Джош Бейзел
Дикая тварь
В этой книге все реальные лица предстают как литературные персонажи, их характеры – плод воображения автора. Все остальные герои и события – вымышленные. Любое сходство с реальными лицами, живыми или умершими, случайно и не является частью авторского замысла.
Посвящается Цзеллу
Человеческий разум – не холодный свет, его питают воля и чувства; а это порождает желательное каждому в науке. Человек скорее, верит, в истинность того, что предпочитает.
Фрэнсис Бэкон Афоризмы об истолковании природы и Царстве Человека[1]
Но я хочу знать точно.
Чип Тейлор “Wild Thing”
Пролог
Свидетельство “А”
Озеро Уайт, Миннесота
Позапрошлое лето
Отем Семмел чувствует, как Бенджи Шник касается ее бедра, кончик его пальца скользит вдоль нижнего края трусиков-шорт по направлению к вагине. От этого по ее коже пробегают мурашки до самых сосков, а вагина раскрывается, словно ладонь. Она открывает глаза и говорит:
– Перестань!
– Почему? – спрашивает Бенджи.
Она указывает головой:
– Потому что Меган и Райан здесь.
Отем и Бенджи лежат на берегу озера Уайт, на узкой полоске земли, сплетенной в основном из корней деревьев и отделяющей это озеро от озера Гарнер. Меган Гочник и Райан Крайзел – на другой стороне, на озере Гарнер.
Бенджи говорит:
– Ну и что? Я же не трогаю ничего, что прикрыто.
– Да знаю я, что ты делаешь. Ты меня с ума сводишь.
Отем встает, одергивая трусики на ягодицах. Смотрит назад.
Меган и Райан в каноэ, ярдах в двадцати-тридцати от берега. Ноги Меган свисают через борта. Райан делает ей кунилингус. Звук отражается от воды, и Отем отчетливо слышит стоны Меган, словно все происходит прямо перед ней. У нее начинает кружиться голова. Она возвращается на другую сторону перешейка.
Это похоже на переход из одного времени года в другое. Озеро Гарнер – широкий овал на открытой солнечной стороне. Озеро Уайт лежит на дне извилистого каньона, что тянется к северу от восточного берега Гарнера. Вода в Уайте черная, холодная и зыбкая.
Просто чудо. Отем нырнула.
Ощущения сразу же обостряются. Она ничего не видит, но чувствует свою грудную клетку, кожу головы, пальцы ног. Грудью она ощущает скользкие руки, это крем или какое-то свойство воды. Она плывет словно сквозь оникс.
Сделав под водой дюжину гребков, она чувствует, что Бенджи нырнул вслед за ней. Она плывет быстрее, чтобы он не догнал ее и не схватил за ногу. Такого она терпеть не может – это же так страшно. Вынырнув, чтобы подышать, она поворачивает назад.
Отем чувствует прохладный ветерок на лице. Резкий всплеск заставил ее встрепенуться. Бенджи нигде не видно.
При мысли, что он приближается к ней под водой, от правой ноги к животу пробегает паническая судорога, и Отем бьет ногами по воде.
Ей кое-что пришло в голову. Она поплывет в сторону западного берега. Раз она не видит Бенджи, то и он ее не видит. Значит, если она будет не там, где он думает, он ее и не поймает.
И все же кажется, будто он следует за ней. Инстинктивно она продолжает вскидывать ноги, поочередно.
Однако с каждой секундой становится все яснее, что Бенджи не собирается ее пугать. А потом она и вовсе понимает, что его даже нет в воде, что бы ей там ни казалось, пока она плыла. Он, наверное, ушел в заросли на берегу Гарнера – посмотреть, как трахаются Меган и Райан.
Нехорошее чувство. Брошенности и уебещности, но есть и что-то еще: Отем, конечно, нравится озеро Уайт, но ей не улыбается оставаться в нем одной. Не такое это место. Есть что-то взрослое в этом озере.
– Бенджи! – кричит Отем. – Бенджи!
Из-за мокрых волос у нее мерзнут голова и шея.
Он не появляется.
– Бенджи, ну хватит!
Отем плывет брасом назад к южному берегу озера, как вдруг прямо перед ней из воды по грудь вырывается Бенджи, он изрыгает струю темной крови, окатывая ее, как из ведра.
И тут же рывком уходит под воду.
Он исчез. Жар его крови исчез тоже. Как будто Отем все это померещилось.
Но она-то знает, что не померещилось. Что она увидела нечто ужасное и реальное – и что это вот-вот может случиться с ней.
Она разворачивается и изо всех сил бросается кролем к каменистому берегу у подножия скалы. Полный вперед, никаких вдохов. Плыви, а то сдохнешь.
Что-то бьет ее в живот и впивается невероятной тяжестью и болью. А когда отпускает, у нее вдруг начинает кружиться голова и она больше не чувствует своих рук.
Отем пытается выгнуть спину и глотнуть воздуха, но, похоже, она потеряла ощущение пространства или еще что, и она захлебывается.
А потом эта хреновина врезается в нее сзади, схлопывая ей грудную клетку, как книжку, и выжимая из нее жизнь, словно воду из губки.
Ну, по крайней мере, мне так рассказали.
Версия первая: Обман
1
Карибское море, 100 миль к востоку от Белиза
Четверг, 19 июля
“ИШМАЭЛЬ – ПОЗВОНИ МНЕ” – это все, что гласит тель-а-грамма. Но я был слишком занят, когда ее подсунули под дверь. Вырывал зубы щипцами какому-то бедолаге. Так что телеграмму я прочел только потом.
А чувак-то был настоящий бразильский индеец намбиквара с Амазонки. Битломанская стрижка, все дела, хоть и в белой робе прачечного отделения.
Ну да, у любого отделения робы белые.
Тыкаю в очередной коренной. Говорю:
– ¿Seguro?[2]
– Нет.
– ¿Verdad?[3] – Они же там вроде по-испански, в Бразилии-то.
– Нормально, – говорит.
Может, и нормально. Если верить моим стоматологическим познаниям – кстати, почерпнул я их, просмотрев часа полтора видеоинструкций на Ютьюбе, – укол лидокаина в задний верхний альвеолярный нерв отключает чувствительность третьего коренного только у двух третей пациентов. Остальным нужен второй укол – в средний верхний альвеолярный, – а то они будут все чувствовать.
Надо полагать, любой настоящий стоматолог, недолго думая, вколол бы сразу два. Но именно такая логика привела к тому, что я первым делом использовал весь лидокаин в санчасти экипажа, а потом и почти весь лидокаин, который мне удалось спереть из пассажирского медпункта. Поэтому теперь мне приходится тыкать и спрашивать. А многие мои пациенты – слишком суровые мужики или просто слишком вежливые и не признаются, что им больно.
Ну и хрен с ним. Приберегу лидок для тех, кому так страшно, что говорят правду.
Выкручиваю коренной зуб так быстро и плавно, как только умею. Он все равно крошится в черную дрянь уже в щипцах. Рукой в перчатке ловлю эти крошки, чтобы не замарать чуваку форму.
Сдается мне, нужно еще разок прочитать в трюме лекцию о гигиене полости рта. В прошлый раз это, как видно, мало что дало, но, по крайней мере, там было меньше поножовщины, пока я рассказывал.
Снимаю перчатки над мойкой. Оглянувшись, вижу слезы на лице мужика.
* * *
Файер-дек 40, пожарный, блин, мостик – металлическая платформа между двумя дымовыми трубами. Насколько мне известно, это вообще самая верхняя точка корабля, на которой можно стоять. Хрен его знает, почему он пожарный.
Солнце садится, ветер как из фена. На горизонте стена облаков высотой десять миль движется параллельным курсом. Переливчатые красные и серые краски вспучиваются друг над другом, как кишки.
Ненавижу этот гребаный океан. Я ненавижу его физиологически, как выяснилось. Если я в море, капец моему сну, становлюсь весь дерганый и страдаю глюками. В том числе и поэтому работа младшего врача на круизном судне – это как раз то, чего я заслуживаю.
Не то чтобы мне пришлось выбирать. Если куда-то еще и берут столько врачей, абсолютно не парясь о том, настоящие у них медицинские дипломы или просто купленные где-то липовые бумажки (я, например, “Лайонел Азимут”, окончил университет Сиуатанехо), то я об этом не слыхал. Не говоря уже о том, что этот бизнес не особо связан с мафией[4].
Возле одной из дымовых труб с лязгом открывается люк, оттуда выходит ну очень черный человек. На нем такая же (белая) форма, только с длинным рукавом – младший офицер верхней палубы.
– Доктор Азимут.
– Мистер Нгунде[5].
Мистер Нгунде уставился на меня:
– Доктор, вы не застегнуты.
Так и есть. На мне белая майка, но белая же форменная рубашка с коротким рукавом расстегнута. А на плечах золотые эполеты, и я чувствую себя пьяным пилотом авиалайнера.
– Вряд ли это кого-то смутит, – говорю я, глядя вниз через леер.
Отсюда из всего корабля, который вдвое шире и втрое длиннее “Титаника”, видны в основном белоснежные крыши и телекоммуникационное оборудование, хотя можно разглядеть и пару-тройку бедолаг, задача которых – высматривать пиратов. Пассажирские зоны – отсюда я могу заглянуть в “Нинтендо-арену” и задний крыто-открытый бассейн – на сто процентов пусты. Все пять главных ресторанов лайнера открылись на ужин полчаса назад.
Мистер Нгунде к лееру не подходит. Тут я вспоминаю, что он боится высоты и чувствую вину за то, что ему пришлось подняться сюда, чтобы найти меня. И за то, что так несерьезно отношусь к нарушению, за которое его уволили бы и вышвырнули в ближайшем порту. Мне-то, пожалуй, надо столкнуться с охранником, выходя из каюты пассажира, и при этом быть бухим вусмерть, чтобы меня уволили, да и то охранник извинился бы. А вот мистеру Нгунде запрещено попадаться на глаза пассажирам, если только он не едет на ледовом комбайне или не выполняет еще какое-нибудь задание в общественной зоне. Сколь бы безупречна ни была его форма.
Вспомнив о ледовом комбайне, я спрашиваю:
– Как рука?
– Очень хорошо, доктор.
Это вряд ли. На левом предплечье у мистера Нгунде под длинным рукавом скрывается обширный ожог, полученный при попытке залить жидкость для гидроусилителя в ледовый комбайн с горячим движком. Найти на судне противостолбнячную сыворотку мне не удалось. Да я никогда толком и не видел столбняка, чтобы особо париться по этому поводу.
– А как диарея? – спрашивает мистер Нгунде.
– Отпустила вроде. Главное, рагу не ешьте.
– Спасибо, доктор. Много пациентов сегодня?
– Не особо.
– Что-нибудь любопытное?
– Нет.
Мистер Нгунде интересуется, не высказал ли кто-нибудь из моих пациентов недовольства в достаточно значительной мере, чтобы доложить об этом руководителю той или иной службы. Я не обижаюсь на него. В течение ближайших двадцати четырех часов кто-нибудь из младших офицеров, старше мистера Нгунде по должности, ненавязчиво спросит меня, не общался ли я с ним, и если общался, то не сказал ли тот чего-нибудь любопытного.
И все-таки меня это обламывает, поскольку напоминает, что я, на самом деле, сотрудник круизной компании. Моя должность осыпана всяческими привилегиями: отдельная каюта, меня бесплатно кормят почти во всех ресторанах на борту, кроме того, мне – как и главному врачу – положено место на спасательном катере № 1, на капитанском спасательном катере[6]. Но большинство моих пациентов раскаиваются, что однажды покинули свои вонючие трущобы и деревни. Они получают около шести тысяч долларов в год и из этих денег должны выплачивать проценты по кредитам, которые взяли, чтобы попасть сюда. Давать взятки за материалы, которые используют в работе, и платить комиссию за денежные переводы, которые отправляют домой, чтобы их детям, боже упаси, никогда не пришлось работать на круизном судне. Улучшает ли моя работа качество их жизни или просто содействует их эксплуатации – вот в чем вопрос[7].
– Если позволите, доктор…
– О, конечно, мистер Нгунде, извините.
Он потеет.
Как только он закрыл за собой люк, я вспомнил о тель-а-грамме, которую поднял с пола в медпункте. Достаю ее и читаю:
“ИШМАЭЛЬ – ПОЗВОНИ МНЕ”.
Интересно.
Ишмаэль – мое имя по федеральной программе защиты свидетелей, но единственный, кто так называет меня, это профессор Мармозет. Это он первым делом устроил меня в ФПЗС, а потом – в медучилище. А когда у меня начались неприятности – вывез из Нью-Йорка.
Мармозет – не болтун. У него даже нет автоответчика. Если Мармозет выходит на связь, это серьезно. Телеграмма может означать: “Тут для тебя нашлась работа”. Возможно, даже связанная с медициной.
Возможно, даже на суше.
Но пока не узнаешь больше, гадать нечего. Сейчас работенка у меня и так паршивая, даже если не думать, что мог бы заниматься чем-то получше.
Поэтому сосредоточься на качке. На морской болезни.
Очень скоро все выяснится.
2
Портленд, Орегон
Понедельник, 13 августа
В аэропорту Портленда меня встречает девушка с челкой, как у Бетти Пейдж, и табличкой “Д-р Лайонел Азимут” – именно ее я и нанял бы, будь я на четырнадцатом месте в списке богатейших людей Америки. Она просто вылитая телочка с пин-апа. Но такая, что может и хук врезать.
– Неинтересно, – заявляет она, как только я подхожу к ней.
– Я Лайонел Азимут.
– Отвали.
Я не принимаю это близко к сердцу. С виду-то я – елдак елдаком на конце с кулаком.
– Мне назначена встреча с Милл-Отом[8], – добавляю я.
Это заставляет ее передумать:
– У вас есть багаж?
– Только вот это.
Спустя секунду:
– Может, лучше катить?
– Ручка слишком короткая.
Она оглядывается по сторонам, но никто другой на фамилию Азимут не претендует.
– Простите, – говорит она. – Меня зовут Вайолет Хёрст. Я палеонтолог Милл-Ота[9].
* * *
– Для чего Милл-Оту собственный палеонтолог? – спрашиваю я, как только мы прошли сквозь дождь и оказались в подземном гараже. Время восемь вечера.
– Не могу сказать. Это конфиденциальная информация.
– Вы что, клонируете динозавров? Как в “Парке Юрского периода”?
– Никто не клонирует динозавров, как в “Парке Юрского периода”. ДНК разлагается за сорок тысяч лет, даже если это ДНК комара в куске янтаря. Единственный способ получить ДНК динозавра, вымершего шестьдесят миллионов лет назад, – это восстановить ее из ДНК его современных потомков. Мы начнем жрать человечину на улицах раньше, чем достигнем таких технологий.
– О как! С чего бы?
– В ней белка много. И вообще, я не зоопалеонтолог. Вот моя.
Мы подошли к машине. Старенький “Сааб” с полосой ржавчины по всему кузову, вроде ватерлинии. А может, это и есть ватерлиния.
– А какой вы палеонтолог? – спрашиваю я.
– Катастрофический. Если хотите, можете сказать это вслух.
– Что?
– Если я работаю на богача номер четырнадцать в Америке, то почему тогда езжу на такой развалюхе?
Мне это и впрямь было интересно.
– Ну, у меня вообще нет машины.
– Милл-От много не платит, если вас не предупреждали, – говорит она, отпирая правую дверцу. – Он опасается, что на нем захотят нажиться, использовать его.
– И что, старается опередить их?
– Он старается делать все, что, с его точки зрения, поможет ему оставаться в здравом уме. Кстати, не упоминайте это четырнадцатое место при нем. Это его бесит.
– Из-за того, что это ярлык, или из-за того, что он только четырнадцатый?
– Наверное, и то, и другое. Бросайте назад. Багажник не открывается.
* * *
– Так когда мы начнем жрать человечину на улицах? – спрашиваю я.
Она смеется:
– Вы не хотите этого знать.
Мы едем по трассе. Всю дорогу по лобовому стеклу ползет дождевой студень.
– Пожалуй, все-таки хочу.
Я хочу, чтобы сногсшибательная леди ученая говорила дальше, это уж точно. Не могу оторвать от нее глаз, а если мы замолчим, то это будет уже полное хамство.
– В Штатах? – говорит она. – Самое позднее – лет через сто. А может, и через тридцать. В других странах – гораздо раньше. Миллиард человек уже сейчас умирает с голоду.
– Изменение климата?
– Да.
– Необратимое?
– Нет.
– Почему нет?
– Мы уже нажали на метановый спусковой крючок.
– А это у нас что?
– Таяние арктических льдов, насыщенных метаном, – просвещает она. – Метан создает парниковый эффект в двадцать раз сильнее углекислого газа. А когда он окисляется в водной толще до двуокиси углерода, вода подкисляется еще быстрее, чем до этого. Мы уже почти достигли точки, когда Атлантика станет настолько кислой, что моллюски не смогут образовывать раковины. Скоро она станет слишком кислой для всего, кроме сульфатредуцирующих бактерий. А они выделяют сероводород, токсичный для растений и животных, и это тоже парниковый газ. Пятьдесят миллионов лет назад небо позеленело от сероводорода. На этот раз все произойдет гораздо быстрее.
– Альтернативные источники энергии? – спрашиваю я.
– Конечно, нет. Для того чтобы возникли углеводороды, организмы четыре миллиарда лет преобразовывали углекислый газ из атмосферы в углеводы с помощью солнечной энергии. Что может их заменить? Ветер? Геотермальная энергия? Даже если бы они могли заменить, у нас нет технологии для хранения такой энергии. Нефть хотя бы сама себе проводник и аккумулятор.
– Мирный атом?
– Атом – это развод, даже без взрывов и утечек. Ни одна АЭС еще не выработала столько же энергии, сколько потребовалось на ее строительство и обслуживание. Атомная энергия нужна, только чтобы сохранять экологию Франции и отравлять Южную Америку.
– Так что, совсем никакой надежды?
– Никакой надежды обратить этот процесс. Или замедлить его. Теоретически возможно сократить коэффициент его ускорения, только вот никто этим всерьез не занимается. И даже если б занимались, все наши знания о человечестве подсказывают, что мы используем ресурсы менее эффективно, когда дела плохи. Представьте себе людей, сжигающих диваны, чтобы согреться.
Внезапно она стреляет глазами на меня. Клянусь: женщины точно знают, когда ты пялишься на их буфера. Если б научиться управлять этой способностью женской психики, человечество было бы спасено.
– Вы, кажется, получаете удовольствие от этой беседы, – говорит она.
Так и есть. Вообще я, наверное, даже смеялся вслух.
И я не знаю точно почему. Самоуничтожение рода человеческого – это, конечно, забавно, – особенно если оно происходит из-за перенаселения и технического прогресса – единственных целей, которые человечество когда-либо принимало всерьез. Но, может, все дело в моей спутнице. Эх, доктор Хёрст, какой же ответ не послужит вам поводом выбить из меня все дерьмо?
– Так когда мы прошли точку невозврата? – спрашиваю я.
– Забудьте. Я вам слова не даю сказать.
– Да ладно вам.
– Радио не работает. Не заставляйте меня петь.
– Так вот чем вы занимаетесь для Милл-Ота? Изучаете конец света?
– Это конфиденциально. И нет.
– Но ведь вы же…
– Палеонтолог катастроф. Все равно нет.
