Катрин Сигюрэ

Барашек с площади Вогезов

Вам, естественно

Каждую ночь десятки барашков поблескивали на темном своде моего потолка – навязчивая мысль, которая делала мое сердце открытым, наподобие кувшинки, положенной в лужу весенним утром, как будто с открытыми глазами и ртом. Я представляла, сколько людей вздыхают, советуя считать барашков, чтобы уснуть, они-то чувствуют себя выспавшимися, можете проверить. На самом деле в глубине души все мечтают иметь барашка. Особенно потому, что это держит в тонусе, придает горделивый вид, а в наши дни это важно. Впрочем, на улицах и без того полно баранов, я не иронизирую – настоящих барашков, покрытых шерстью, как больших, так и маленьких, настолько маленьких, что их можно положить возле дивана или украсить ими шкафчики. Не позднее чем вчера я увидела аж тринадцать штук в витрине магазина оптики, где делают футляры для очков, и, без всякой связи, их посчитала. Я даже сфотографировала их, как делаю всегда, и сейчас у меня целая куча фотографий из обычной жизни, настоящее доказательство того, что все мы мечтаем или почти мечтаем о маленьком, невинном и наивном существе. И пусть мне не говорят, что эти барашки неживые, никто и никогда не предпочтет мертвое живому, для этого надо быть по-настоящему чокнутым. Короче, одним прекрасным утром, когда барашки слишком ярко всю ночь сияли в моей голове, я встала просветленная и сказала себе: «Хорошо. Если сама не хочешь стать барашком, то есть терзаться, что живешь в городе, – ты возьмешь барашка к себе. Вот прямо сюда, в эту квартирку с хорошим паркетом, не создавая трудностей никому, и у тебя вместо бессонницы появится жизненный маячок». И надо знать, что иногда неплохо поговорить с собой, чтобы не лежать всю ночь с вытаращенными глазами, как кролик, попавший под свет фар автомобиля, или же как кролик, оказавшийся перед стадом баранов в шестьсот семьдесят пять голов. Это очень смешно! И с тех пор, как это было решено, как бы случайно, я сплю, как агнец! Если не считать того, что мои соседи больше не спят. От тоски. Из-за маленького барашка. Весь мир пребывает в полной гармонии, и, если не считать появляющиеся время от времени газетные утки, я убеждена, что все скоро наладится и мы все скоро настроимся на одну волну – на волну барашка.

Глава 1

Не вижу ничего бредового в том, чтобы вернуться к моим первым любовным чувствам. Над этим делом я долго размышляла, прежде чем решиться в сорок четыре года снова обрести барашка, как это было, когда я была маленькая, но мне все возражали: нет, в доме, где живут соседи, никогда не видели женщину, живущую вместе с бараном, это почти то же самое, что жить бок о бок с быком. На это у меня только один ответ: мне плевать, что они видели или не видели. Если они всю свою жизнь перенимали ошибки других – тогда можно потерять всякую надежду. Нужно что-то в себе обновить, чтобы эмоционально приветствовать такой способ сожительства. Барашек не кажется мне более опасным, чем другие животные, если верить статистике и учитывая мой двадцатилетний опыт семейной жизни за перегородками, расставленными в самых различных жилищах. Также я могу ответить, что сегодня можно видеть очень приличные семьи – жена, муж, дети, живущие в элитарном одиннадцатом квартале, – которые современная пресса провозглашает определенного типа предтечами лучшего мира, поскольку они держат у себя на балконе курицу. Да, курицу! И эта курица несет яйца. А ты говоришь: «Чудо!» «Биоповедение» – с таким заголовком однажды вышла статья, автор которой, заходясь в экстазе, писал как о чем-то сверхъестественном, что из гузки курицы один раз в день выходит по яйцу… Да уж, прямо библейское чудо!

А мой барашек должен быть исключен из всякого рассмотрения под предлогом того, что он не несет яйца? Строго говоря, он должен быть лишен права гражданства? Не это ли высшая точка развития капитализма, подразумевающего, что животное не ценится больше того, что оно производит? Предназначение животного видится в его услугах, оказываемых человеку: Лабрадор – да, кот – нет! Потому что без кота мыши танцуют; тем лучше для них – в отличие от слепых без Лабрадора. Ну, а я всем говорю: «Да!» Даже бесполезным! И если я охотно использую слово «барашек» – это потому, что оно лучше всего воплощает шерстяную беспомощность. Я люблю барашка за то, что в нем больше декоративного, чем мясного. И пусть при мне не произносят слово «овца» – оно ввергает меня в ужас, создавая впечатление, что меня собираются предать; а также слово «баран» – оно повергает меня в ужас, будто меня собираются стричь. А почему же лично я чувствую себя спокойно, когда говорят о барашке? Потому что, говоря кратко, я представляю это животное и себя – как единое тело, нисколько не стыдящееся нашей общей бесплодной тяжести.

– Барашек? А для чего он? – спрашивают меня мои взволнованные недоброжелатели, совладельцы недвижимости.

– Ни для чего, – отвечаю я, – просто я его люблю!

Конечно, это чистая провокация, так как завести барашка – значит его усыновить, я в этом уверена. Я воспринимаю их скрытый практицизм с омерзением: соседская зоологическая добродетель состоит в том, чтобы сортировать животных в соответствии с выгодой, которую они могут принести, – и это превращает моего барашка (поймала себя на том, что говорю о нем так, как будто он уже живет у меня) в большое исключение из мира домашних животных.

Не будучи демагогом, я не очень-то люблю слово «исключение» – оно всегда вычеркивает кого-то или что-то, но, к счастью, я хочу подчеркнуть явную дискриминацию, отмеченную в Уголовном кодексе, потому что, надо отметить, это может закончиться судом.

– А почему бы не взять осла? – с иронией спросила продавщица магазина дорогих свечей, которую я пыталась подключить к моему делу, протягивая ей мою жалобу.

– Ну да, почему бы нет, в принципе? – кивнула я. – Серый ослик не большая нелепость, чем рыжая курица или «все цвета „Бенеттона”»[1]! Вам не надоели все эти истории о породах, видах и цветах? Из-за этих произвольных сегрегации, которые делают из курицы высшего представителя, а из барашка – шерстяное существо низшего вида?! А вообще говоря, я бы высказалась за черную лошадь, которую назвала бы Черный принц, по имени героя романа из моего детства! Если не считать барашка, в которого я влюбилась, – в него и никого другого, вот и все!

Я, конечно, погорячилась, я это знаю.

Продавщица свечей засмеялась, следуя стадному чувству, вслед за своей клиенткой, которая с сопением отвернулась от шкафчика со свечами, желая получше разглядеть «девушку, которая хочет барана». Так говорят об этом в квартале. В конце концов, меня здесь знают. Я уж не говорю о моих отношениях с мясником, который, даже не видя меня никогда, сыплет проклятиями в мой адрес. И не без причины: есть еще что похуже, чем совать нос не в свои дела, – дело в том, что я иногда подворовываю в его лавке. Хорошо расчесанный барашек – как будто надутый шарик. Так же две горящие свечи усиливают впечатление от концерта, объединяют своим светящимся братством благородных людей, и я хочу, чтобы вы спросили себя: кто же он такой, этот барашек? Я единственная, желающая иметь этого барашка, а все остальные считают мою идею глупой, и это не кажется им странным? А я имею такое же право на собственное мнение, как и любой другой, я вываливаюсь из этого мира и рассуждаю: я нахожу подозрительным это их единение – в противоположность всем моим соседям, которые этого только и ждут.

У меня семь совладельцев недвижимости. Как семь гномов. Однажды, войдя, когда они шушукались, я им бросила: «Ку-ку, вот и я, ваша Белоснежка!» Они даже не засмеялись. Никакого чувства юмора! Совладельцы? Скорее, семеро соседей, семь семейных (семь семейных? – хм…) очагов, угнездившихся в семи апартаментах, расположенных в трех корпусах вокруг мощеного, с газончиком посередине двора. Из моих окон я вижу всех семерых. Они (либо их домочадцы) идут к себе домой с одинаковыми газетами под мышкой; газеты они могут купить в киоске, а могут и умыкнуть с работы – у каждого свои привычки. Все читают одни и те же глупости, создающие в их голове одни и те же мнения. Время от времени они, как и я, читают, что пора «освободить кур» из клеток на птицефабриках. Не знаю, что они думают по этому поводу, но я думаю так: лжецы! Балкон в стиле барона Османа биологически не приспособлен для этих довольно крупных птиц, и через шесть месяцев курятники из розового пластика станут саркофагом. Куры! А вот кого-нибудь заботит освобождение моего барашка? Об этом в прессе ни слова. Отсюда и презрение соседей. Но представьте хоть на несколько секунд, что вы – маленький кудрявый барашек. Что бы вы предпочли – жить в поле, продуваемом всеми ветрами, нагоняющими дождь, который льет и льет спозаранку до самого вечера, или же божественный квадрат нежной травы, ухоженный прилежной хозяйкой, которая и чистит, и чистит, и чистит, и лелеет, – и все это в особняке на площади Вогезов?

Поскольку это факт, что я живу на площади Вогезов.

И что теперь? Имея в виду моего барашка, наш знаменитый квартал Маре начнет создавать мне проблемы? Тогда получается, что лицемерно прославляемое своеобразие, прославляемое под прицелом камер в одиннадцатом квартале (я про кур говорю), сразу сдувается, когда речь заходит о том, чтобы живое существо получило гражданские права в старинном особняке. О нет, не могу в это поверить! А так как поверить я в это не могу, то и готовлюсь произнести в суде защитительную речь (она насчитывает 320 страниц) о барашке, который имеет полное право жить в Маре. Я вот что скажу: это, в конце концов, возвращение к истокам, вклад в смысл исторической памяти. И скажу также, что нет ничего предосудительного в том, что столь милое существо живет в престижном месте! Вы хотите уточнить про историческую память? Так вот, задолго до меня жила одна такая же безумная, Мария Антуанетта. Когда возникает что-то из ряда вон (как кому-то кажется), часто забывают, что все уже было, и от этого Земля не перестала вращаться! Я ничего не имею против кур, но мой дом без барашка, говоря метафорически, обезлюдеет. И пусть обихаживают кур, я горячо поддерживаю это, – но при условии существования моего барашка! И других животных, почему бы нет?

