Владимир Эйснер

Рыбак и Сара

Рассказы и повесть о Севере

Предисловие

Дорогой читатель!

Из опыта встреч с людьми в разных городах и странах, я сделал грустный вывод: большинство людей не только никогда не бывало на Севере (чем их нельзя попрекнуть), но и ничего про Север не знают, а школьные сведения быльём поросли.

А ведь только в России великая северная степь: тундра, – раскинулась от Норвегии до Аляски и живёт там два миллиона человек!

Когда кто-нибудь сообщает: «Я работал на Севере», то сразу замечаешь и реакцию слушателей. А-а-а! Это далеко и холодно, но там длинные рубли!

О том, что не все хорошо зарабатывают, а многие живут на грани голодной смерти, о том, что в Сибири и Казахстане холоднее, чем в европейской тундре России, о том, что есть за Полярным кругом огромное незамерзающее море, большинство не ведают ни сном, ни духом.

Но кто там был, согласится: Север – сказочная страна.

На Севере солнце на юге восходит и на юге заходит.

На Севере не ходят на лыжах, а снег пилят пилой.

На Севере каждая щепка на вес золота: в тундре нет дров.

Но зачем все бегут на Север?

Гуси, утки, кулички и чайки, лебеди, орлы и совы – все летят на Север.

Олени, волки, лемминги, песцы – все бегут на Север.

Люди, однажды побывав, тоже спешат на Север.

Почему?

Может, виной тому необычная природа, работающая враздрай с предыдущим жизненным опытом человека, природа, на которую никогда не перестаёшь удивляться?

Может, это тяжкие будни? Работа, от которой жилы рвутся и без которой уже не мыслишь себя?

Может, это тишина? Великая, всеобъемлющая, изначальная, в подкорке отозвалась, в кровь вернулась, где и возникла ещё до деревень и городов?

Может, это живительная сила северной воды?

Может, это повышенная напряжённость магнитного поля, которым пронизана всякая живая плоть? Не она ли причина ностальгии по Северу? Этой непонятной, манящей колдовской, тоски по другому миру, по идеалу, по чистоте, по правде, по раю?

Надеюсь, по прочтению книги, ты сможешь ответить на этот вопрос, дорогой читатель.

Рыбак и Савка

Весной Рыбака отправили на дальнюю рыбацкую «точку» в Карском море, где он и проработал два месяца в полном одиночестве.

И вдруг в сентябре, перед самым ледоставом, в избе появился горностайчик.

Стремительный, проворный, шныристый зверёк.

Сначала, завидев хозяина, он возбуждённо стрекотал и скрывался в поленнице, но потом осмелел. Высунет голову с круглыми ушками и смотрит, что же у человека в руках?

А Рыбак уже несёт ему рыбу. Положит у поленницы и отойдёт.

Горностай выскочит и пытается рыбью тушу в щель между поленьями затащить. А рыбина больше самой «норки». Тогда попрыгает, покрутится, почирикает недовольно и приступает к трапезе там, где найти довелось. Выедает в основном мясо вокруг плавников и тёшу, так рыбаки называют жирную полоску на брюшке рыбы.

Этот ловкий, жизнерадостный, бодрый гость обладал недюжинными «музыкальными» способностями: скрипел, стрекотал, ворчал, чирикал, шипел и тявкал. Ну, ни дать, ни взять скворец Дразнилкин на ветке! Рыбак дал ему кличку Савка на которую зверёк вскоре стал реагировать.

Освоившись на новом месте, горностай прогнал и передушил леммингов в подполье, расширил мышинную дырку в углу зимовья и перешёл жить в старый валенок у лежанки. Утром вскочит на стул и свистит у самого уха:

– Пиф-пиф-пиф-чик-чир-р-р! (Вставай, соня, Савка кушать хочет!)

Маленький юркий хищник частенько следовал за Рыбаком, как собачка. Если хозяин уезжал на лодке проверять сети, горнак оставался ждать на берегу и в награду получал рыбёшку. Когда Рыбак однажды, шутки ради, бросил ему колючего бычка, Савка возмутился и в длинной очереди скрипов и чиков сообщил всё, что думает о жадинах-говядинах.

Пришлось дать ему жирного сига, которого он с ворчанием утащил под старую корягу.

Когда началась перекочёвка куропаток из тундры в тайгу и в окрестностях избы повсюду забегали небольшие, величиной с голубя, белые птицы, Савка вдруг надолго пропал. Но к вечеру притащил добытую курочку, зажав одно её крыло в зубах, как носил мышей. Потом уронил её себе под ноги и поволок: добыча весила раза в три больше охотника.

