Фредрик Браун

Самое обыкновенное убийство. Где тебя настигнет смерть? (сборник)

Самое обыкновенное убийство

Глава 1

Мне снилась витрина ломбарда – того, что на западной стороне Северной Кларк-стрит, недалеко от Гранд-авеню. Я просунул сквозь стекло руку к серебряному тромбону – все остальные вещи в витрине казались расплывчатыми, – но так и не дотронулся до него. Услышал, как сзади распевает Гарди, и оглянулся.

Она прыгала через скакалку по тротуару. Как в прошлом году, до того, как перешла в среднюю школу. До того, как начала интересоваться мальчишками, пудриться, красить губы. Ей нет еще и пятнадцати – она на три с половиной года моложе меня. Во сне Гарди тоже была наштукатурена будь здоров, но при этом скакала через веревочку и распевала, как маленькая: «Раз, два, три, О’Лири, четыре, пять, шесть, О’Лири, семь, восемь…»

Но я уже просыпался, находился в том смутном состоянии, когда не поймешь, где сон, а где явь. Рядом грохочет надземка, кто-то идет по коридору за стенкой квартиры. Потом шум поезда затихает. Будильник на полу у кровати тикает, похоже, сейчас зазвонит.

Я прихлопнул его и постарался больше не засыпать. Ну, тромбон, понятно, мне хотелось его иметь, а Гарди при чем? Пора, однако, вставать. Прошлым вечером папа пошел обмывать получку, и когда я ложился спать, его еще не было. Теперь, небось, не добудишься.

На работу идти не хотелось. Сесть бы сейчас в поезд и махнуть в Джейнсвилл, на карнавал, к дяде Эмброузу. Я не видел его десять лет, с самого детства, и даже не вспоминал о нем, но вчера папа сказал, что на этой неделе карнавал Хобарта приезжает в Джейнсвилл, совсем рядом с Чикаго – взять бы, мол, выходной да съездить. А мама (она не родная мне, мачеха), по обыкновению, надулась и спросила, на кой ему сдался этот обормот, его братец. Мама не любит дядю Эмброуза, потому-то мы и не видались с ним десять лет. Конечно, я мог бы поехать, но потом ведь это мне боком выйдет – не стоит оно того.

Я слез с кровати, пошел в ванную, умылся, чтобы проснуться окончательно. В ванную я всегда иду первый, потом одеваюсь, бужу папу, готовлю нам завтрак, и мы вместе отправляемся на работу. Папа у меня наборщик в типографии «Элвуд пресс» и меня устроил туда же учеником.

В семь часов утра жарища была уже адова, оконная занавеска не колыхалась, дышалось и то с трудом. Я на цыпочках прошел через холл к родительской спальне. Дверь в комнату Гарди была открыта, и я невольно к ней заглянул. Гарди спала на спине, раскинув руки. Лицо без косметики выглядело совсем детским и слегка туповатым, плохо сочетаясь с ее круглыми твердыми грудками (из-за жары она спала без пижамной куртки). Когда Гарди вырастет, бюст у нее, возможно, станет слишком большой, но сейчас он красивый. Она это знает и очень гордится им. Все свитера у нее в обтяжку.

Растет Гарди быстро. Хорошо бы и мозги не отставали от тела, иначе ее обрюхатят еще до пятнадцати лет.

Она и дверь-то, поди, оставила открытой, чтобы я ее увидал так. Гарди – моя сводная сестра, мамина дочь. Я был восьмилетний парень, а она четырехлетняя малявка, когда папа женился снова. Моя родная мать умерла.

Да уж, Гарди не упускает случая поддразнить меня. Только и ждет, чтобы я начал к ней приставать, а она тогда подымет целую бучу. А, ну ее к черту! Нечего обращать внимание.

Я поставил чайник на огонь, тихонько постучал в дверь к родителям и стал слушать, не шевелится ли папа. Да, как же, зашевелится он. Придется будить. Я очень не любил заходить к ним в спальню, но делать нечего. Я постучался еще раз и открыл дверь. Папы в кровати не было, а мама спала одетая, только туфли скинула. В лучшем своем платье из черного панбархата – оно же ей впритык, неудобно так спать. Растрепанная, косметика вся размазана, на подушке помада. И вином разит. На комоде бутылка без пробки, почти пустая.

Папы вообще нет в комнате, мамины туфли валяются в дальнем углу.

Значит, он так и не вернулся домой.

Я тихо прикрыл дверь, постоял немного и пошел его искать – как тот утопающий, что хватается за соломинку. Вдруг он явился пьяный и уснул где-нибудь на стуле или вообще на полу? Я обшарил всю квартиру, и под кроватями смотрел, и в шкафах. Глупо, конечно. Все осмотрел на совесть и нигде его не нашел.

Чайник уже выкипал. Я потушил горелку и подумал – нет бы сделать это еще до поисков. Скорее всего папа выпивал не один, а с кем-нибудь из наборщиков. У него и заночевать мог. Нет, папа умеет «держать» выпивку и никогда не напивается в хлам.

И все-таки… Может, с Банни Уилсоном? Банни работает в ночную смену, но вчера у него был выходной. Папа часто с ним водит компанию, и он пару раз у нас оставался: выйдешь утром, а он спит на диване. Не позвонить ли в пансион, где Банни живет? Я двинулся к телефону, но остановился. Тут ведь стоит только начать: потом придется и в больницы звонить, и в полицию. Мама с Гарди проснутся. Ну и что, казалось бы? Нет уж, пусть себе спят.

Может, мне просто не терпелось сбежать. Я вышел, спустился на цыпочках до первой площадки, проскакал два других пролета бегом, выскочил на улицу. Звонить я боялся, а действовать требовалось незамедлительно: восемь часов, так и на работу опоздать можно. Хотя какая там работа сегодня. Не пойду я туда… А что же мне тогда делать?

Я прислонился к телефонному столбу, чувствуя пустоту и головокружение. Сначала нужно покончить с неизвестностью. В полицию отправиться? Или прежде все-таки обзвонить больницы? Узнать, конечно, надо, но страшно.

По противоположной стороне улицы медленно ехала машина, в ней сидели двое мужчин. Один разглядывал номера домов. Прямо передо мной они остановились и вышли, каждый со своей стороны. В штатском, но на каждом как будто крупными буквами написано «коп».

Вот сейчас все и узнаем.