И знаете, что убивает? Эта совершенная однотипность опенок во время собраний собственников нашего особняка, на которых я ни разу не была поддержана в моем мнении… Но я бы все-таки поискала блох. Почесываясь, без сомнения, можно было бы возразить… Как человек начитанный (обожаю читать газеты с различными точками зрениями), я признаю возможность ошибки в моих генах. Да, все может быть… Но признаки гнева у этой шайки не оставляют ни малейшего сомнения относительно того факта, что я нахожусь на верном пути, защищая барашка.

Со времени моего приезда сюда несколько лет назад я убедилась, что все мои соседи с площади Вогезов, все семь семейных очагов, пылко любят собрания собственников, любят примерно так же, как юноши прыщавые испытывают страсть к философским семинарам. Им только дай поговорить – а чем еще объяснить их растущее пристрастие к подобным сборищам. Ах, нет, простите, ассамблеям. Даже в случае природной или техногенной катастрофы одного часа в год вполне достаточно, чтобы сказать то, что было сказано уже энное количество раз, и узнать, что жизнь дорожает… и неизвестно, как из этого выбраться… ну, и так далее. Но одного часа в год им, конечно, мало. А чем все это заканчивается? Внезапно сообразив, что мы все-таки находимся на площади Вогезов, кто-то из семи собственников (я не в счет) делает вывод, что «надо думать о более несчастных, чем мы». «В таком случае, если ты так думаешь, кончай все это», – заключила я однажды и была освистана (фигурально выражаясь).

Но ближе к делу. Когда для себя я обрисовала в общих чертах возможный судебный процесс, я решила сделать все, чтобы они лучше поняли: в свое жилище благодаря барашку я привнесла чувства, а чувство – это процесс обучения, приносящий свои плоды. И если есть профсоюз собственников всей Франции, то пусть покажут мне положение, запрещающее держать в доме барашка или любое другое животное, кроме хомячков, кошек и собак. Я хорошо осведомлена: запретить держать животных можно только тем, кто арендует меблированную квартиру. На другие типы жилья запрет не распространяется, даже если речь идет о стадном животном. Есть, правда, исключение – собаки «первой категории», то есть агрессивные. Но у меня собаки нет. А что касается стадных животных, то их содержание, конечно, не облегчает жизнь собственника. Более того, на нем лежит ответственность в случае ущерба для соседей, и я горячо поддерживаю это и аплодирую. Рукоплещу. Но кому и как может навредить мой барашек? Мой барашек вовсе не собирается тайком влететь в чье-то окно, чтобы убить спящих детишек, как муха цепе. Он не может забраться к кому-то, чтобы поточить когти об кожаный диван. И он уж точно не вцепится кому-то в горло, когда я выхожу с ним прогуляться на площадь Вогезов.

Скромного квадрата зеленой травы перед застекленным балконом моей квартиры в левом крыле здания вполне будет достаточно, чтобы удовлетворить все его нужды. Несколько лет назад я облюбовала первый этаж, несомненно, ведомая судьбой. Тогда я еще не пришла к мысли завести барашка, но я оценила запах влажной земли и бархатистое прикосновение капель дождя, когда подставишь ладонь. Мне было приятно видеть траву перед глазами, и это, скажу я вам, совсем иное, чем вид с самолета на небоскребы. (Странная привычка современного человека – любоваться урбанистическими уродцами.)

Впрочем, что касается лужайки в самом центре нашего общего квадратного двора, насчет нее я подумываю поторговаться. Позже. Так как живу я на первом этаже, мне кажется, я имею на нее больше прав.

Представить, как я однажды вступлю в открытый диалог с целой ордой врагов (семь собственников), не грешит ли это оптимизмом, спросите вы. Отвечаю: разумеется, нет. А пока я с умным видом сообщила месье Симону, который живет на втором этаже, о том, что мой барашек, источник «вреда и волнений», как они все выражаются, позволит экономить на садовнике. Он вяло кивнул, а я сказала, что присутствие барашка поспособствует сведению к нулю шумового загрязнения, связанного с проклятыми машинками для стрижки газона, ведь даже люксовым моделям не хватает тихого звука современных пылесосов. Он снова вяло кивнул. Тогда я рискнула сказать, что будет решена проблема загрязнения воздуха микрочастицами выхлопных газов газонокосилки. А что касается натурального помета в виде маленьких шариков (очень маленьких, в отличие от конских «яблок»), то следует обратить внимание на слово «натуральный». Ведь это сейчас так модно! Я буду высушивать какашечки своего барашка, чтобы довести их до состояния, не способного вызвать отторжение даже у последнего кретина. Удобренные высушенными какашечками наши общие розы совершенно бесплатно могут достичь поистине тропических размеров, потому что естественное удобрение барашков «имеет в три раза большую пользу, чем фермерский навоз». Здесь я цитирую источник, не требующий проверки. Это будет целый экологический комплекс, включающий в себя пастбище, стрижку и навоз. Экологический комплекс – да это просто тренд! Это именно то, что безуспешно пытаются внедрить некоторые муниципалитеты нашего города. Париж плетется в хвосте, а я восстанавливаю экологию.

Я все это говорила не только месье Симону и его супруге, и если месье Симон вяло кивал, то другие начинали рьяно возражать, но у меня на все есть ответ. Как-то во время одной случайно возникшей ссоры после долгих препирательств мне стали пенять за шум. Ах, шум! Позвольте тогда мне кое-что сказать о шуме! Вообще не понимаю, как люди, которые не умеют слушать и не хотят ничего слышать, могут говорить о шуме?

Тишина… Мне трудно находиться в тишине, надо это признать. И тишина, конечно, бывает разная. Есть пронзительная тишина, то есть такая, при которой звуки не доступны восприятию даже чувствительной натуры. Звуки-то есть, но мы же не слышим стук зубов о вилку и не слышим полет души, устремившейся к небесам. К чему это я? К тому, что пронзительная тишина сродни звуку скоропостижной смерти. Говорят, тишина убивает, и я готова подписаться под этими словами. Вот почему, как только я прихожу домой, я тут же включаю радио, телевизор и ставлю айфон на бубнежку какого-нибудь текста – просто, чтобы жить, чтобы слышать, что я живу, чтобы быть в этом уверенной. А вот в тишине я сомневаюсь. Когда тихо-тихо, я даже щиплю себя. Но мои соседи… они упрекают меня в том, что я живу. Нет, подумать только! Еще до проблемы с блеяньем они жаловались на «громкий звук». «Выключи этот громкий звук!» – так на меня однажды орала Наташа Лебрас, толстуха, живущая по ту сторону двора. Я ей возразила, что громкость каждый выбирает по собственному усмотрению, и меня, например, шум успокаивает. И если уж разобраться, каждый образ жизни имеет свои недостатки. «Это ты намекаешь на проблему моего веса? Чем тебе мой вес помешал?» – сменила она пластинку, потрясая кошелкой, которая почему-то была в ее руках. Помешал. Наташа оперлась на перила своего балкона и закрыла собой весь проем с изумительным орнаментом, искажая перспективу, задуманную архитектором, другом друга Сюлли, в 1632 году. А ведь я покупала недвижимость с учетом этой перспективы и заплатила, в том числе и за удовольствие лицезреть ее (не Наташу), двадцать пять тысяч евро за квадратный метр. И что теперь получается? Что в доме, признанном историческим памятником, где даже запрещено вывешивать белье на балконе, я должна смотреть на это толстокожее животное? Про животное я, понятно, не сказала, а привела только аргумент с бельем, не желая унижать толстуху из-за архитектурных деталей, которые она заслоняла. Я даже польстила ей, сказав, что она, несомненно, прекрасный специалист в области искусства, хотя и сделала состояние на банковских операциях, и уж конечно, она должна знать не хуже меня общие для всех собственников правила. Несмотря на мое доброжелательное (и справедливое) замечание, она пришла в ярость и, прежде чем ретироваться, еще раз потрясла кошелкой, как копьем, заявив, что я невыносима. Пришлось сказать ей, что мы никогда и не договаривались жить вместе, так что и «выносить» меня нет нужды. Еще я добавила, что визуальная скученность хуже всего остального (красивая фраза, правда?), а что до так называемого шума, то она могла бы заткнуть себе уши воском – это гораздо проще, чем жить с повязкой на глазах (мне)!

Только не вздумайте упрекнуть меня в жестокости. Изначально я терпеливо выслушала ее, а это и есть проявление моего добрососедства: даже если я предпочитаю шум тишине, я признаю ее право на высказывание. Что же касается громкого звука, то у меня нет возможности его уменьшить без риска для моего желудка или риска сердечной недостаточности.

Эта последняя фраза стала хорошим дополнительным аргументом для соседей, которые во время одного из треклятых собраний собственников заранее ополчились на блеяние моего барашка. Ах, барашек будет блеять по утрам? Ну, по утрам в нашем доме раздается много всяких звуков (в этом месте моей речи некоторые из соседей заулыбались), и потом, чем блеянье настоящего барашка хуже блеянья, записанного на айфон, – этот звук некоторые используют как сигнал будильника? Тут они засмеялись. «Я хочу, чтобы мы выкурили трубку мира, договорившись насчет позволительности маленькой шалости, – сказала я и добавила весомо: – Мой барашек – муха, а вы сделали из него целого слона».

С того собрания я ушла под взрывы смеха. Но как только за мной закрылась дверь, их тут же покинуло веселое настроение. Не смеяться всем вместе означает конец идиллии, но наша идиллия по-настоящему никогда и не начиналась.

Люди смеются, для того чтобы посмеяться. Как правило. И пока вы побуждаете людей смеяться, еще есть надежда. Кстати, на том собрании на меня нахлынула волна симпатии к соседям, хотя у меня там и не было сторонников. И здесь самое время сказать о людях, живущих на соседних улицах. Это владельцы магазинов, сотрудники комиссариата, где я известна из-за своего барашка, и сотрудники Дворца правосудия, к которому мы уже на подходе.