– Что же ты её «против шерсти» тянешь? Советую тебе ухватить птицу так, чтобы пёрышки по снегу скользили, гораздо легче будет!

– Чик-чик-чир-р-р! (Я бы советовал мне не советовать!), – зверушка опять ухватил добычу за крыло и положил ее к порогу избы.

– Ц-ц-ц-цр-р-р! (Уф-ф! Едва доволок!), – и Савка тяжело вздохнул, как охотник принёсший на горбу оленя. Чуток отдохнув, разгрыз зоб птицы и стал лакомиться почками ивы.

– Вот как! Решил стать вегетарианцем?

– Чик-чик-цвр-р-р! (Нет, я мясо люблю. Но вот на салатик потянуло. Скоро зима, витаминами запасаюсь!)

– А мне оставишь немного?

– Чир-р-р-чир-р-р-тяв! (Чур-р на одного! Чур! Ты большой и толстый, сам добывай!)

Рыбак не стал мешать горнаку есть зелень. Его умилила сама ситуация: зверёк мог бы пообедать «салатом» сразу, как добыл куропатку. Но ведь приволок её к избе! Значит, знает свой дом, а человека признаёт равным себе напарником!

У Рыбака была лицензия на отстрел трёх оленей для пропитания. Первого рогача он добыл в сумерках, километрах в полутора от зимовья. Пока обрабатывал тушу, стемнело. Уложил в рюкзак съедобные внутренности, грудинку и ноги, остальное прикрыл шкурой и оставил до утра: пусть замёрзнет: не пачкает рюкзак и нести удобней.

Дома накормил Савку свежиной, а утром не услышал бодрого чириканья.

«Налопался от пуза и дрыхнет», – решил Рыбак и пошёл за мясом.

Каково же было его удивление, когда в грудной клетке туши обнаружился измазанный жиром и кровью, растолстевший горнак!

Хищник недовольно застрекотал-заскрипел, как железом по стеклу, стал бегать туда-сюда по туше, коротко взлаивать и даже имитировать атаки: мол всё тут моё, а ты, дружище, проваливай!

– Ну и наглец же ты, Савватей Савельич! Я добытчик или кто?

– Чик-чик-чиррр! Тр-р-р-скр-р-ш-ш-ш-тяв! (Чур-р-р на одного! Кто не успел – опоздал!)

Этот патологический жадина был возбуждён до крайности: бусинки глаз так и полыхали алчным огнём.

Пришлось обойти тушу и ударить по ней сзади обухом топора.

Савватей-Разбойник выскочил и, недовольно цвиркая, отбежал в сторону.

Рыбак разделал добычу и уложил в рюкзак.

Занятый своими мыслями, оглянулся лишь у порога избы. Горностай, как верный пёс, скакал по следам хозяина с крупным куском мяса в зубах. На его симпатичной мордашке было написано совершенное довольство самим собой.

– Ах, ты умничка моя, труженик у моря, подобрал, что осталось!

Савка оставил добычу, встал на задние лапки, разгладил лихим жестом усы, свистнул, крякнул, отрррапортовал:

– Чик-чик-тр-р-р-скр-р-р-цр-р-р! (Порррядок в танковых частях!)

По вечерам хозяин включал радиоприёмник и вдвоём с Савкой слушали они музыку или новости этого не всегда белого света. Иногда удавалось поймать сообщение азбукой Морзе не очень быстро, а на малой скорости азбука Морзе имеет совершенно особенный, чарующий напев.

Парень замирал у приёмника, вспоминая золотое времечко, проведённое на метеостанции, и одну знакомую радистку, обладающую совершенно особенным, чарующим голосом.

Эх! Что имеем – не храним, потерявши – плачем…

Однажды, крепко задумавшись, хозяин легонько крутил колёсико настройки, как вдруг заметил сидящего рядом с его рукой Савку.

Он сидел тихо, чего с ним никогда не бывало, и был весь внимание: слушал морзянку, поток цифр.

Рыбак тихонько дотронулся до его лапки, до живота, до спинки, погладил по голове, почесал за ушком – ноль внимания, а ведь раньше он никогда не разрешал к себе притронуться, хоть и брал еду из рук!

Что за чудо? Никак вредная тётка Арктика подменила горнака?

