернандо и Энрике. Я встретила их в Питере три года назад. Будучи «кастильцами», они учились на только что восстановленном историческом факультете Ленинградского Универа. Я сдавала туда вступительные экзамены. Они подкармливали меня пирожками с сангрией, подбадривали, смешили и… горячо соболезновали, когда я с грохотом провалилась. Мы быстро подружились. Поначалу их интересовала практика разговорного русского языка и, конечно же, история Ленинграда. Фернандо таскал с собой массивный фотоаппарат на треножнике, который был подарен ещё его отцу на день совершеннолетия. Он любил ходить по улицам города и фотографировать каждый дворик и закоулок Северной столицы. Мне очень нравилось составлять ему компанию. Хотя мы по-разному видели город. Для меня, человека всем сердцем любящего его мокрое уныние, болотный запах, и молчаливое величие, Питер представлял из себя кровоточащую рану. Его оголённое, словно оскал черепа, лицо в разрушенных зданиях и вывернутых булыжниках улиц, ввергало меня в состояние подобное отчаянию при потере близкого человека. Одиночество, которое моё сердце верно разделяло с болью города. Я молча маячила за спиной Фернандо, робко поднимала глаза на когда-то торжественные, а нынче изуродованные фасады знакомых домов, слушала треск ворон… Но было лето, душа моя наполнялась светом, и, оплакивая ушедших, впитывала умиротворение вечного гранита возрождающегося города.

Для моего друга послевоенный Ленинград являл собой источник нескончаемого восторга. Он участвовал в испанском Сопротивлении во Франции, его подразделения первыми вошли в освобождённый Париж. Он гордо называл себя «маки́11», честно признавался в анархических убеждениях, и пил только за «Свободу!».

– В чём состоял его восторг? – спросите вы.

Его собственная страна, обескровленная гражданской войной, с открытыми объятиями приняла фашистский режим Франко. Испания поддерживала Германию, но была разрушена и слаба для участия в войне. Она выгорала изнутри как торф. Казалось, ни одна страна в Европе не могла понять страданий испанского народа… И вот Ленинград.

– Вы, питерцы, просто знамя человечества! – Иногда вскрикивал Фернандо. – Ты понимаешь, что показали вы всему миру?!

– Мужество? – Устало улыбалась я.

– Мужество, конечно, важно, – сурово скрещивал он руки на груди, – но вы показали такой характер, такой монолит стойкости, что утёрли нос всем занудам и отщепенцам, которые оправдывали своё участие в нацистском шествии голодом и нищетой…

Фернандо явно сердился на близорукость Испанских властей. Предки его, как он сам рассказывал, происходили из племени Патагонцев12. Это легендарный народ гигантов, живших на равнинах современной Аргентины. Фернандо – молчаливый и вечно подозрительный великан. Ему приходилось слегка приседать, чтобы разговаривать со мной и вообще со всеми окружающими его «коротышками». Потому-то он в большей степени предпочитал молчать, а посему его реплики высоко мною ценились.

Энрике был полной противоположностью своему сотоварищу. Разговорчивый и любопытный шутник… Правда в последние несколько недель он изменился. О его прошлом я мало что знала. Он с Фернандо учился в одной школе для дворян в Мадриде. Потом пути их разошлись. Энрике пошёл на военную службу, его друг – занялся экономикой. Он помогал родственникам восстановить свои заводы в Кастилии. Встретились они опять же в Мадриде уже в 43м, а после войны решили нагрянуть в Ленинград. Тогда наши университеты уже набирали студентов…

Мои приятели мечтали быть археологами Греции и Рима. Но судьба иначе оценила их талант, и через полгода на нас свалилась новость от родителей Фернандо. Будучи аргентинцами, они вернулись обратно в Южную Америку в конце тридцатых годов. Теперь там его ждало некое наследство. В Бразилии! О том, каким образом мне удалось сорваться с места и укатить с ними в страну карнавальных шествий, я до сих пор ломаю голову. Я мечтала о Бразилии. Черно-белые фильмы не передавали те краски кои расплёскивались на ряженых праздниках Рио-де-Жанейро. Я видела эту страну через фотографии Женевив Нейлор в фокусе творчества её мужа, Михаила Резникова… Насколько удача улыбалась мне, я поняла несколько недель назад, когда узнала о разрыве дипломатических отношений между моей страной и Бразилией.