Когда я прихожу в одно из перечисленных выше мест и начинаю рассказывать мою историю, менее неприязненные под видом поддержки говорят: «Это забавно». И все? Это доказывает, что они ничего не поняли и не захотели понять. Но это еще терпимо. Другие могут сказать с чувством: «Ну, это… я никогда не занимался делами подобного рода! Черт знает что!» Нет, вы только подумайте – он, адвокат, а я про адвокатов говорю, никогда не занимался подобными делами! Хотя, если и в самом деле подумать… Адвокату удобнее проворачивать дела, которые ему уже привычны, для него это как завинчивание гаек на заводском конвейере. Но разве правосудие могло бы развиваться, если бы его служителей хотя бы иногда не охватывала страсть к сложным делам? Правда, мое дело, самое обычное и естественное. И даже значимое для всего человечества, которое, похоже, потеряло весь свой здравый смысл, если гордится выращиванием кур на балконе с видом на Бастилию! А барашек?

Однако в моем случае кончалось все тем, что я была вынуждена приходить к служителям Фемиды, не предупреждая о своем появлении, так как из-за моего бедного барашка мне везде было отказано в приеме. Я часто терпеливо ждала до вечера в приемных, где секретарши не могли оторвать меня от моего стула и дайджеста, который я читала, чтобы убить время. Я была готова заявить адвокатам, что возникшая на пустом месте враждебность по отношению к моему барашку была бы высмеяна при предъявлении комплекса фундаментальных прав… что я обязательно выиграю это дело, иного исхода и быть не может… что…

Когда, наконец, измотанный адвокат выходил из своего кабинета, все развивалось по накатанному сценарию. Сначала он вздыхал, затем раздражался, затем порицал. Но я держалась как надо: спина прямая, голос громкий. Я провожала адвоката на улицу, следуя за ним до метро или до его автомобиля, и говорила, говорила, говорила, чтобы произвести на него впечатление. Запретить моему барашку проживать на территории, находящейся в совместной собственности (и моей в том числе), означает одновременно недопустимую диктатуру права недвижимости, посягательство на мою частную жизнь, как при тоталитарных советских режимах, и неуважение к моему психологическому состоянию, если учесть, что барашка я завела после двадцати лет размышлений. Иногда я могла завернуть о жестокости по отношению к женщине, потому что женщина и барашек представляют для меня одно целое. И да – просто убийственный аргумент: нарушение равенства живых существ перед законом, и не важно, что я одна отстаиваю свои пастушеские права в Париже. Во-первых, у меня могут быть последователи, а во-вторых, я вовсе не пренебрегаю элементарными правами каждого.

Молчание, гнев, зонтики, направленные на меня, или сумки, поднятые в виде щита… Плоские шуточки, оскорбления… и постфактум – мое подавленное состояние. Все безуспешно.

Моя защитительная речь, занимающая три сотни страниц, возможно, напоминает Библию, но предназначенную для моих современников. Говорю это без пафоса и без всякого намерения оскорбить Всевышнего, который все и так написал. Беда в том, что его экземпляр почти что полностью забыт… ну, не забыт, а нечитаем, а ведь там содержатся в сжатом виде все педагогические премудрости, столь важные для обучения человечества. Спросил бы кто меня, я бы сказала: вместо того чтобы читать миллионы книг и погружаться в радости и страдания миллионов человеческих душ, прочли бы Библию – там есть всё.

Что делать, многим людям нравится накапливать опыт, с помощью которого они могут убедиться лишь в том, что никакого опыта не накопили. Если отвлечься от книг, кругом полно тех, кто накручивает километры по всему миру и кто, возвращаясь из Перу, говорит: «В следующий раз я сделаю Австралию». Не сомневаюсь, сделает. Вместо того чтобы созерцать красоту одинокого муравья, ползущего по камню. Простите мне мое раздражение, но мне постоянно приходит на ум фраза, слышанная много раз в моем доме от этих, с позволения сказать, путешественников, которые думали о себе как о «гражданах мира». На самом-то деле они существа одной лестничной клетки! Своей!

Эмоции… Ах, эмоции, да куда же без них. Грубой лаконичности мысли я сознательно противопоставляю поток эмоций. Вы можете сколько угодно иронизировать над объемом моей защитительной речи, но боюсь, что я не смогу победить и не поселю барашка в своем доме на законных основаниях, если не донесу собственных мыслей до аудитории. Я так боюсь потерять тебя, мой бедный барашек. И совсем не боюсь выплескивать эмоции.

Могу представить, что зал, всегда разгоряченный во время процесса, быстро пригвоздит моего невинного агнца к позорному столбу, если я спасую. Вот почему я в течение почти трех месяцев разрабатываю и оттачиваю что-то типа пошагового плана. Мне надо уложиться в шесть месяцев, к дате, предусмотренной планом судебных заседаний. В своей речи я вовсе не собираюсь выступить пророком – мне важно решить дело с моим барашком, только и всего. Но я очень хорошо знаю мир, увы. Люди, не довольные своей жизнью, готовы все время рассуждать о ней и заодно поучать других. Так что, если я хочу выиграть суд, а я хочу конечно, иначе зачем все затевать, то мне надо бы сделать что-то особенное. Например, усыновить барашка. Пойдут разговоры, и у меня найдутся сторонники. Сторонники всегда находятся, если есть противники. Еще я подумываю о том, чтобы прийти на судебное заседание вместе с барашком. Но я боюсь насмешек, а также санитарных правил… какие там существуют во Дворце правосудия? Нет, я приму решение в самый последний момент. Во всяком случае, ни один адвокат не сможет сделать больше, чем я за девять месяцев. Да… за девять. Не за шесть.

Эти девять месяцев будут моей опорой. Опорой моей защиты в суде. Барашек – мой, я его породила. Пусть я его не вынашивала, но я его усыновила.

– Что, я не имею права усыновить? – спросила я у моих соседей.

– Нет, потому что барашек – это неестественно, – ответила мне американка миссис Барт, мать-одиночка, которая забеременела, не позаботившись об отцовстве для своего ребенка.

Нет? Это уж слишком! Я обратила ее внимание, что недавно в Израиле был выигран первый процесс против мужчины, не признающего своего отцовства. По-моему, это как выиграть чемпионат мира, и я не возражаю против такой юриспруденции. Естественно было бы также расколоть череп этим идиотам – ну, тем, кто своего отцовства не признает. Но я остерегаюсь крайних мер. Природа постоянно доказывает, что она все время делает глупости! И если даже природа не является эталоном – нет никаких препятствий к тому, чтобы привести барашка в особняк, речь же идет не о жирафе. Насчет жирафа я бы и сама подумала, так что жираф пусть остается за скобками, к тому же, насколько я знаю, он не относится ни к одному из защищаемых видов. Но я все не исключаю его из естественной среды. Что бы там ни было, я все-таки предпочитаю природу, потому что в ней смешивается все. А в обществе должны смешиваться культура и самые разные рассуждения. Однако выше всего я ценю все, что позволяет жить в сообществе, в случае нас с барашком – в одном общем здании при условии уважения свободы каждого.

Я, например, не возражаю, если ассоциация совладельцев нашего дома захочет устроить пирушку на Рождество, потому что это единственный вечер года, когда я ложусь спать в восемь часов. Также я не имею ничего против, если большинство жителей вывесят на балконы забавные светящиеся гирлянды или усыпят искусственными белыми снежинками вьющиеся по фасаду растения. И разве я сказала хоть слово по поводу доносящих до меня килограммами (или в чем там они измеряются) запахов фуа-гра? – а между тем, бедные птицы, у которых вырезают печень, умирают в ужасных страданиях. И я терпеливо слушаю, как мои соседи рассуждают под бой часов о таланте, например, Бонни Тайлер (к слову, я тоже наслаждаюсь ее талантом), и т. д. А ведь для моего самого великого вечера одиночества в году я могла бы потребовать тишины у тех, кто празднует Рождество. Могла бы. Но я признаю, что я не обладаю персональным жилищем на площади Вогезов, нет у меня и земельного участка, вписанного в кадастр, – я проверила это в мэрии, зато у меня есть соседи, и я никогда не мешаю их семейным праздникам.

Вообще-то я их немного ввела в заблуждение относительно моей жизни, и я это признаю. Мне бы не хотелось, чтобы они знали о моем… ммм… одиночестве. Поэтому я обзавелась чудными видеокассетами с кадрами семейных обедов из французских кинофильмов. Фильмы эти уже никто не помнит, и обеды я могу выдавать за свои. Чтобы не ходить на собрания собственников жилья, мне пришлось воскресить моих мать, отца, бабушку и нескольких воображаемых родственников. Вместо того чтобы похоронить всех своих родных, как я делала в лицейские годы, я, наоборот, реанимировала их всех, потому что иначе оправдывать свое отсутствие на собраниях невозможно.

Мое воображение неистощимо, но память может ослабеть, и тогда в один несчастный день я могу случайно одним махом всех их похоронить. Однажды я так и сделала. Месье Симон радостно пожелал мне «приятных семейных праздников» и добавил, что хотел бы выразить почтение моей матушке. В ответ я прокричала ему в ухо, что у него не будет такой возможности, потому что я похоронила ее еще в молодости, когда многие другие еще и не родились, и пусть он меня оставит наконец в покое! Видели бы вы, как эта буржуазная пара, всегда одетая в камуфляжную одежду цвета хаки, как будто они пытаются скрыться от артобстрела в беспощадных джунглях из трех кустов на площади Вогезов, – как эта пара отступала, кланяясь и бормоча свои извинения. Признаться, я тоже была глубоко опечалена тем, что меня заставили выйти из себя. Что несправедливо, то несправедливо, да. Но они и я – абсолютно разные люди.

* * *

Конечно, они семейная пара, а я одинокая, или как там пишут в официальных документах. Но я хочу сказать, что я более семейная, чем многие мои соседи, если вы понимаете, что я хочу сказать… Все эти глупцы только притворяются, что они ходят парами, а копни поглубже… В общем, когда появится мой барашек, он щедро заполнит собой пустоту.

Пустоту? Ну, может быть, хотя на самом деле я очень влюбчива. И сейчас я влюблена. Правда, я не могу сказать в кого. Я не знаю. И он тоже не знает, что я в него влюблена. Он вообще про меня не знает. У него есть своя жизнь, по крайней мере, я так себе представляю… «Но представляешь лишь приблизительно», – вразумляет меня мой здравый смысл. Единственное, что я могла бы сказать, положив руку на Конституцию, это что он красивый, очень красивый, очень-очень красивый, просто великолепный. Еще – что он живет в нашем квартале и я часто вижу его… Что я хочу смотреть на него всю жизнь, но только так, чтобы он не видел, что я на него смотрю. Мысль о том, что я попадусь ему на глаза и прочитаю на его лице безразличие, презрение и усмешку, меня просто ужасает. И я точно знаю: лучше уж пройти мимо, чтобы случайно не ляпнуть чего-нибудь.