Вдруг Савка напрягся, рванулся, обежал ящичек приёмника кругом, нашёл место, где изнутри были прикреплены звуковые динамики, поскрёб его лапкой и уселся рядом, изображая величайшее внимание.

Слушал недолго, подпрыгнул и упал всем своим весом в 200 граммов на столешницу. Так горностаи мышей ловят. Затем засвистел-заскрежетал, заворчал, зашипел, неожиданно залез к Рыбаку на ладонь и уселся подобрав хвост, как сидят кошки.

– Что, малыш, и тебе довелось на полярной станции радистов послушать? Родился что ли там?

Зверёк повернул к человеку смышленую мордочку и глянул ему в глаза:

– Чик-чик- тр-р-р! Скр-р-р! Чик! (Пойдём туда! Там было хорошо! Там нас любили!)

– А может, и любят ещё, Савватей Савельич, ведь женское сердце отходчиво.

С тех пор они часто слушали морзянку. Рыбак, – сидя за столом, Савка – на его ладони. И понравилось горнаку гулять по столу. Совать нос в коробку с сахаром, шуршать там, собирать крошки и таскать по кусочку в бывшую мышиную норку в углу.

– Савка! Ты чего как кот шкодливый? Не смей лезть на стол!

– Чик-чик-цр-р-р-тр-р-р! (Сам же сидишь. И даже локти положил!)

– Так я ж не шмыгаю, не ползаю по мышиным лабиринтам! А ты, проныра этакий, все норки пронырял, везде усищи совал, хвостищем пыль собирал, и грязным сапожищем да на стол с пищей?

Так не пойдёт! Вот отодвину стул, чтоб ты не мог запрыгнуть на стол, и кончится твоя вечерняя морзянка!

Хозяин избы постучал пальцем о край столешницы и сдвинул брови.

Горнак мигом спрятался в норке, но сразу же высунул круглую шкодливую мордашку, издал серию ухораздирающих скрипов и скрылся.

Обругал!

Рыбак с опозданием запустил в него рукавицей и рассмеялся. Ну, как сердиться на этого проказника?

До вечера Савка не показывался, а потом положил к ногам хозяина рукавицу и что-то тихо просвистел.

– Мир, Савка, мир! Вот тебе кусочек сахару!

И стали они с горнаком жить-поживать, добра наживать. Человек приносил рыбу и оленину, зверь – куропаток и м… ну, в общем, тоже мясо.

Промысловики на равных.

Много талантов открылось у Савки. Рыбак не переставал удивляться тонкой нервной организации этого зверька, граничащей иногда с чудом.

Однажды он разволновался-разбегался всё от ноги хозяина к двери, да от ноги к двери.

Ну, открыл ему парень. Горнак по ящикам вскочил на подоконник в пристройке и давай окошко царапать. Обернётся и скрипит-посвистывает. Глянул и Рыбак в окошко.

А ночь полярная.

Черным-чернёхонька.

Хоть смотри не смотри, не видать ни зги.

Зажёг фонарь, взял ружьё, открыл двери. В трёх шагах – сугроб незнакомый. Метели давно не было и Рыбак насторожился. Вдруг поднял сугроб голову, глаза отразили свет – умка!

После оглушительного дуплета у него над головой «босой» бежал.

А парень потом лучшими кусочками рыбы Савку ублажал.

У белого медведя лапы «ужжжасно шерстяные», а на ступнях подушечки жировые. Ходит неслышно. Даже Савка не мог его услышать через три стены.

Как он узнал, что у дверей потапыч затаился?

Не иначе, из параллельного мира информацию выудил.

Так и прожили человек с горностаем зиму.

В начале мая начался полярный день, солнце уже не уходило с неба.

Всё наполнилось светом и радостью, надеждой на новую жизнь.

В начале июня появились проталины в тундре.

Вернулись пуночки, утки, гагары, а за ними гуси пошли надо льдом.

И от гогота гусиного, от радостного крика весеннего затосковали Рыбак и Савка, перестали слушать морзянку и стали писать письма.

Писал, собственно, рыбак, а Савка опять сидел рядом на столе (на этот раз на старом полотенце) и подсказывал самые лучшие, самые изысканные слова и выражения из любовной лирики горностаев. И были они куда как выразительней и краше, чем самые яркие, самые цветитстые обороты речи из «Тысячи одной ночи»!

Рыбак помещал каждый такой речевой самоцвет в скобки с указанием: «перевод с горн»., что можно ведь понять и как «перевод с горнего». Пусть радистка рассудит, как ей сердце подскажет.