Я вошел в подъезд следом за ними и стал подниматься по лестнице, отставая на один пролет. На третьем этаже один из них посмотрел номера квартир и сказал:

– На следующем, наверное.

Другой повернулся, увидел меня и спросил:

– Эй, парень, на каком этаже пятнадцатая?

– На четвертом. Следующий этаж.

Теперь нас разделяло всего несколько ступенек. Брюки на толстой заднице копа, шедшего сзади, лоснились и туго натягивались на каждом шагу. Только это мне и запомнилось в них обоих.

Они постучали в пятнадцатую квартиру. Я прошел мимо, поднялся на пятый, последний, этаж, снял туфли и тихо спустился обратно до половины – так, чтобы они не заметили. Оттуда я прекрасно все слышал. Вот мама шаркает тапочками, идет к двери. Вот она приоткрыла ее. Часы в кухне тикают. Вот Гарди прошлепала босиком до угла коридора, затаилась там и подслушивает.

– Уоллис Хантер здесь проживает? – Голос копа рокотал, как дальний поезд надземки.

Мама учащенно задышала.

– Вы миссис Хантер? Боюсь, у меня плохие новости, мэм.

– Несчастный случай? Он пострадал?

– Умер, мэм. То есть мы полагаем, что это ваш муж. Вам надо будет опознать… когда сможете. Спешки нет. Мы зайдем и подождем, пока вы не…

– Что случилось? – тихо произнесла она, без всякой истерики.

– Разбойное нападение, – ответил другой, тот, что спрашивал меня про квартиру. – Его убили в переулке часа в два ночи и бумажник забрали, поэтому мы только утром сумели установить… Держи ее, Хэнк!

Но Хэнк не успел. Послышался грохот, Гарди заверещала, полицейские зашли внутрь. С башмаками в руке, я тоже сунулся к двери, но она захлопнулась у меня перед носом. Обувшись, я сел на ступеньку и услышал, что сверху спускается мистер Финк, обойщик мебели, живущий над нами. Я подвинулся, пропуская его, но он, конечно, просто так не прошел.

– Ты чего, Эд?

– Ничего. – Я смотрел на перила, где лежала его мясистая, с грязными ногтями рука.

– С работы погнали, что ли?

– Нет. Все в порядке.

– Старик из дому выставил?

– Слушайте, шли бы вы, а? Оставьте меня в покое.

– Как хочешь. Я просто интересуюсь. Ты ведь парень-то неплохой, бросил бы эту пьянь, своего папашу, так…

Я вскочил и бросился вниз, к нему. В тот момент я мог бы убить его. Финк изменился в лице – никогда не видал, чтобы человек так пугался – и исчез. Я снова сел и взялся за голову.

Вскоре дверь нашей квартиры открылась. Я туда не смотрел, но слышал, как они выходят, все четверо. Когда все затихло, я открыл квартиру своим ключом и снова поставил чайник. Засыпал кофе в фильтр и встал у окна, глядя на наш залитый цементом двор.

Жаль, что я так плохо знал папу. Нет, мы нормально ладили, просто теперь я с опозданием понял, что недостаточно знал его. Смотрел на него будто издали и думал, что о многом судил неверно.

Взять хоть его пьянство. Не знаю, почему он так пил, но причина определенно была. Кажется, сейчас, глядя в окно, я начинал ее постигать. Отец был тихий и спьяну тоже не буйствовал: всего несколько раз я видел, как он злится, и тогда отец был трезв.

Сидишь целый день за линотипом, набираешь рекламные листки компании «Эй энд Пи», статьи об асфальтовых покрытиях и объявления церковного совета, а дома тебя встречают поддатая с полудня, нарывающаяся на ссору стерва-жена и падчерица, потенциальная стервочка. Еще сынок, окончивший школу с хорошими отметками и потому полагающий, будто он умнее тебя.

Что тебе остается? Идешь пропустить пару стаканов пива, не собираясь напиваться, и все-таки напиваешься. А хоть бы даже и собирался, то что?

Я вспомнил, что у них в спальне висит папина фотография, и решил посмотреть. Снялся он лет десять назад, когда повторно женился.

Я не знал этого человека. И никогда уже не узнаю, потому что он умер.

В половине одиннадцатого мама с Гарди еще не вернулись, и я ушел.

Квартира к этому времени раскалилась как печка, и на улице было ничуть не лучше. Я шагал по Гранд-авеню на запад, под эстакадой надземки. Проходя мимо аптеки, подумал, что надо бы позвонить в «Элвуд пресс», сказать, что ни меня, ни папы сегодня не будет. А, к черту. Они и так уже сообразили, что мы не придем.

Что сказать, когда я все-таки появлюсь там? Я не знал и вообще не хотел пока ни с кем разговаривать. Не мог представить, что мне придется произнести: «Папа погиб». То же самое и с полицией, и с похоронами. Хорошо, что мама и Гарди еще не вернулись домой. Маме я оставил записку, что еду в Джейнсвилл, сообщить дяде Эмброузу. Уведомить его о смерти единственного брата она мне не запретит.

Эту поездку я придумал, чтобы убраться подальше.

С Орлеан-стрит я срезал на Кинзи, потом двинулся через мост и по набережной до вокзала на Мэдисон-стрит. Следующий поезд на Сент-Пол с остановкой в Джейнсвилле отправлялся в одиннадцать двадцать. В ожидании его я пролистал пару утренних газет. О папе ничего не было. В Чикаго за сутки случается, наверное, дюжина подобных происшествий, и типографскую краску тратят только на крупные гангстерские разборки. Подумаешь, замочили пьяного в переулке, да и то скорее всего случайно – слишком сильно треснули по башке. Ни тебе гангстерского следа, ни любовной интрижки.

В морг таких свозят сотнями, и не всех их, конечно, убили. Кто-то прилег поспать на скамейке в Дурдом-сквере[1], да так и не встал. Кто-то окочурился на десятицентовой койке или в комнатушке за четвертак; утром смотритель ночлежки обшаривает карманы покойника на предмет того же четвертака, полтинника, бакса и только потом звонит в морг. Это Чикаго, друзья мои.

В комплект входит человек темнокожий, зарезанный в темном закоулке на Халстед-стрит. Девушка, перебравшая морфия в дешевой гостинице. И подвыпивший наборщик, за которым, вероятно, шли от самого бара, поскольку в бумажнике у него зелень, ведь вчера была получка.