Из-за моего барашка меня немного знают в квартале, и я иногда чувствую, как Незнакомец на площади Вогезов бросает на меня быстрые взгляды, и в этих взглядах, вы не поверите, если еще не забыли, о чем читали выше, сквозит сама любезность. Но я не хочу навлечь на себя худшее, влипнуть в глупую историю. Надеюсь, однажды он поймет, что только я одна могла бы удовлетворить его интеллектуально. Но я не настолько уверена в себе. А он – великий человек.

Иногда я вижу его под руку с женщиной, которую он не любит. Это заметно по его взгляду, который я улавливаю с противоположной стороны улицы. У него скорее взгляд охотника, нежели влюбленного, да. Они идут, а я смотрю на его шевелящиеся губы, наблюдаю, как из его рта выходят слова, которые, вероятно, можно отливать в бронзе.

Никогда не забуду милой беседы с этой старой козой мадам Симон. Мы беседовали с ней во дворе, и я орала ей в ухо, что не чувствую себя одинокой холостячкой, человеком с сухим и пустым сердцем, потому что безумно влюблена, я почти обезумела от счастья, и это длится уже много лет.

Я кричала ей:

– А, вам не нравится, что я люблю мужчину?! Вы можете сколько угодно злословить обо мне, но не в ваших силах помешать мне быть любимой, и вы не можете помешать мне любить, а это – единственное, что для меня важно!

Мадам округлила глаза, но я и не думала останавливаться:

– Вы ничего не знаете, и нечего вам комментировать мою жизнь! Вас никто не наделял полномочиями надзирателя! И за чем вы собираетесь надзирать? За моим сердцем? Но сердце никому не подчиняется, мадам, оно анархист по природе! Кто может запретить ему биться? Нет, вы, конечно, можете помешать мне делать заявления, но это, представьте себе, меня мало волнует! Я люблю мужчину самой эгоистичной любовью, и этого ему достаточно. Меня захватывает то, что я испытываю, насыщает, и я не далека от того, чтобы орать от счастья на крышах. Я не позволю своему сердцу рассыпаться на кусочки по вашей прихоти. А если вы хотите помешать мне признаться в моем чувстве, то только потому, что сами никогда ничего подобного не испытывали. А, вам интересно, любит ли он меня? Да какого черта мне это знать? Меня это не интересует! Разве это обязательно должно интересовать? И никто не может лишить меня права смотреть целыми днями на его шевелящиеся губы. Закрыв глаза, я представляю, как однажды они прикоснутся к моим губам. И что? Это кому-то мешает? Кто может лишить меня права смотреть на то, как он большими шагами пересекает площадь? Кто запретит мне с трепетом мечтать, что однажды он меня заметит? Вы, мадам Симон? А может, вы еще запретите мне любоваться его мощными пальцами, мечтая о том, как однажды я испытаю наслаждение, когда он положит руки на мой живот? Я вижу, вижу это – как он меня ласкает. И вы это можете мне запретить, да?

Мадам еще больше вытаращила глаза, а я продолжала:

– Я вижу его по ночам, и это настоящее чудо! Я вижу его на мне и подо мной, а утром он нежно касается моих бедер или слегка кусает меня в шею. Да я уверена, это как дважды два – четыре, что однажды мой мужчина и я – мы соединимся, а наши тела сольются. И как только я поняла, что наши тела сольются, с тех пор я счастлива, счастлива, счастлива, неприлично счастлива. Потому что я знаю о любви все, а вы ничего не знаете. Вам неведомо ощущение ожидания, порождаемого уверенностью. Вам, может, и хочется удержать что-то, но вы все равно каждый день понемногу теряете. А я упиваюсь свободой – и своей, и его – и делаю все для того, чтобы однажды он был счастлив прийти и ограничить свою свободу и мою заодно. Свободными или рождаются, или нет. А вы… вы скованы зависимостью от вашего мужа, от вашего патрона, от вашего банковского кредита, от вашей буржуазности, от вашего автомобиля. Вы подчинены зависимостям разных степеней, а я завишу только от удовольствий, инстинкта, здравого смысла, но не от красивой картинки. Хоть вы и заставляете меня смириться, а я продолжу любить его, назло всему и всем!

Я говорила очень долго, примерно минут пять, и это глупо, конечно. Как можно переливать из пустого в порожнее, а с мадам Симон вышло именно так, не замечая, как проходит время? Пять минут, истекшие однажды, могут показаться бесконечными, и вы остаетесь полностью обескровленным.

Моя соседка приняла меня за безумную и стала угрожать полицией, если я продолжу оскорблять ее. Оскорблять? Ее? А что я такого сказала? Ну, может быть, один раз (очень точно) назвала ее дурой. Я не виновата, если ее оскорбляет ее же собственная жизнь. А что касается моего безумия… Не знаю, стану ли я безумной от того, что об этом будет записано в полицейском протоколе. Но лучше бы этой записи не было. Я не так свободна, как об этом кричу. Я притворяюсь. Чтобы меня оставили в покое. Иногда мое состояние влюбленности не так явно, но мне не хочется обсуждать это с чужими людьми.

Оказывается, я знаю о них больше, чем они обо мне. Причина проста: я наблюдаю, а они действуют. Ничто не захватывает меня больше, чем мое окружение, особенно нравы и обычаи людей одной со мной породы. Их еда, обстановка в доме, сексуальная жизнь – меня все интересует. Будучи от природы скромной, я никогда не общалась с одними и почти не общалась с другими. Но обстоятельства публичного суда могут принудить меня обнародовать кое-какие мелочи. Я много трудилась украдкой ради общего счастья обитателей нашего дома. Ради общего счастья я и наблюдала за ними. И выяснила, что у большинства из них есть навязчивые пунктики, как, например, я с моим барашком. Я ничего не говорила до сегодняшнего дня, но так как судебный процесс уже идет, пора бы уже и высказаться. Кто там у нас откроет список? Месье Жуффа с первого этажа центрального корпуса.

Глава 2

В том, что касается месье Жуффа, Эрика Жуффа, то я сдержанно и стыдливо припомню в своей речи один случай, считаясь с чувствами главной заинтересованной стороны, его супруги. Лучше бы мне, конечно, не говорить, а читать, уткнувшись глазами в текст, так подозреваю, что я слишком разволнуюсь, когда вернусь к тем событиям.

Итак, месье Жуффа… Вряд ли я когда-нибудь буду равнодушной к Эрику, хотя все уже кончено. Да, кончено, но осталось какое-то электричество между нами, и когда я замечаю в коридоре его массивную фигуру – особенно если вижу его против света, так как у него не очень гладкая кожа, – я не могу не вспомнить, как мы были увлечены друг другом. Увлечены – это мягко сказано. Сначала мы робко прикасались друг к другу, потом все смелее и смелее. Ну, вы понимаете, во что это все развилось. Я люблю крупных мужчин. Мощный торс, покатые плечи, огромные ладони-лапищи – это все возбуждает меня. А если к мышечной массе еще и мозги прилагаются, мне вообще башку сносит.

Эрик и мадам жили в этом доме уже три года, когда я увидела их первый раз. Сначала я увидела Эрика. Он пересекал наш двор, и я замерла от восторга. Но потом я увидела мадам и поняла, что мне ничего не выгорит: она была точной копией Фанни Ардан. Клоном.

Но – выгорело. Глупо представлять давно женатых людей и думать, что они до конца дней своих будут верны друг другу. Допускаю, что они будут долго и утомительно рассказывать о своей жизни и даже доказывать, что их по-прежнему связывает любовь, но все сведется к тому, что любовь они путают с привычкой или, в лучшем случае, с уважением. Хотела бы я знать, как скоро в браке наступает момент, когда партнер кажется уже не таким соблазнительным… И кстати, хуже всего, когда под одной крышей живут люди, абсолютно подходящие друг другу. В этом случае речь идет только о совпадении интересов, и более ни о чем. Но интересы (во множественном числе) и желание (в единственном) – это не одно и то же. Вот почему Эрик все чаще приходил и звонил в мою дверь. Я приобрела музыкальный звонок, и когда он нажимал на кнопку, начинала громко петь Тина Тернер. «You are the best», – напевала я вместе с ней, когда открывала дверь.

А теперь маленькие технические подробности. Совершенно естественно, что дома в элитном квартале просто напичканы электроникой, обеспечивающей безопасность проживания. Наш дом – не исключение. У всех моих двухсот семидесяти трех знакомых, живущих в домах попроще, есть домофон. Но у меня домофона не было, и я со дня на день ожидала предложения установить блок наблюдения в моей квартире. Не дождалась. Видимо, потому, что место историческое, охраняемое.

Ладно, чтобы не подвести Эрика под монастырь и чтобы вы поняли, что я действительно много размышляла по поводу семейной пары месье и мадам Жуффа, воспроизведу то, что я написала.

«Эрик Жуффа сразу же показался мне странным, и он, конечно, ни в малейшей степени не виноват, с моей точки зрения. Когда говорю не виноват, я имею в виду – по отношению к вам, мадам, (в этом месте я намереваюсь посмотреть на его супругу). В сущности, он не совершил никакой ошибки – ни ментальной, ни сексуальной. Ну, может быть, он попытался сделать мне прививку от всего мужского пола, но вовсе не факт, что у него это получилось. И я хочу поблагодарить вас, поскольку, если он и был таким внимательным со мной, то это во многом благодаря вам.

(Тут она может мне что-то сказать, и я отвечу ей: „Взаимно” – а потом продолжу читать дальше.)

Эрик пришел, чтобы попросить дрель, что меня нисколько не удивило, так как дрель, конечно, вещица нужная. Я слышала, что однажды дрель помешала избранию кандидата, который, выступив по телевизору, сморозил какую-то глупость про гонку вооружений, которая с дрели и начинается. Ну ладно, дрель так дрель… В тот день на мне были туфли на двенадцатисантиметровых каблуках, о которых можно было подумать, что в комплект к ним могла бы прилагаться дрель с функцией шуруповерта. Может, поэтому он и выпалил про дрель?