Толстую пачку писем написали они радистке с самым лучшим, самым чудесным голосом на свете, и перевязали сей пакет суровой рыбацкой ниткой, и положили на самое солнечное место в избушке, чтобы пропитался светом.

«Скоро прилетит вертолёт, мы отдадим пилотам письма и будем ждать ответа. И ответ будет именно такой, какой нам надо. Весенним, радостным и весёлым будет ответ, правда же, Савватей Савельич?»

Но прошёл-пролетел волшебный месяц июнь, они все жданки прождали, а вертолёта не дождались. Пакет с письмами высох и пожелтел, уголки самого верхнего конверта поднялись вверх, взывая к небу.

И вдруг пропал горностай.

Наверное, побежал подругу искать.

Тяжело без подруги на белом свете.

Чуть погодя стал хозяин прибирать в зимовье и вытащил из-под лежанки оба старых валенка. Один был лёгким, в нём было уютное тёплое гнёздышко с резким запахом зверя.

Второй был тяжёлым. И запах от него был тяжёлым. Рыбак вытряхнул содержимое на мох: штук сорок дохлых мышей, засохшая колючая рыбка бычок, несколько кусочков сахара и две слипшиеся карамельки.

«Савка!

Дружок Савка!

Вернись, Савка! Ведь поёт, всё поёт морзянка весёлым дискантом. Всё поёт сквозь расстоянья и снега!

Рыбак и Саблер

Весенняя путина[1] начиналась в середине июня, на работу людей отправляли вертолётом.

После отпуска Рыбак вернулся на Таймыр как в незнакомый край. Тундра в полярную ночь и тундра в полярный день – это небо и земля.

Как он ни отбивался, начальство отправило его не на его «родной», но слишком далёкий остров в Карском море, а на пустующую поблизости рыбацкую точку на берегу большого озера.

Напарника тоже не досталось: многие промысловики задержались на «материке». Об этом парень, привыкший к одиночеству, не горевал.

Устойчивые плюсовые температуры держались уже дней десять, снег на озёрах сошёл и они грустными ледяными лепёшками лежали под пасмурным небом. В складках местности ссъёжились-сскукожились сскомканные сснежники, по ррекам, рручьям и рречкам вода текла поверх льда.

Ещё не заглох в облаках гул турбин, ещё не успел он отойти от вертолётной площадки, как был атакован парой серебристых чаек.

– Гаг-аг-аг! Гаг-аг-аг! Гаг-аг-аг! – птицы стремительно пикировали и делали вид, что ударят клювом, но над самой головой человека резко взмывали вверх, разворачивались и повторяли атаку.

Серебристая чайка – самая крупная из чаек тундры. Имеет до метра в размахе крыльев и весит до полутора килограммов. Если долбанет клювом – мало не будет.

– Прошу без паники! – заявил Рыбак командирским голосом. – Хозяин прибыл. Привыкайте!

Подхватив на плечо мешок с продуктами, стал спускаться к старой избе, стоявшей на правом берегу протоки, соединяющей два озера.

И чуть не наступил на куропатку. Внезапно появившись из-под самой ноги, она убегала, хромая и волоча крыло, как раненая.

«Не обдуришь, курица, возвращайся на место, я не собираюсь тебя беспокоить». И отметил палочкой гнездо с десятью розоватыми в крапинках яйцами, чтобы не наступить на него в другой раз.

Ещё пара шагов и новая неожиданность: из-под мохового карниза морозобойной трещины вылетела желтоголовая трясогузка и, недовольно цвикнув, перепорхнула на ближайшую кочку. Под карнизом – гнёздышко и в нем три крупных, синеватых горошины.

Парень пошёл медленней и стал смотреть под ноги.

Входная дверь зимовки была подперта палкой. На косяке, на уровне глаз, висел термометр.

Красный столбик спирта едва оторвался от нулевой отметки. Полградуса, не больше, но уже цвели на буграх розовые шары мытника, лопнули почки на ветках карликовой ольхи у ручья, и по берегу, у самой воды, виднелась зелёная полоска свежей травы!

Растопив печку, чтобы прогнать тундровую сырость, «рыбак-воевода» стал обходить владенья свои.

По периметру избы – три гнезда краснозобой казарки. У бани и сарайчика – то же самое. Иные гнёзда – впритык у стены, другие чуть дальше. Одна гусыня угнездилась буквально в двух шагах от протоптанной во мху широкой дорожки, которая вела к озеру.