Если обо всех этих несчастных писать в газетах, у людей сложится плохое впечатление о Чикаго, но умалчивают о них не поэтому. Просто их слишком много. Чтобы попасть в печать, надо быть важной шишкой или умереть как-нибудь необычно. Сексуальный подтекст тоже не помешает.

Возьмем ту девушку, которая проглотила морфин, или йод, или даже крысиный яд. Она могла бы получить свою минуту славы, выпрыгнув с высокого этажа на людную улицу. Еще бы лучше подождать на карнизе, пока не соберутся прохожие. Чтобы копы тебя отговаривали, а газеты успели прислать фотографов. Тогда можно прыгать, и разбиваться в лепешку, и лежать на тротуаре с задранной юбкой.

Я оставил газеты на скамейке и вышел постоять на Мэдисон-стрит. Газетчики, в общем, не виноваты – они дают читателю то, что он хочет. Виноват этот город и его жители. Я ненавидел их всех, ненавидел идущих мимо прохожих, особенно веселых и довольных собой. На других им плевать – вот почему в этом городе человек не может добраться от пивнушки до дому, чтобы его не пришибли из-за пары поганых баксов.

А может, дело даже не в городе. Люди везде одинаковые, просто здесь их чересчур много.

Часы в ювелирном магазине напротив показывали семь минут двенадцатого. Я вернулся и занял место в вагоне.

Духотища там была адская, севшая рядом толстуха прижала меня к окну. В проходах стояли люди. Даже когда морально тебе хуже некуда, физические неудобства все равно достают. Странно, правда? И зачем я вообще туда еду? Нужно возвращаться домой и принимать все как есть, а дяде Эмброузу послать телеграмму.

Я встал, но тут поезд тронулся.

Глава 2

С одной стороны звучала карусельная музыка, с другой вещал громкоговоритель платформы с уродами, с третьей бухал барабан негритянского джаза. Все это перекрывал голос, выкрикивающий номера бинго. Попробуй найди дядю в таком бедламе. Я помнил его смутно и знал только, что он работает где-то здесь – папа о нем особо не распространялся. Я подошел к продавцу сахарной ваты, поскольку он не орал и праздно смотрел в пространство. На вопрос, где найти Эмброуза Хантера, он ткнул большим пальцем через плечо.

– Вон он, где мячики. «Сбей бутылку».

Посмотрев туда, я увидел усатого толстячка, показывающего прохожим три бейсбольных мяча – не моего дядю. Может, он работает у дяди. Надо спросить.

Я приблизился и понял, что это и есть дядя Эмброуз. Просто мне, восьмилетнему, он запомнился высоким, как всякий взрослый, а теперь я вымахал выше его. И вес он тоже с тех пор набрал, хотя не сказать, чтобы разжирел. Узнал я его по глазам: они всегда смеялись и смотрели так, будто знают про тебя какой-то секрет.

Теперь он показывал свои мячики мне:

– Три броска за никель, сынок. Собьешь – получишь…

Он-то меня не узнал, конечно. С восьми лет до восемнадцати человек сильно меняется, но меня это все-таки малость разочаровало.

– Дядя Эмброуз, я Эд. Эд Хантер. Приехал из Чикаго, сообщить, что папу ночью убили.

Он заулыбался, а потом изменился в лице. Смешинки в глазах пропали – сейчас бы я нипочем его не узнал.

– Как убили?

– Да так. Нашли в переулке мертвым. Вчера была получка, отец пошел выпить, и вот…

Дядя кивнул и уложил мячи в рамочку на прилавке.

– Заходи-ка, я закрою киоск. Я тут же и квартирую. – Он прошел мимо ящиков с бутафорскими молочными бутылками, которые предлагалось сбивать, и поднял заднюю ставню. В дюжине ярдов за киоском стояла палатка площадью примерно шестьдесят футов. Ее стенки достигали до трехфутовой высоты и только потом сужались – в середине можно было встать во весь рост. Внутри помещались койка, сундук и пара походных стульев.

Я заметил, что на койке спит девушка – миниатюрная, тоненькая блондинка. Лет двадцати пяти, и даже во сне красивая. Туфли скинуты, и под ситцевым платьицем, похоже, тоже не больно много надето. Дядя потряс ее за плечо и сказал:

– Придется тебе выметаться, Тутс. Это Эд, мой племянник. Мне надо поговорить с ним и вещи собрать. Найди Мордатого и скажи, что он срочно мне нужен.

Она сразу проснулась, сунула ноги в туфли и одернула платье.

– Привет, Эд. Тоже Хантер, значит?

Я кивнул.

– Давай, дуй за Мордатым! – велел дядя. Девушка скорчила ему рожу и вышла. – Варьете только вечером открывается, ну она и прилегла у меня. Это еще что, на прошлой неделе я тут кенгуру обнаружил. Без шуток. Джон Л., кенгуру-боксер. На карнавале у себя в койке можно найти что угодно.

Я сел на стул, а дядя достал из-под раскладушки потертый чемодан и стал складывать в него вещи из сундука.

– Ты тут, Эм? – раздался чей-то бас снаружи.

– Да, заходи.

Человек практически уперся головой в высокую крышу. Лицо у него было плоское, лишенное всякого выражения.

– Что? – спросил он.

– Слушай, Мордатый, мне надо в Чикаго. – Дядя сел рядом с чемоданом. – Когда вернусь, не знаю. Поиграешь в мячики, пока меня нет?

– А то. Тут меня прикрыли, в Спрингфилде, десять к одному, тоже прихлопнут. Если Джейк сможет запустить шарманку по новой, пусть сам и пользуется. Сколько мне выделишь?

– Платишь Мори столько же, сколько я, остальное твое. Главное, за имуществом моим присмотри. Если не вернусь до конца сезона, сдай сундук на хранение.

– Сделаем. Как с тобой связаться, если что?

– Чикагский главпочтамт, до востребования, но лучше не надо. Куда вы двинетесь после Спрингфилда, пока неизвестно, но я буду следить за вами по «Доске объявлений» и когда-нибудь догоню.

– Ясненько. Выпей на дорожку. – Здоровяк достал из кармана штанов плоскую пинтовую бутылку и дал дяде. – А это, значит, Эд, твой племянник? Тутс огорчится – она надеялась, он с нами останется. Упускает парень свой шанс, а?