Стоя в дверях, мы несколько раз пересеклись взглядами, но я, мадам, каждый раз предусмотрительно опускала глаза, всматриваясь в свои туфли. Чтобы не выглядеть круглой дурой и желая показаться любезной, я позволила себе поинтересоваться его здоровьем. Он сказал, что здоровье у него как у быка, и снова стрельнул в меня глазами. Мог бы и не стрелять – его холодные голубые глаза с первого же раза проникли в мою душу.

Я сказала холодные? Это штамп. И к тому же голубой цвет действительно холодный. На самом же деле взгляд у Эрика Жуффа был нежным… Или хищным? То есть я хочу сказать, мадам, что он искал намек в моих глазах… Не знаю, что он там нашел, но он улыбнулся.

(В этом месте мне надо потупиться.)

Эрик… Это, несомненно, одаренный, пусть и немногословный человек, сам пробивший себе дорогу. И у него есть прекрасное качество: он не лжет. Он не лжет даже вам, мадам. Он честно раскрыл мне причину своего визита ко мне, и если другая на моем месте могла бы и не задать ему никакого вопроса, имея в виду неуклюжий повод для прихода, то я, наоборот, задала:

– Дрель? Вы что-то хотите просверлить? Или закрутить?.. Или открутить?..

– Картину надо повесить, – коротко ответил он.

И я тут же отправилась за дрелью – за дрелью, мадам, понимайте дословно, не в моих правилах говорить эзоповым языком. Он мне улыбнулся, я тоже ему улыбнулась, ну, и т. д. В сущности, во время этой нашей встречи мы только и делали, что улыбались, остальное не имело значения.

Я тут же отправилась за дрелью, но посчитала нужным уточнить:

– У меня нет дрели, но я не могу себе позволить ничего не предложить вам взамен.

Он молча улыбнулся, выпрямив спину. Сразу видно воспитанного человека. Воспитанные люди обходятся без длительных рассуждений, убивающих взаимную радость. Мне также нравится, что они не разражаются жеребячьим смехом, как это делают подростки. Он молча улыбнулся, и сразу возникла атмосфера, как бывает в пять часов вечера в тропиках, когда солнце погружается в воду и скоро наступит ночь.

Потом он не слишком вежливо потребовал кофе, сказав, что его кофе-машина сломалась. Я простила ему эту неловкость, правда, почувствовала себя сардиной на решетке гриля, которую теребят кончиком ножа, чтобы она не сгорела.

Мы пили крепкий кофе, сидя в креслах в стиле Людовика XV, которые подарили мне мои подруги. Эрик молчал и все больше напоминал мне огромного Будду с невозмутимыми голубыми глазами.

Так как мы оба уже не дети, через четверть часа я первая нарушила молчание – ну сколько можно играть в эти игры? Элегантно пососав кофейную ложечку, я спросила:

– Вы хотите, чтобы мы вместе легли в постель?

Он снова улыбнулся и снова промолчал. Сидел в моем кресле и разглядывал по очереди все предметы в комнате. У меня создалось впечатление, что передо мной комиссар полиции, который собирается выставить на продажу все мое добро скопом, при этом не спрашивая моего мнения. Почему-то особый интерес он проявил к зажиму для штор, мне даже захотелось подарить ему этот милый пустячок.

– Я должен идти… – сказал он наконец.

Я не удерживала его, так как ничего не имела против: должен так должен. Открывая ему дверь, я протянула ему дрель – я соврала, что у меня не было этого полезного в доме инструмента. Но он дрель не взял.

– Вы прекрасны, – выдохнул Эрик, прежде чем уйти.

На этом месте, мадам Жуффа, я хотела бы вас успокоить: Эрик пенит вас и вашу красоту. Иногда даже, когда мы лежали рядом, он говорил о том, что ему безумно повезло обладать двумя такими красавицами. Он нас с вами сравнивал с выигрышем в лотерею, и мне нравилось это сравнение: в лотерее и проигрыши бывают.

Все присутствующие наверняка зададутся вопросом (взгляд в зал), как можно было ввязаться в авантюру, которая все равно ничем не кончится? Но я считаю нужным уточнить, что мы и не строили никаких планов. Мы знали изначально, что наше будущее обречено и что, следовательно, наша история будет развиваться без театрального драматизма. Среди немногих слов, которыми мы обменивались, я помню фразу, сказанную еще до того, как он успел снять носки, перед тем как лечь в постель: „Я не оставлю свою жену”. Этой фразе я дала высокую опенку.

Да какие там носки, мы тогда еще и не поцеловались толком. Это случилось после двенадцати первых свиданий, во время которых мы лишь присматривались друг к другу. Я присматривалась к его эрекции… о, нет, мадам, это не то, о чем вы подумали!., я наблюдала за тем, как вздымается бугорок над левой складкой его брюк, а он… а он утопал в моих глазах, как тушканчик тонет в бурной африканской реке в сезон дождей.

Я бы никогда не согласилась на поцелуй, если бы он не унял мои страхи, в особенности связанные с тем, что он покинет несчастного облезлого пони, с которым я его иногда видела (в этом месте надо промокнуть глаза платком). С моей стороны не было никого, кто мог быть покинутым, и если бы не обязательства вашего мужа, мадам… эта история могла бы сделаться вечной. Ведь вы бы не хотели, чтобы с нами это произошло? Что ж, здесь наши взгляды совпадают.

В силу привязанности к вам, мадам Жуффа, Эрик медлил, но я и не подталкивала его к решительным действиям. Правда, говорят, внешне я расцвела как пальма, выставленная на солнечный свет. Не знаю, цветут ли пальмы… Этот комплимент мне отвесил булочник, и он же шепнул однажды, что я решила сделать из вашего мужа самого счастливого человека в мире. Неужели это было так заметно?

И вот пришел день, когда Эрик решился (здесь я снова промокну глаза). Это случилось во время вашего отсутствия, когда вы уехали к вашей матери, которая, хоть и чувствовала себя прекрасно, вдруг ощутила необходимость в вашем срочном приезде. Иногда супруги совершают роковые ошибки…

Не веря в свою удачу, месье Жуффа предстал передо мной с бокалом в руке, с бутылкой шампанского, взятой из вашего погребка, и с вызывающей, но, тем не менее, дружеской эрекцией. Я была готова заменить вас, мадам, и, надеюсь, вы оцените мои усилия.

Я открыла Эрику дверь, как это делала раньше и как буду делать впредь. Эрик никогда не предупреждал меня о своих визитах, и моя дверь фактически всегда была открыта для него. Я даже ловила себя на том, что испытываю желание услышать „You are the best”, и приходилось самой нажимать на кнопку звонка.

Ах, мадам, заменить вас мне удалось очень быстро. Один вечер стал походить на другой. Все чаще мы вступали в перепалки по поводу политики, и Эрик начинал заниматься морализаторством. Телевизор у меня дома почти всегда включен, а Эрик, как вы знаете, довольно часто появляется на экране. Или же его цитируют по всем каналам сразу, и вот все эти занудные цитаты я все чаще стала выслушивать вживую. И как вы его терпите, мадам?

Что касается секса, то он был безупречен. Эрик ложился рядом со мной, я перебирала его волосы, и он начинал рассказывать о вас. Только хорошее, мадам, только хорошее… Думаю, он никогда бы не осмелился предложить вам обсудить мою персону, да еще в постели, но я охотно согласилась на эту ношу, и знаете почему? Прежде всего, чтобы облегчить жизнь вам, но еще и потому, что ваш муж – один из лучших любовников, с какими я имела дело. Также надо сказать, что я признательна вам, так как, с присущей вам чуткостью, вы не спешили нарушать нашу идиллию.

По мере того как с течением месяцев возрастало наше с Эриком счастье, вы тоже становились все счастливее. Вас баловали, вам не мешали засыпать, и, естественно, на исходе восемнадцати лет брака это последнее было вам особенно дорого. Я нисколько не обижаюсь – наоборот, мне нравится такое распределение ролей: я познаю новизну, а вы получаете мир и спокойствие. И, признаться, я не видела и не вижу никаких особых причин нарушать это равновесие. Повторяю – никаких. Правда, иногда я ловлю себя на мысли, что хочу погрузить руки в корзину с бельем, источающим аромат одеколона „Куро”, смешанный с запахом пота. Это запах сводит меня с ума, но кроме этого я не хуже вас знала и знаю, что бы он хотел поесть сегодня вечером, и это несмотря на то, что вы его уже покормили.

Вы покормили… Сколько раз я видела, как вы возвращаетесь домой с коробками и фирменными пакетами в руках. И ни разу – с пакетами из ближайшего супермаркета. Без сомнения, я восхищена вашим вкусом и ловлю себя на том, что мне бы тоже было приятней делать покупки для себя. В супермаркет или на рынок вы посылаете помощницу по хозяйству, чтобы та купила грушу, от которой ваш супруг, если верить кулинарным журналам, должен быть таким нежным… Вот почему он ел у меня с таким удовольствием!

Но то, что я кормила вашего мужа, не самое главное. Интимность, распределенная на троих, – вот что удерживало нас всех в приятном расположении духа. Установившееся равновесие поддерживало и то, что ваш муж привык экономить слова, да и я не отличаюсь болтливостью. Мы никогда не затрагивали в своих беседах тем, которые давно уже стали дежурными у большинства пар. К примеру: „Что ты больше любишь, дорогой (дорогая), море или горы?” Или: „Жить с Богом или без Него?” По большому счету, я ничего не знаю о вашем муже, мадам, супружеская измена – это отнюдь не крепкий бульон, будьте уверены в этом сравнении. Наши отношения – это, скорее, отношения детей или… животных, что имеет некоторую связь с моей мечтой о белом, пушистом барашке, к которому я еще вернусь. А то, что ваш супруг дал мне номер своего мобильника, так мне бы его дал любой сосед – на всякий случай, мало ли что может произойти: пожар, внезапная болезнь или какая-нибудь авария. Но я никогда им не пользовалась, номером вашего мужа. Никогда. Ни разу. Могу вернуть обратно, хоть это и глупо звучит. Он сам звонил мне, начиная с половины пятого, если не был занят по работе. И, кстати, мадам, на работе он действительно иногда бывал занят, поэтому не лгал вам, возвращаясь домой после восьми часов вечера.