– Так что же вы делаете для Милл-Ота?
– Ла-ла-ла-ла.
– Вы можете хотя бы сказать, о чем он собирается говорить со мной?
– Нет. Простите, не могу. Он хочет поговорить с вами лично. А с Милл-Отом все завязано на доверии.
Она сигналит, остановившись перед воротами.
– Кстати, о доверии: он хотел, чтобы я подождала вас и отвезла в отель, но, похоже, на это я пойти не могу. От разговоров о конце света меня всегда очень тянет выпить. Просто попросите его вызвать вам такси. И сохраните чек.
3
Портленд, Орегон
Все еще понедельник, 13 августа
Двенадцатый этаж главного корпуса в бизнес-парке Милл-Ота кажется одним огромным залом, погруженным во тьму. Светильники-споты освещают только стойку секретаря и зону ожидания. В зоне ожидания окна от пола до потолка украшены врезными желобками в форме дерева, по которым стекает дождевая вода. Из-за шума дождя мне трудно воспринимать звуки из остальной, темной части помещения.
Ярдах в двадцати в глубине зала вспыхивает свет, озаряя кабинет в стеклянном кубе. Похоже на диораму в музее естествознания. Внутри даже есть человек, и он встает из-за стола.
У меня мелькнула мысль, что он сидел в темноте и ждал, пока загорится свет, чтобы выйти, но потом я соображаю, насколько это глупо: просто стенки куба вдруг стали прозрачными. Жидкие кристаллы в стекле или что-то вроде того.
Когда человек выходит из кабинета и направляется ко мне, на его пути загораются новые огни. Ему далеко за сорок, спортивная фигура, волосы собраны в хвостик. Блейзер, рубашка навыпуск, дизайнерские джинсы, узконосые мокасины – типичный гламурный ублюдок, но я решил подождать с приговором, пока не рассмотрю его лицо. А на нем, оказывается, оставило свой след что-то очень похожее на боль. Скорее даже – высекло свой след.
Однако сейчас он улыбается.
– Как вы думаете, настоящая или подделка? – спрашивает он.
Я понятия не имею, о чем он говорит. Офис с иллюминацией, Бедовая Джейн[10], что привезла меня сюда, – он что, пытается загипнотизировать меня своим чудачеством, как, говорят, умел Милтон Эриксон[11]? Тут я вижу, что он смотрит на картину маслом, которая висит на свободно стоящей белой стене рядом со мной.
Какой-то город под звездным небом вроде как в стиле Ван Гога. И правда, подпись: “Vincent”.
– Не знаю, – говорю я.
– Угадайте.
– А потрогать можно?
– Валяйте.
Провожу ладонью по шершавой краске.
– Подделка.
– Как узнали?
– Вы разрешили ее потрогать.
– Верно подмечено. Хотя стоит она почти как подлинник.
Он не отводит от картины хмурого взгляда, поэтому мне приходится спросить:
– Почему?
– Ее написал компьютер. Замысел в том, чтобы с помощью МРТ проанализировать порядок и объем мазков. Но, если сравнивать с подлинником, видно, что это абсолютная ерунда. Один мой материаловед считает, что в оригинале слишком много неправильных мазков и исправлений.
– В следующий раз копируйте того, кто умел рисовать.
– Ха, – усмехается он. – Я Милл-От[12].
– Лайонел Азимут.
– Я знаю. Пойдемте в мой кабинет.
* * *
– Пожалуй, для начала я покажу вам вот это видео, – говорит Милл-От.
Он сидит за стеклянным письменным столом. На столе только маленькая розово-золотистая пепельница, в которой лежит визитка лицом вниз, и белый конверт с мягкой подкладкой, который, скорее, разрезали, чем разорвали.
– Налить вам чего-нибудь? – спрашивает он.
– Нет, спасибо.
Если Милл-Оту нужны мои пальчики, пусть пошлет кого-нибудь на гребаный корабль.
Если они ему нужны.
Я не знаю, чего он от меня хочет, потому что не знаю, за кого он меня принимает. Профессор Мармозет ни за что не рассказал бы ему правду, но я думаю, такой богатый человек мог бы навести обо мне справки[13]. А справок о Лайонеле Азимуте набралось бы совсем немного.
– Что вам сказала доктор Хёрст? – спрашивает Милл-От.
– Ничего.
– Хорошо. Интересно посмотреть на вашу реакцию.
Милл-От пробегается пальцами по неявно отмеченным участкам письменного стола, и часть стены превращается в экран.
Еще одно незаметное движение приглушает свет.
* * *
Видео начинается без звука. Сначала на экране появляются только фотографии, в основном в сепии и черно-белые, смонтированные функцией “Кен Бёрнс” в чьем-то видеоредакторе. Леса и озера. Коренные американцы позируют в одежде из оленьей кожи. Какие-то бородатые мужики во фланелевых рубашках перед входом в шахту. Затем вдруг “кодахром”, как будто из 1970-х, семья в каноэ. Потом опять черно-белые леса и озера.
Наконец появляется кое-что позатейливее: цветной снимок скалистого берега озера, видимо, сделанный с воды. Затем более крупный план с той же точки, и еще крупнее. И тут на скале проглядывает примитивный рисунок.
Нарисован лось лицом к лицу с гораздо более крупным существом, которое, извиваясь, поднимается снизу, подобно змее или гигантскому морскому коньку. У этой твари есть рога и рыло. Лось явно удивлен – у него отвисла нижняя челюсть. Вокруг них несколько зверей помельче лежат на спинах лапками кверху – очевидно, мертвые.
Картинка застывает. По-дилетантски гулкий мужской голос за кадром на шипящем фоне говорит:
“О том, что в водах озера Уайт обитает таинственное существо, известно уже на протяжении столетий. Многие племена коренных американцев, в том числе чиппева и другие народности анишшинапе, рассказывают легенды об этом чудище, уходящие корнями в глубокую древность. До нас дошли свидетельства о загадочных исчезновениях собак, домашнего скота и других животных, записанные четыреста лет назад и даже больше.
А что же в наши дни? Многие нынешние жители городка Форд, ближайшего к озеру Уайт, говорят, что они действительно видели чудовище. Некоторые даже утверждают, что наблюдали его несколько раз”.
На экране появляется современное видео, снятое с рук: кучка людей стоит возле небольшого магазина. Кто-то – возможно, тот же диктор, но на улице его голос звучит слабее, – спрашивает: “Кто из вас видел чудовище?”
Все поднимают руки. “Дважды”, – говорит одна женщина.
Внезапно план сменяется, теперь в кадре девушка-подросток в туристской одежде и спортивных темных очках. Она уходит, а камера следует за ней вдоль опушки леса. Чем-то похоже на кино про серийных убийц.
Голос за кадром спрашивает:
– Юная леди, вы видели чудовище в озере Уайт?
– Пожалуйста, не снимайте меня, – говорит девушка.
– Просто скажите, да или нет.
– Да. Довольны?
Экран темнеет, снова звучит голос диктора: “Некоторым даже удалось снять его на пленку”.
Цветная рябь, и появляется изображение. Кажется, с рук снимают старый телевизор, на котором воспроизводится видеокассета. Телик с выпуклым экраном и сильно отсвечивает. Едва удается прочитать пикселизованную надпись внизу: “ЗАПИСЬ Д-РА МАККВИЛЛЕНА”. Горе-оператор делает наезд на верхний правый угол телеэкрана, и картинка превращается почти что в сплошную рябь. Невольно начинаешь думать, есть ли где-нибудь такой магазин, который только тем и живет, что дает напрокат допотопную видеотехнику людям, снимающим мистификации, но как раз в это мгновение понимаешь, что смотришь на утку, летящую над водой.
Вдруг вода взрывается – и утки нет.
От этого в груди у меня ёкает. Свирепость и скорость атаки в сочетании со всплеском на водной глади напоминают мне об акуле.
Акул я не люблю. С тех пор как провел скверную ночку в аквариуме одиннадцать лет назад.
Голос за кадром говорит: “Погоди-ка”, – и картинка на телевизоре замирает, быстро отматывается назад, останавливается, и начинается покадровое воспроизведение.
Меня бросает в пот.
Вот утка. Вот вода. Нечто поднимается из воды, темное, но скрытое брызгами, и полностью закрывает собой утку. Затем нечто исчезает вместе с уткой, что это было – понять невозможно.
Экран мигает, и мы с Милл-Отом опять смотрим относительно качественную современную запись, на этот раз мы видим хмурого старика, который стоит у причала.
Снова звучит голос диктора вместе с шипением: “Некоторые даже утверждают, что сталкивались с ним”.
– Довелось несколько лет назад, – говорит старик.
Но потом просто стоит и молчит с несчастным видом.
Кто-то за кадром задает ему вопрос, который трудно расслышать.
– Помню, еще бы, – отвечает старик. – Как будто вчера было.
– Вот, – говорит мне Милл-От, – смотрите. Сейчас будет интересно.
Свидетельство “B”
Озеро Гарнер, Миннесота
19 лет назад[14]
Время девять утра – удочки ставить поздно, только Чарли Бриссону на это насрать. Он на это блядское озеро посреди ебучего леса не ради рыбалки приехал. Он здесь, чтобы нажраться в говно и забыть, что его жена ебется с его ебаным бригадиром смены.
Хотя бы пункт насчет нажраться выполнен. Проснулся Бриссон, находясь в палатке только частично, замерзший, лицо в хлам искусано комарами. Но проснулся он оттого, что ему приснилось, будто Робин трахает Лизу в дупло.
И даже проснувшись, Бриссон все еще видит это. А отвлечься тут особо нечем. Может, стоило подумать, прежде чем забираться в леса. Может, не стоило быть таким кретином, полным мудаком.
Бриссон никак не может смириться с этим. Как будто теперь появилась какая-то новая Лиза вместо той, которую он любил. Старая добрая Лиза никогда бы с ним так не поступила.
Бриссон понимает, что это полный бред, что, во-первых, никакой “доброй Лизы” никогда не было, но блядь – как же он по ней скучает.
Из его груди вырываются рыдания: “Хы-хы-хы”.
Он садится, чтобы солнце не ебашило ему в глаза, вытягивает ноги и кладет их на дно каноэ. Наклоняется вперед все сильнее и сильнее, вдруг ему кажется, что он падает, и он резко выпрямляется, чуть не столкнув лодку.
Потом пробует проверить удочку. Может, отвлечется. Хрен там, леска просто лежит на воде. Все это озеро смеется над Бриссоном. Оно такое же никчемное, как его сраная жизнь.
“Хы-хы-хы”.
На хуй окуней. На хуй судаков. Когда Бриссон узнал, что Лиза ебется с Робином, она клялась, что они никогда не трахались в конторе шахты, пока Бриссон был внизу, в забое.
Ну конечно, они трахались в конторе, пока он был в забое. Почему нет? Это же самое безопасное место. Когда Бриссон на глубине двадцати восьми этажей и не может подняться, не позвонив в блядскую контору, чтобы вызвать лифт.
Простите, блядь, что отвлекаю вас!
Бриссон не может сдержать рыданий. Закрывает ладонями перекошенное спазмом лицо.
Потом он вдруг с интересом замечает, что выпустил из рук удочку, пока плакал. Осматривается, удочки не видно. Отраженный солнечный свет палит-палит-палит, и снова приступ головокружения.
Удочки нет и в лодке. На воде тоже нет, по крайней мере у берега. Бриссон не помнит, тонет эта удочка или нет. И есть ли запасная возле палатки.
Он начинает паниковать, подумав, что, может, еще и весло потерял, но тут же находит его у самых ног, слава Богу. Лениво поднимает весло и гребет к берегу, где – гори оно все огнем – можно бухнуть еще.
* * *
Однако, вернувшись к палатке, Бриссон растерялся.
Да ни хрена он не мог выпить все пиво. Он пьет “Джим Бим”. А пивом только полирует. И вообще, он обычно не так уж много бухает, если б его жена только не оказалась коварной лживой шлюхой. Да и “Джим Бима” у него еще залейся.
Вокруг палатки валяется несколько пустых пивных банок, это неудивительно – Бриссон, может, и не помнит прошлую ночь, но восстановить картину по очевидным уликам он в состоянии, – однако поблизости никак не наберется так много банок, которые могли бы доказать, что он выпил все пиво. И уж точно это не медведи его стащили. Бриссон однажды своими глазами видел, как медведь пил пиво, держа бутылку двумя лапами, но алюминий им не нравится, это он знает.
Бриссон роется в палатке и в барахле снаружи, идет проверить лодку. Ну, мало ли, вдруг там завалялась пара упаковок, которых он каким-то образом не заметил, пока рыбачил.
Там тоже нет, но, посмотрев за борт, он вспоминает, куда дел запасы пива.
Он засунул их в озеро Уайт.
* * *
Не то чтобы озеро Уайт – это настоящее отдельное озеро. Это излом озера Гарнер, отделенный от последнего косой, которая даже не достает до другого берега.
Но это и не то же самое озеро. Например, Бриссон никогда не видел тумана над Гарнером, а вот над Уайтом туман чаще есть, чем нет[15]. И если он никогда не слыхал, чтобы в озере Гарнер утонул ребенок или хотя бы собака, то Уайт – это прямо-таки гиблое место. В Уайте утонул шестилетний сынишка Джима Ласкадиса, несчастный ублюдок. В смысле, Ласкадис. Да, впрочем, и ребенок тоже несчастный уб… Ох, Господи!
Озеро Гарнер славное, а озеро Уайт – адская бездна.
Разве что пиво в нем охлаждать хорошо.
* * *
Бриссон, скользя, перебирается по косе на сторону озера Уайт. Коса состоит в основном из корней, как будто эти чертовы лохматые березы сожрали всю грязь, на которой стояли. Корни скользкие – холодные, колючие и воняют гнилью.
Но Бриссону отступать некуда. Похоже, вчера он взял прорезиненный трос и привязал один его конец к стволу дерева, а к другому концу приладил пиво. Но почему-то трос, уходящий в воду, теперь туго натянут – за что-то оно там внизу зацепилось. Бриссону надо быть поосторожнее, а не то упаковка из шести банок пива или что-нибудь другое выстрелит ему в рожу, как из рогатки.
Бриссон пробует воду ступней – твою ж мать, холодная, сука! На нем только белые труселя, теперь они промокли, испачканы, да, наверное, еще и порвались. Но снимать их ему не улыбается. Одна мысль о том, чтобы остаться голышом на этой полосе из колючих корней, отвратительна.
Он садится на край косы и погружает ноги по колено в воду, через секунду вынимает обратно. Вода такая холодная, что он чувствует каждым волоском, как она приближается к его паху.
Ну и по хер! Он встает на ноги, разворачивается лицом к косе и хватается за прорезиненный трос, словно это альпинистская веревка. Что такого, если упаковка пива херанет ему по затылку и насмерть? Это будет не самое плохое, что случилось с ним на этой неделе.
Бриссон медленно пятится в воду. Над водой корни были скользкие, но корни под водой – склизкие и покрыты тиной. Стоять на них – все равно что балансировать на скалках, особенно сейчас, когда ноги окоченели от холода. Бриссон не успевает сделать и полдюжины шагов, как поскальзывается и падает лицом вперед на колючую стену.
Он подскакивает от боли. Группируется в позу эмбриона, похоже, лишь себе во вред, но так хотя бы ноги не в ледяной воде.
У Бриссона зуб на зуб не попадает. Он смотрит себе на грудь и на живот, ожидая увидеть с десяток ран, из которых хлещет кровь. Но видит только грязь и несколько ярко-красных сочащихся кровоподтеков. Он пытается стереть грязь, чтобы рассмотреть эти пятна, но в итоге получается просто грязе-кровяной соус. Бриссону почему-то кажется, что он пропорол себе мошонку. Проверяет.
В целости. Будто это еще важно.
Но он выжил и теперь кое-что придумал. Бриссон карабкается вверх по корням, как по лестнице. Пытается отвязать трос, не тут-то было. Он идет к палатке и отыскивает свой нож “Гербер”. Возвращается, перерезает трос у дерева и немного спускается по склону, чтобы ослабить натяжение.
Получается. Три упаковки по шесть банок – трос продет через пластиковые кольца и держит их вместе – появляются на поверхности. При буксировке три-четыре банки отбиваются от остальных и либо тонут в озере, либо проваливаются между корней, но вызволять их Бриссон не собирается, а только отпускает несколько матюков. Заполучив все уцелевшие банки, он открывает одну и пьет. Пожалуй, на этот раз можно заполировать “Джим Бимом”, а не наоборот.
Теперь он сидит на верхушке косы, прислонившись к стволу дерева, свесив левую ногу на сторону озера Уайт, а правую – на сторону озера Гарнер, где значительно теплее, ведь там солнышко. Жалеет, что не додумался взять “Джим Бима”, прежде чем сел. И не захватил, когда ходил за ножом.
А где нож? Он не знает, да и знать не хочет. Он хочет вздремнуть.
Он…
* * *
Бриссон просыпается от сильного желания почесать левую ногу. Вдыхает воздух, пропитанный смрадом теплой гнилой рыбы, и давится. Смотрит вниз.
Левая нога Бриссона до середины бедра – в пасти гигантской черной змеи, высунувшейся из озера Уайт.
Массивная змеиная голова напоминает формой кусок пирога, по бокам этого клина – орлиные глаза. Зрачки – поперечные разрезы.
Однако зубы этой змеи не похожи на змеиные – треугольные и зазубренные, они касаются его кожи только самыми кончиками.
Бриссон тут же начинает сходить с ума. Он дергает ногой, змея с шипением смыкает челюсти, хрустнув его костью. Тело Бриссона пытается опрокинуться на другую стороны косы, в озеро Гарнер, подальше от Уайта.
Змея не отпускает его. Ее тело приподнимается из воды, чтобы создать рычаг.
Это не змея. У нее есть плечи.
Чем бы эта хрень ни была, она медленно водит головой из стороны в сторону, перегрызая зубами то, что осталось от ноги Бриссона. Тот, уже теряя сознание, валится назад, к озеру Гарнер.
Очнулся он в больнице. Вот, в сущности, и все, что помнит Бриссон.
Но блин: уж это-то он помнит наверняка. Причем помнит очень ясно.
А если ты ему не веришь, то у него есть, что тебе показать.
4
Портленд, Орегон
Все еще понедельник, 13 августа
Оператор дает вертикальную панораму ног старика. Левая штанина завязана в узел под культей. Видео кончается.
Милл-От включает свет.
– Что скажете? – спрашивает он через секунду.
Охренеть, у меня по всему телу мурашки от акульности побежали. Оленю ясно, что вся эта история – дерьмо собачье, но как классно рассказано. Этот старик точно не актер. Ни один актер не сыграл бы так достоверно. Если же он врал, а это единственно возможный вариант, то он превосходный лжец. Он натуральный психопат.
– О чем? – говорю я.
– Погодите. Вот, почитайте. – Милл-От пододвигает ко мне конверт.
Я стягиваю его со стола всей ладонью, чтобы было не так заметно, что у меня трясутся руки. Переворачиваю на коленях. Марки нет.
Вот тебе и не оставил пальчиков. Вынимаю сложенный лист бумаги:
Реджинальд Трегер
“Си-эф-эс Аутфиттерз”
15, 6-е ш.