– Как знать.

Здоровяк засмеялся.

– Ну все, Мордатый, иди уже. Мне нужно поговорить с Эдом. Ночью умер мой брат Уолли, его отец.

– Ух ты! Соболезную, Эм.

– Спасибо. Оставь мне эту бутылочку, ладно? Можешь открыться прямо сейчас, если хочешь – охотников сыграть будет много.

– Так и сделаю, Эм. Чертовски жаль… ну, ты знаешь.

Мордатый ушел. Дядя молча смотрел на меня, я тоже молчал. Минуты через две он спросил:

– Тебя грызет что-то, парень?

– Не знаю.

– Брось, я не такой тупой, как могу показаться, и вижу, что ты с утра ни слезинки не проронил. Ходишь как деревянный, а это вредно.

– Это скоро пройдет.

– Нет, не пройдет. Говори, что с тобой.

– Дай глотнуть, дядя Эмброуз, – попросил я. Он так и держал в руке бутылку, которую оставил Мордатый.

– Это не выход. Пить надо, когда хочется, а не когда пытаешься от чего-то уйти. Ты убегаешь с тех пор, как узнал, ведь так? Уолли вот тоже…

– Слушай, я же не собираюсь напиваться. Один глоток.

– Зачем тебе?

– Утром я понял, что совсем не знал папу. Думал, что он пьянь никудышная, а я лучше. Он должен был это чувствовать. Мы так и не узнали друг друга. – Дядя кивнул, и я продолжил: – Я бухло это вообще не переношу. Пиво еще туда-сюда, а виски совсем нет. Я хочу выпить за него, чтобы как-то сгладить свое к нему отношение. Он, конечно, не узнает про это, и все-таки… черт, не могу объяснить.

– Ох, провалиться бы мне! – Дядя положил бутылку на койку. – У меня тут где-то стакашки были. Балаганщику положено пить из горла, но мы с тобой этот закон нарушим. В память Уолли.

Он нашел в сундуке три алюминиевых стаканчика и налил – в два много, а в третий чуть-чуть.

– За Уолли!

– За папу! – Мне обожгло глотку, но я не поперхнулся и проглотил.

– Пойду скажу нашему главному, Мори, что я уезжаю.

Сидя с кошмарным вкусом чистого виски во рту и думая, что больше никогда не увижу папу, я вдруг разревелся. Не из-за виски – от одной рюмки не может так развезти, – просто внутри вдруг разжалось что-то. Дядя, видимо, знал, что так произойдет, потому и оставил меня одного. Понимал, что в моем возрасте не хочется плакать при ком-то.

Вскоре слезы вылились, и виски все же подействовал: меня замутило.

Дядя вернулся и заметил, что глаза у меня красные.

– Теперь тебе полегчает, Эд, – произнес он. – Это давно назревало. Был натянут, как струна, теперь стал на человека похож.

– Вряд ли, – вздохнул я. – Кажется, меня сейчас вырвет. Где у вас тут сортир?

– На противоположной стороне поля, но туда и зайти-то противно. Блюй прямо здесь, ну, или выйди.

Я вышел за палатку, и меня вывернуло.

– С одной порции даже непривычные не блюют, – заметил дядя. – Ты сегодня что-нибудь ел?

– Ничего… со вчерашнего ужина.

– Ясно. Зайдем сначала в «обжорку», а оттуда двинем на станцию.

Дядя сделал заказ, убедился, что я ем, и снова вышел куда-то.

– Звонил на станцию, – сообщил он, вернувшись. – Поезд в шесть тридцать. Мадж тоже позвонил (так маму зовут), узнал последние новости. Дознание будет завтра, в похоронном бюро Хейдена на Уэллс-стрит. Он… тоже там.

– Я думал, его в морг увезли.

– Не в Чикаго, Эд. Покойника, если это не кто-то из ряда вон, везут в ближайшую похоронную контору. За счет города, но родственники могут сами оплатить расходы, если хотят.

– А если нет родственников?

– Хоронят на Поттерс-Филд. Дознание стараются провести поскорее, но могут и перенести, если необходимо.

– Мама, наверное, злится, что я… вроде бы как сбежал?

– Нет, но детектив, ведущий следствие, хотел поговорить с тобой и был недоволен, что тебя нет. Она ему сообщит, что ты скоро приедешь.

– Да ну его к черту. Что я могу сказать?

– Зря ты так, парень. Нам нужно, чтобы он был на нашей стороне.

– На нашей?

– Да. Ты ведь понимаешь, о чем я?

– Хочешь сказать, что…

– Ясное дело! Для того я и договорился с Мордатым и Мори. В этом сезоне карнавал он устраивает, Хобарт только в названии. Думаешь, я позволю, чтоб какой-нибудь сукин сын убил твоего папу и остался безнаказанным?

– Копы не сумели, а мы, по-твоему, сможем?

– Они работают по делу только определенное время, пока следы не остыли, а нам спешить некуда. Это раз. Мы с тобой Хантеры[2] – это два.

Его слова меня поразили как громом. Верно. Фамилия у нас подходящая. Мы выследим в темных переулках папиного убийцу. Дурь, конечно, но я как-то сразу в это поверил. Куда копам до нас – мы Хантеры! Хорошо, что я сам поехал к дяде, а не послал телеграмму.

– Точно. Поймаем этого гада.

Смешинки вернулись в глаза Эмброуза, но за ними таилось нечто грозное, смертельно опасное. Он больше не выглядел простым толстячком с черными усищами – такого человека всякий захочет иметь рядом в трудный момент.

– Сейчас мы с тобой на время расстанемся, – произнес дядя, когда мы сошли с поезда в Чикаго. – Ты иди домой, помирись с Мадж и жди детектива. Я тебе позвоню.

– А потом? – спросил я.

– Может, встретимся еще, если ты спать не ляжешь. Обсудим, что дальше делать. Узнай у этого детектива и у Мадж все, что сможешь.

– Ладно, но почему бы и тебе со мной не пойти?

– Чем меньше мы с Мадж будем видеться, тем лучше. По телефону она говорила нормально, но навязываться не стоит.

– Я не хочу оставаться с ней. Может, мне тоже комнату снять? Мы могли бы вообще жить вдвоем, если будем работать вместе…

– Не сейчас, Эд. Не знаю, как там дела у вас с Мадж, но тебе нужно пожить дома хотя бы до похорон. Я буду плохо выглядеть, если ты уйдешь сразу, ясно?