Птица испугалась и улетела. В гнезде было семь голубоватых яиц, Рыбак прикрыл их пухом, ушёл в пристройку, встал у окна сбоку и открыл форточку.

Вернётся гусыня или бросит кладку?

Но прилетела не гусыня, а чайка. Приземлившись рядом с гнездом, она воровато оглянулась и шагнула вперёд, с явным намерением расклевать яйца.

– А ну, кыш, отсюда! – и постучал кулаком о переплёт рамы.

Недовольное: «Кья-оу!» – и разбойница улетела.

Вскоре казарка вернулась, убедилась, что всё в порядке и отодвинула пух с яиц. Тихо гагакая, легонько постучала по ним клювом, потрогала каждое, как будто успокакивая, повернула некоторые на другой бок, и уселась на гнездо.

Рыбак смотрел не дыша. Дома, в деревне, он не раз наблюдал, как домашние гусыни, едва успев чуть подкормиться и напиться, спешили вернуться на гнездо, видел как они привстают и переворачивают клювом яйца, но лёгкого «грудного», как сказал бы музыкант, гагаканья от них не слышал. Или, может, это прошло мимо моего мальчишеского внимания?

А тут стал свидетелем того, что дикая гусыня разговаривает со своим будущим потомством, как беременная женщина, напевающая песенку нерождённому дитя.

Чтобы не пугать больше кранозобку, пришлось проложить тропинку в обход гнезда.

На другой день парень осмотрел и приготовил к работе «амелиневую» рыбацкую лодку, разобрал привезённый груз, разобрал сети и пошёл разбираться с чайками, очень уж они достали резкими криками и беспардонным пикированием над головой.

Этой надоевшей семейной паре Рыбак дал клички Сабля и Саблер за изогнутые крылья и стремительный полёт. Сабля была чуть меньше и не так надоедала, Саблер же был совершенно «бессовестный» и помешал добыть мяса.

Перекочёвка диких оленей из тайги в тундру, была в самом разгаре. Многочисленные стада, с интервалом в два-три часа, появлялись в южном краю горизонта и пропадали за пологим хребтом на севере.

Через неделю-другую, с появлением комаров, эта лафа кончится. Надо было успеть насушить и навялить мяса на время путины, а часть уложить в небольшой ледничек на северной стороне ближнего оврага.

В первый же день вечером Рыбак подобрался к табунку «дикарей» на расстояние в полста шагов, спрятался за кочкой, и только положил на мушку ближнего оленя, как прямо над головой загагакал, запричитал Саблер. «Барашки» взяли с места в карьер и скрылись.

От-т, злодей! Мысленно охотник уже варил ароматный шулюм из оленьей грудинки и огорчению его не было предела.

Та же история повторилась на второй день утром. Создалась нелепая ситуация: в тундре сотнями тонн двигалось мясо, парень имел лицензию на отстрел трёх оленей для себя, а питался кашей.

«Разорю гнездо. Если не улетит, – убью. Не голодать же из-за этого нахала!»

Гнездились Саблеры на кочке в ста шагах от избы, но на левой стороне протоки. Несколько гребков вёслами – и вот оно гнездо на кочке. Чайки разом перестали гагакать и с печальным: «Кья-оу, кья-оу, кья-оу!» стали кружить над головой человека. В гнезде было три крупных, конусовидных, серых в крапинку яйца. Раздавить, раскидать ногами и убить надоедливых птиц?

И вдруг Рыбак услышал внутренний голос, анекдоты про который так любил травить в мужской компании.

«Значит, раздавить-растоптать? Раскидать ногами эту кучу травы и пуха?

И ничего другого кроме «убить-раздавить» в пресветлую голову Царя Пироды не приходит? Не хочешь признаться самому себе, что Саблер прав? Это он застолбил участок, это его территория! Разве ты не известил бы гостей твоего дома о грозящей им опасности?»

Несколько минут чесал он затылок у гнезда, и с каждой секундой уважал себя всё меньше и меньше.

Наконец, отправился восвояси. Но одно яйцо всё же конфисковал: «Троих птенцов вам не выкормить, ещё спасибо потом скажете. А мне будет яичница вместо каши!»

Решив осмотреть противоположный берега озера, обнаружил целую «деревню» маленьких нырковых уток морянок: с десяток гнёзд в кустах карликовой берёзы, в десятке метров друг от друга, над самым берегом.