Форд, МН 57731
1 июля
КОНФИДЕНЦИАЛЬНО
ПРЕДПОЛАГАЕТСЯ ПОЛНАЯ
КОНФИДЕНЦИАЛЬНОСТЬ С ВАШЕЙ СТОРОНЫ
Уважаемый г-н От,
Пользуясь случаем, я хотел бы пригласить Вас на мероприятие, которое может оказаться самым интересным приключением в Вашей жизни.
Возможно, Вы слышали легенды о Чудовище в озере Уайт. Если же нет, ознакомьтесь, пожалуйста, с прилагаемой к письму предварительной версией посвященного этой теме документального фильма (прилагается).
В субботу 15 сентября я лично возглавлю экспедицию, целью которой является поиск и наблюдение Чудовища. Учитывая недавние события, я настолько уверен в успехе экспедиции, что готов взять на себя все необходимые расходы на дорогу до г. Форда, а также на снаряжение, сопровождение и проживание на месте, включая одну ночь на турбазе “Си-эф-эс” и, предположительно, от четырех до двенадцати ночей в походе. Экспедиция для Вас совершенно бесплатна, в случае если в ходе ее не будет обнаружено и опознано Чудовище, соответствующее следующей характеристике (см. ниже): ранее неизвестное водоплавающее существо неестественно большого размера, похожее на животное, описанное в легендах.
Если же Чудовище будет обнаружено, в соответствии в условиями соглашения, указанными ниже, Вы будете обязаны выплатить мне один миллион долларов США ($1000 000) за себя и еще один миллион долларов США ($1000 000) за лицо, которое Вы выберете в качестве спутника. Вся сумма подлежит перечислению на условно-депозитный счет непосредственно перед началом экспедиции.
В качестве гарантии справедливого установления факта наблюдения Чудовища в полном соответствии с условиями совершения платежа имею честь сообщить Вам, что чрезвычайно высокопоставленный представитель федеральных органов власти США согласился выступить в качестве третейского судьи. В целях соблюдения тайны частной жизни этой персоны, его или ее имя будет раскрыто только по прибытии его или ее на турбазу “Си-эф-эс” накануне отправления экспедиции, предположительно в пятницу 14 сентября. (Конгрессмен, передавший Вам это письмо, третейским судьей не является.) Вам будет предоставлено право одобрить эту кандидатуру в качестве третейского судьи или отклонить и, соответственно, перевести деньги на условно-депозитный счет или же уехать, не понеся никаких расходов (гарантируется). Однако я на 100 % уверен, что Вы одобрите эту персону в качестве судьи.
Поскольку Чудовище является ограниченным природным ресурсом и принадлежит городу Форду, участникам экспедиции не разрешено брать с собой фото- и видеоаппаратуру, в том числе мобильные телефоны с камерой и т. п. Так как озеро Уайт не является общеизвестным местом (это часть другого озера, и оно не нанесено на большинство карт), также не разрешается брать с собой любое навигационное оборудование, в том числе любые устройства, поддерживающие GPS (Систему глобального позиционирования). В целях безопасности Чудовища и участников экспедиции оружие запрещено. Считается, что монстр не опасен для больших групп людей, но проводники будут вооружены в достаточной мере, чтобы защитить группу в случае нападения. Однако, поскольку предполагается, что Чудовище – непредсказуемое и, возможно, агрессивное дикое существо, от участников потребуется подписать отказ от претензий к организаторам экспедиции в случае каких бы то ни было травм или смерти. В случае нарушения любого из этих условий, подтвержденного решением третейского судьи, лицо, нарушившее правила, лишается всей суммы, внесенной на условно-депозитный счет.
Для обеспечения комфортного и плодотворного процесса наблюдения численность группы ограничена шестью (восемью) гостями, первыми принявшими приглашение. Прошу всех получателей этого письма хранить его содержание в тайне, чтобы каждый, кто примет участие в экспедиции, смог сделать это безопасно и успешно.
В случае если Вы действительно станете одним из гостей, с нетерпением жду встречи с Вами.
С уважением,
Реджинальд Трегер
генеральный директор “Си-эф-эс Аутфиттерз энд Лодж”
В подписи от руки – “Реджи”, а не “Реджинальд”.
* * *
– Ну что, – говорит Милл-От. – Может ли это быть правдой?
Кажись, он не шутит.
– Вы серьезно? – спрашиваю я.
Эта запись и впрямь немного зацепила меня. Но у меня проблемы с акулами.
– Да, серьезно.
– Вам для этого нужен палеонтолог?
– Нет, – отвечает он. – Это никак не связано.
– Тогда для чего вам палеонтолог?
– Это частное дело.
Ну ладно.
– Нет. Это никак не может быть правдой. Если вы не разыгрываете меня, то кто-то разыгрывает вас. Или пытается вас развести. Или похитить.
Милл-От улыбается:
– Реджи Трегер чист. Никакого криминала в досье.
– Всем приходится с чего-то начинать.
– И даже если он действительно затевает какую-то аферу, это еще не доказывает, что чудовища не существует.
– Да не надо ничего доказывать. Чудовища не существует.
– Откуда вам знать?
Справедливый вопрос.
Если отвечать честно, то для меня, как и для большинства людей, связанных с наукой в той же мере, что и я, озерные монстры, приведения, сверхъестественные способности и НЛО когда-то представляли серьезный интерес. Но вся эта фигня разбила мне сердце много лет назад. Ты взрослеешь и делаешь выбор: либо ты принимаешь науку такой, какая она есть, и все равно будешь заниматься ею, либо идешь искать что-нибудь такое, что позволит тебе не расставаться с иллюзиями. Это холодный, суровый мир, детка, и холодные, суровые времена[16].
Но Милл-Оту я говорю:
– Аргументов миллион. Если это животное, то чем оно питается? Только не надо всякой чуши про собак и домашний скот – как оно доберется до скота, если живет в озере? И где тогда кости съеденного скота? И если уж на то пошло, то где кости предков этого существа? Если есть свидетельства, то почему они еще на Ютьюбе? Почему монстра не видно на “Гугл-Земле”?
Милл-От по-прежнему улыбается.
– Что? – спрашиваю я.
– Баундери-Уотерс – это два с половиной миллиона акров озер, по которым запрещено передвигаться на моторных лодках, нельзя даже пролететь над ними на самолете, – отвечает он. – Почти вся территория заповедника имеет частичный лесной покров. Там полно живности, которой крупный хищник мог бы питаться, оставаясь незаметным для человека. Этот район стал заповедным году в девятьсот десятом или около того – кто-то из приятелей Тедди Рузвельта провел там отпуск, и местечко ему приглянулось[17]. Ко всему прочему район окружают национальный лесной заповедник, национальный парк, канадский провинциальный парк, и он прилегает к Верхнему озеру.
– Тогда неважно, насколько велика территория и насколько заповедна, – парирую я. – В любом месте, прилегающем к Верхнему озеру, было полным полно трапперов. Найди хоть кто-нибудь из них этого монстра, они пустили бы его на шапки.
– Может, тогда монстра там еще не было. Может, он спал. Или прятался. Люди избороздили всю поверхность озера Лох-Несс, но мы все еще не знаем, что там внизу.
– Да знаем, конечно. Каждый дюйм Лох-Несса исследован сонаром.
– Но не туннели и подводные пещеры в берегах.
– Это миф. Берега Лох-Несса – чистый базальт, а дно сплошное и плоское. Известно даже, сколько там лежит мячей для гольфа[18]. Вам стоит расспросить своего палеонтолога обо всем этом, если она не слишком занята работой на вас, что бы она ни делала.
Он не обращает внимания на шпильку:
– А что насчет старика на видео?
– Признаю, он рассказал отличную историю, – говорю я. – Но это не значит, что он мог выжить с откушенной ногой, если некому было наложить ему жгут.
– Может, он сам наложил жгут. Мы знаем, что у него был прорезиненный трос.
– Он говорит, что у него был такой трос. Может, он использовал его как жгут. А может, нога у него была повреждена настолько сильно, что стенки подколенной и бедренной артерий слиплись. Но и то, и другое маловероятно. У большинства неподготовленных людей при попытке наложить жгут не получается остановить артериальный кровоток, они лишь прерывают венозный возврат у поверхности тела, что только вредит. У большинства трезвых людей не получается. – Я оглядываюсь в поисках часов. И не нахожу их. – Не могу поверить, что мы с вами обсуждаем это.
– А мы обсуждаем? Кажется, вы не очень-то открыты для альтернативных точек зрения.
– Вообще не открыт.
– Кажется, вы даже злитесь.
– Злюсь.
И, чувствую, не без причины. Иррациональность меня просто бесит! И чтобы такое нес Милл-От? Этот чувак слишком богат, чтобы так тупить на постоянной основе. Он может выбрать для своей блажи кого угодно, но почему он вызывает меня? Потому что знает, что я, как и любой другой, брошу все, лишь бы встретиться с ним и получить работу благодаря всему этому бреду?
А это и впрямь проблема. Из нас двоих Милл-От – не самый бредовый.
– Послушайте, – говорю я. – Как давно у вас ремиссия?
Он поражен.
– Вам профессор Мармозет сказал?
– Нет. Он ни за что не сказал бы.
– Как вы узнали?
– Я врач[19]. Желудок или толстая кишка?
– Кишка. Стадия три це. Шесть лет назад.
– Значит, вам сильно повезло.
– Пока да. – Он постучал по стеклянному столу.
– Но теперь вы поняли, что в конце концов все умирают. Только если не окажется, что в этом мире возможно какое-то чудо.
На его лице промелькнуло выражение властного недовольства:
– Я бы так не сказал.
– Вы сингулярианец?
– Да.
– Вот именно.
– Что значит “вот именно”[20]?
– Нет ничего постыдного в том, чтобы испытывать на прочность границы реальности. Но такой бред, как Чудовище в озере Уайт, – не тот метод. В физическом мире есть законы, а физические объекты обычно подчиняются этим законам. Не подчиняются только эмоции и впечатления. Хотите чуда – попробуйте медитацию. Или постройте детскую больницу.
– А вам не кажется, что это как-то неуважительно?
– Говорю же, я врач. Если вам угодно полюбоваться редкой формой жизни, идите посмотрите на белого медведя. Или назначьте свидание кому-нибудь из Стокгольма.
– Я учился в Стокгольме на третьем курсе.
– Тогда попробуйте Северную Дакоту. Но если хотите моего совета, вот он: не делайте этой глупости.
Он, улыбаясь, откидывается на спинку кресла:
– И не собираюсь. Я пошлю туда кого-нибудь другого. Если всё без обмана, в следующий раз поеду сам.
– Ничего не выйдет. Любой тупица, который согласится на эту работу, окажется настолько туп, что его одурачат, в чем бы ни был развод.
Милл-От тычет в меня пальцем.
– Ладно. Смотрите, я думаю, вот тут вы ошибаетесь. А профессор Мармозет был прав. Вы – идеальный кандидат для этой работы.
– Я? Чтобы я отправился в эту идиотскую экспедицию?
– Да.
– Вы хотите сказать, профессор Мармозет порекомендовал меня для такой бредятины?
– Я не вдавался в подробности, – отвечает Милл-От. – Просто спросил, не знает ли он кого-нибудь достаточно умного, чтобы трезво оценить то, что может оказаться интригующей научной загадкой, и достаточно крутого, чтобы решить проблему, если дело обернется преступной интригой.
– Что значит “решить проблему”?
Если Милл-От сейчас скажет, что ему нужен чувак, который накажет того, кто за всем этим стоит, если затея окажется разводом, то я пошлю его на хер. Такими вещами я больше не занимаюсь. Это не лучший сценарий, потому что тогда он вряд ли оплатит мне такси до аэропорта, но, по крайней мере, я наконец-то вырвусь из его офиса.
Не повезло.
– Это значит: не дать причинить вреда людям, – отвечает Милл-От. – Слушайте, я просто хочу, чтобы вы поехали в эту экспедицию вместо меня. И выяснили, правда ли это.
– Неправда. И любые дальнейшие действия в этом направлении обернутся разочарованием, в лучшем случае. Спасибо, что обратились ко мне.
– Я знаю, это маловероятно. И верить в это наивно. И если вы поедете туда и решите, что вся затея – жульничество, я смирюсь с этим. Но все же какой от этого вред?
– Кроме бессмысленной траты моего времени? Точно не знаю, но уверяю вас, вред будет. Шесть человек, по миллиону баксов с каждого, – или восемь, или неважно сколько – это куча бабла, как ни крути. И кто бы все это ни задумал, у них есть какие-то основания надеяться ее загрести.
– А как же третейский судья?
– Третейский судья ни хрена не значит. Вы думаете, нельзя купить какого-то – как там было, “высокопоставленного представителя федеральных органов власти” – за долю от шести миллионов долларов? Да этих людей вполне можно подкупить, заканифолив им мозги. Сколько, вы думаете, заплатили вашему конгрессмену за почтовые услуги?
– Пятьсот долларов, – говорит Милл-От. – Я его спрашивал. Но если третейский судья не окажется кем-то гораздо солиднее моего конгрессмена, я просто соскочу.
– Я думаю, тут все не так просто. Почему они запрещают брать с собой оружие и средства связи?
Милл-От поднимает руки вверх.
– Потому что они бандиты и хотят меня ограбить, а я идиот, если допускаю хотя бы вероятность того, что это не так. Все шито белыми нитками. Теперь мне интересно, сколько вы хотите за то, чтобы съездить в Миннесоту и разобраться, что к чему.
– Больше, чем вы готовы заплатить.
– Откуда вам знать?
– Ладно, – говорю я. – Сто пятьдесят тысяч долларов.
– Сто пятьдесят тысяч?
– Да.
Сумму я взял не совсем с потолка. Если я когда-нибудь придумаю способ сделать так, чтобы сицилийская и русская мафия отвязались от меня, это по-любому будет дорого стоить[21]. К тому же, учитывая то, что сказала мне в машине Доктор Дум[22], я уверен, что это гораздо больше, чем Милл-От готов заплатить.
А чтобы уж наверняка, говорю:
– И торг здесь неуместен. Да – да, нет – нет. И это без учета моих издержек. А они могут удвоить сумму.
Милл-От в ужасе:
– И на какие же такие издержки вы собрались потратить сто пятьдесят тысяч долларов?
– Я еще не решил.
– Вы пойдете в турпоход! На неделю!
– Даже если так, – говорю я, – эта неделя уйдет, прежде всего, на то, чтобы попробовать сэкономить вам миллион долларов, которым вам ни к чему рисковать. И всю эту неделю кто-то должен будет подменять меня на корабле, после чего я, возможно, и вовсе потеряю свое место[23]. Если вы не можете отвалить сто пятьдесят штук, предложите поучаствовать вашим товарищами по Движению Сингулярности. Если они еще не скинулись.
Милл-От что-то бормочет, я не могу разобрать. Прошу его повторить.
– Я сказал “ладно”! – говорит он, глядя исподлобья. – Сто пятьдесят тысяч. Плюс еще сто пятьдесят тысяч на расходы, подтвержденные отчетными документами.
– Что? – офигеваю я.
– Мне что, повторить?
– Вы шутите.
– Нет.
– Вы хотите, чтобы я поехал за эту сумму денег?
– Да.
Я не верю своим ушам:
– Вы что…
– Да!
Проходит несколько секунд.
Чтобы прервать молчание, я говорю:
– Ну, по крайней мере, вы не отправляете Вайолет Хёрст.
Милл-От явно удивлен.
– Я отправляю Вайолет Хёрст. Я боюсь за нее. Поэтому вы и едете.
Версия вторая: убийство
5
Федеральная трасса 53, Миннесота
Четверг, 13 сентября
– Думаешь, мы с тобой трахнемся? – говорит Вайолет. – Я не предлагаю, просто интересно твое мнение.
– Ты пьяна? – говорю я.
Я за рулем.
Она смотрит на меня поверх темных очков:
– Нет, я не пьяна, спасибо, доктор.
Может, и не пьяна. Проехав Дулут, который оказался пучком дорожных развязок между новых на вид бумажных фабрик, выбрасывающих из труб огромные и плотные облака дыма, мы остановились пообедать в сетевой забегаловке “Дэйри Куин”. Вайолет купила на соседней заправке четыре бутылки пива, я выпил только одну, а она усосала три. Но это было больше часа назад.
Может, просто бывают люди, которые всегда так общаются. Хотя было бы клёво.
– Да, не исключено, – отвечаю я.
– Как ты смеешь! А почему?
– Приключение, мы едва знакомы, несколько дней в незнакомых местах. Нет слов сексуальнее, чем “Мы с тобой больше никогда не увидимся”.
– Это из опыта работы на круизных кораблях?
– Сдается мне, я знал это и раньше.
– Из многолетнего опыта жиголо?
– Мы предпочитаем слово “бродяга”.
Она не так уж не права. Пока Магдалина Нимеровер была жива, я мечтал трахнуть ее в свадебном платье. Белое атласное белье, пояс с подвязками, мы с ней спаяны воедино, ничто не смогло разлучить нас, и вряд ли что-то разлучит впредь. Но уже довольно давно я не использую эту картинку в эротических фантазиях. Если я еще когда-нибудь встречу женщину, которая понравится мне настолько, что я захочу на ней жениться, то буду держаться от нее как можно дальше.
– Заводит, – говорит Вайолет. – Не так, как “Мы с тобой больше никогда не увидимся”, но заводит.
– Ты считаешь иначе?
– Я думаю, это парабола, как буква U. Бывают такие люди: ты встречаешь кого-то, хочешь с ним трахнуться из-за всякой необычной загадочной фигни, потом не хочешь с ним трахаться, потому что тебя уже тошнит от него, а потом опять хочешь. Потому что теперь ты его знаешь.
– Хм.
– Не сказать, чтобы это был мой собственный опыт. Мой опыт – это постепенное осознание того, что мужик, с которым я встречаюсь, – конченый козел.
Не стоит мне принимать разговоры так близко к сердцу, с Вайолет Хёрст или с кем-то еще. Но спутницы с внешностью Чудо-женщины[24], которые несут пьяный бред, пока я веду машину, мне в последнее время встречаются не так уж часто.
Может, стоит чаще водить машину.
– Недавняя история? – интересуюсь я.
– Не давнее, чем вот эта.
– Текущая?
А может, стоит вести ток-шоу.
– Да я даже не знаю. Все как обычно с мужиками: сначала бешеный интерес, а потом вдруг наутек. Со временем это надоедает. – Она вздыхает. – А сейчас ты думаешь, что я шлюха, потому что вовсю флиртую, хотя у меня вроде как есть какой-то там полубойфренд.
– А ты сейчас думаешь, что я ханжа.
Она поворачивается ко мне:
– Знаешь, а ты слегка умнее, чем кажешься.
– Это парабола, как буква U. Через пять минут я снова покажусь придурком[25].
– Ха. Ну ладно, я не шлюха. Ну, по крайней мере, не в плохом смысле. Я просто слишком наивна, чтобы принять очевидный факт и признать, что мой полубойфренд на самом деле не-бойфренд.
– Похоже, ты исправляешься.
– И это хреново. Мне нравилось быть наивной. Ладно, а с тобой-то что, доктор Бродяга?
– Я ненавижу быть наивным.
– Я не об этом вообще-то.
– А о чем ты вообще-то? – говорю я, крутя солнцезащитный козырек, как будто это может ее отвлечь.
– Откуда ты?