Уже через месяц мы прибыли Испанию с дипломатической миссией одного из родственников моей тёти. Оттуда кораблём в Бразильский Манаос – город каучуковой лихорадки. Театр Оперы, «синема», здания из мрамора, джентльмены во фраках… Мы, белые люди, легко устроились на новом месте. Фернандо предстояло управлять одной из ферм «каучерос» двоюродного дяди, но уже в начале следующего года наши планы вновь перевернулись. Умерла родственница этого дяди. Она занималась исследованием земель Амазонии Северной части континента. Наша троица отправилась в Икитос. В Перу. Кораблём по Амазонке, на котором мы и прослышали о легендарных древних городах! Имя легенды – «Колорадо» – ещё долго звенело в наших ушах, пока мы не оказались здесь, в далеко не туристических джунглях…

Напоследок, упомяну лишь несколько необычные отношения моих двух сотоварищей между собой. Они, ребята сильные и всегда в чём-то где-то противоборствующие, любили называть друг друга… Подождите минуточку. Позвольте мне сначала коснуться тех слов, кои вызывают… э-э…в ассоциативном восприятии чужекрайнего сленга негативную реакцию туземного демоса. М-дас. О чём это я? О мате. Тут мне придётся вас несколько разочаровать, но большинство наших крепко-русских выражений в межуличных сношениях являются не столь русского, сколь иностранного происхождения. Причина проста: по территории современной России прошлось не мало иноговорящих народов, при чём многие из них даже понятия не имели о том, что влияют на чистый и светлый русский язык самым подлым и… э-э… не литературным образом. Я постараюсь не идти вразрез с общеизвестными словарями Даля и Ожегова, но позвольте мне хотя бы пальчиком показать на вот такое вот словечко… «выебон». Гм, прежде чем хлопнуть книгой, пожалуйста, приложите ещё одно малюсенькое усилие прочитать пару следующих строк… Выебон (ебон, юбон и пр.) – это испанское НЕ матерное слово, но имеющее отношение к… э-э… той же теме. Так, так… подождите с растопкой печи страницами рукописи сего автора! Есть такое испанского слово (совершенно нормальное, между прочим): «хуэ́бо» – яйцо. В зависимости от диалекта, может произносится «вуэбо»… Как и в других иных языках, оно имеет все те качества и значения, что и в русском. Так вот, когда пытаются с наскока определить мужчину как человека хитрого и… э-э… нахального, то за ним укрепляется кличка «человек с крутыми яйцами»… или… «хуебо́н». А в зависимости от диалекта,… «выебо́н». Ну, а многие известные нам слова, кои частенько употребляют с этим «немыслимо-народным» и «вульгарно-русским» вокабульным вывихом, тоже имеют сходную природу.

Вот именно так и именовали друг друга мои друзья, когда пребывали в особо хорошем настроении…

– Ну как дела, хуебон? – Спрашивал Фернандо проснувшегося Энрике. – Живой никак?

– Не дождёшься, выебон. – Приветливо рычал тот.

Но в общем и целом, Фернандо всегда был занят своим таким же грандиозным, как и он сам, фотоаппаратом. С ним перемещалась и вся его фотолаборатория. На двух мулах. Энрике изучал карты, добытые им в библиотеках Лимы и Икитоса. Он много читал, собирал и записывал. Его архив умещался на трёх мулах. Их никто попросту не дёргал, а посему, я заканчиваю о них своё повествование.

Том Второй. «Деревня проклятых»

Леший vs Чунтэ или сказ о двух горах.

После быстрого завтрака Ийя уселась по-турецки перед увядающим кострищем и затянула свой мелодичный напев. Казалось, она окаменела. Но когда я наклонилась над костром, чтобы присыпать его, она неожиданно поднесла руку к лицу. Я сделала вид, что не замечаю резких движений спутницы, но попыталась ненавязчиво следить за хозяйкой гор. Та, закрыв глаза, шевелила губами. Пальцы её руки, поднесённой к лицу, слегка дёрнули за бровь и при непрерывном бормотании, отпустили вырванные волоски над угасающим огнём. Опустив глаза, я поморщилась от странного, недоброго чувства. Однако, отнеся это к недавнему аффекту от изрядной высоты и разряженного воздуха, я засыпала костёр мелким гравием с листьями, и больше не вспоминала об увиденном. Да и зачем? Индейцы таким образом благодарят духов за огонь, еду и просят об удачном пути. Нужно ли утруждать себя иными домыслами?

Через полчаса наша команда неторопливо тронулась по намеченному пути. Солнце, окрепнув, уже начало слепить нам глаза. Мы, щурясь и морщась, только и надеялись на скорое погружение в прохладную тень сельвы.