Как бы там ни было, мне кажется, что мы с вашим супругом обрели друг друга исключительно благодаря Богу, и Бог делал для нас все больше и больше, я даже устала протестовать против того хорошего, что обрушивается на мою голову.

И вот что я заметила, мадам. Чем больше времени проходило, тем больше времени у месье Жуффа освобождалось для меня, он становился все более разговорчивым, а его глаза блестели все ярче. Иногда они блестели от слез, которые скапливались в уголках его глаз, вы понимаете? Особенно после оргазма… Вы еще помните, мадам, что такое оргазм? В конце концов, это не важно, да…

Но однажды он все испортил, когда после восемнадцати месяцев абсолютного равновесия вдруг произнес фразу, которая немало меня озадачила: „Ты никогда не попросишь меня оставить ее?”

Попросить его об этом? Да я была за тысячу километров от мысли, что он вас покинет, мадам! То есть настолько далека, что моей первой реакцией был быстрый, как луч лазера, взгляд на его обнаженное тело. Что я могу попросить оставить? Часы, носки или его обручальное кольцо? Но нет, он был гол, как червяк. И мне понадобилось несколько секунд, чтобы понять: да он же о вас говорит, о моей иконе, беззаботно порхающей по жизни, гордящейся своим шикарным со всех точек зрения супругом! Его дурацкое предположение резануло меня по сердцу. И здесь я бы хотела сократить свой рассказ, потому что у меня нет сил задерживаться на этом грустном моменте. Оставить вас – это было высказано спокойно, как и все остальное. А когда он увидел мою реакцию, когда убедился в том, что я вовсе не примеряю на себя роль мегеры-разлучницы, он просто грустно прошептал: «Ты не любишь меня». Я не стала возражать, так как не считала нужным задаваться вопросом «любишь – не любишь», когда мы так счастливы вместе. К тому же ничто не вечно под луною. Спросите меня, любила ли я вас, мадам, и я отвечу: да, любила, – но любить его? Что за вопрос! Смотрите, какая выстраивается цепочка: вы его любили до меня, он любил вас, так как же я могу желать, чтобы он покинул вас?

Но и на этом моральные терзания вашего супруга не закончились. Однажды он объявил мне на своем скупом языке, что он слишком страдает, чтобы долго быть счастливым. Со мной, мадам. Или с вами? Вы хотите, чтобы я повторила эту фразу? (Скорее всего, Фанни Ардан не захочет.) Я посмотрела на него как на безумного. Да как это так, мы обе – дьявольски сексуальные, способные подарить фантастический оргазм, способные пережить фантастический оргазм, здесь я говорю о себе, мадам, – а он, видите ли, „слишком страдает, чтобы долго быть счастливым”…

Вот так закончилась история моей любви с месье Жуффа… Эриком, история, которая заставила его однажды броситься в мои объятия с возгласом „Бог есть!”. Повторю еще раз, все наши беседы были лаконичными и сопровождались естественными жестами, которые вызывали самое живое проявление чувств. По-моему, это самое большое разочарование, которое только может постичь двуногое существо, и я надеюсь, мадам Жуффа, что у вас окажется достаточно мудрости и живости ума, чтобы встать на мою сторону в конфликте, в котором я противостою объединению собственников. Я была вашей союзницей, вашим, простите, козлом отпущения и, согласитесь, понесла немалый ущерб. Приличие требует, чтобы вы были на моей стороне и высказались в пользу моего барашка, ведь вы не будете ни в чем ущемлены».

Вот и все. Слишком длинно? Ну, не думаю. Ведь можно было бы еще хотя бы вскользь упомянуть о Незнакомце с площади Вогезов, главном мужчине моей жизни (на тот момент). Я немного преувеличиваю, утверждая, что у меня была совершенная любовь с месье Жуффа… Эриком, ведь надо понимать, что совершенная любовь – это нечто мертворожденное, и в некоторой степени это даже хуже, чем полное отсутствие любви. Будь я философом, я бы сказала так: совершенная любовь – это не совершенная любовь.

Что же касается моего Незнакомца – ничто не помешает мне мечтать. Но не думайте, что я могу удовлетвориться только мечтами. Просто ничто не дает мне большего желания заниматься любовью, чем мечта, а значит, оправившись от очередного потрясения, я поспешу к ближайшему ко мне телу. Обратите внимание, это не сексуальное влечение, а скорее психологическое. Если время от времени я не нахожу рядом теплого мускулистого тела, с волосами на груди или без, я начинаю умирать. И что же мне делать? Конечно, случается, что люди мечтают себе и мечтают рядом с теми, с кем приходится жить, но в конце концов, в жизни много тайн, о которых не стоит распространяться. Везет не только очень везучим, но и хорошо рассуждающим.

Благодаря сверхъестественному инстинкту я знаю: придет день, когда Незнакомец и я – когда мы вместе обретем совершенное счастье, и без всяких там философских размышлений по этому поводу. Будет ли это завтра, или через год, или через десять лет, вот этого я не могу вам сказать. Это знает только Бог. А пока он пусть остается Незнакомцем с площади Вогезов.

Моего Незнакомца я узнала с первого взгляда, и с того времени он был не один – он был со мной, хотя и не подозревал о моем существовании. Я испытывала большое счастье, думая о нем, представляя, как он живет, и отсветы этого счастья проскальзывали, когда начались мои отношения с месье Жуффа, Эриком…

Мне так нравилось, когда буквы его имени перекатывались на моих губах, и даже сейчас, когда я пишу эти строки, мне нравится, как мои пальцы выстукивают его имя на клавиатуре. Жаль, что его имя слишком короткое и его нельзя подольше удержать во рту…

Но удерживать месье Жуффа? А зачем? Эта задача, если бы она и стояла, меркнет перед тем, чтобы самой крепко удерживаться на ногах. И поддерживать других, если они сами на это не способны. Будете ли вы доверять политику, который бодро заявляет на выборах, что знает, как держать страну в руках, а сам, между тем, не способен справиться с обуревающими его страстями? Если бы месье Жуффа не потерял голову, если бы не разрушил все сам, то не было бы и никакой проблемы с барашком. Честно говоря, мысль о барашке преследовала меня с детства, но она тлела, не развиваясь, в глубинах подсознания. И вот как только я узнала о человеческой непоследовательности и тупости, я поняла, что животное, при всех прочих равных, может быть, более предпочтительно.

Только не передергивайте! Я никогда не говорила и никогда не допускала двусмысленности касательно моих сексуальных отношений с барашком. Здесь, конечно, надо понимать, что барашек имеет такое же либидо, ощущает такой же зов пола, как и человеческое существо мужского пола – доминирующее в некоторых смыслах, то есть тогда, когда речь заходит о сексуальных влечениях без определенных целей. Эту схожесть, вероятно, подметил и Эрик. И там и там речь идет о большой привязанности, о крепком и грубом запахе (одеколон не в счет), о каждодневном присутствии и особенно о немногословности, хотя это уже не к барашку относится. Вот почему Эрика можно найти в первых рядах главных врагов барашка. Но я на него не обижаюсь. Мысль о том, что я стану любовницей кого-то другого, даже какого-то четвероногого, была для него невыносимой.

Немного истории. С тех пор как я заявила о своем намерении завести барашка, сразу же раздалось несколько протестующих голосов. Самыми активными были семьи Жуффа и Симон, не отступала от них и толстуха Наташа Лебрас, а голос молодого собственника по имени Ванда звучал чуть потише. Он жил надо мной, занимая половину апартаментов (другую половину занимала очаровательная Манон, живущая с Полем, но о них – отдельный разговор).

Кто такой Ванда? Я назвала его Вандой, потому что у него женоподобный ротик, похожий на рыбий[2], и я не хочу называть его настоящего имени, так как вся Франция его сразу узнает, это почти как помочиться в Париже возле какой-нибудь исторической стены.

Против меня объединились шесть человек, и иногда мне казалось, что они совещаются между собой. Однако это не так, в среде богатых людей нормой считается относиться друг к Другу безучастно, то есть никак. Буржуазная привычка, в чем-то даже милая, так как настоящие миллиардеры наносят удары в спину друг другу.

Я уже давно подметила, что все совладельцы недвижимости грешат тем, что нагромождают проблемы, строчат жалобы, задают риторические вопросы – в общем, занимаются ерундой. С момента моего заселения в дом на площади Вогезов у меня тоже скопились вопросы, которые мне так хочется задать, в частности, мадам Ревон. Мадам Ревон – это наша древность. Она редко спускается вниз, поскольку жизнь ее с возрастом стала совсем скверной, а она живет на самом верху, на третьем этаже главного корпуса, где нет лифта. Лифта у нас нет потому, что нельзя крошить исторические балки. А разве не для этого служит объединение совладельцев – искать тех, кто мог бы поменяться квартирами с пожилой дамой, чтобы облегчить ей жизнь? Кто бы решился на такое? Жуффа? Симоны? Американка? Я уж не говорю о молодой паре, живущей в двух смежных комнатах. Толстуха Наташа? Ха! Она и сама когда-нибудь не спустится, если будет поглощать пищу в таких количествах.

А я? Я бы охотно совершила обмен с мадам Ревон, так как не считаю свою душу сросшейся с этими шикарными стенами, как полагают некоторые. Для меня это невозможно по другой причине. Я не могу представить моего милого барашка, трюхающего по широким мраморным ступеням на третий этаж. Для него это будет весьма травматично. Мне-то плевать, я бы запросто поднялась, у меня есть силы. Когда я действительно хочу чего-то, когда мне надо бороться за что-то важное, я могу поспорить с Геркулесом. Я становлюсь сильнее и физически, и морально. Сила пугает людей, если они видят, что вы, пусть даже бессознательно, используете ее для чего-то плохого. Но нет. Моя сила служит исключительно добру, чему-то вроде моего прелестного кудрявого барашка. Конечно, мне случается изо всех сил противостоять, чтобы одолеть коллективный заговор, дурацкие привычки, узость мысли… я не знаю, что еще. Но я же не рычу и не размахиваю кулаками! Позже мои соседи будут благодарны мне за то, что у них появилась возможность слушать мелодичное блеяние в центре Парижа и лицезреть прекрасное животное, щиплющее травку под окном. А я буду шептать им дружественные слова: «Какого черта, мадам Ревон! Что вы насыпали в вашу чахлую герань, что теперь она спускается вниз таким пышным каскадом?» Я это обожаю – сыпать комплиментами. А что касается герани мадам Ревон… Конфликтная ситуация, связанная с барашком, удерживает меня от того, чтобы ранним утром выразить свое искреннее восхищение этим цветочным чудом, которое очаровывает меня каждый раз, когда я по утрам растворяю мои ставни. Вы, вероятно, и сами замечали, что сердце, лишенное возможности выразить людям все, что в нем накопилось, начинает стучать с перебоями. Просто тахикардия какая-то случается. А ведь ни о какой ненависти тут и речи не идет, я лично далека от того, чтобы сердиться на своих соседей. Но уж очень трудно защитить свой бифштекс, если не показать клыки (это немного похоже на то, что делает бемоль в партитуре). И мысль о барашке я никогда не отброшу. Пусть мое желание безрассудно, как любовь, я осуществлю его со всей присущей мне смелостью.