– Я думал, надо оставаться загадочным.
– Загадочный и отвратительно замкнутый – не одно и то же.
– Эй, у меня хотя бы нет секретного палеонтологического задания Милл-Ота.
– Кроме вот этого.
– Тоже верно.
– То-то же. Что ты делал, до того как попал на круизный корабль?
– Учился в мединституте. Занимался всякой фигней.
– В Мексике. Я тебя загуглила. Почему в Мексике?
– Хотел изучать медицину, а в Штатах не поступил.
Я изучал медицину в Калифорнии. Кажется, сейчас я впервые откровенно соврал Вайолет. Странно, что я до сих пор заморачиваюсь и замечаю такие вещи.
– Ты был трудным ребенком? – спрашивает она.
– Трудным по жизни.
– Как это?
– Как обычно.
– Знаешь, говорить с тобой – все равно что тащить зуб щипцами.
– Иногда я так и делаю. Вырываю зубы. На круизных лайнерах.
– Правда?
– Часть работы.
Ничто так не портит разговор, как медицинский абсурдизм.
– А ты откуда? – спрашиваю я.
– Не меняй тему.
– А какая у нас тема?
– Ты.
Но мы оба понимаем, что я измотал ее. На это я мастер.
* * *
– Мать моя женщина, – произносит Вайолет.
Мы на главной улице Форда, несколько часов спустя. С трассы мы свернули, не доехав до “Си-эф-эс Аутфиттерз энд Лодж”, где собираемся объявиться завтра, и взяли на один поворот раньше. Это – собственно Форд.
Собственно Форд выглядит так, будто в нем проводили рыночные испытания апокалипсиса. Жилые дома, здание Союза ветеранов, магазины, маленькие кирпичные постройки контор – все заколочено досками, развалилось или заросло бурьяном. Вокруг – ни одной живой души, только кучка упырей в бейсболках и куртках без рукавов. Завидев нас, они выбрасывают сигареты и разбредаются кто куда.
Я разделяю предрассудки большинства американских горожан об американских провинциалах[26], но жить в таком месте не пожелал бы никто. Мимо проезжает на велике парень лет двадцати – на первый взгляд настоящий спортсмен, но тут я вижу, что у заднего колеса болтается двухлитровая бутылка из-под “Пепси”, и понимаю: он взбалтывает мет.
– Ужас какой-то, – говорит Вайолет.
– Я думал, ты из Канзаса.
– Пошел ты! Я из Лоренса. Там вообще не так, как здесь.
– А я уж было зауважал тебя.
– Смирись. Но здесь тоже не должно быть такого. Боб Дилан из этих мест[27].
– И Мишель Бахман[28].
– Эти люди никак не связаны с Мишель Бахман. Ее избирательный округ далеко к югу отсюда.
Хотя бы магазин товаров первой необходимости с бензоколонкой открыт. Я узнал его – этот магазин был в “документальном фильме”, который прислали Милл-Оту. На окне красуется все тот же выгоревший рекламный плакат “Будвайзера” с лосем и несколькими перекрестьями прицелов. А в двух кварталах впереди виднеется придорожное кафе “У Дебби”, перед ним припаркована машина.
Я сворачиваю на эту улицу. Может, “У Дебби” тоже открыто.
* * *
Когда мы с Вайолет толкаем дверь с полуразбитым стеклом, залатанную фанерой, звенят колокольчики. В зале никого нет. Но лампы дневного света горят, а на окне табличка “ОТКРЫТО”.
– Есть кто живой? – кричит Вайолет.
Из кухни на другом конце зала выглядывает блондинка в белой футболке. Примерно сорок пять тяжелых лет.
– Чем я могу вам помочь?
– Эм… Вы подаете еду?
Женщина глядит на нас внимательно и достаточно долго, чтобы это показалось странным.
– Это же ресторан, солнышко, – наконец произносит она. – Садитесь, куда хотите. Я подойду через минутку. Меню на столике.
Мы с Вайолет садимся за столик посередине. В машине мы так долго сидели плечом к плечу, что теперь смотреть ей прямо в глаза очень непривычно.
– Чего? – спрашивает она. – У меня на лице что-то?
– Нет.
Но она все равно смотрится в зеркальце. Чтобы перестать на нее пялиться, я хватаюсь за меню. Оно липкое, будто обрызгано сиропом из пульверизатора.
Из кухни доносится грохот ударов чего-то металлического по чему-то другому, не металлическому. Потом женщина, возможно та же самая, кричит: “НАУЧИСЬ ПЕРЕВОРАЧИВАТЬ ГРЕБАНУЮ ТАБЛИЧКУ!”
– Думаешь, нам лучше уйти? – говорит Вайолет.
– Наверное, да. Хотя я бы подождал еще минутку.
– В смысле, это часть расследования? – У Вайолет такое взволнованное лицо, что хочется перегнуться через стол и поцеловать ее.
Дверь кухни распахивается и бьется о стену, кажется, куда сильнее, чем могло бы выдержать стекло окошка, – может быть, так и пострадала входная дверь, – и тетка шагает к нашему столику так, словно собралась нас прихлопнуть.
– Ну что, ребятки, определились?
– А вы точно открыты? – спрашивает Вайолет.
– Так написано на табличке.
– Да, но мы можем…
Тетка корчит отвратительную улыбку:
– Что будешь заказывать, золотце?
– Французский тост, пожалуйста, – отвечает Вайолет.
– Гамбургер и шоколадный молочный коктейль, – мой заказ.
– Мы не делаем молочных коктейлей, – говорит тетка.
– Тебе что, пять лет? – подкалывает меня Вайолет, а официантке говорит: – А пиво вы делаете?
– “Пабст” и “Микелоб лайт”. “Пабст” у нас мог закончиться.
– Тогда два “Микелоб лайт”.
– Вам бургер все равно подавать?
– Конечно, спасибо, – говорю я.
– Эй, а Дебби – это вы? – спрашивает Вайолет.
– И тут уж ничего не поделаешь.
По дороге на кухню тетка останавливается перед морозилкой у стены, достает целлофановую упаковку с полуфабрикатным французским тостом. Вайолет этого не видит.
Занятно. Мне приходилось бывать в таких недружелюбных забегаловках и прежде, но в основном в Бруклине, южнее 65-й улицы, или в Куинсе, восточнее бульвара Кросс-бей, и назначение их было отнюдь не в кулинарии[29]. Не факт, что мы оказались именно в таком месте – уверен, в мире полно закусочных, которым удалось добиться подобной задрипанности честным путем, – но здесь стремно.
– Зацени, – говорит Вайолет.
Я поворачиваю голову туда, куда она смотрит, и вижу табличку на стене:
ЖАЛУЙСЯ ДАЛЬШЕ
ЕСЛИ СВЕТ ПОГАСНЕТ, БУДУ ЦЕЛИТЬСЯ ПО ГОЛОСУ
– Да что же за это за херня здесь творится? – недоумевает Вайолет.
Свидетельство “С”
Закусочная “У Дебби”
Форд, Миннесота
Все еще четверг, 13 сентября[30]
Дебби Шник с грохотом влетает обратно в кухню: “Вы что, все охренели на хер, что ли?!” Сперва Дилан и Мэтт просрали ходку в Виннипег – вернулись гашенные вусмерть, лучше бы сразу напялили футболки “АЛЁ!!! Я ОБДОЛБАЛСЯ МЕТОМ!!!” – потом Джей-Ди забыл перевернуть табличку “ОТКРЫТО”, и теперь в кафе завалилась парочка чертовых копов!
А у нее тут как раз три тысячи колес псевдоэфедрина – перемолоты, промыты и разбодяжены очистителем тормозов, и все это стоит в конической колбе на кухонном столе.
Вся кухня черт знает на что похожа. Что сегодня в меню дня – Франкенштейн? А она собралась приготовить долбанный гамбургер для копа?
Дебби подходит к зарешеченной двери, ведущей на задний двор. Через решетку видит кучку пацанов, что сидят на ящиках и мусорных баках. Но им ее не видно, она знает. Если б увидели ее, не сидели бы так, развалившись, как обезьяны.
“Пошли на хер отсюда!” – От ее крика несколько парней подскакивают.
Дебби даже не знает, можно ли теперь включить газ в духовке. Вещество вряд ли успело достичь такого состояния, что при реакции с пропаном превратится в то дерьмо, которым травили людей на Первой мировой[31], но откуда ей, черт возьми, знать наверняка?
Газ она решила не включать. На хрен копа. Она разогреет гамбургер в микроволновке. Если он вообще коп. Они с этой дамочкой больше похожи на ФБР или Наркоконтроль, что-нибудь такое. Они слишком сексапильные для обычных копов. Дебби интересно, давно ли они трахаются и знают ли об этом их супруги.
Блин! Ну блин же! Ну ёж твою мать! Даже если она разогреет бургер в микроволновке, то как же ей приготовить булку? Или французский тост для коп-тёлки? Черт подери!!!
Дебби вне себя от ярости. Рывком открывает дверцу холодильной камеры: Мэтт Вогам и Дилан Арнтц, оба связаны, рты заклеены изолентой, посиневшие и вялые от холода. Даже не дрожат больше. Еще одна головная боль для Дебби.
– Черт вас раздери! – орет она и хлопает дверью.
Они сами, блин, во всем виноваты. И как она могла им доверять?
Чего еще не хватает этим говнюкам? Она и так уже кормит их, дает им, платит за кабельное ТВ. Чего им еще нужно? Ей что, зажать “икс-бокс” между ног над дыркой, чтобы им все удовольствия сразу?
А ведь она просила их всего-навсего быть хоть чуточку, млять, людьми – и НЕ ПЕРЕВОДИТЬ ГРЕБАНЫЙ ПРОДУКТ!
Мэтт Вогам безнадежен, это она знала. Он много раз мотался в Виннипег с Грегом Бирнером, но якобы никогда не замечал, чтобы Грег употреблял. Уже из-за этого Дебби замочила бы его заодно с Грегом, тогда в живых не осталось бы никого, кто ездил туда. Но тогда ей показалось разумнее держать Мэтта при себе.
Ни фига подобного, что тут еще сказать. Дилан – лучший ее парень, самый надежный, он все-таки иногда ходит в школу, Дебби развлекает его рукой, потому что он стесняется кончать ей в рот, – так вот, Дилан в первый, млять, раз поехал с Мэттом Вогамом и вернулся настолько обдолбанным, что моргать не мог нормально. Они с Мэттом наплели ей какую-то бредовую историю – хотя теперь Дебби думает, это могло быть и правдой, – что Вахид, гребаный йеменец, не смог достать таблетки со склада в аптеке его двоюродных братьев, поскольку они что-то заподозрили, мало того – Вахид еще и не разрешил Мэтту и Дилану подождать в его квартире, ведь у него там, понимаете ли, чертово “религиозное собрание”.
Вот в этом-то вся и фигня с гребаными йеменцами. Они в деле, только чтобы слать бабло Хезболле или еще куда-то. Это не их бабло, не их проблемы. Поэтому они работают непрофессионально.
И конечно же, Мэтту и Дилану пришлось пойти в бар перекантоваться, и естественно, какие-то канадские соски спросили, нет ли у них кокса. А Мэтт сказал “да”, потому что у него был хренов мет, и заставил Дилана тоже нюхнуть, чтобы соски не подумали, будто им подсовывают дозу для дружеского изнасилования.
Если честно, Мэтт, наверное, так и должен был сделать, чтобы ему поверили. Дебби уж точно ни за что не приняла бы подозрительный белый порошок от типа вроде Мэтта Вогама без проверки – хотя она сама бодяжит подозрительные белые порошки.
Но что бы там ни произошло в Канаде, теперь Дебби некого послать за следующей партией колес. Три тысячи в колбе – последние, если только она не оставит Дилана в живых. От одной мысли об этом ее воротит. Но какие еще варианты? Работать с гребаными синалойцами[32]?
От такой перспективы ей хочется кричать и колотить по дверце духовки.
Дебби ненавидит гребаных синалойцев. Вечно подсылают какого-нибудь коротышку-нелегала с золотым зубом – “Ты типер работаишь для нас, женьщина”, – и предлагают барыжить готовой дрянью из Мексики за четверть от того дохода, что она получает за свой продукт.
До сих пор Дебби отделывалась от них, посылая на хрен пинком под зад. Но если синалойцы когда-нибудь разберутся между собой и перестанут гасить друг друга, они станут для нее гребаным кошмаром. Все они для прикрытия работают на мясокомбинате в Сент-Джеймсе, так что с ножами обращаться умеют. Дебби из-за них измотала все нервы, и ей пришлось купить пацанам несколько новых стволов.
А теперь ей остается только надеяться, что кто-нибудь их этих низкорослых ублюдков вернется? Да еще привезет с собой вещества, чтоб у нее было хоть что-то на продажу?
Дебби отрывает кусок фольги из ролика и накрывает колбу с бодягой, ставит ее в холодильник. А что, блин, ей еще делать с этой херней?
Запускает электрический конвейер для тостов в верхнем отделении духовки. Включает пропан. Мысленно обращается к возможному иприту: “Ну, будь добр, не надо”.
Теперь, убрав смесь с открытого воздуха, она хотя бы может покурить. В последнее время Дебби курит слишком много, поскольку ей все время напоминают, но сейчас кажется, что в этом помещении вдыхать воздух можно только через зажженную сигарету.
После первой затяжки Дебби кладет булочку и французский тост на ленту конвейера, а гамбургер – в микроволновку. Ну его в жопу – похер, что газ уже включила. И ударом ноги открывает дверь на задний двор и стоянку.
Пацаны, теперь рассевшиеся на невысоком заборе и нескольких машинах, умолкают. Какие-то они мрачные и напуганные.
– Как только копы свалят, заберите отсюда Дилана Арнтца и отпиздите как следует, – говорит Дебби. – Насчет Мэтта Вогама я еще не решила.
Старшие, которые при делах, – да и остальные тоже, наверное, – интересуется, что за фигня.
Фигня в том, что Дилан получит еще один шанс.
А Мэтт… Лучше пусть кто-нибудь уже начнет рыть яму.
6
Форд, Миннесота
Все еще четверг, 13 сентября
Дебби – будем считать, так ее и зовут, – ставит перед нами тарелки. На моей бургер. У Вайолет – размороженный французский тост. Больше на тарелках ничего нет.
Гарнир – основа жизни, которую не ценишь, пока она не пропадет.
Однако бургер выглядит неплохо. Хоть булочка пропеклась, а это уже полдела.
– Чем еще вам помочь, ребятки? – спрашивает Дебби.
Вайолет говорит:
– Можете что-нибудь рассказать нам об озере Уайт?
Дебби моментально взрывается яростью, как будто оборотень в кино.
– Что? Что ты блядь сказала?!
– Э-э… – Вайолет растерялась.
Я встаю со своего диванчика и обхожу Дебби, чтобы оказаться на стороне Вайолет.
– Что ты сейчас сказала? – повторяет Дебби. – Приперлись сюда, изображая копов, а на самом деле вы кто, а? Журналюги поганые?
– Нет, – отвечает Вайолет. – Мы ученые.
– А, ну конечно, ученые! И вы, конечно, случайно зашли сюда, случайно поинтересовались, как меня звать, и случайно спросили о гребаном чудовище из озера Уайт…
– Погодите, – перебиваю я. – Вы сказали…
– Ни хрена я не сказала! И уж зуб даю, я ни хрена не говорила вам, ребятки.
– Но…
– Вы оба, сейчас же валите из моего кафе. Вон!
– Чудови…
Дебби хватает мою тарелку и разбивает вдребезги об стол.
– ПОШЛИ НА ХЕР ИЗ МОЕГО КАФЕ!
Пока котлетка из бургера падает на пол, я поднимаю Вайолет с места и проверяю, не забыла ли она сумочку. Не забыла. Вайолет Хёрст – единственная женщина, которая носит солдатские штаны и при этом использует карманы по назначению.
Уже у двери я оборачиваюсь для последней попытки:
– Можно…
– Хотите монстра? Валите к Реджи Трегеру! – вопит Дебби, и в голову мне летит вторая тарелка.
Я успеваю закрыть дверь со стороны улицы, как раз когда об нее со звоном разбивается тарелка.
* * *
– Ну ни хрена себе! – говорит Вайолет по дороге к тачке. Мы сняли приземистый универсал той марки, которую “Дженерал моторс”, как я думал, перестала выпускать лет пять назад. – Блин, что за херня происходит?
– Дама не любит ученых, – отвечаю я.
– Да уж. Хреново: французский тост был такой аппетитный.
– Размороженный.
– Правда? Вот сука! А ты откуда знаешь?
– Видел, как она вынула его из морозилки.
Вайолет замирает, уже взявшись за ручку правой дверцы:
– Ты собирался мне об этом сказать?
– Я думал, будет вкуснее, если не скажу.
– Это такой прикол, да?
На мое счастье, как раз в этот миг позади кафе раздался грохот, словно кто-то ударил по мусорным бакам, а еще кто-то закричал от боли.
Швыряю ключи по крыше в сторону Вайолет.
– Заводи мотор и жди здесь.
– Ни хрена.
– Не спорь. Если я не вернусь через три минуты, вызывай полицию.
* * *
На заднем дворе с десяток тинэйджеров кого-то пиздят. Вроде другого тинэйджера, хотя разобрать трудно, потому что они плотно окружили жертву, а лицо ее залито кровью. Техника у них, конечно, так себе, но зато как стараются.
Не обращая внимания на бойцов, я на автомате пробиваюсь к пацану, встаю на колени и закрываю его собой. Он без сознания, но дышит. Одна бровь рассечена, так что видно кость. Несколько менее серьезных ран на лице и голове. Кожа до странности холодная.
Парень начинает моргать.
– Не шевелись, – говорю я.
Он переворачивается на спину. Трогает лицо и видит кровь на руках:
– Ёб твою мать!
Проверил шейный отдел, как же. Пока пациент приходит в себя, подбираю с асфальта окровавленный клык и кладу в карман.
– Да не двигайся ты. Будет больно – скажешь.
– Больно!
– Погоди, я еще не трогал.
– Эй, мистер! – кричит кто-то.
Поднимаю глаза. Малолетние бойцы, несмотря на мое безразличие к ним, все еще не испарились.
Странный возрастной набор: от двенадцатилетних детишек до семнадцатилетних оболтусов. Разношерстная компания, хотя одеты все примерно одинаково: широченные куртки, мешковатые джинсы, все покрыто брэндами, так что ребятки похожи на жителей центра Лос-Анджелеса из “Бегущего по лезвию”. По крайней мере, эти пацаны выглядят здоровее заплывших жиром задротов, которые выносят мозги своим бабушкам на круизном лайнере. Похоже, они много времени проводят на воздухе, даже если все это время занимаются только мордобоем.
Многие из них вытащили стволы и сейчас целятся в меня. По большей части дробовики и охотничьи ружья, хотя у некоторых – в основном у ребят постарше – есть и дорогие игрушки. У самого старшего на вид, главаря шайки, “Кольт коммандер”, блестящий, как диско-шар.
– Да, ты, – говорит он, – мистер Дебил.
Не знаю, что и делать.