– Да, ты прав.

– Мадж разозлится, станет винить меня, и мы оба окажемся у нее в немилости. Когда ведешь расследование, важно сохранять хорошие отношения со всеми фигурантами, понимаешь?

– Мама ни при чем, – заметил я. – Они с папой цапались время от времени, но чтобы убить…

– Я не это имел в виду. Я тоже считаю, что она ни при чем, просто поживи дома, ладно? Чтобы у нас там был свой человек. Постарайся поладить и с ней, и с детективом, чтобы мы могли задавать им вопросы, когда те возникнут.

Мама находилась дома одна – я не стал спрашивать, куда подевалась Гарди. В незнакомом мне черном платье, заплаканная и почти без макияжа, не считая помады, слегка размазанной. И говорила она каким-то не своим голосом, как полумертвая. Я почувствовал себя чужим в собственном доме.

– Здравствуй, Эд.

– Здравствуй, мам.

Мы прошли в гостиную. Я сел у радио и стал крутить тумблеры, не включая приемника.

– Ты извини, мам, что я вот так смылся утром. Надо было остаться. – Я действительно раскаивался, хоть и рад был, что привез дядю Эмброуза.

– Ничего, Эд. Я тебя понимаю, но как ты узнал? Тебя ведь не было, когда явились копы.

– Я их встретил на лестнице и слышал, что́ они тебе говорили… но не зашел. Ты в «Элвуд пресс» сообщила?

– Да, позвонила из похоронной конторы. Мы думали, ты на работе, просили тебя позвать. Но мастер отнесся по-доброму, сказал, что ты можешь не выходить, сколько нужно. Ты как вообще, собираешься вернуться туда?

– Наверное.

– Это хорошая профессия, и… Уолли говорил, что у тебя все получается. Не бросай.

– Ладно.

– Ты ел, Эд? Приготовить тебе что-нибудь?

Другой человек, да и только. Ее сроду не волновало, хочу я есть или нет.

– Да, поел в Джейнсвилле. Дядя Эмброуз снимет номер и сообщит нам, где остановился.

– Мог бы и здесь.

Я продолжал крутить радио. Мама выглядела такой несчастной, что я старался не смотреть на нее.

– Слушай, Эд…

– Да, мама?

– Я знаю, ты не особо любишь нас с Гарди и теперь захочешь отдельно жить. Ты уже взрослый, а мы тебе неродные и все такое… но поживи еще немного тут. Со временем мы это решим. Мы с Гарди снимем себе квартирку поменьше, я работу найду… Хочу, чтобы она школу закончила, как и ты. У нас заплачено до первого сентября, а предупреждать о переезде надо за месяц. Если бы ты хоть на это время остался…

– Да, хорошо.

– Вот спасибо, выручил. Месяц-то уж как-нибудь уживемся, а, Эд?

– Разумеется.

– Сразу после похорон начну искать работу. Опять в официантки пойду. Можно будет мебель продать, она у нас оплачена полностью. Это немного, но похоронные расходы покроет.

– Продавай, если хочешь, только похороны нам профсоюз оплатит.

Она не поняла, и я объяснил. Несколько лет назад папа вышел из профсоюза, и на максимальную сумму непрерывного членства у него не хватало, но международный и местный союз все же должны были выдать нам примерно пятьсот долларов.

– Ты уверен, Эд? Мы действительно можем рассчитывать на пособие?

– Да. Международный союз печатников – надежная организация, можешь на них положиться. Может, и «Элвуд пресс» подкинет что-нибудь.

– Тогда я поеду к Хейдену.

– Зачем, мам?

– Хочу организовать Уолли достойные похороны. Лучшие, какие мы сможем себе позволить. Я думала, придется взять в долг, а отдавать из того, что за мебель выручим. Сказала Хейдену, чтобы уложился в две сотни – теперь эту сумму можно удвоить.

– Папа не захотел бы, чтобы ты все свои деньги потратила. Вам с Гарди надо как-то устраиваться, за квартиру платить и прочее. По-моему, это лишнее.

– Не хоронить же его как нищего!

– Похороны ведь послезавтра – ты успеешь и завтра все поменять, когда мы узнаем, какое получим пособие. Подожди до утра.

– Ладно. Пойду кофе сварю. Выпей чашечку, раз есть не хочешь.

– Спасибо. Помочь тебе?

– Не надо, сиди. В восемь часов придет человек из полиции, Бассет его фамилия. Спасибо, Эд, что не бросил нас. Я думала…

По щекам Мадж покатились слезы, и я сам чуть не расплакался. Чувствовал себя полным дураком из-за того, что молчу, но не знал, что сказать.

– Ну что ты, мам…

Обнять бы ее и утешить, но как? Я ни разу за десять лет такого не делал.

И она ушла в кухню, щелкнув выключателем.

Глава 3

Бассет, как и обещал, явился в восемь часов. Мама поставила третью чашку, и он сел за кухонный стол напротив меня. Ростом и сложением такой же, как я, с рыжеватыми волосами, неяркими веснушками, с усталыми глазами за стеклами черепаховых очков. Приятный, дружелюбный, совсем не похож на полицейского.

– Так что же с тобой приключилось, парень? – спросил он, и я начал рассказывать с того самого момента, когда не нашел папу в их с мамой спальне. Не сказал только, что мама спала одетая – это его не касалось. Теперь уже не важно, где она была ночью.

Бассет слушал меня молча, попивая мелкими глотками свой кофе. Зазвонил телефон, это был дядя Эмброуз: он снял номер в гостинице «Вакер», всего за несколько кварталов от нас.

– Отлично, – произнес я. – Может, придешь? Мистер Бассет, детектив, как раз здесь.

– Ладно. Как там у вас с Мадж, все в порядке?

– В полном. Приходи прямо сейчас.

Я вернулся в кухню и доложил о скором приходе дяди.

– Говоришь, он на карнавале работает?

Я кивнул.

– Он классный, мой дядя. Мистер Бассет, можно задать вам прямой вопрос?

– Валяй.

– Какие у пол… у вас шансы найти преступника? Не очень хорошие, правда?