В гнёздах было по два-три яйца, значит, свежие.

Уточки сорвались и улетели, а селезни плюхнулись в текущую по льду воду, выставили вверх смешные острые хвостики и громким криком: «А’aуллы а’aуллы, а’aуллы!» – стали выражать своё возмущение.

– Никаких тут нет аулов, а есть рыбацкая точка! Привыкайте к хозяину!

И хозяин, ничтоже сумняшеся и безо всяких «грызений» совести, ограбил все кладки, взяв с новых подданных хазарскую дань «по белке с дыму», то есть, по яйцу с гнезда.

Счастливый, вернулся домой и приготовил себе яичницу-глазунью в огромной «семейной» сковородке. Всё одолеть не смог, оставил на завтра.

Ночью встал подрегулировать соляровую печку и глянул в окно: туман!

На холме, у вертолётной площадки, двигались тёмно-серые тени.

Туман что ли сгустился?

Протёр глаза: олени! Голов тридцать!

Сами пришли. А бегал за ними!

Дав стаду спуститься к избе, приоткрыл дверь и убил двоих, стреляя в голову, чтобы не было крови в туше.

Только взялся разделывать добычу, как прилетел Саблер, уселся неподалёку и поздравил Рыбака «с полем», как это принято у охотников.

– Гаг-аг! Гаг-гаг – о! Гаг-гаг – о-о-о!

– Не о-о-о, а О-ГО-ГО-О! – выпятил добытчик грудь колесом.

– Гаг-аг?

– Конечно, дам! И мяса, и жирка внутреннего, и требуху оставлю. Пируйте!

Саблер в восхищении закинул глову назад и защёлкал как аист. Под нижней половинкой клюва у него обнаружилось ярко-красное пятно.

– Да ты, паря, красавец!

Сам белый да сизый, лапы розовые, клюв жёлтый, а под клювом красный знак. Небось, дамы млеют?

– Гаг-аг… – Саблер оглянулся на скромно сидящую на гнезде Саблю, низко склонил голову и почесал затылок клешнятой перепончатой лапой:

– Кья-оу! Кья-оу, – оу…

– Вот, то-то же! Дамы, они такие…

Едва сняв с туши шкуру, охотник отрезал хороший кусок мяса и бросил Саблеру. Тот подхватил его, отнёс подруге и вернулся. Сел на этот раз так близко, что Рыбак мог бы коснуться его рукой. Получив угощение, отлетел ко кнезду и там они с Саблей устроили пир на всю кочку.

Вскоре вешние воды прорезали себе русла через зимние покровы рек. Двухметровые льды стали ломаться, крошиться и рассыпаться на длинные, прозрачные иглы. Температура поднялась до плюс восьми, появились первые комары, а с ними кулички, варакушки и ласточки. Тундра наполнилась запахом растущих, набирающих силу трав и мелких резных листочков карликовой берёзы.

Всего-то с ноготь мизинца эти листочки, но пахнут волнующе и ярко, пахнут настоящей берёзой, пробуждая воспоминания детства.

И сразу пошла рыба. Густыми косяками пошла рыба. Рыбак не успевал просматривать снасти, шкерить, солить, укладывать в бочки. В сети часто попадали гагары и селезни морянок, он их выпутывал, давал лёгкого щелбана, чтоб жизнь мёдом не казалась, и отпускал.

Саблеры перестали скандалить и стали караулить человека возле разделочного стола. Просто поразительно, сколько рыбьей требухи может проглотить эта чайка весом чуть больше килограмма! Рюбак убедился: дай ей хоть кило, хоть тридцать: всё сожрёт и глазом не моргнёт!

Саблеру однообразное меню скоро надоело и он ударился в воровство, но в отличие от уток и гагар ни разу не запутался в сетях!

Заметив попавшую крупную рыбину, он садился на верхнюю тетиву сети, опускал голову и шею до крыльев в воду, хватал клювом перекрестия ячеек, сколько соберёт, тянул дель[2] вверх и прижимал широкой перепончатой лапой! И так пока не дотянется до рыбы.

Затем выклёвывал печень, сердце, глаза и расклёвывал голову.

– Ах, ты, жулик, ах, злодей! – не раз в сердцах кричал Рыбак, грозя веслом. – Испортил мне товарный вид самой крупной рыбины! Теперь рыбоприёмщица запишет мне брак, да ещё и наругает почём зря!

Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию книги.

Примечания