Во-первых, нелетальный контроль толпы – самый сложный раздел любого боевого искусства. Чтобы сохранить этот навык, недостаточно просто колотить по груше в офицерском спортзале ночи напролет. Для этого нужно отрабатывать захваты, подсечки и так далее – короче, все то, чем я не очень-то занимался в последнее время, во всяком случае, не настолько усердно, чтобы сейчас не сомневаться в своей способности обезвредить целую охапку вооруженных детей, никого из них не покалечив.
Во-вторых, разве я вмешался в этот конфликт не для того, чтобы не дать покалечить ребенка? Разве сэнсэй Огонь Дракона не говорил нам: “Контролировать – лучше, чем причинить боль; причинить боль – лучше, чем покалечить; покалечить – лучше, чем убить; убить – лучше, чем быть убитым”? И кому, как не мне, следовать этому наставлению буквально?
Беру избитого пацана на руки и встаю. Думаю, не сказать ли “Для тебя доктор Дебил”, вспоминаю, что сейчас я вроде как в отпуске, но все же так и говорю.
Парень с “Коммандером” обиженно восклицает:
– Это тебя не касается!
– Из-за тебя уже касается.
Я было почти прошел мимо него – подозреваю, что и мимо всех остальных, – но тут он встает у меня на пути и приставляет кольт мне к горлу слева.
Чувак совершил ужасную глупость. Из-за этого во мне просыпается зверь, которому насрать на то, что передо мной всего лишь дети, и даже на то, что у многих из них стволы. Этот зверь хочет, чтобы я отбросил пацана, который у меня на руках, а пушку вот этого пацана дернул бы себе за голову, наступил ему на левую ногу, одновременно выбив в сторону правое колено, ударил бы открытой ладонью в горло и зафиксировал хватку. Так, чтобы после сокрушительного удара коленом в грудь он повалился назад, а его кольт и гортань остались бы у меня в руках. Надо будет потом обсудить с сэнсэем Огнем Дракона.
Этого зверя я боюсь больше, чем пушки. Особенно учитывая, что “Кольт коммандер” не самовзводный, а парень забыл взвести курок. Поэтому я просто протискиваюсь мимо бойца, и тот отскакивает в сторону, чтобы его не задели ноги пацана, которого я несу.
Я уже в паре шагов от угла здания, и тут с другой стороны появляется Вайолет Хёрст. Держит в поднятой руке телефон и кричит: “Никому не двигаться, ублюдки гребаные! У меня копы на линии прям щас!”
Все замирают.
– У вас тут слет, что ли? – спрашивает один из мальчишек у меня за спиной. В его голосе искреннее удивление.
Слышу, как парень с “Коммандером” матерится, пытаясь в нас выстрелить. Тогда я с разбегу толкаю Вайолет, вынося нас вместе с пацаном на руках за угол, как раз в тот момент, когда начинается пальба, и наши спины обдает брызгами штукатурки, сколотой пулями.
Вайолет – безбашенная девчонка. Она приземляется на ноги, разворачивается и сразу бежит. Мы проносимся мимо Дебби, та стоит перед фанерной дверью, рукой прикрывая глаза от солнца, и орет: “Не стреляйте по кафе, блядь, бестолочи!”
– Давай ключи, – говорю я Вайолет.
– Они в зажигании.
Я ж говорю – безбашенная. Швыряю пацана на заднее сиденье и завожу машину, газ в пол, так что мы сначала запрыгиваем на бордюр перед парковкой и только потом сваливаем отсюда.
* * *
Спортивное вождение всегда напоминает мне об Адаме Локано, который был моим лучшим другом с пятнадцати лет и до двадцати четырех – в том возрасте, когда человек обычно и гоняет, а потом перестает, если не становится профессиональным пилотом или отморозком. Мы с Адамом уже тогда были отморозками. Мы оба преклонялись перед его отцом, а тот советовал обращаться с машинами, как с женщинами: угонять, раздевать, бросать, если закипают, и не слишком на них полагаться. Наверняка он использовал и другие дешевые метафоры, но я их уже не помню[33].
Не сказать, чтобы съемная тачка оказалась уж очень спортивной. Даже при постоянно вдавленной педали газа автоматическая коробка пробует другую передачу, понимает, что она не тянет, и переключается обратно на ту, которую уже пробовала с таким же результатом. В первом правом повороте я рванул ручной тормоз. Никакого эффекта. Вообще.
Как раз когда я собираюсь сделать второй правый поворот, в зеркале заднего вида показывается пикап, ощетинившийся ружейными стволами.
На третьем правом повороте Вайолет спрашивает:
– Куда мы едем?
Я только что свернул с трассы и везу нас обратно к Дебби.
– Отрываемся от этих ушлепков.
Снова оказавшись на парковке перед кафе, бью по тормозам со всей дури. Чертова колымага не желает скользить, скрипя шинами, так что приходится сигналить. В этом нет никакого смысла, но мне его и не надо. Мне надо, чтобы малолетки в пикапе задумались, не нужно ли им защищать свою базу.
Направляясь по диагонали через парковку к дороге, на которую мы выехали три минуты назад, смотрю в зеркало заднего вида. Вижу, как пикап резко тормозит у фанерной двери. Ну, по крайней мере, теперь они хоть разделятся.
– Эй, – окликаю парнишку на заднем диване. – Ты не спишь?
– А что, могу проспать что-нибудь интересное?
– Где ближайшая больница?
– Не надо меня в больницу.
– Я тебя не об этом спросил. Где она?
– В Или. Но мой врач живет тут, за углом.
– Забудь о нем. Он все равно отправит тебя в больницу, если только у него в кабинете нет КТ.
– У него есть КТ в кабинете.
– Сомневаюсь.
– Чувак, я знаю, что такое КТ, – говорит пацан. – Он посылает пучки рентгеновских лучей по всему телу. Типа делает срезы. Моему сводному братану сто раз КТ делали.
– Серьезно? Зачем?
– У него была опухоль мозга.
– И ему делали КТ здесь?
– Ага.
Я соображаю. До городка Или, где мы с Вайолет собирались сегодня переночевать в отеле, еще полчаса езды по 53-й трассе.
– Ладно, – решаю я. – Где твой врач?
Парень привстает и смотрит на дорогу:
– Налево прям щас.
– Держись зубами за воздух, – предупреждаю я. – И в следующий раз говори заранее.
Опять пытаюсь задействовать ручник на вираже. Эффект нулевой.
– Прямо до упора, а в конце улицы – направо, – подсказывает мальчишка.
– Перед тем большим кирпичным зданием?
– Ага.
– И еще надо вызвать полицию, – говорит Вайолет.
– Ой, да бросьте вы, мисс!
И я того же мнения.
– Не хочешь, чтобы мы позвонили? – спрашиваю пацана.
– Да ни за что, блин.
Вздыхаю:
– Ну, как хочешь.
– Что?! – офигевает Вайолет.
– Мне кажется, нам стоит уважать мнение этого юноши. Кстати, мы не знаем наверняка, чем дело кончилось бы, не впрягись я за него.
– Забили бы они его до смерти.
– Да не. Похоже было, что они близки к завершению. – Ловлю в зеркале недоверчивый взгляд пацана.
– Они пытались нас застрелить, – настаивает Вайолет.
– Вот именно. Пытались. А это что за здание?
– Это старый рудниковый завод, – отвечает парнишка.
Понятия не имею, что это значит. Но все-таки впечатляет: кирпич и сталь, поросшие бурьяном.
– Как тебя зовут? – спрашиваю я.
– Дилан.
– Дилан, какой сегодня день недели?
– Блин, да откуда я знаю?
– Четверг. Запомни это. Через несколько минут спрошу опять. Понял?
– Понял.
– Проблемы со здоровьем есть?
– Да. Меня только что отмудохали.
– А кроме этого?
– Нет.
– Ты уверен, что мы не должны позвонить в полицию? – спрашивает меня Вайолет.
– Дилан? Что скажешь?
– Серьезно: на хрен копов. От них только хуже будет.
Смотрю на Вайолет и пожимаю плечами. Спрашиваю Дилана, принимает ли он какие-нибудь препараты.
– Нет.
Даже со своего места я чую запах аммиака, который испаряется из крови на мальчишке. Возможно, этим и объясняется его антипатия к копам.
Я говорю:
– Знаешь, там, откуда я родом, люди под метом избивают тех, кто не под метом, а не наоборот.
– Может, мне стоит туда перебраться.
– Может, и стоит. Какими дозами употребляешь?
– Я не “употребляю”. Я мет пробовал два раза в жизни. Первый – прошлой ночью, второй – несколько часов назад.
– И поэтому те ребята тебя отмудохали?
– Чувак, я же не телепат.
– Значит, поэтому. Аллергия есть на что-нибудь?
– Ага. На людей, которые меня пинают.
– Знаешь, я начинаю их понимать.
– Лайонел! – восклицает Вайолет. – Дилан, меня зовут Вайолет, а это Лайонел. Все-таки я считаю, тебе стоит подумать о заявлении в полицию.
– Тебя зовут Лайонел? – переспрашивает пацан.
– А что?
– Ничего.
– Ну ладно. Здесь повернуть или прямо?
– Прямо.
Едем мимо цепочки обшитых алюминием домов, отличающихся только количеством небесно-голубого брезента на крышах.
– Дилан, что за фигня с официанткой Дебби? – спрашиваю я.
– Откуда я знаю?
– А чем ей насолил Реджи Трегер?
– Я не знаю, кто это.
– Ты и дальше собираешься мне мозги парить?
– Эй, я не просил меня спасать.
– Ты прав. Надо было тебя там оставить.
– Лайонел! – снова одергивает меня Вайолет. – Я думаю, он для твоего же блага спрашивает, – говорит она Дилану.
Земля слева от дороги резко уходит вниз. Между деревьями вижу отблески воды.
– Это озеро Уайт? – спрашиваю Дилана.
– Ты что, шутишь?
– Нет. А что, смешно?
– Это не Уайт. Это Форд. Я так понимаю, вы не здешние.
– Нет, не здешние.
Дилан подсказывает маршрут:
– Дорога пойдет вправо, но нам надо левее.
– На первой развилке? – уточняю я.
– Ага.
Так и еду. Дорога ведет нас в тупиковую улицу вдоль берега. Дома, что ближе к озеру, просто огромные, справа от нас постройки ýже, но выше – их владельцы тоже хотят видеть воду.
Сразу видно, что это дорогой район. Большинство домов выглядят такими же заброшенными, как и весь Форд, но вот три особняка подряд на первой береговой линии – с ухоженными газонами и деревьями, все окна целы. Над крыльцом одного из них даже красуется флагшток с американским флагом.
– Нам в зеленый, – говорит Дилан.
Паркуюсь у тротуара перед указанным домом. Правда, на встречной полосе, но, кроме нашей, других машин вокруг не видно. Может, они и стоят в некоторых гаражах, а может, здесь просто больше никто не живет.
– Чувак, я могу ходить, – говорит Дилан, когда я пытаюсь помочь ему выбраться из машины.
– Откуда ты знаешь?
– Смотри и учись.
Все время вздрагивая от боли и хромая, он доковылял до крыльца и поднялся по ступенькам.
На крыльце оказалось две двери. Одна из них обшита сталью и с табличкой: “МАРК МАККВИЛЛЕН д.м.”. Звоню в звонок.
Я уже где-то слышал эту фамилию, но Вайолет соображает быстрее и шепчет: “Запись доктора Макквиллена”.
Точно. Видео Милл-Ота, где что-то сжирает утку. У меня опять мурашки по коже.
Слышим шаги, за дверью отпирают замок.
– Лайонел, – говорит Дилан.
– Чего?
– Сегодня четверг.
7
Форд, Миннесота
Все еще четверг, 13 сентября
– Дилан Арнтц, – говорит доктор Макквиллен, открыв дверь. – Ты что же такое с собой сделал?
Перед нами высокий пожилой мужчина с узкими плечами и великолепной осанкой, голову он поднял так, будто смотрит на Дилана через бифокальные очки. Возможно, он их иногда носит.
– Можешь не отвечать, – продолжает он. – Я чувствую по запаху. Заходи, только аккуратнее. Не обязательно пачкать стены кровью.
Оценивая походку Дилана на предмет симптомов неврологического поражения, доктор снимает с вешалки белый халат и надевает его поверх кофты. Руки у него огромные.
– Что произошло? – спрашивает он меня и Вайолет, не поворачиваясь к нам.
– Его избили на заднем дворе кафе какие-то подростки, – отвечает Вайолет.
– У Дебби, – говорит Макквиллен.
– Вы знаете это место.
– Это единственное кафе в Форде, которое еще не закрылось. Хотя, могу предположить, в баре тоже подают еду. – Обращается к Дилану: – Ступайте в смотровой кабинет, молодой человек. Там под столом накидки.
– Он сказал, у вас есть томограф, – говорю я.
Макквиллен впервые смотрит на нас:
– А вы кто?
– Лайонел Азимут. Я врач. Это моя коллега Вайолет Хёрст.
– Тоже врач?
– Нет, – отвечает Вайолет.
– Медсестра?
– Нет.
– Очень жаль. Медсестра нам бы тут пригодилась. Вы не фармпред, надеюсь?
– Нет. Я палеонтолог.
– Ну, это хоть полезнее, чем фармпред.
Вайолет смеется:
– Обязательно скажу своим родителям.
Отвечая мне, Макквиллен говорит:
– У меня есть томограф. Я купил подержанный спиральный “Джи И” на грант от штата. Деньги я уже вернул. Спасибо вам, что привезли Дилана. Всего доброго.
Протягиваю ему зуб Дилана, как примирительную жертву:
– Ничего, если мы останемся?
Макквиллен берет зуб и пожимает плечами:
– Сделайте милость. Однако боюсь, вашей очаровательной “коллеге” придется подождать в приемной.
* * *
– Дилан, следи за моим пальцем, пожалуйста.
Доктор Макквиллен бросает мини-фонарик в карман халата, достает камертон, постукивает им по столу, и раздается звон.
– Слышишь?
– Да.
– Как громче? Вот так? – Доктор приставляет ножку камертона ко лбу Дилана, затем снова отводит вилку к его уху. – Или так?
– Первое.
Дилан сидит на операционном столе, болтая ногами, в трусах и больничной накидке, раскрытой внизу спины. Он похож на ребенка, случайно оказавшегося на боксерском ринге, а мы с Макквиленном – будто его секунданты. С помощью влажной марли и ножниц я распутываю комки из волос и крови на затылке Дилана.
– Видишь вон то пятно? Смотри на него, – говорит Макквиллен. – Сколько будет четырнадцать умножить на четырнадцать?
– Э-э…
В этот момент Макквиллен сильно тянет нос Дилана на себя, поворачивает и отпускает, нос, хрустнув, встает на место.
– А-а-ай! – вскрикивает Дилан. И пока его рот открыт, Макквиллен вставляет зуб обратно в челюсть, затем закрывает ему рот и держит подбородок[34].
Дилан мычит от боли.
– Теперь не открывай рот несколько минут. Пусть сядет. – Макквиллен надевает стетоскоп. – Чщ-щ. Мне еще пригодится слух.
Он прикладывает стетоскоп в нескольких местах к спине Дилана, затем прослушивает грудную клетку, брюшную полость, а другой рукой прощупывает живот, обследуя печень и селезенку. Поворачивает наконечник стетоскопа и использует его как молоточек, проверяя рефлексы на руках и ногах Дилана, ни на секунду не останавливаясь. Прикольно смотреть.
Наконец, Макквиллен пальпирует позвоночник и почки Дилана и говорит:
– Надо будет наложить швы в двух-трех местах, тебе придется остаться здесь, чтобы мы понаблюдали тебя. А вообще тебе крупно повезло. – И щиплет за трицепс, так что Дилан вскрикивает.
– А что с КТ? – спрашиваю я.
– А что с ней? – отзывается Макквиллен.
– Вы его просканируете?
– Не вижу причин. Нижняя челюсть у него цела, обе скулы тоже – по крайней мере, хирургическое вмешательство не потребуется. Никаких симптомов перелома верхней челюсти или глазницы. На аносмию мы его проверили. Видимых выделений спинно-мозговой жидкости у него нет, значит, хирургия мозга вряд ли понадобится. А что до гематом, то у этого экземпляра череп довольно крепкий. – Спрашивает у Дилана: – Что сейчас больше всего болит?
– Нос, – цедит пацан сквозь зубы.
– Вот видите? Надо еще проверить почки, но у меня отличный микроскоп. Понимаете, множество вещей можно сказать о пациенте, и не облучая его. В девятнадцатом веке гинекологи оперировали вслепую.
– Думаю, с тех пор стандарты здравоохранения изменились.
Макквиллен улыбается:
– Никто не любит умников, доктор.
– Это точно, Лайонел, – вставляет Дилан.
– А ты, – говорит ему Макквиллен, – кури мет дальше. Тебе умничать недолго осталось. Сначала станешь дурачком, а вскоре – покойничком.
– Я его не курю.
– Значит, закуришь. Потом начнешь колоться. Я тебе выдам чистых шприцов на дорожку. Чтобы ты гепатит “С” не подхватил, пока убиваешь себя метамфетамином. Мне семьдесят восемь. И я буду рад, если ты переживешь меня.
Дилан закатывает глаза.
– А как насчет шейного отдела? – говорю я.
– Не страшно, – говорит Макквиллен, предвосхищая гораздо более долгую дискуссию, которая развернется потом. – Я могу сделать обзорный рентген, но это будет уже забота о вас, а не о пациенте. Вы что, никогда не попадали в такие драчки в юности?
– В такие – нет, – отвечаю я.
– Неудивительно. Люди теперь редко ведут себя, как живые существа. Вам известно, какова статистика субарахноидальных гематом после тяжелых травм головы?
– Нет, конечно.
– Пять-десять процентов. После тяжелых травм. При быстром развитии субдуральной гематомы симптомы проявляются в течение двух часов. А при медленном – КТ все равно ничего не покажет.
– А что, если у него появятся симптомы, пока он здесь? Что будете делать, просверлите ему дырку в голове?
– Вообще-то да, – отвечает Макквиллен. – Не бойся, Дилан. Ничего не случится. Вы, доктор, тоже не бойтесь. У медицины в этих краях есть только одно преимущество – врачей не таскают по судам.
Обхожу стол, чтобы посмотреть в лицо Дилану.
– Дилан, доктор Макквиллен считает, все будет в порядке, если ты останешься здесь. Возможно, он прав. Но я советую тебе поехать со мной в неотложку в Или. Потому что, если он ошибается, у тебя могут быть серьезные неприятности.
Все еще не разжимая зубов, Дилан отвечает:
– Ты все доходчиво объяснил, чувак.
– Вот и славно, – говорит Макквиллен. – Мистер Арнтц стал моим пациентом приблизительно за девять месяцев до того, как появился на свет, и предпочитает остаться им и теперь. – Обращается к Дилану: – Разумеется, все это предполагает твою готовность побыть здесь под присмотром. Сможешь продержаться два часа без дозы мета?
– Я пробовал мет только один раз, – заявляет Дилан.
– А что стало со вторым? – спрашиваю я.
– Большое тебе спасибо, Лайонел, – говорит пацан. – Но вот сигаретка мне не помешала бы.
– Никаких сигарет, – обламывает его Макквиллен. – Остаешься или нет?
– Остаюсь.
Доктор говорит мне:
– Не могли бы вы заштопать его, пока я делаю анализ мочи? Полагаю, микроскопии в вашем медучилище уделялось не много внимания.
Верно полагает.
– Конечно.