– Да, – признался Бассет. – Зацепиться особо не за что. Такой парень сильно рискует в самый момент преступления. Мимо может проехать патрульная машина и осветить переулок фарами. Может пройти пеший патрульный. Жертва может оказать сопротивление. Но когда дело уже сделано, ему остается только помалкивать; возможность поимки составляет один шанс на тысячу, а то и на десять тысяч.

– Что же это за шанс… в нашем случае? – Я избегал слов «отец» и «убийство».

– Ну, мало ли. Например, он часы снял с покойного. Если разослать по ломбардам их серийный номер, они могут где-нибудь всплыть.

– При папе часов не было, – сообщил я. – Он отдал их в починку.

– Есть и другие способы. Посетитель в баре замечает, что человек при деньгах, и выходит следом за ним. Нам могут описать этого субъекта или просто сообщить, кто он такой.

– А вам уже известно, где папа находился прошлой ночью?

– Сначала на Кларк-стрит. Зашел там по крайней мере в два бара и в каждом выпил всего пару пива. Нашли мы и последний его кабак – надо полагать, что последний. Западнее Чикаго-авеню, по ту сторону Орлеан-стрит. Там он тоже был один, и никто вслед за ним из бара не вышел.

– Откуда вы знаете, что это бар был последний? – спросил я.

– Там он взял несколько бутылок пива навынос. Было это около часа ночи, а нашли его в два. Шел он явно домой, и пару питейных заведений между тем баром и местом его гибели мы досконально проверили. Теоретически он мог бы туда зайти, но поскольку уже запасся…

– Где же… его нашли?

– В переулке между Орлеан-стрит и Франклин-стрит, в двух с половиной кварталах к югу от Чикаго-авеню.

– Между Гурон и Эри?

Бассет кивнул.

– Значит, он вышел на Орлеан-стрит и решил срезать на Франклин-стрит. Господи, чего его понесло в переулок в нашем районе?

– Тут возможны два варианта. Первый: между девятью и часом он влил в себя приличное количество пива. Понятно, что по дороге домой ему понадобилось завернуть в какое-нибудь безлюдное место.

– А второй вариант?

– Что он вообще не сворачивал в переулок. Шел себе по Франклин-стрит на юг, а грабитель или грабители затащили его туда и пристукнули. В это время там практически никого не встретишь. На Франклин-стрит под надземкой людей часто грабят.

Этот Бассет, хоть и не похожий на детектива, дело свое знал. Все, что он говорил, звучало правдоподобно, и шанс поймать преступника был, как он сразу сказал, примерно один на тысячу. Пожалуй, в подобных делах он смыслил побольше, чем дядя Эмброуз. Вон как ловко отследил папин маршрут, а в нашем районе это не так-то просто. На Кларк-стрит и Чикаго-авеню копов не любят даже законопослушные граждане.

Мама сама открыла дверь дяде, когда он пришел. Они поговорили немного в прихожей; слов я не разобрал, но потом она вполне дружелюбно налила ему кофе.

Дядя с Бассетом обменялись рукопожатием и, похоже, прониклись друг к другу симпатией. Детектив не спросил Эмброуза напрямую, был ли я в Джейнсвилле – поинтересовался только, каким поездом я приехал, и уточнил еще несколько мелочей, чтобы проверить, правду ли я ему говорил.

Я снова подумал, что он башковитый, и удостоверился в этом, когда дядя стал сам задавать вопросы.

– Спросите парня, – сразу ответил Бассет. – Я все ему изложил и могу лишь пожелать вам удачи в вашем собственном расследовании.

Дядя, слегка подняв брови, посмотрел на меня. Я покачал головой, давая понять, что не сболтнул ничего такого – ушлый коп сам все вычислил.

Явилась Гарди, которую мама послала в кино – там она, видимо, и была, иначе не пришла бы домой так рано. Ее познакомили с дядей Эмброузом. Он погладил ее по головке, как маленькую. Гарди это не понравилось, и она удалилась в свою комнату, а дядя многозначительно усмехнулся.

Мама принялась заваривать свежий кофе, но Эмброуз произнес:

– Давайте лучше выпьем. Что скажете, Бассет?

– Почему нет, я сейчас не на службе.

– Вот и ступайте вдвоем, – промолвила мама, но я заявил, что тоже не прочь попить «Севен-ап» или колы. Она не стала спорить, и я пошел с ними.

Мы отправились в одно заведение на Гранд-авеню. Бассет пояснил, что там тихо и можно поговорить, и мы действительно оказались чуть ли не единственными клиентами. Заняли кабинку, заказали два пива и кока-колу. Бассет пошел позвонить, а я сказал дяде, что коп мне понравился.

– Неглупый, – согласился дядя Эм. – Не совсем честный и не совсем прохвост.

– Откуда ты знаешь, что он не совсем честный? – Я не был наивным и знал, что копы бывают продажными, просто интересовался, как дядя это определил.

– Посмотрел на него и понял. Я на карнавале судьбу предсказывал – надувательство, конечно, но людей распознавать учишься.

– Ломброзо утверждает, что…

– Пошел он, твой Ломброзо! Дело не в лицах, это с закрытыми глазами чувствовать надо. Сам не знаю, как получается, но нашего рыжего копа можно купить на корню.

Он достал бумажник и под столом, чтобы посетители у стойки не видели, извлек оттуда купюру – сто баксов, как я успел разглядеть. Мне стало немного не по себе. Я не понимал, зачем вообще нужно подкупать Бассета, и боялся, что дядя ошибся в нем. Как бы неприятностей на свою голову не нажить.

– Слушайте, Бассет, – произнес Эмброуз, когда тот вернулся и сел за столик. – Я знаю, что дело дохлое, но Уолли был моим братом, и я хочу, чтобы его убийцу поджарили.

– Сделаем, что сможем, – заявил детектив.

– Знаю, что сделаете, но долго вам это расследовать не дадут, так? Я хочу вам помочь и знаю хороший способ. Пара баксов там и сям заставляют петь тех, кто просто так нипочем не споет – ну, вы меня понимаете.

– Что ж, иногда это действительно помогает.

Дядя протянул руку со спрятанной в ладони бумажкой:

– Тогда положите это в карман и примените для пользы дела. Без протокола.

Бассет взял банкноту, взглянул на нее под столом и спрятал в карман, молча и не меняясь в лице.

Они заказали еще по пиву, пока я допивал свою колу.