– От куда взялся этот Чунтэ? – Решила я привязаться к пастуху Потаю с Ийей. – Прямо как Леший в наших северных лесах!

Те лишь недовольно, даже испуганно, отмахнулись. Я посчитала нервозность аборигенов обычным страхом перед предметом местных верований. Настаивать на ответе не стала, подправила солнцезащитные очки, заполняя неприятную паузу лёгким напевом из темы «Э-эх, ухнем». Вдруг за моей спиной раздался голос Освальдо.

– Расскажите мне об этом вашем Лешем, а я поведаю вам о Чунтэ.

Надо сказать, что интерес шамана к моей персоне вызывал у меня некоторые подозрения, ибо он более ни с кем особо не разговаривал. Похоже эта неприятная мысль отразилась на моём бледном лице.

– Для здешних мест вы – чужак, – промолвил Освальдо, – а люди здесь верят либо в удачу от пришлых… либо наоборот… Кто-то избегает вас, а кто-то интересуется. Я, например, очень увлечен вашей страной и культурой…

Тут я вспомнила о той девушке, кою шаман лечил в дневной молебной и с пониманием кивнула. В конце концов, он мог кого угодно пригласить в помощники. Но я была своеобразным амулетом в момент очищения несчастной.

– Ну так… кто же этот Леший? – Продолжал допытываться Освальдо.

– Это хозяин леса в наших бескрайних гущах.

– Демон?

– Хм, языческий дух. Представляется этаким жутким мужиком…

– «Жутким»?

– Из-за небритости! – Рассмеялась я на удивление Освальдо. – Правда, он может являться в разных ипостасях. В виде животных, растений… Он заботится о лесах, о его обитателях, помогает заблудившимся людям… если они ему нравятся. Хотя, в христианских мотивах его не жалуют… Впрочем, нынче даже дети в Леших не верят.

– А ваши предки? – не отставал шаман. – Вепсы… Они верили?

– Да… Для них он – абсолютная реальность.

Тут я замолкла. Запомнил же он название этого маленького народа! Не каждый житель Ленинграда знает о том, какие племена жили на его территориях, а этот… вцепился. Я глянула на спутника. Он сам-то не брился уже третий день и, почёсывая чёрный налёт на лице, добродушно щурился.

– Вепсы – это лесные люди. – Взялась пояснять я. – Вера в духов является частью их культуры… Если эту веру у них отнять, то и сам народ окончательно сгинет.

– Расскажите мне о них.

Я поморщилась. Не от нежелания выдать историю маленького народа, но от того, что она никому не нужна и это почему-то… расстраивало меня.

– В целом они назывались «чухонь». – Начала я. – Когда-то они были многочисленным народом и настолько сильным, что участвовали в походах своих соседей, новгородцев, когда те воевали с викингами за торговые пути в Балтике… Но постепенно, чухонцы утратили независимость.

– Почему?

– Отсутствие государственности. – Усмехнулась я. Вот бы та профессорша, что принимала экзамен в Универе, послушала меня! – Они не имели отрегулированную систему управления и зачахли. Их вытиснули шведы, устроив крепость, затем пришли московиты и построили город Петербург… И те, и другие насаждали свои правила и культуру.

– А что вепсы?

– Они уходили дальше и дальше, и настолько тихо, что историкам не составило труда «прояснить» исторический факт: на территории Петербурга до его основания никто не прожевал. Болото было и всё! Ни тебе народа, ни самобытной культуры… Одни собаки-шведы. А «чухонь» продолжала удаляться в леса… чтобы поклоняться деревьям и камням.

– Значит культура вепсов относится к язычеству?

На его вопрос я только махнула рукой. Какой смысл вдаваться в подробности истории влияния религий на культуру малых народов в разговоре с человеком, чьё собственное племя веками подавлялся инквизицией?

– О них усиленно забывали, – продолжала я, – а если и упоминали, то с презрением. Так, в одной замечательной старой сказке «Чёрная Курица» есть персонаж, грязная грубая чухонка, которая эту самую курицу пыталась зарезать. Даже само слова «чухонь» приобрело нарицательные черты…

– Очень похоже на историю многих народов, поглощённых Империей Инков.

– Вы мне лучше о своём «Лешем» расскажите. – Попыталась отделаться я от разговора на неприятную мне тему. – О Чунтэ… Обещали же!