– Дилан, ты знаешь, где туалет. Стаканчики для анализов в аптечке.
– А где дрель? – интересуюсь я. – Если она вдруг нам понадобится, пока вас нет.
– Во втором ящике снизу. “Блэк энд Дэккер”. Шучу, Дилан! – А проходя мимо меня, шепчет: – Но она там.
* * *
– Чувак, он тебя сделал, – говорит Дилан, все еще не разжимая челюстей.
Я зашиваю ему лоб, стягивая края кожи пинцетом.
– Повтори это, когда мы будем сверлить твой череп.
– Ты просто шизанутый доктор, чувак.
– Угу.
Шизанутый я, потому что хочу выпытать у пациента нужные сведения. Не успев подумать о том, как это низко, спрашиваю:
– Если то озеро, мимо которого мы ехали, – не Уайт, то где тогда Уайт?
– Это вообще не здесь.
– Я думал, Форд – ближайший город к этому озеру.
– Это да. Но Уайт в Баундери-Уотерс.
– Где в Баундери-Уотерс?
– Далеко отсюда. Несколько дней пути. Смотря как быстро грести.
– Ну и как местечко?
– В смысле?
– Мы с Вайолет подумываем туда отправиться.
– Не надо.
– Почему нет?
– Там стремно.
– Как стремно?
Похоже, я переусердствовал с любопытством. Парень умолк.
– Дилан?
– Не знаю. Забудь, что я сказал.
– Ты ничего не сказал.
Он ерзает, не давая мне зашивать.
– В чем дело?
– Чувак, если ты, типа, коп, может, мы подождем со швами, пока вернется настоящий доктор?
– Я не коп.
– Да ладно, чувак. Я ничего не знаю обо всей этой херне.
– О какой херне?
– Об убитых людях. Ты же об этом хочешь спросить, да?
– Об убитых людях? Блин, ты о чем вообще говоришь?
– Ты сам начал.
– Но не об убитых же людях.
– Я не знал их. Они были старше меня, – рассказывает Дилан.
– Что произошло?
– Ну хорош, что ли! Не знаю я.
– Что могло произойти?
– Сожрали их. Доволен?
– Сожрали?
– Это то, что звери делают зубами.
– Спасибо, что сказал. Кто их сожрал-то?
Но прежде чем он успевает сказать – или промолчать, – с порога раздается голос Макквиллена:
– Доктор, если вы не на середине шва, я хотел бы переговорить с вами наедине.
* * *
Макквиллен позвал меня таким тоном, что я испугался, будто он что-то нашел в моче Дилана. Но, когда мы оказались в кабинете напротив – совершенно пустом, даже без стола, – выяснилось, что он просто ужасно зол.
– Доктор, если вы намерены вести себя, как болван, я смею надеяться, что вы избавите от этого зрелища моих пациентов. – Я испытываю облегчение и смущение одновременно. – Вы расспрашивали Дилана о чудовище в озере Уайт, – говорит Макквиллен.
– Ну да, типа того.
– С какой стати?
– Я слыхал о чудовище. А теперь Дилан упомянул о нем.
– От кого же вы слыхали о чудовище?
– От парня по имени Реджи Трегер.
– При каких обстоятельствах?
Я не вижу причин лгать ему:
– Он прислал видеозапись человеку, который нанял меня, чтобы я выяснил, существует ли чудовище.
Макквиллен прислоняется к косяку:
– О Господи! Неужели опять?
– То есть?
– И на этот раз его рекламирует Реджи Трегер?
– Он организует экспедицию для состоятельных людей, желающих увидеть чудовище. Что значит “опять”? Такое уже бывало раньше?
Макквиллен зажмуривается, лицо его искажает гримаса сильнейшего разочарования.
– Кое-кто в Форде пытался устроить мистификацию чудовища несколько лет назад. Они хотели не организовать экспедицию, насколько я знаю, а всего лишь распространить слух, что есть какое-то существо. Озеро Уайт они выбрали, потому что оно труднодоступно и не нанесено на карты. Единственное, что было разумного в этой затее.
– В чем была цель?
– Форд – шахтерский городок. В две тысячи шестом году Норвил Роджерс Форд Девятый – или какой он там был – продал рудник, чтобы купить недвижимость в Северной Флориде. Компания, купившая рудник, сразу же закрыла его – их единственный интерес был в хеджировании на случай, если богатая гематитовая руда когда-нибудь снова вырастет в цене. Но этого не будет. Теперь китайцы умеют получать железо из грязи. Им ни к чему платить миннесотским горнякам, чтобы те добывали его в чистом виде.
Все, что осталось Форду, – это расположение на границе Баундери-Уотерс. Теперь на берегу озера ничего строить нельзя – владение Реджи досталось ему от деда, – но можно попробовать использовать лицензию рудника. И даже если из этого ничего не выйдет, там огромная территория на суше. Туризм – последняя надежда этого города. Кое-кто думал, что ради этого можно обманывать.
– И Реджи был среди них?
– Я никогда не слышал, чтобы он в этом участвовал, хотя так или иначе вовлечено оказалось большинство населения. Могу сказать, что я никогда не слышал о планах Реджи водить экспедиции на озеро Уайт. Такое я бы запомнил. Я даже никогда не видел его в каноэ.
– Так что случилось? Почему мистификация не сработала?
– Множество дураков приложили множество усилий, чтобы она сработала. Но в тот момент, когда они уже собирались явить свое чудище миру, двое подростков погибли на озере Уайт, катаясь на каноэ. Не знаю, увидели заговорщики в том кару Божью или просто поняли, что было бы ужасно пошло раскручивать выдуманное чудовище при таких обстоятельствах, – как бы то ни было, в итоге люди опомнились и проект положили на полку.
– У Реджи есть неоконченный документальный фильм о чудовище. Там есть фрагмент под названием “Запись доктора Макквиллена”…
Доктор качает головой:
– Конечно, есть. Если вы смотрели эту запись, то могли заметить, что на ней щука хватает гагару. Причем не такая уж крупная щука. Я действительно снял эти кадры. Но я определенно не давал этим идиотам разрешения использовать запись, не говоря уж том, чтобы где-то упоминать мое имя.
– Там еще был человек…
– …который утверждает, что чудовище откусило ему ногу. Да, эту часть я тоже видел. Этот фильм планировалось использовать в рекламной кампании два года назад. Видимо, Реджи с тех пор ничего нового туда не добавил.
– Так… что насчет того человека?
– С ногой? Если вы поверили его рассказу, предлагаю вам записать его и послать в “Медицинский журнал Новой Англии”. Уверен, вы будете первым.
– Вы его знаете?
– Даже если б я его знал и он был бы моим пациентом, я не сплетничал бы о нем. Но могу сказать положа руку на сердце: я никогда не лечил никого с раной, нанесенной озерным чудищем. А теперь позвольте задать вопрос вам. О чем, черт побери, думает человек, который считает, что имеет отношение к науке, отправляясь в экспедицию для наблюдения сказочного существа? Ладно, не отвечайте – я вижу, у вас нет внятного ответа. О чем он, черт побери, думает, подогревая фантазии Дилана Арнтца о том, что случилось с его друзьями два года назад? – Как будто на этот вопрос у меня есть внятный ответ. Макквиллен продолжает: – Я буду вам крайне признателен, если вы оставите свою бредятину при себе. У меня есть телефон, и иногда я беру трубку. Если у вас появятся еще какие-нибудь нелепые вопросы, пожалуйста, подумайте, прежде чем звонить мне. Если же вы все-таки не сможете устоять перед этим соблазном, я постараюсь вам ответить. А сейчас я вас выпровожу. С мистером Арнтцем я закончу самостоятельно.
* * *
– Дилан, заезжий доктор уходит, – сообщает доктор Макквиллен, проводя меня мимо смотрового кабинета.
– Пока, чувак, – отзывается Дилан сквозь стиснутые зубы.
– Береги себя, Дилан, – говорю я. А Макквиллена спрашиваю: – Как его моча?
– Не осквернена.
Мы выходим в приемную и оба замираем.
Весь свет, кроме лампы на стойке администратора, погашен.
Вайолет ушла.
Свидетельство “D”
Форд, Миннесота
Чуть раньше в четверг, 13 сентября[35]
Вайолет надоело сидеть в приемной Макквиллена, читая “Тайм” шестимесячной давности и “Охоту и рыбалку” за хрен знает какой год. Не то чтобы ей не нравились охотники: она понимает людей, которым хочется верить, будто мир все еще полон ресурсоемких животных и их можно отстреливать в неограниченном количестве, вымещая свою бессильную ярость. Точно так же она понимает людей, которым необходимо играть в Гражданскую войну, потому что им не нравится ее исход. Проблема в том, что эти две группы так сильно пересекаются.
Вайолет припоминает, что видела бар, кажется, на Роджерс-авеню, не так далеко от закусочной “У Дебби”. Да и Макквиллен упоминал о каком-то баре. Еще она думает, что сможет добраться туда более коротким путем, чем Азимут вез их сюда. Срежет кое-где, но в то же время обойдет забегаловку Дебби стороной. Почему бы не прогуляться?
Найдя на стойке пожелтевший бланк рецепта, оставляет записку Азимуту и кладет на нее ключи от машины. Включает настольную лампу и гасит остальной свет, чтобы он не смог не заметить записку.
* * *
На улице стемнело, над озером висит куцый месяц, но на суше все тонет во мраке, за исключением редких пятен света от одиноких уличных фонарей. Прохлада и запах костра напоминают Вайолет о Хэллоуинах в Лоренсе. Изо рта идет пар. Наверное, градусов пятьдесят по Фаренгейту.
Хотя на фиг этого Фаренгейта. Вырасти, как Вайолет, без метрической системы – это все равно что вырасти без витамина D. Это приводит к умственному рахиту, чем бы он ни был с медицинской точки зрения.
В метрической системе мер количество воды, имеющее массу один грамм, содержится в объеме один кубический сантиметр и требует одной калории для нагрева на один градус, то есть на один процент разницы между температурой замерзания и температурой кипения. Половина моля водорода имеет массу один грамм.
А вот в американской системе на вопрос “Сколько энергии нужно, чтобы вскипятить галлон воды комнатной температуры?” ответ будет: “Иди ты в жопу!”, потому что никакие из этих единиц не соотносятся друг с другом напрямую.
Поскольку циферблат часов Вайолет еще светится, она решает определить температуру по стрекоту сверчков – этому ее научил отец, когда ей было двенадцать, и так хотя бы узнаешь ответ в метрической системе.
По сверчкам выходит десять градусов Цельсия. По пересчету – пятьдесят градусов Фаренгейта.
С этой мыслью она сходит с крыльца. Что бы ни ждало ее в дороге, это лучше, чем думать о такой галиматье.
* * *
Однако то, что ждало Вайолет в дороге, оказалось чертовски жутким.
Как только она вышла из модного квартала с тремя переулками, количество фонарей резко сократилось. В большинстве домов тоже ни огонька, и во многих окна почему-то заклеены бумагой, Вайолет не может даже предположить – почему. Лодчонки в некоторых переулках обернуты, как мумии, синим брезентом и обмотаны цепями, закрепленными в бетонных блоках. На всем, что она видит, висят таблички “ПРОДАЕТСЯ”.
Вайолет слышит, как где-то впереди играет “Эйс оф Бэйс”, но когда она достигает источника звука, оказывается, что это открытая дверь совершенно неосвещенного дома. Потом на горизонте виднеются какие-то мерцающие красные огоньки: выясняется, что несколько человек стоят кружком посреди дороги и курят, разговаривая вполголоса.
А с чего бы им не стоять посреди дороги, думает Вайолет. Тротуаров здесь нет, только обочины из крупного гравия, и ни одной машины она еще не видела. И с чего бы им не разговаривать вполголоса.
Все же она обходит курильщиков, не беспокоя их и отчасти ожидая, что они задерут головы и начнут принюхиваться, почуяв ее присутствие.
* * *
Оказалось, что бар находится в четырех кварталах от кафе Дебби. Называется он “У Шерри” – а значит, думает Вайолет, есть вероятность, что там ее встретит женщина с топором по имени Шерри. Стоит рискнуть.
Внутри длинный узкий зал, обшитый темным деревом и увешанный рождественскими огоньками; у стойки всего четыре табурета и два человека: бармен и на крайнем табурете слева – единственный посетитель.
Оба – парни слегка за тридцать или около того, в Портленде они были бы инфантильными хипстерами, но здесь это взрослые мужики с практичными стрижками, выглядят так, словно уже кое-что повидали на своем веку. Особенно у бармена такая током шарахнутая физиономия, которая у Вайолет ассоциируется с людьми после реабилитации. У парня на табурете сутулая спина и по-медвежьи покатые плечи. Оба большие, и ни один из них не пялится на нее.
Вайолет нравятся большие парни. Маленькие все время пытаются трахнуть ее от чувства неполноценности. Возможно, этим объясняется, почему при докторе Лайонеле Азимуте с его ручищами и хриплым смехом, напоминающим звук измельчителя отходов, ей хочется снять лифчик.
А может, это ничем не объясняется.
Она садится на крайний правый табурет и спрашивает:
– Есть какое-нибудь интересное пиво?
– Любое пиво хоть немного, да интересное, – говорит парень с другого табурета.
Вайолет соглашается. Пиво – прекрасный пример превышения популяцией емкости среды: помещаешь кучку организмов в закрытое пространство, где углеводородов столько, сколько они в жизни не видели, потом наблюдаешь, как они подыхают от собственных продуктов жизнедеятельности – в данном случае углекислоты и спирта. А потом пьешь все это.
– Что-нибудь вроде хефевайцен, да? – спрашивает бармен.
– Ну, не обязательно прямо хефевайцен.
– Я просто для примера сказал. – Он роется в холодильнике под стойкой. – Не очень-то разгуляешься. Если вы не местная, то, может, вам будет интересно “Грейн стар”.
Парень на табурете показывает свою бутылку. Клевая винтажная этикетка.
– Звучит неплохо.
– Стало быть, “Грейн стар”, – говорит бармен.
– А с чего вы решили, что я не местная?
Мужики смеются:
– Что, увидели это местечко в гиде “Мишлен”?
– Ага, – отвечает Вайолет, – в разделе “Бары Форда, которые еще открыты”.
Бармен бросает на стойку два кóстера “Санкт-Паули гёл” и ставит на один пинтовый стакан[36], а на другой – бутылку. Открывает бутылку, и из нее поднимается пар.
– “Санкт-Паули гёл” у меня тоже нет, – говорит бармен. – Эти кóстеры уже были здесь, когда я купил бар. Все никак не израсходую.
– Тогда надо их использовать, – отвечает Вайолет. – Еще одно пиво для бармена, пожалуйста.
– Спасибо, но я на диетической коле. – Бармен поднимает и показывает свой стакан, а Вайолет и парень на табурете наклоняются друг к другу и чокаются бутылками. Вайолет это место нравится все больше и больше.
– Неплохо, – говорит она, отпив глоток.
Хотя и не особо хорошо. Пиво “Грейн стар” оказалось сладковатым, жидковатым и с металлическим привкусом, хотя, наверное, оно достаточно необычное, чтобы привязаться к нему, если пить его, занимаясь чем-нибудь прикольным.
Но это вряд ли. Если только не явится доктор Азимут и не увезет ее в отель, чтобы оттаскать за волосы.
Вайолет не просто подумала об этом. Но еще и рыгнула. И говорит:
– Что за херня здесь творится?
Бармен и парень на табурете переглянулись.
– В Саудене есть парочка хороших баров. Можете заглянуть туда, – советует бармен.
– Я не бар имею в виду, – поясняет Вайолет. – Бар отличный. Я об этом городке.
– Ах, вот оно что, – говорит бармен.
– Точно, о Форде, – вставляет парень на табурете.
– Ага, – кивает Вайолет, – о Форде.
Парень на табурете заявляет:
– Лично я считаю, во всем виноват мэр.
– Большинство так считает, – говорит бармен.
– Почему? Что с ним не так?
– Полный ушлепок, – отвечает парень на табурете.
– И тусуется с еще худшими ушлепками, – добавляет бармен.
– Которые по сравнению с ним кажутся нормальными.
– И еще ему все завидуют.
– Или так ему хочется думать.
– Вы о чем говорите? – не понимает Вайолет.
– Да мы прикалываемся, – признается парень на табурете и кивает на бармена: – Это он мэр.
– И он же владелец “Спид-марта” и винного магазина. Поздравляю: вы только что познакомились со вторым и третьим работодателем Форда.
– Очень приятно. А кто же на первом месте?
– “Си-эф-эс Аутфиттерз”. С большим отрывом.
– На Дебби работает больше народу, чем на тебя или на меня, – говорит парень на табурете. – Если ты не путаешь понятия “давать работу” и “платить деньги”.
– Э-э! – одергивает его бармен.
– Вы о психофициантке Дебби?
– Значит, вы ее знаете, – говорит парень на табурете.
– Да уж. Что у нее, на хрен, за проблемы?
Парень на табурете собирается ответить, но тут бармен спрашивает Вайолет:
– А вы, часом, не из органов, а?
– Нет.
– Без обид. Просто вы как будто похожи на кого-то из телевизора.
– Ну, началось. Нет, я не из органов. Ни в жизни, ни в телевизоре.
Вайолет видит, что они ломают головы, как бы повежливее спросить, кто же она тогда.
– Я палеонтолог.
Парень на табурете поворачивается к ней:
– Как в “Парке Юрского периода”?
– Именно так.
Вайолет не против такого сравнения, хотя единственное в этом фильме, что она теперь считает реалистичным, – это то, что мужчину с ученой степенью доктора все называют “доктор Грант”, а женщину с ученой степенью доктора – “Элли”. И книга, и фильм повлияли на ее выбор профессии. И всем дали возможность думать, будто они имеют хоть какое-то представление о работе палеонтологов.
– Я не поверю в эту чушь, – говорит бармен.
– Я покажу вам свой жетон, – отвечает Вайолет.
– Да что вы?
– Ага. Палеонтологам ведь выдают жетоны. Так что не так с Дебби?
Мужики опять переглянулись:
– Ну… жизнь ее потрепала, – говорит бармен.
– Это точно, – поддакивает парень на табурете.
– Что с ней случилось?
– Несколько лет назад она потеряла сына.
– О, черт.
– Не знаю уж, оправдание это, чтобы слететь с катушек, или нет.
– Вполне возможно, – замечает парень на табурете.
– У нее на заднем дворе были какие-то пацаны, – говорит Вайолет.
Бармен качает головой:
– Эти мальчишки просто работают на нее. Они ей не родные. Сын у нее был только один – Бенджи.
– Что с ним произошло?
И снова мужчины переглянулись.
– Что? – не понимает Вайолет.
Парень на табурете пожимает плечами:
– Это… не совсем ясно.
– Как это?
Помолчав, бармен отвечает:
– Бенджи и его подружка погибли, купаясь голышом в озере Уайт.
Вайолет чуть не захлебнулась пивом.
– Слышали о нем? – спрашивает бармен.
– Да. Как они погибли?
– Полиция закончила следствие, решив, что их порубило лодочным винтом.
– Но вы не верите, что так и было?
– Так решила полиция.
Вайолет пристально смотрит на собеседников:
– Вы опять прикалываетесь надо мной. Хотите, чтобы я поверила, будто это чудовище.
Мужики уставились на нее.