Как же меня достали все эти собрания с их глупостями, на которых я почти засыпаю, поскольку они частенько заканчиваются далеко за полночь! Раздавленная отчаянием, чувствуя себя рыбой, оглушенной торговцем, я растягиваюсь после них на диване и перечитываю Сенеку или раби Нахмана. Последнего я знаю наизусть: «Человеческая жизнь похожа на узкий мост; самое главное – не бояться», «Быть унылым – запрещено», и т. д. Прелесть, да? По моему мнению, единственный способ избежать душевной боли – это возвыситься с помощью ума. Не возвышаться над другими, но держаться вровень, рука об руку с теми немногими, кого ты выбираешь сам.

Читая умные книги, я пришла выводу, что, когда ты потерял самого себя, люди тебя найдут. Человеческое тепло возрождает, это, можно сказать, биохимический феномен. А холод – убивает. Лишенная тепла, я буду ползать до тех пор, пока не сдохну, как наказанный Богом в Книге Бытия змей. Быть холодным, высокомерным, отстраненным – это высшей пробы глупость, и я убеждена в том, что важна только любовь, а сколько будет любимых – два или пятьдесят два, – да какая разница, чем больше, тем лучше. У меня уже не двое, и надеюсь, скоро станет пятьдесят два. Я соберу их всех и организую праздник с мешуи, зажаренным целиком барашком по-мароккански.

Шучу, конечно. Потому что даже о праздниках надо договариваться.

Образно выражаясь, в меню собраний собственников нашего дома более 75 процентов блюд из баранины. А основное блюдо – страх. Это блюдо никто не заказывает, но так получается, что только его и едят. Воображение моих соседей разыгрывается не на шутку. Какой ужас – БАРАН. Во-первых, не баран, а барашек, а во-вторых, что в нем ужасного? Какашки? Так его шарики высыхают за две минуты, и я уже сто раз обещала тщательно их собирать. Это, кстати, не так обременительно, как при диарее у собак.

Еще была выдвинута идея, что копытца барашка попортят булыжное покрытие двора. Что покрытие придется без конца ремонтировать, что барашек будет вырывать траву и выдалбливать булыжники… Боже мой, какое трагическое восприятие действительности! Я бы посоветовала им написать научно-фантастический сценарий, перечислив в нем причины, с чего бы это одно-единственное парнокопытное нанесет такой урон нашему двору. Сотни ремесленников в башмаках на деревянных подошвах, десятки лошадей, тянущих кареты, многотонные автомобили не смогли за четыре века разрушить булыжное покрытие, а мой смелый барашек топнет ножкой, и сразу все посыплется. Ну не бред? Этот мой аргумент никого не убедил. «Нужно быть осторожней с газом», – вдруг сказала проснувшаяся мадам Ревон. С каким газом? Я очень осторожный человек, а кроме того, у меня нет газа. Я дорожу своей жизнью и жизнью моих соседей, даже самых неприятных из них. У кого-то еще есть вопросы?

Когда я права, мадам Жуффа молча рассматривает красную подошву своих туфель на каблуках, похожих на ледорубы, а ее ресницы, отягощенные тушью, опущены, как грустные щетки. Глядя на нее, я едва удерживаюсь от высказывания: «Не знаю, угрожает ли булыжникам разрушение от копытец барашка, но „лабутены” мадам запросто могут превратить наш двор в изгаженную лужайку для пикника». Ненавижу каблуки-шпильки, но придется молчать, потому что я спала с ее образцовым мужем. Мадам Жуффа, чье имя я отказываюсь произносить лишний раз, после того как Эрик буквально затер его своим языком, ничего не понимает о своем муже: он любит сабо, а не садо-мазо. Мой нрав пейзанки его успокаивал.

Семья Симон стала с жаром доказывать, что с барашком необходимы особые санитарные мероприятия во избежание каких-либо болезней.

– Каких именно? – спросила я, и они захлопали глазами.

Будучи хорошо осведомленной, я могла бы прочитать им лекцию об инфекционном дерматите у овец, но я не считаю необходимым информировать своих соседей больше, чем они смогут переварить: дерматит передается только посредством контактов. А что касается ящура или катара, я не представляю, где их может подцепить мой барашек.

Прервав молчание, мадам Симон высказала предположение, что барашек может съесть розы, растущие под их балконом. Мне трудно было не засмеяться, но я все-таки смогла. Я сказала, что барашки не любят розы. Они любят свежую или гранулированную высушенную траву, у них особый вкус. Мадам Симон снова захлопала глазами.

Никак не могу объяснить, почему на собраниях иногда разворачиваются целые словесные баталии, а иногда после моих ответов (всегда развернутых и взвешенных) повисает тишина. Но если уж быть объективной, баталии вспыхивают чаще, и в их ходе такое узнаешь… К примеру, однажды семья Симон сыпала и сыпала проклятиями, а потом, исчерпав аргументы, мадам Симон вдруг сказала, что этот дом – настоящий бордель и что они до сих пор жалеют, что у них не было средств для покупки дома в Сент-Максим[3] и заодно квартиры в Лондоне, где мог бы жить месье Симон. Так, так, так… Внезапно я поняла, что у этой семьи проблема гораздо более серьезная, чем мой барашек, – у них проблема с любовью, и, в сущности, я об этом знала. Теперь пора вспомнить об их сыне.

Подсчитывая в уме, во сколько мне обошелся этот милый мальчик, я невольно начинаю думать: да как они вообще осмеливаются при мне использовать выражение «непредусмотренные издержки»? Если у кого и были непредусмотренные издержки, так это у меня. Три-четыре раза в месяц я одалживала пятьдесят евро их сыну Адриену.

Когда мы с ним познакомились, ему было четырнадцать лет и десять месяцев, и у меня возникла нежность к этому брошенному ребенку, бродяжничающему на площади Вогезов. Бродяжничающему? Можно иметь роскошные условия жизни и оставаться клошаром, хотя это слово давно уже вышло из употребления. Однажды ночью мне не спалось, и я подумала: бедный парень, он ни здесь, ни там. Как душа, которая вылетела из тела пребывающего в коме, да так и заблудилась в пространстве. Вернется ли? Потерянный в глазах благополучных людей, равнодушный ко всему… В это трудно поверить, но мальчишка в прямом смысле этого слова не знал, где живет, настолько он был задавлен. Однажды мне довелось обнаружить его во дворе со смартфоном последней модели. Экран высвечивал «гугловскую» карту, а механический голос бубнил: «Объект находится перед вами». Когда я положила руку ему на плечо, он подскочил от страха, как ребенок, которого ударили. Глаза у него были красные, как у кролика, зрачки расширены. «Это я, – шепнула я ему, – соседка». Но он так и стоял в ступоре. Несчастный, забитый ребенок, ребенок, которого никто никогда не обнимал, не погладил по головке. Такое бывает, я знаю, и хуже всего, когда такое бывает с мальчиками, у которых быстро грубеет кожа. Девочки тоже бывают забитыми и ненужными, но им легче. Когда трудности подросткового возраста остаются позади, девочки, уже девушки, как-то приспосабливаются. Им не так трудно жить в одиночестве, в собственном мире. Природа позаботилась о том, чтобы они научились сбрасывать старую кожу. Когда наступает период материнства, они окунаются в реальную жизнь. И тут уж не до эго, не до своих обид и комплексов, надо просто жить и все. Мужчины так не могут. Что ж, это их проблемы.

Но Адриен… Адриен как-то рассказал мне, что родители не целовали его никогда – ни утром, ни перед сном. Вы можете представить жизнь без утренних и вечерних поцелуев? Я – не могу. Я живу одна, но, например, по утрам целую себе кончики пальцев или, глядя на себя в зеркало, массирую губы кончиком языка, чтобы не потерять вкус к жизни.

Я – взрослая. Я почти на тридцать лет старше Адриена. Но мы понимаем друг друга. Мостик был проложен в тот день, когда шел проливной дождь, которого все ждали, как прихода мессии. А Адриен в тот день потерял свои ключи. Ему и в голову не пришло укрыться от дождя, настолько он был безразличен к происходящему вокруг.

– В котором часу возвращаются твои родители? – спросила я.

– Не знаю.

– А в котором часу они обычно возвращаются?

– Не знаю.

– Позволь тебе не поверить, что ты не знаешь. Иногда я видела, как вы вместе обедаете!

– А, да… Но это зависит от того, находится ли в отъезде мой отец и есть ли у мамы клиенты. Обычно там бывает Сильвия, домработница, но я не знаю, пришла ли она сегодня…

Из-за того, что он обкурился, его память ему решительно отказывала.

– Хочешь пойти ко мне и выпить шоколаду? – спросила я.

– Я не имею права.

– А схватить грипп ты имеешь право?

Это заставило его рассмеяться, что уже было хорошо. Потом он снова погрузился в себя.

Уже валяясь на диване в моей квартире, он сказал, что пил шоколад «супердавно», когда еще пешком под стол ходил. Его возмужание началось и продолжилось без шоколада. Мы не стали нарушать традицию и выпили пиво. Пиво! – подпрыгнут ханжи. Я вас умоляю, не стоит устраивать сцену из-за полбутылки пива, предложенной несовершеннолетнему, который к тому моменту выкурил уже гектары марихуаны.