– Я рассказал парню чистую правду, – проговорил Бассет. – Больше мы ни черта не знаем. Два захода на Кларк-стрит, примерно на полчаса каждый раз, и последняя остановка на Гранд-авеню, где он прихватил бутылки с собой. Десять против одного, что последняя. Выяснить что-то только там можно, но пока нам не удалось.

– А остальное время? – спросил дядя.

– Пьющие бывают двух видов. Первые накачиваются в одном месте, вторые перемещаются. Уоллис Хантер был из бродячих. Вчера вечером он путешествовал четыре часа и в каждом из трех мест, где мы сумели его засечь, сидел примерно тридцать минут, как раз на два-три пива хватит. Если вывести среднее и прибавить сколько-то на ходьбу, заходил он в шесть или семь баров.

– Он только пиво пил?

– В основном. Один бармен не вспомнил, что он заказывал, а на Чикаго-авеню Уоллис Хантер к последнему пиву взял еще виски и четыре бутылки. Это в баре «У Кауфмана», хозяин сам за стойкой стоял. Говорит, Уоллис уже прилично набрался, но не так чтобы до потери сознания, на ногах стойко держался.

– А он кто, этот Кауфман?

– Да никто, в общем, мы, во всяком случае, о нем ничего не знаем. Я спрашивал сотрудников в участке на Чикаго-авеню, и они тоже утверждают, что он чист.

– Ты с ним говорил?

– Ну, душ ему принять не мешало бы, а так все в порядке. Опознал твоего брата по фотографии, когда я его малость тряхнул. Тактика известная: мы, мол, знаем, что он у вас был, и хотим только знать, когда он ушел. Сначала Кауфман заявил, что не видел такого, ну я ему и прокрутил что положено. Уже доказано, говорю, что он находился здесь, скажите, в какое время он отсюда ушел. Тут мой красавец достал очки и раскололся.

– До конца?

– Думаю, да. Завтра сам сможешь поглядеть на него, он будет выступать на дознании.

– Кстати, – сказал мне дядя, – на дознании мы с тобой незнакомы. Я сяду сзади и притворюсь посторонним – сообщить мне нечего.

Глаза Бассета на мгновение оживились, и он спросил:

– Сам хочешь попробовать?

– Возможно, – ответил дядя.

Я ничего не понял, как и с Мордатым, у которого прикрыли шарманку. Ну, это, положим, карнавальный жаргон, а тут слова знакомые, а все равно непонятно.

– Одну версию можно исключить сразу, – продолжил Бассет. – Страховки у него нет.

– Мама ни при чем, – запротестовал я. Бассет мне уже меньше нравился.

– Парень прав, – заметил дядя. – Мадж, она… не стала бы убивать Уолли.

– Кто их разберет, этих женщин. У меня были случаи…

– Говорю тебе, это не Мадж. Пырнуть дома кухонным ножом – одно дело, но бить по башке в переулке… Чем его, кстати, дубинкой?

– Чем-то потяжелее.

– То есть?

– Любым предметом без острых краев. Обрезком трубы, пустой бутылкой, да мало ли.

В газетах написали бы «тупой тяжелый предмет».

По полу короткими перебежками двигался черный таракан. Пробежит десять дюймов, остановится и бежит дальше. Один из посетителей у стойки вознамерился прикончить его. На первый раз таракану повезло смыться, а потом послышался смачный хруст.

– Пойду-ка я домой, – произнес Бассет. – Звонил жене, она приболела. Ничего серьезного, но нужно лекарство купить. Увидимся на дознании.

– Ладно. Там поговорить не удастся, может, снова здесь встретимся?

– Договорились. Ну, пока.

Сто баксов – большие деньги, подумал я. Хорошо, что у меня не такая работа, чтобы взятки брать за нее. Бассет, правда, ничего плохого не делает, просто делится с нами своей информацией. Но брать за это деньги… Допустим, жена у него болеет, но дядя ведь не знал об этом, когда предлагал ему сотню. Догадывался только, что Бассет возьмет.

– Хорошее вложение, – произнес дядя.

– Да, но откуда ты знаешь, что он будет честно играть? Возьмет твою сотню, а взамен шиш. Деньги-то немалые.

– Когда и никель деньги, когда и сто баксов мелочь. Надеюсь, мы потратили их с пользой. А не пройтись ли нам по тем заведениям, где был Уолли? Хочу кое-что прояснить. Ты как?

– Конечно. Спать я все равно не смогу, да и рано еще, одиннадцать часов.

Дядя смерил меня внимательным взглядом:

– На двадцать один год ты вроде бы тянешь. Если кто спросит, скажешь – я твой отец. Удостоверения у нас на одну фамилию, но показывать их не хотелось бы.

– Не желаешь, чтобы там знали, кто мы такие?

– Вот именно. Заказывать будем пиво. Я пью быстро, ты понемногу, потом меняемся стаканами, понял?

– Пиво я могу пить. Мне уже восемнадцать лет, черт побери.

– Вот и пей понемногу, а затем меняйся со мной стаканами.

Я не стал спорить, тем более что дядя был прав.

Мы перешли с Гранд-авеню на Кларк-стрит.

– Отец как бы здесь начинал, – сказал я. – С Уэллс на Онтарио, а после на север.

Мне казалось, будто я вижу, как он идет. Глупость полная, я ведь знал, что отец лежит на столе у Хейдена. Из него выцедили всю кровь и накачали бальзамирующим раствором – в такую жару иначе нельзя.

Это уже не папа. При жизни он не переносил холода, а против жары не возражал.

– «Пивная бочка» и «Холодок» – так, кажется? – спросил дядя.

– Не помню.

– Как же ты так?

– Засмотрелся на таракана.

Мы шли, читая вывески. На Северной Кларк-стрит от Луп[3] до Дурдом-сквер приходится по три-четыре кабака на квартал – Бродвей для бедных.

«Холодок» располагался сразу за Гурон-стрит. Грек за стойкой едва взглянул на меня. Посетителей было мало, женщин ни одной, за столиком спал пьяный. Мы взяли по пиву, и дядя, как договорились, допил мое.

В «Пивной бочке» повторилось то же самое. Там было просторнее, побольше клиентов, два бармена, трое спящих.

Мы стояли у бара далеко от всех остальных и могли говорить свободно.

– Ты ни о чем не хочешь поспрашивать? – не выдержал я.

Дядя покачал головой.

– Что ж мы тогда здесь делаем?

– Пытаемся выяснить, что делал Уолли.