– Значит, вы слыхали об Уильяме? – удивляется парень на табурете.
– Об Уильяме?
– Уильям – Уайт-лейк-монстр.
– Ладно, – говорит Вайолет. – Во-первых: теперь я точно знаю, что вы меня разыгрываете. Я слышала о каком-то монстре. Я никогда не слышала, чтобы его называли Уильямом. Или чтобы он убивал людей.
На самом деле она только предполагает, что ее разыгрывают. Если бы на озере Уайт бывали смертельные случаи, Реджи Трегер упомянул бы о них в письме ради рекламы.
Вайолет пододвигает пустую бутылку бармену:
– Во-вторых: мне нужно еще пива.
– Раз уж ты полезешь в холодильник, то и мне захвати, – говорит парень на табурете.
– Сколько же в вас дерьма, ребятки, – говорит Вайолет.
Бармен отзывается из-под стойки:
– Ну, и да, и нет.
* * *
Лен раскладывает футболку на барной стойке. Лен – это бармен. Парня на табурете зовут Брайан. Они перезнакомились, перед тем как Лен отправился на склад за футболкой.
На футболке изображено озерное чудище. Этакая смесь апатозавра с плезиозавром, улыбается и приподнимает бровь. Внизу надпись: “Форд, Миннесота”. А рядом с головой, в пузыре: “Уильям где-то рядом!”
– Можете оставить себе, – говорит Лен. – У меня этого барахла тонны. Надо их вместо костеров использовать. Только не носите ее в Форде, а то начнутся беспорядки.
– Почему?
– Народ здесь думает, что согласие участвовать в обмане каким-то образом стало причиной всех этих смертей.
– Что значит “всех этих смертей”?
Повисает пауза.
– Было еще… эм… двое других людей, которые тоже погибли, – говорит Брайан О’Табурет.
– На озере Уайт?
– А, нет, конечно, – отвечает Лен. Так, будто Вайолет сказала глупость. – Криса-младшего и отца Подоминика застрелили. Недалеко отсюда.
– А как все это связано с чудовищем? Меня уже чуть не пристрелили здесь сегодня. Форд – опасное место, господин мэр.
– Я передам ваши замечания начальнику полиции.
– Серьезно: какая тут связь с озером Уайт?
Брайан говорит:
– Те двое, кого застрелили, – Крис-младший и отец Подоминик – вроде как первыми задумали мистификацию. А убили их всего через пять дней после гибели детей.
Вайолет удивлена:
– Священник предложил идею мистификации?
Возможно, все-таки есть причина, по которой Реджи Трегер предпочел не вываливать все это грязное белье. Четыре трупа, дело каким-то образом связано со священником – как-то гаденько получается.
– К тому же Крис-младший был отцом Отем Семмел.
– Погодите-ка. Что?
Вайолет уже слегка захмелела. В том-то и прикол: Вайолет Хёрст – легковес. Отчасти из-за антидепрессантов – даже если они не причиняют ей другого вреда, не стоило бы принимать их уже по этой причине. Однако она подозревает, что от таких новостей растерялась бы, даже если б была как стеклышко.
Брайан растолковывает:
– Отем и Бенджи погибли, и сразу после этого отца Подоминика и отца Отем застрелили. Так что всем показалось, что здесь может быть какая-то связь.
– Ага. И я не удивлена.
– Но все-таки надо понимать, – добавляет Лен, – все это начиналось как прикол. Ну, только посмотрите на футболку.
У него в руке уже пиво, а не диетическая кола. Вайолет не заметила, когда он поменял напиток.
– Но эти двое убитых, – говорит она. – Если Дебби считала, что они отвечают за обман и что ее сын погиб из-за них, то почему никто не подумал, что их застрелила Дебби? Или дала команду своим мальчишкам?
Брайан постукивает пальцем по носу[37]. Лен замечает это и говорит:
– Ой, да ладно тебе. Это же просто слухи.
– Но они могут оказаться правдой, – замечает Брайан.
– А могут и не оказаться.
– Так это правда или нет? – допытывается Вайолет.
Лен не отвечает.
Брайан говорит:
– Меня не спрашивайте. Меня уже пристыдили за длинный язык.
– Я не думаю, что это правда, – наконец говорит Лен. – Дебби точно не посылала своих пацанов. Когда произошло убийство, их у нее еще не было. И, по крайней мере, мне, трудно представить, чтобы Дебби сделала что-то такое сама. Плюс ко всему она считает настоящим виновником авантюры Реджи Трегера. И, насколько мне известно, она никогда не пыталась убить его.
– Почему Реджи Трегер?
– Кто его знает. Уверен, он был причастен – весь город был к этому причастен. Но я не видел его ни на одном собрании, хотя присутствовал почти на всех. И вот еще один аргумент: меня тоже никто не пытался убить.
– Я внутри уже мертвец, – говорит Брайан.
– И в конце концов, – продолжает Лен, – возможно, убийство отца Подоминика и Криса-младшего вообще никак не связано с гибелью Отем и Бенджи. Возможно, кто-то принял отца Подоминика и Криса-младшего за оленей. Это никому не известно, как неизвестно и кто убил их. Но вину чувствуют все. Словно это наш общий грех, что чудовище оказалось настоящим.
Вайолет повторяет конец фразы про себя.
– Вы сказали, чудовище настоящее?
Двое мужчин как будто внезапно заинтересовались деревянной отделкой бара.
– Да бросьте. Я не собираюсь ловить вас на слове.
– Что бы ни произошло с Бенджи и Отем, – тихо произносит Брайан, – это был не лодочный винт.
– Откуда вы знаете?
– С ними были еще двое подростков. Хорошие ребята, все их знают. Они сказали, что там не было моторной лодки. Но было кое-что другое.
– Я слушаю.
– Они не разглядели это как следует.
– Так что, как им показалось, они видели? Как вы, парни, думаете, что это было?
– Есть несколько разных версий, – говорит Лен, все еще не глядя на Вайолет.
– Я вся внимание.
– Слушайте, это прозвучит довольно бредово.
– Понятно.
– Ну, знаете… динозавр, например. Или… – тут он смотрит на нее. – Эй, так вот почему вы здесь?
– Лишь отчасти, – говорит Вайолет. – Какие еще есть версии?
– Ну… что-нибудь из космоса. Или то, что индейцы оджибве называют вендиго. Они сталкиваются с ним с древних времен.
– Что это?
– Какая-то тварь, вроде бигфута.
– Я думаю… – Брайан осекается и спрашивает Лена: – Ничего, если я скажу, что думаю я?
– Не будь мудаком.
– Я думаю, оно вышло из рудника. Вы, конечно, не поверите, но после закрытия рудника правительство послало туда, вниз, группу ученых, чтобы все исследовать. Я не выдумываю, они были в городе. Несколько раз они заходили в магазин. Мне кажется, они пытались поймать эту тварь, но не смогли, а только разозлили ее. Или разбудили. Это существо вполне может быть пришельцем из космоса, или динозавром, или вендиго, чем угодно. Но я думаю, до того, как обосноваться в озере Уайт, оно очень-очень долго находилось на дне рудника. Возможно, с тех пор, когда на суше еще не было теплокровных животных, которыми оно могло бы питаться.
Тут на другом конце зала распахнулась дверь, и все вздрогнули.
Это доктор Лайонел Азимут собственной персоной движется по проходу между столами, как огромный шар по дорожке боулинга. Брайан и Лен от такого чуть в штаны не наложили.
Вайолет поднимается ему навстречу:
– Привет, милый!
Она берет Азимута за руку, спотыкается и – Богом клянусь, случайно – падает на него. Ей случалось обнимать столбы и подружелюбнее.
– Мы тут просто болтаем, – говорит она. – Эти люди знают об Уильяме.
– Угу, – отзывается Азимут. – Нам пора домой, дорогая.
Вайолет наклоняется к нему. Влажно выдыхает в ухо, произнося “Уильям – Уайт-лейк-монстр”, и он застывает еще сильнее, то ли от этих слов, то ли оттого, что губы ее касаются его кожи.
Брайан и Лен начинают нервничать.
– Не обращайте на него внимания, – говорит им Вайолет. – Он ужасный зануда. Врач. Просто он не одобряет, когда я выпиваю.
– Вы двое знаете о чудовище в озере Уайт? – спрашивает Азимут. – Об этой авантюре?
– Э-э… – мычит Лен. Азимут проследил за его взглядом и заметил футболку на стойке.
Чтобы Брайану и Лену не пришлось рассказывать все с самого начала и жалеть, что они вообще заговорили с Вайолет, она говорит:
– Я все расскажу тебе в машине.
– Она же не за рулем, да? – спрашивает Лен.
– Нет, – отвечает Вайолет, – она не за рулем. Она пришла сюда пешком. Пойдем, мой сладкий.
Посмотрев на Лена и Брайана тяжелым взглядом, Азимут говорит:
– Ладно. Только скажите мне кое-что. Как зовут парня с видеозаписи, который сказал, что ему откусили ногу?
Лен и Брайан переглянулись.
– Чарли Бриссон, – отвечает Лен.
– Спасибо. Сколько мы вам должны?
– Это за мой счет. – А девушке Лен говорит: – Не забудьте футболку.
8
Или, Миннесота
Все еще четверг, 13 сентября
Я несу Вайолет к отелю “Или Лейксайд” так, словно ищу какие-нибудь рельсы, чтобы привязать ее. И думаю о том, сколько нужно весить, чтоб быть красоткой[38].
Еще в Форде, прежде чем завести мотор, я заставил ее рассказать все, что она узнала от тех клоунов в баре, – я опасался, что она ничего не вспомнит, когда проснется. Во время рассказа Вайолет для выразительности постоянно касалась рукой моего бедра, а у меня стоял так, что можно было спутать с рычагом переключения передач.
Молоденькая девочка, зарегистрировавшая нас в отеле, говорит: “Похоже, кое-кто развлекается”. Я могу лишь надеяться, что она имеет в виду пьяную Вайолет, а не меня с ее бессознательным телом.
Кладу Вайолет на кровать в ее номере, не раздев, и спускаюсь в бар отеля. Здесь есть терраса с видом на какое-то озеро. Покупаю “Грейн стар” у стойки и выхожу на террасу посмотреть на воду. Вдали виднеются Баундери-Уотерс, темные, как джунгли.
Через несколько минут выходит барменша и опирается на перила рядом со мной. Блондинка лет тридцати пяти со взрослой солнечной улыбкой, как я люблю.
– Не возражаете, если я закурю? – спрашивает она.
Я соображаю: сигареты просто капец как вредны для здоровья, они делают мочу канцерогенной, а мозг лишают способности регулировать потребление кислорода. Как врач я, наверное, должен сознавать свою ответственность и сказать ей что-нибудь в таком духе.
Хотя… что-нибудь в каком духе? За превентивную медицину трудно выставить счет, поэтому исследованием вопроса, как изменить поведение человека посредством коммуникации, занимается только рекламная индустрия.
– Только ради вас, – наконец отвечаю я. Надо обязательно добавить что-нибудь получше. – Я вас задерживаю?
Она закуривает и медленно выдыхает дым:
– Пока нет.
Хм, неплохо.
На барменшах я собаку съел. На круизном лайнере – блин, да какого хрена он называется круизный? – на корабле хватает женщин, с которыми можно переспать, но если тебе нужно что-то совсем мимолетное, барменши просто идеальны. Не хочу вдаваться в подробности, но ведь бóльшую часть жизни они общаются с людьми через стойку бара.
Надо бы поехать с этой женщиной к ней домой. А утром все рассказать Вайолет. Или еще лучше – привести эту женщину в мой номер и как можно громче стучать в стену спинкой кровати. Пресечь в корне малейшую возможность сближения с Вайолет.
После смерти Магдалины я придерживаюсь простого правила: если женщина настолько привязывается ко мне, что начинает выяснять, когда у меня день рождения, я тут же раз и навсегда вычеркиваю ее из своей жизни. И уж если быть честным, в этом есть свои плюсы: прежде всего не нужно все время помнить дату рождения Лайонела Азимута и опасаться, что какой-нибудь добрый человек неожиданно закатит тебе вечеринку.
Нет, я не думаю, что Вайолет уже присматривает мне галстук с форелью. Но если мы пока и годимся друг другу в любовники-незнакомцы, долго это не продлится. Она знает обо мне слишком много, пусть это все и ложь. А если я хочу заняться с ней сексом как с не-незнакомкой на основании того, что она уже знает обо мне, – с таким же успехом можно пойти и сделать это прямо сейчас, пока она без сознания.
Нужно пресечь малейшую возможность.
Но я не пресекаю и говорю барменше:
– Надолго я вас не задержу. Нам с женой утром в дорогу.
Кажется, барменша даже вздохнула с облегчением. Теперь мы можем заняться чем-то еще более мимолетным, чем секс.
– Куда едете?
– Мы просто туристы, – говорю я. И мне кажется, я нисколько не вру. Здесь, в пределах цивилизации – даже с видом на не-цивилизацию, – Форд вместе со всем его дерьмом представляется другой планетой. – Посоветуете что-нибудь посмотреть?
– Вы собираетесь плыть на каноэ?
– Скорее всего, да.
Со стороны Баундери-Уотерс доносится жуткий вой оборотня, истошный вопль через все озеро. Барменша видит мою испуганную рожу и смеется:
– Это всего лишь гагара.
Я вынужден спросить, сколько же загадок Северной Миннесоты в итоге окажутся “всего лишь гагарой”.
– Не обольщайтесь.
9
Публичная библиотека им. Билла Рома,
Или, Миннесота
Пятница, 14 сентября
– Я не очень-то помню все подробности, но знаю, кто помнит, – говорит библиотекарша, поднимая телефонную трубку. – Подождите секундочку.
Вайолет в темных очках сонно опирается на стойку. Я разбудил ее рано и потащил завтракать в одно местечко здесь, в Или, под названием – кроме шуток – “Шоколадная пирога”.
Или не похож на Форд. Главная улица города чем-то напоминает лыжный курорт – сплошь сувенирные лавки и магазины органических продуктов. В двух кварталах отсюда – перекресток с гранитными административными зданиями на всех четырех углах, в одном из них и расположена публичная библиотека.
До сих пор библиотека нам не очень-то помогла. Мы просмотрели архивы двух еженедельных газет Или в электронном виде, но обе газеты удивительно осторожны в заметках о Форде. Уж не знаю, считается ли, что Форд слишком далеко, чтобы заинтересовать читателей, или что все происходящее там плохо сочетается со свадьбами, футбольными матчами школьных команд и письмами в редакцию – основным материалом этих газет. Так или иначе, Форд упоминается крайне редко.
Нам удалось найти подтверждение тому, что там действительно погибли эти четыре человека: Отем Семмел и Бенджи Шник – в конце июня два года назад в результате “несчастного случая с моторной лодкой”; Крис Семмел-младший и отец Натан Подоминик – спустя пять дней, “вероятно, из-за несчастного случая на охоте”.
И кстати, мы узнали, что Миннесотский университет когда-то собирался построить в Форде Институт физики высоких энергий на месте рудника. Возможно, этим и объясняется приезд ученых, хотя универ вроде бы одумался и решил строить институт на руднике в Саудене.
После всего этого мне почему-то пришло в голову поинтересоваться у библиотекарши.
– Кэрол? – говорит она в трубку. – Это Барбара. А шериф у себя? У меня тут люди спрашивают об озере Уайт.
– На самом деле это не так уж важно, – тут же говорю я.
Библиотекарша прикрывает трубку ладонью:
– Не беспокойтесь, они не заняты.
– Нет, правда…
Но она меня уже не слушает. Кивает и угукает кому-то на том конце провода. Опять прикрывает трубку:
– Кэрол приглашает вас зайти. Как вас зовут?
– Вайолет Хёрст и Лайонел Азимут, – отвечает Вайолет.
– Их зовут Вайолет Хёрст и Лайонел Азимут, – сообщает в трубку библиотекарша. – Сейчас пришлю их к вам.
* * *
– И эту экспедицию организует Реджи Трегер? – переспрашивает шериф Элбин.
Ему слегка за тридцать; маленькая шишковатая голова; говорит медленно, может быть, из-за профессионального бредодетектора, который он, кажется, запустил в фоновом режиме. Естественно, с того момента, как Кэрол усадила нас перед его столом, он только тем и занимался, что мурыжил нас вопросами. Да еще записал наши имена.
– Что, непохоже, чтобы Реджи стал этим заниматься? – спрашиваю я, хотя все это время старался помалкивать, чтобы Элбину не захотелось навести обо мне справки после нашего ухода.
Он едва заметно пожимает плечами.
– Кто вас нанял?
– Мы не имеем права разглашать, – говорит Вайолет с бесстрашием праведницы. – Это крупная благотворительная организация.
Насколько я знаю, так и есть, хотя довольно ясно помню, что мой чек выписан компанией со словом “технологии” в названии.
Элбин обдумал отказ Вайолет и решил не докапываться.
– Ваш наниматель передавал какие-нибудь деньги Реджи Трегеру?
– Нет. По крайней мере, пока, – отвечает Вайолет.
Невооруженным глазом видно, что Элбина интересует, попадет ли задуманное Реджи под действие РиКо[39], и если да, то обязан ли он как шериф сообщить об этом окружному прокурору. За это “спасибо” ему не скажут, я думаю.
– И он описал, какое конкретно существо вы должны обнаружить в озере Уайт?
– Нет, – говорит Вайолет.
– Но ваш наниматель послал палеонтолога.
– Я – единственный исследователь в области естественных наук у него в штате, – объясняет Вайолет. – Думаю, по этой причине он меня и послал.
Элбин смотрит на меня.
– Я не исследователь, – говорю я. Причем не вру.
Шериф заглянул в свои записи:
– А письмо пришло с адреса “Си-эф-эс”. Как долго должна продлиться эта “экспедиция”?
– От шести до двенадцати дней, – отвечает Вайолет.
– От шести до двенадцати дней? – удивляется Элбин.
– А что тут такого?
– Да просто это многовато для похода на каноэ с людьми, которые не умеют обращаться с каноэ.
– Я думаю, бóльшую часть времени мы будем находиться на суше, – говорит Вайолет.
– Это Реджи вам сказал?
– Нет…
– Тогда я очень сомневаюсь, что это так. Вы знаете, где находится озеро Уайт?
– Нет.
Элбин встает и открывает оружейный сейф. Оказывается, там рулоны карт вместо дробовиков. Как мило. Он берет одну карту и разворачивает ее на столе.
Это топографическая карта Фишера. Желтая суша, брезентово-синяя вода. Я пользовался такими картами на своей прежней работе.
Однако на этой карте синева повсюду, как дырки в губке.
– Вот озеро Гарнер, – говорит шериф, указывая на синий овал, вытянутый с востока на запад, – а вот озеро Уайт.
Озеро Уайт похоже на молнию, ударившую в северо-восточный край озера Гарнер. Вместе оба озера напоминают ноту с неровной вертикальной палочкой.
– Озеро Уайт такое узкое, – замечает Вайолет.
– Просто Гарнер довольно большое, – поясняет Элбин. – Ширина Уайта около сотни ярдов там, где оно прилегает к Гарнеру, к северу оно расширяется. – Шериф тыкает в юго-восточный угол карты: – А до Форда – три карты в этом направлении.
– Сколько времени обычно нужно, чтобы туда попасть? – спрашивает Вайолет.