«Не имеешь права?» – это было предметом моего первого урока, который я ему преподнесла. В конце концов, он ребенок, а детей кто-то должен учить. Я объяснила, что право – это не запреты без всяких на то причин, а разумные, общие для всех правила, принятые для того, чтобы облегчить жизнь. Соблюдение правил позволяет выиграть время, которое можно потратить на себя. Правда, бывает и так, что правила соблюдать не надо. Более того, иногда надо поступать вопреки правилам, если того требует ситуация. Когда события развиваются вопреки здравому смыслу, то правилам надо этот самый здравый смысл и предпочитать, что позволит избежать многих трагедий.

– Покорность – мать всех пороков, – сказала я ему. – Добродетель – это умение не подчиняться!

Ему эта мысль настолько понравилась, что он заставил меня повторить ее. У него даже глаза немного приоткрылись (не заблестели, нет). Но радоваться педагогическим успехам было рано: детки, которые растут без любви, всегда кусают руку кормящего, и он ушел, прихватив с собой мою перламутровую пепельницу. Пепельницу было жалко, но я знала, что он вернется. И он вернулся. Без пепельницы. Этим Адриеном я уже дорожила.

Несчастный парень напоминал мне тонкую восточную пиалу, что-то вроде чашки без ручки, – у меня когда-то была такая. Глядя на него, я думала, что взрослеть – это значит расти естественно. Педагогика тут вообще ни при чем. Посмотрите, как растут деревья или совокупляются кролики, – это, возможно, приведет вас к важным мыслям о том, что они растут сами по себе и совокупляются сами по себе. Их этому никто не учит, но они, тем не менее, все делают правильно. Мы все очень разные, и эта «разность» подталкивает нас к тому, чтобы мы учились друг у друга. Когда я была маленькой, у меня был барашек, и он меня многому научил. Я не хожу на четвереньках как барашек, и границы моего мира немного шире, чем у него. Когда смотрела на Адриена, на это аморфное горизонтально лежащее на моем диване существо, я иногда чуть не плакала. От стыда, что не могу ему дать шанс. Этот мальчик казался мне каким-то покрытым язвами, окровавленным существом, которое никто никогда не сможет вылечить. Но я не могла позволить ему превратиться в амёбу. Я посчитала своим долгом давать ему деньги по очень простой причине: для него это было материальное воплощение связи с другим человеком, которому на него не наплевать. Все на него плевали, а я нет. Конечно, я знала, что на мои деньги он покупает килограммы дури, но дурь он бы достал и без них. У меня хотя бы появлялась возможность поговорить с ним. А говорила я с ним исключительно о том, чем это все может закончиться. Достала его просто. В конце концов ему это осточертело, он дунул мне прямо в лицо, а затем бросил, как пукнул: «Помру? Да пусть… это мне по кайфу!»

Но я все-таки добилась своего. Не знаю, что стало тому причиной, но он больше не курит. Совсем. «Отлично, – сказала я ему. – Морское путешествие с шампанским куда приятнее параноидальных пеших походов». В этой фразе нет никакого смысла, но она ему понравилась. Он даже засмеялся, и теперь уже я впала в ступор. А когда из ступора вышла, решила продолжить свои шоковые упражнения в области воспитания. Кое-чему я его научила и сказала, что если он будет продолжать в том же духе, то будет испытывать намного более сильный оргазм. Мои слова он воспринял правильно – не как похвалу, а как руководство к действию, и я поняла, что добилась своего. Попробуйте высмеять человека пубертатного возраста, еще не умеющего реализовать свои природные фантазмы, и результат будет ужасающий. А когда скажешь: «Ты молодец, здорово, но можно и лучше» – это заставляет задуматься. И как можно больше практики. Несколько потаскушек, но и они внесут свою лепту.

Как видите, чтобы спасти человека, я ни перед чем не останавливалась и проявила благородство. У меня была deal[4] с Адриеном – это его словечко, у него рот всегда полон английских слов, – и суть этой сделки заключалась в следующем: «Выбирай, парень, что тебе больше по нраву. Если тебе не нравится трахаться, если тебе достаточно одного раза – а примитивным самцам (я выделила эти слова) всегда одного раза достаточно, – тогда сойдемся на том, что ты будешь курить свою хрень до посинения. Я дам тебе чертову кучу денег, чтобы ты обкурился. Но если ты получил удовольствие и если хочешь получить удовольствие еще большее, знай, марихуана тут только навредит». Вы думаете, я блефовала? Нет, я бы сдержала слово и денег дала, но он меня понял – тому, кто не любит заниматься любовью, лучше любить наркотики. И наоборот. За это «наоборот» он и уцепился.

Конечно, мы продолжили общение. Адриен заходил ко мне, звонил мне… Он краснел и отворачивал взгляд, когда я открывала дверь в полураспахнутом халатике, затягивая на ходу поясок, и это тоже было хорошим признаком. Видела я и то, что его взгляд потухал, когда он смотрел на часы и говорил, что ему «надо идти туда», то есть домой. На висках у него начинали пульсировать жилки, губы кривились, но это уже был не тот Адриен, которого я увидела три года назад. Раньше у него были глаза побитой собаки, а теперь в его глазах все-таки светилась жизнь, и это было прекрасно. И я поняла, любезные родители, столь враждебно настроенные по отношению к моему барашку, что вы в течение семнадцати лет даже не замечали, что рядом с вами живет ребенок, который требует к себе внимание. Вообще не замечали, что у вас есть ребенок. Мои уроки, какими бы они жесткими ни были, дали ему надежду, что все может измениться. Он больше не курит, он бросил лицей, в который вы его когда-то по инерции определили, и теперь, если я правильно поняла, атакует учебное заведение, которое выбрал сам. Сам! Позднее он станет цивилизованным взрослым человеком. А на сегодня самое главное, что глаза у него не красные. Надеюсь, для вас это важнее, чем для меня, и я не играю словами.

Я потратила на него в общей сложности пять тысяч евро. Точно я не считала, и на самом деле мне плевать, потому что возиться с Адриеном доставляло мне удовольствие. Мне делалось больно, когда я вспоминала его налитые кровью роговицы, и бесполезно искать соломинку в моем глазу, в то время как в вашем – целое бревно, если применять офтальмологическую метафору. Именно это я и скажу в суде. Чтобы доказать, что чокнутые не могут разводить барашков. А я – не чокнутая.

Кстати, у меня появилась блестящая идея – вызвать психиатра на нашу Генеральную Ассамблею, как вы называете между собой собрание собственников. Иногда мне кажется, что эта Генеральная Ассамблея пахнет наркотиками. И к этому запаху примешивается запах нафталина. Май 1968 года, Сорбонна, пестрящая лозунгами, написанными на накрахмаленных буржуазных простынях. Как же давно это было, и я не исключаю, что кто-то из вас выходил тогда на улицы. Неслучайно я сказала выше, что лозунги писались на буржуазных простынях. Вы уже и забыли, вероятно, что когда-то были молодыми. От ваших дискуссий исходит запах старческой мочи и хосписа. Без помогли медицинского персонала мне вас не убедить. Но я все равно намерена взять себе барашка, даже если вы призовете все силы правопорядка, чтобы изгнать это бедное животное с площади Вогезов.

Глава 3

Я не раз представляла сцену изгнания моего барашка в духе military – с применением насилия, но без излишеств, с помощью лассо. Но я не об этом. В газете «Паризьен» я прочитала одну очень важную мысль: для уверенности в своих действиях надо приобрести друзей. (На самом деле мысль избитая, но когда выхватываешь ее свежим взглядом, она кажется гениальной.) Таким образом, у меня появилась идея завести в Фейсбуке страничку «В поддержку парижского барашка». Я заранее предвкушала успех, потому что кто же примет сторону «богачей» (а такими в глазах большинства выглядят мои соседи) против невинного барашка?

Я сидела дома и ждала доктора, который, как я надеялась, заставит моих соседей услышать голос разума и в то же время успокоит меня. Пока его не было, я писала в Фейсбуке о том, что меня тревожило. А тревожило меня то, что часто глупыми считаются люди, которые славятся своим здравым смыслом. Парадокс? Парадокс, да. Но я всегда гордилась своим здравым смыслом и потому ломала себе голову: а можно ли меня считать глупой? Вероятно, да, потому что барашка еще не было, а воображение уже рисовало картины, как соседи барабанят в мою дверь, потом вламываются и требуют, чтобы я отдала им свою скотинку. Мои соседи тоже гордятся своим здравым смыслом Значит, они глупы, а глупые люди опасны.

Я ждала доктора Манюэля Берже. О нем я ничего не знала и выбрала его исключительно из-за фамилии[5]. Я собиралась привести его на собрание инкогнито, пользуясь тем, что мои соседи давно уже привыкли к тому, что «всегда есть люди, которые ходят туда-сюда». Сами нарвались, я не виновата, что они не захотели стать моими друзьями.

С доктором Берже я разговаривала по телефону. Мне не хотелось раскрывать ему всех деталей, но я сразу сказала, что он должен принять мою сторону. Я также назвала ему «нескольких возможных сторонников». «Возможных» – потому что вовсе не факт, что они готовы лояльно отнестись к моему барашку.

Он некоторое время поколебался, но обещанные пятьсот евро в мелких купюрах его вдохновили, да и адрес «площадь Вогезов» не меньше. В конце концов он согласился, а я в который раз подумала, что хруст купюр одним прочищает мозги, а других заставляет терять голову.

Наши собрания обычно проходят в помещении для садового инвентаря, где также стоят восемь школьных парт с углублениями для чернильниц – никто уже и не помнит, откуда они здесь взялись. За эти парты и рассаживаются совладельцы – и сразу уносятся в другую эпоху, если иметь в виду те глупости, которые тут высказывают.

Простите, что не сделала этого раньше, но расскажу вам о планировке нашего особняка. Он состоит из трех частей, соединенных между собой. Основной корпус – в центре, он выше других на один этаж. На первом этаже живут мадам и месье Жуффа, на втором – семейство Симон, на третьем обитает мадам Ревон. В левом двухэтажном крыле на первом этаже живу я, на втором – Манон и Поль, а по соседству с ними Ванда, они делят апартаменты. На первом этаже в правом крыле обитает американка миссие Барт, и на всем пространстве второго этажа – толстуха Наташа Лебрас.

Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию книги.

Примечания