– Обещал. – Освальдо весело подмигнул. Похоже, дорога не утомляла его. – В целом, он обладает сходными свойствами и тоже имеет несколько ипостасей…

Я понятливо кивнула. Разговор меня мало увлекал, но надо же было скрасить монотонность похода. Может мне рассказать, что Лешие также, как и Чунтэ водят грибников по кругу? Нет, не стоит будоражить воображение спутников, а то, кто его знает, наша группа вокруг этой горы до конца жизни куролесить будет.

– А почему Чунтэ шаману только на одно растение указывает? – вспомнила я предыдущий с Освальдо разговор. – И как он выбирает между черными растениями и светлыми?

Тот отчего-то вздохнул.

– Для каждого ритуала, лечения ли, предсказания ли… не имеет значения, шаман должен приготовить алтарь. – Мой собеседник сжал кулак и принялся разгибать пальцы, словно ведя подсчёт сказанному. – Во-первых, магия совершается не самим шаманом, но теми силами, которые он призывает. Во-вторых, для каждого магического действа готовится определённый состав предметов на алтаре. В-третьих, шаман лишь собирает на этом алтаре символические артефакты. Так он доносит до иного мира цель ритуала, а духи указывают на необходимые элементы.

– Так основная работа шамана состоит в призвании… это… «правильных» духов?

– Не совсем, но остановимся на таком определении. На алтаре он раскладывает назначенные только для данного ритуала вещи. Это могут быть камни, музыкальные инструменты, кости… Но сами по себе все они мертвы. Их надо наделить соответствующей им «душой». Энергиями. Духами. Сами духи вселяются только в удобные им вещи…

– «Вселяются»? – Вмешалась я. —Предметы на алтаре… двигаются?

– При желании, шаман может управлять объектами. – Усмехнулся мой собеседник. – Вещи могут летать и сами по себе, если это будет угодно духам. Такое иногда случается тогда, когда над ними нет контроля… они очень сильны. Задача шамана в умении подчинять энергии.

– Так… а зачем искать растения?

– Растения как раз и содержат живые энергии. Они их производят…

– То есть эти ваши духи в них вселяются? – Упрямо урезонивала я.

Освальдо явно начинал выходить из себя, но сохранял умиротворённость в голосе.

– Нет. Духи не вселяются в деревья, они зарождаются в них…

– Значит, у растений есть душа?

– В какой-то мере, но в ином значении… Энергиями занимаются Мурайи – одни из самых сильных курандерос. Их знания велики и опасны.

– Подождите! – Пытаясь записать сказанное на ходу, перебила я Освальдо. – Значит только эти мурайи… ходят в горы… э-э… Чапарри и Янаванга?

Освальдо остановил коня. По его лицу, пусть неподвижному, но отражающему усталость, я поняла, что моё любопытство неуместно. Словно читая мои догадки, мой собеседник покачал головой.

– Извините, я излишне спешу… – начала было оправдываться я, но Освальдо поднял руку.

– Это моя вина, донья Натали. – Улыбнулся он. – Я должен был сразу разъяснить вам о том, на что опирается шаман, когда работает. Раскрыть его философию. Я обязательно расскажу вам о структуре Вселенной, энергиях и взаимоотношениях с животным и растительным мирами… А пока, сеньора, я лишь отвечу на ваш вопрос о «выборе горы». Возьмём, к примеру, растение под названием Парика́. С одной стороны, оно богато кальцием, а отвар его коры лечит гонорею и дизентерию. В этом отношении оно считается светлым растением. С другой стороны, порошок из бобов Парики является сильнейшим ядом для домашних животных и становится причиной бешенства людей…

– В этом отношении, оно – «чёрное» растение. – Поняла я и тут прозрение вновь посетило мою светлую головку! – То есть на Чапарри и Янаванге растут одни и те же кусты и деревья?!

– Именно так. – Со вздохом облегчения, ответил Освальдо. – Но в зависимости от цели ритуала, шаман приходит на ту или иную гору.

Вот это теперь ясно! Как всё просто и совершенно логично! Вот тебе место для грязной посуды, вот те место для чистой… Места разные, посуда одна. Уравновешенность и порядок.