– Можно добраться за два дня, а можно и за неделю. В зависимости от того, какие перевóлоки использовать.
– Переволоки? Я не… – Вайолет смотрит на меня.
– Не знаю, что это, – признаюсь я.
Шериф Элбин недовольно роняет голову.
– Ладно. Придется прочитать вам лекцию о волоках. Они – ключ ко всем Баундери-Уотерс.
Свидетельство “Е”
Озеро Злосчастное, Дакота[40]
Суббота, 2 апреля, 1076 г. н. э.[41]
Теперь Двуликий гребет изо всех сил и слышит, как сзади в него, вращаясь, летит томагавк. Но разум его остается до странности ясным. Он думает: “Из моего каноэ большой томагавк не метнешь. Тогда лодка просто перевернется”, – в отличие от боевой пироги дакотов[42], которая гонится за ним.
Пирога с командой из шести лицеедов дакотов, гребущих изо всех сил, – это цельный ствол гигантской красной сосны. Чтобы выдолбить из такого ствола пирогу, большая группа людей должна работать несколько месяцев – Двуликий сам этим занимался, хотя, слава богам, и недолго. А вот каноэ, которое испытывает Двуликий, – настолько легкое и хрупкое, что с каждым гребком зарывается носом глубоко в воду и дергается, когда выныривает. Об этом тоже надо доложить Знающему Еноту. Конечно, если Двуликий переживет следующие несколько минут.
Чуть левее от пригнутой головы Двуликого пролетает томагавк, вращаясь в горизонтальной плоскости. “Какого хрена? – думает он. – Только чтобы показать мне, что ваша гребаная огромная пирога настолько устойчива, что из нее можно швыряться с замаха в сторону?” Миновав Двуликого, томагавк отклоняется вправо и врезается в воду, разок отскакивает от глади и наконец уходит на дно. Всего через секунду Двуликий проплывает это место. А оно все-таки движется – полностью кожаное, переносное, одноместное каноэ Знающего Енота.
И все же – чтоб ему пусто было, Знающему Еноту, хотя бы за вероятность того, что он мог быть одним из болтунов, растрепавших вождю, что Двуликий воровал общих куропаток. Вынести Двуликому виртуальный смертный приговор через испытание новой лодки Знающего Енота всего лишь за кражу нескольких куропаток – это какая же нелепость! Двуликий поимел трех дочерей вождя и двух из его жен. А тут вдруг нá тебе!
А может, это задание все же как-то связано с дочками и женами. Двуликий вздрагивает, когда по его лицу мелькает тень чего-то летящего, и лезвие томагавка, на этот раз закрученного вертикально, пробивает дно каноэ прямо перед ним.
“А вот это, пожалуй, проблема, Знающий”.
Каноэ тут же начинает наполняться водой, однако медленнее, чем ожидал Двуликий. Или, может, он теперь летит, а его бешеные руки превратили весло в крыло?
Каноэ чиркает о камень. Пора веселиться! Двуликий не позволял себе поверить, что берег уже так близко. Он выпрыгивает из лодки и поднимает ее передний край, как учил Знающий, перевернув так, чтобы поднырнуть под нее и бежать по дну.
Оглянувшись, он видит оскал самой Смерти. Дакотская пирога развернулась бортом к берегу – так, чтобы все могли вылезти и погнаться за Двуликим по суше, либо чтобы все они могли метать в него снаряды залпом.
Двуликий понимает, что скоро его заметят, и напоминает сам себе, что чувство, будто теперь его спина защищена кожаным каноэ, – чистая иллюзия. Поэтому он поднимает лодку над головой и выходит из воды, перепрыгивает несколько валунов и добирается до перелеска между озерами Злосчастное и Никчемное[43] – безо всякого труда, ведь теперь каноэ действительно в воздухе, и оно ничего не весит.
Однако обзор у него так себе, а если он зацепит носом каноэ ветку или уткнется в землю, то все – прощай, личико. В основном он видит подлесок под ногами, откуда буквально на каждом шагу разбегается всякая живность. Двуликий еще никогда в жизни так не шумел. Только из добычи он заметил куницу, ласточку, горностая и росомаху.
Один томагавк отскочил от дерева справа в Двуликого, отчего тот отшатнулся и чуть было не упал, но лезвие его не задело. Видимо, дакоты преследуют его уже по суше.
Но впереди сквозь ветви он уже снова видит воду.
И вот он здесь: озеро Никчемное. Первая же его мысль – сбросить каноэ на воду. И что бы вы думали? Это он и делает. Лодка приводняется более-менее ровно и быстро уравновешивается, поскольку через пробоину в днище снова поступает вода.
Двуликий прыгает в ту же сторону, куда относит каноэ, но, чтобы забраться в лодку, вынужден следовать инструкции Знающего Енота, ведь тут он не может рисковать: руки на борта, одну ногу в середину, другую подтянуть следом. Теперь он готов грести, и как раз вовремя: он слышит, как дакоты с треском ломятся через перелесок.
Осмотревшись, Двуликий понимает, что у него нет весла. Он не помнит, как бросил его, но по суше он бежал явно без весла, ведь каноэ он нес обеими руками.
Проклятье!
Двуликий ложится на живот и гребет руками. Приходится грести попеременно, то слева, то справа, иначе до воды не достать. Никогда еще вода не была настолько жидкой. Кажется, лодка движется по кругу.
Он старается менять руки ритмичнее. Постепенно берег исчезает из виду. Становится глубоко. Однако он все равно не может понять, почему дакоты все еще не поймали и не убили его. Он оборачивается и видит, что они так и стоят на берегу, в добрых шести фарлонгах позади. Смотрят ему вслед. И озабоченно переговариваются.
А на дальнем берегу, по которому проходит граница между землями дакотов и оджибве[44], Двуликий уже видит своих. В том числе и Знающего Енота – тот напряженно хмурился, а теперь завыл волком от восторга и показывает дакотам жест по локоть.
“Точно, хрен вам! – думает Двуликий и, обессиленный, переворачивается на спину. – Хрен вам всем!”
10
Или, Миннесота
Все еще пятница, 14 сентября
– Когда переносишь каноэ с одного озера на другое, это называется волок, – объясняет шериф Элбин. – А тропа, которую для этого используют, – переволок.
– Ага, – отзываюсь я.
На самом деле я его не особо слушал. Рассказ Элбина показался мне полным бредом – особенно в том, что дакоты поедали человеческие лица, – и напомнил об одеколоне “Каноэ”, которым обычно пользовались братки. А может, и до сих пор пользуются.
Кроме того, я задумался, почему шериф тратит на нас столько времени. Одно дело добывать сведения о потенциальном преступлении, которое планирует Реджи Трегер. И совсем другое – вытаскивать карты и погружаться в историю древних индейцев.
– Переволоки – это целая наука, вот в чем дело, – продолжает Элбин. – Они зарастают, береговая линия изменяется, устанавливать на них знаки или делать зарубки на деревьях запрещено. Даже если переволок остается там же, где указано на карте, его может быть трудно заметить с воды. К тому же, если какой-то переволок годится для переноски сорокапятифунтового[45] кевларового челнока, это далеко не значит, что по нему можно перетащить и четырехместную туристскую лодку из алюминия весом двести двадцать фунтов[46], да еще и все снаряжение. Тропа может идти вверх по отвесному склону или оказаться просто слишком длинной. Так что, если собираешься двигаться от одного озера к другому, третьему и так далее, выбирать придется, возможно, из дюжины разных переволоков – смотря что нужно перенести и кто будет нести. Проложить правильный маршрут из точки А в точку Б – все равно что подобрать комбинацию кодового замка.
Господи, да сколько можно!
– Как вы думаете, что произошло с Бенджи Шником и Отем Семмел? – спрашивает Вайолет, и от этого я еще сильнее хочу ее трахнуть.
Элбин меняется в лице:
– Реджи Трегер это использует для продажи тура?
– Нет, не использует. Мы услышали об этом в Форде, потом почитали в библиотеке.
– Вы уверены?
– Да.
Это его слегка успокаивает.
– По-вашему, что случилось? – повторяю я.
Уж лучше пусть Элбин что-то заподозрит и пробьет меня по базе, чем добьет своим занудством.
– Они погибли не на моей территории.
– Форд – не ваша территория?
– Обычно наша. Форд не принадлежит к округу Лейк, но они заключили с нами договор об оказании услуг. Мы выставляем им счета, они не платят, мы кое-как патрулируем там – чтобы избежать проблем в будущем. Но в Баундери-Уотерс в основном заповедники и зоны отдыха, а убийствами во всем штате, кроме Близнецов[47], занимается Миннесотское бюро задержания преступников в Бемиджи.
Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию книги.
Примечания
1
Афоризм ХLIХ. Цит. по: Бэкон Ф. Новый Органон (Книга первая) / Пер. с англ. С. Красильщикова // Антология мировой философии. М.: Мысль, 1970. Т.2. С. 198.(Прим. перев.)
2
Вы уверены? (исп.)
3
Правда? (исп.)
4
Мафия, как и весь мир, заинтересовалась круизными лайнерами лишь в 1977 г., после премьеры сериала “Корабль любви”, – очень не вовремя, поскольку тогда ФБР уже вовсю расследовало дело Международной ассоциации портовых работников [где руководящие посты занимали члены мафиозных кланов. – А. К.], на местах были установлены жучки и работали информаторы. Пока братва выпутывалась из проблем и собиралась сделать ход, круизный бизнес вырос и стал ей не по зубам. (Здесь и далее, если не указано иное, примечания автора.)
5
На круизных судах экипаж состоит из представителей в среднем шестидесяти разных стран. Операторы любят подавать это под соусом глобализма а-ля “посмотрим чемпионат мира!”, но на самом деле такая практика появилась в 1981 г. после сидячей забастовки преимущественно гондурасских и ямайских команд на двух кораблях компании “Карнивал Лайнс” в Майами. Теперь при комплектации команды лайнера, как правило, не допускают концентрации больше пяти процентов матросов одной национальности и, напротив, стараются набрать максимум офицеров-соотечественников, причем в идеале все они должны разговаривать между собой на языке, непонятном большинству матросов, например на греческом.
6
Также известном как “Жемчужина мор-эй, бывайте, ихтиандры хуевы”.
7
В основе этой проблемы лежит тот факт, что круизные компании не являются субъектом правовых актов о труде, о правах человека, об охране окружающей среды, о здравоохранении (и о налогообложении, кстати), так как большинство их судов – даже те, что швартуются только в американских портах, – зарегистрированы где-нибудь в Панаме, Боливии, Либерии. В последний раз что-то с этим поделать пытались при администрации Клинтона: тогда всю ситуацию посчитали слишком тесно переплетенной с вопросами международной торговли и предпочли не связываться.
8
На самом деле я не говорю “Милл-От”. Просто я дал ему такую кликуху про себя, поскольку в СМИ его окрестили “миллиардером-отшельником”.
9
Вайолет Хёрст, естественно, тоже не называет его “Милл-От”.
10
Бедовая Джейн – жительница фронтира на Диком Западе, профессиональный скаут, известная притязаниями на знакомство и даже супружество с Диким Биллом Хикоком, а также участием в Индейских войнах на поле боя. (Прим. перев.)
11
Милтон Эриксон – известный американский психиатр, специалист по медицинскому гипнозу. (Прим. перев.)
12
И т.д.
13
Своим состоянием Милл От, насколько я понимаю, обязан программке, которую купил за 10 000 долларов у одноклассника в старшей школе и лицензировал для всех когда-либо созданных ОС. С ее помощью компьютер может рассчитывать время в двоичной системе счисления, а не в обычной 60/60/24/7.
14
Откуда мне об этом известно: видео, присланное Милл-Оту, последующее расследование.
15
Возможно, поэтому оно и называется Уайт – “Белое”.
16
Впрочем, однажды я видел НЛО, когда работал врачом в индейской резервации в Юкке. Как-то ночью лежал я на спине на вершине столовой горы, куда вообще-то нельзя было подниматься, поскольку гора якобы священная, и вдруг увидел, как нечто классической тарелочной формы взмыло вверх, к звездам. Я перевернулся, чтобы проследить за его полетом, но, когда угол зрения изменился, понял, что это всего лишь низко летящая птица с белыми крыльями и белой полоской на груди. Я все еще разочарован.
17
Оказалось, что все не так просто. Генерал Кристофер К. Эндрюс побывал в Баундери-Уотерс в 1902 г. и убедил Тедди Рузвельта создать там заповедник. Однако большие зоны национального парка были закрыты для моторных лодок и самолетов лишь через несколько десятков лет. Например, в 1949 г. дискуссия все еще продолжалась. Владельцы и сотрудники лесных хозяйств, расположенных в глубине этой территории, протестовали против запрета, так как добраться туда можно было только на лодке или на самолете, и взорвали бомбу рядом с домом одного честного проводника и защитника природы, который считал – и оказался прав, – что запрет, скорее, увеличит, чем снизит привлекательность этого края для туристов.
18
100 000.
19
А еще я посмотрел на его шею и увидел сзади следы acanthosis nigricans – гиперпигментации кожи, которая каким-то боком связана с онкозаболеваниями брюшной полости. Конечно, надо было ему так и сказать, во-первых, из этических соображений, а во-вторых, это могло бы избавить меня от массы неприятностей в будущем, но, видимо, я слишком злобный перец. И, кстати, я уже выдал свою фишку с картиной.
20
Движение Сингулярности – это кучка компьютерных богачей, верящих, что, когда компьютеры станут разумными, их можно будет заинтересовать в увеличении продолжительности жизни компьютерных богачей. Таким начинают увлекаться, когда уже не осталось насущных проблем. Ну или хотя бы решаемых насущных проблем.
21
Чувак по имени Дэвид Локано, который был важным посредником между сицилийцами и русскими, хочет меня грохнуть, потому что думает, будто я замочил его придурочного сынка три года назад. А я и правда замочил его сынка, и рад был бы повторить. По моим прикидкам, я до сих пор жив только потому, что Локано сейчас – зэк особо строгого режима в исправительной колонии “Флоренс”, штат Колорадо. Если сицилийцы и русские перестанут искать меня, Локано начнет сотрудничать со следствием, чтобы выйти на свободу и поискать меня самостоятельно. Однако если мафиози и впрямь найдут и убьют меня, то окажутся больше не нужны Локано, и он все равно начнет давать показания. Казалось бы, очевидный выход для мафии – замочить Локано в тюряге, чтобы спасти собственные шкуры. Но, возможно, федералы это тоже просекли и защитили его слишком надежно.
22
Доктор Дум – герой комиксов, злодей, ученый и волшебник. Одно из значений имени Дум – Страшный суд. (Прим. перев.)
23
Пожалуй, тут я выдаю желаемое за действительное.
24
Чудо-женщина – героиня комиксов, мультипликационных и игровых фильмов: фигуристая брюнетка, амазонка с Бермудских островов. (Прим. перев.)
25
Как и большинство людей, выросших на американском кино, я с трудом выражаю эмоции, зато острить могу сколько угодно.
26
Что они – зомбированные расисты, готовые отдать голоса за любого плутократа, который постоянно упоминает Иисуса, как своего кореша. Если консерваторы упрекают бедных людей в отсутствии богатства, прогрессисты ставят им в упрек отсутствие образования.
27
Я послушал раннего Боба Дилана через несколько месяцев после этого разговора, и мне показалось, там все очень неоднозначно насчет его родной Миннесоты. Например, в “Bob Dylan’s Blues” с альбома “The Freewheelin’ Bob Dylan” есть прозаическое вступление, по стилю похожее на речь Сары Пэйлин: “В отличие от большинства песен нашего времени, что написаны на “улице дребезжащих жестянок” в Нью-Йорке – вот где появляется большинство фолк-песен в наше время, – эта песня, она была написана не там. Эта песня была написана где-то на просторах Соединенных Штатов”. Но ко времени, когда вышла пластинка “The Freewheelin’ Bob Dylan”, Дилан уже два года жил в двух шагах от “улицы дребезжащих жестянок”.
28
Мишель Бахман – политик-республиканец, член Палаты представителей в Конгрессе США от 6-го избирательного округа штата Миннесота. (Прим. перев.)
29
Гид по ресторанам “Загат” так описывает греческое заведение в Озон-парке, куда я частенько заглядывал: “На этой «уютненькой» «барахолке для социопатов» вы сможете купить оружие, украденное из багажа в аэропорту Кеннеди, но, возможно, вам захочется «принести еду с собой из закусочной рядом» и «одолжить дезинфицирующее средство у соседа»”.
30
Откуда я это знаю: Сведения, представленные в этом свидетельстве, как и в свидетельстве “J”, почерпнуты из личных бесед, а также из протоколов допросов и рапортов о наблюдении, содержащихся в открытой (доступной общественности) редакции “Окончательного отчета Расширенной коллегии присяжных по делу «Народ штата Миннесота (истец) против Шник и др. (ответчики)» (CJ 69-C–CASP-7076)”.
31
А оно успело достичь такого состояния.
32
“Синалоа” – крупнейший мексиканский наркокартель. (Прим. перев.)
33
Я тусовался с этими людьми, причем по собственному желанию, буквально до тех пор, пока они не начали пытаться меня убить. Мне нравится вспоминать об этом каждый раз, когда мне кажется, что какое-то дерьмо в моей жизни происходит незаслуженно.
34
Считается, что вероятность успешной имплантации выбитого зуба на место повышают следующие факторы: минимальное время нахождения вне рта пациента, транспортировка зуба в благоприятной среде (лучше всего в холодном молоке, на втором месте – слюна пациента) и минимальное повреждение корня при очистке от грязи.
35
Откуда я это знаю: Вайолет Хёрст, всякие несложные умозаключения.
36
“Пинтовый стакан” – 470 мл в США, 570 мл в Великобритании. (Британия не присоединилась к метрической системе мер, поэтому фраза для подката: “Забавно, что в песне поется «Отдам тебе свою любовь до дюйма», хотя в Британии метрическая система”, – тоже не работает.) Возможно, Вайолет это пригодится. [Строка из песни “Whole lotta love” британской группы “Led Zeppelin”. – А. К.]
37
Этот жест в разных вариациях связан с умолчанием и знанием одного из собеседников чего-либо несказанного. Происходит от созвучия английских слов nose (нос) и knows (знает). (Прим. перев.)
38
Хотя за свою жизнь я перетаскал кучу трупов – строго в рамках медицинских обязанностей, – меня не перестает удивлять, насколько легче нести человека спящего, но живого и, следовательно, поддерживающего равновесие, чем настоящего мертвеца. Тащить трупп – это все равно что тащить японский матрас футон.
39
РиКо – закон о коррумпированных и находящихся под влиянием рэкетиров организациях. (Прим. перев.)
40
Ныне – озеро Бут, Миннесота.
41
Откуда я это знаю: шериф Марк Элбин, управление полиции округа Лейк.
42
Известных бледнолицым как племя тетонов народности сиу.
43
Ныне известное как озеро Корнерс. Вы что, как раз собираетесь туда отправиться?
44
Известных бледнолицым как чиппева.
45
Двадцатикилограммового. (Прим. перев.)
46
Сто килограммов. (Прим. перев.)
47
Столица Миннесоты Сент-Пол и крупнейший город Миннеаполис образуют агломерацию, которую называют “Города-Близнецы” (англ. Twin Cities). (Прим. перев.)
| 