По сути, ещё готовясь к путешествию в Питере, я знала, что древние шаманы Анд следовали герметической философии. Они имели строгие концепции, обширные знания и чрезвычайно закрытую структуру. В Европе эпохи Возрождения, существовало очень похожее течение алхимиков-эзотериков. Правда истоки обеих философий несколько разняться, но суть одна – исследование законов природы, уважение к ней и отождествление с ней высших сил. И те, и другие ставили человека на высший духовный уровень, отрицая необходимость поклоняться мифическим богам, но утверждая способность человека к самосовершенствованию. Увы, это не приветствовалось официальной церковью даже тогда, когда алхимики создали великолепный фарфор и чёрный порох, благодаря которому конкистадоры подчинили оба континента Нового Света. Знание растений, их разрушительных и лечащих свойств одновременно, послужило причиной ненависти к алхимикам и врачей. Поднимающаяся наука Европы, практическая медицина, не нуждалась в высшей философии. С начала «охоты на ведьм» герметизм был вырван из культуры Европы. Можно себе представить, что почувствовали конкистадоры и первые монахи-миссионеры, придя на Новый континент! Да, Освальдо прав: не иная вера, но страх заставил европейцев истреблять то, что у них дома уже увяло как реальность, обросло сомнительными легендами и превратилось в «страшную сказку».

Древняя дорога

Через пару часов мы прошли водопад, о котором говорила нам Ийя. Весьма высокий и шумный, он поражал красотой порогов и перепадов. Морось от его сокрушительной массы оседала на одеждах уже с дальних подступов к нему. Нам пришлось огибать бушующий поток за сотню метров, чтобы не промокнуть насквозь. Ещё несколько переходов и Фернандо уверенно свернул в ущелье, образованное расколом огромной базальтовой скалы. Прорубленная тропа в одном из таких расщелин не удивляла, ибо на протяжении многих миль мы уже встречали подобные дороги и тропы, изготовленные руками людей сотни, а то и тысячи лет назад. Удивляла лишь узость прохода и низкие своды. Это было не свойственно для очень скрупулёзных в деле строительства инков. Совершенно очевидно, они использовали более древний путь и не очень-то заботились о его удобстве. Нам пришлось спешиться, перевязать мулов караваном и медленно продвигаться по неведомому пути.

Вдруг, выйдя из-под свода скалы, Фернандо остановился.

– Вот взгляните, – он указывал себе под ноги, – отсюда начинается кладка довольно хорошей дороги. Как я вам и обещал, материя весьма интересная.

Путь необычен: мощёное когда-то отшлифованным камнем, а ныне полуразрушенное корнями лиан полотно, не убегало от путника подобно заброшенной тропе, но выглядело неизменным по ширине, прочным и надёжным по качеству. Даже в зарослях легко проглядывалась его крепкая кладка, словно строилось она для прохождения целой армии.

– Где-то должен быть большой город! – Взбудоражено воскликнул Энрике. – Гляньте на этот тракт! Это должна была быть торговая или главная магистраль. Мы на верном пути!

Увы, недавние исследования американского археолога Бингема13 показали, что путь этот мог тянуться месяцами. Но мы были счастливы, и возможная тяжесть перехода нас пока не смущала.

Мы осмотрелись. Дорога шла в обоих направлениях и решить от куда и куда она вела можно было лишь зная, что было хотя бы на одном из её концов.

– Если дорогу строили Инки, – начал размышлять Энрике, – то место следующей остановки должно быть в шести часах пути… не более.

– Одна часть дороги ведёт вниз, в джунгли, вторая – в горы. – Подхватил его рассуждения Хосе. – Инки всегда строили свои крепости в горах, а значит мы должны идти вверх, если хотим найти их город.

Спорить было не о чем, мы водрузились на наших мулов и послушно развернулись к режущим глаза лучам солнца. Я подбоченилась и принялась толковать рядом с Энрике о природе, животных, народах различных континентов и вообще обо всем, что я когда-либо увидела собственными глазами. Тот кивал, потирал взмокшую шею, сам задавал вопросы и с удовольствием разъяснял мне непонятности здешних мест. Так, например, он знал, что Тумбэ-«гостиница», кою мы повстречали прошлой ночью, прекрасна известна местным жителям. Ведь при Инках именно на окружающие деревни ложилась ответственность за снабжение подобных стоянок едой и питьём. Более того, поселения обязаны были ежегодно выделять несколько здоровых мужчин, способных к бегу на большие расстояния. Именно они и назывались «часки» – почтальоны. Но, несмотря на лишения и опасные странствия, Инки не оплачивали труд часки. Их работа входила в коллективный «налог» покорённых народов своим властителям.

– От сюда, – продолжал предполагать он, – понятна и неприязнь нашего пастуха к данному месту. Даже спустя сотни лет, жители севера Перу вспоминают власть Инков и конкистадоров с неблаговидным сарказмом.

Я сочувственно глянула на Потая и Ийю. Чем дальше мы продвигались вдоль древней дороги, тем мрачнее становились наши проводники.

Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию книги.

Примечания