Я не понимал, как это можно выяснить, не задавая вопросов.

– Сейчас покажу, – сказал дядя, когда мы вышли. Мы вернулись немного назад и заглянули в третий бар.

– Ясно, – сразу же сказал я.

В баре играла музыка, если можно ее так назвать, и женщин было полно. В основном пьяные, средних лет, но и молодые встречались. Проститутки, наверное, среди них тоже были, но не так много. Обыкновенные женщины. Мы снова взяли два пива. Я был рад, что папа не заходил в такие места. Его только выпивка интересовала.

Вскоре мы двинулись по западной стороне улицы и на Чикаго-авеню повернули за угол. Миновали полицейский участок, пересекли Ла-Саль и Уэллс. Папа, проходя здесь примерно в половине первого, мог бы свернуть на юг.

Он находился тут прошлой ночью. Примерно в это же время, возможно, по той же стороне, что и мы.

Мы прошли под эстакадой надземки на Франклин-стрит. Над головой прогрохотал поезд – ночью они почему-то сильнее шумят. В нашей квартире на Уэллс, в квартале отсюда, их очень хорошо слышно по ночам или рано утром, если не спишь.

На углу Орлеан-стрит мы увидели рекламу пива «Топаз». Это, видимо, и было заведение Кауфмана, других баров поблизости не имелось.

Последняя папина остановка.

– Мы разве туда не пойдем? – спросил я.

Дядя покачал головой. Я не стал выяснять, почему, и мы молча постояли там минут пять.

– Ну что, парень? – произнес он.

– Ничего.

И мы двинулись на юг, к тому самому переулку.

Глава 4

Переулок как переулок. Без тротуаров, красным кирпичом вымощен. На одной стороне парковка, на противоположной – кондитерская фабрика с большой грузовой платформой. Около нас горит мелкого калибра фонарь, под эстакадой у Франклин-стрит такой же. Не сказать чтобы очень темно, с Орлеан-стрит все просматривается насквозь. Будь там кто-нибудь, мы бы его разглядели.

Дальше, на середине переулка, жилые дома, выходящие фасадами на Гурон-стрит или Эри-стрит. У тех, что на Эри, к задним дверям квартир примыкают деревянные веранды и лестницы, у гуронских стены ровные.

– За ним определенно шли следом, – сказал дядя Эмброуз. – Он бы заметил, если бы кто-нибудь подкарауливал его в переулке.

– А если они сидели там, наверху? – Я показал на веранды. – Видят, что человек выпил, шатается, пропускают его вперед, спускаются, догоняют и…

– Вряд ли. Если на веранде сидели, значит, живут здесь. Кто же станет творить такое у собственной задней двери? Да и сомнительно, чтобы Уолли шатался. Бармен говорит, он не настолько хорош был – хотя бармены и приврать могут, неприятности им ни к чему.

– Но так все-таки могло быть? – настаивал я.

– Мы проверим. Пообщаемся со всеми, кто тут живет. Ничего не упустим, если хоть малая вероятность есть.

Мы прошли по переулку к кирпичным трехэтажкам, выходящим на Франклин-стрит: на первых этажах магазины, выше – квартиры.

– Стекло от пивных бутылок, – наклонившись, сказал дядя. – Вот где это случилось.

Мне чуть дурно не стало. Вот где это случилось… Прямо там, где я сейчас стою. Не желая об этом думать, я тоже стал смотреть, что́ валяется на земле. Точно, стекло. Янтарного цвета. От двух-трех бутылок, не менее. Раньше осколки, конечно, лежали кучно, но ведь тут люди ходили, грузовики ездили.

– Сохранился кусочек этикетки, – произнес дядя. – Надо посмотреть, продают ли эту марку в баре «У Кауфмана».

Я взял осколок и шагнул к фонарю.

– «Топаз». Папа такое постоянно домой таскал. Кауфман тоже его рекламирует, но у нас здесь это самый расхожий сорт.

Мы постояли, глядя в оба конца Франклин-стрит. Прямо над нами прокатился состав. Длинный, на Норт-Шор скорее всего. Грохот, как при обвале – за ним даже револьверных выстрелов не услышишь, что уж говорить о разбитом стекле. Вот почему это, наверное, произошло здесь, а не в середине переулка, где гораздо темнее. Когда убийца подкрался к папе, наверху прошел поезд. Зови не зови на помощь, никто не услышит.

В одном из магазинов продавали сантехнику, второй, похоже, давно пустовал: окна заросли грязью.

– Ну вот, Эд… – промолвил дядя.

– Понятно. Это все, что мы пока можем сделать.

Мы прошли по Франклин-стрит до Эри-стрит и наискосок на Уэллс.

– Я только сейчас сообразил, что проголодался как волк, – сказал дядя Эм. – Не ел ничего с полудня, а ты с двух часов. Пойдем на Кларк-стрит, перекусим.

Мы зашли в кафе, где барбекю подавали круглые сутки. Мне не хотелось есть, но сандвич со свининой, картофель фри и капустный салат я умял только так, и мы заказали по второй порции.

– К чему ты стремишься, Эд? – поинтересовался дядя.

– В смысле?

– Что намерен делать в ближайшие пятьдесят лет с хвостиком?

Я немного растерялся, хотя ответ знал назубок:

– Ничего особенного. Я учусь на печатника. Выучусь – буду работать на линотипе или вручную набирать. Наборщик – хорошая профессия.

– Собираешься остаться в Чикаго?

– Не думал пока об этом. В ближайшее время, да. Пройду обучение, стану практикантом и смогу работать где захочу.

– Иметь профессию – дело хорошее, но не позволяй ей иметь тебя. Это как с… Тьфу ты, я же не голландский дядюшка, чтобы мораль племяннику читать.

Он хотел сказать «с женщинами», но промолчал. Не считал меня, значит, полным кретином.

– А во сне ты что видишь? – серьезно спросил он.

– Судьбу мне хочешь предсказать или психоанализ проводишь?

– Не вижу разницы.

– Этим утром мне снилось, что я хочу достать тромбон из магазинной витрины, прямо через стекло. Так и не достал, между прочим. Увидел, как Гарди скачет через веревочку, и проснулся. Теперь ты знаешь обо мне все.

– Дело нехитрое, Эд – две утки одним выстрелом, – усмехнулся он. – Опасайся одной из них. Ты понимаешь, о чем я?

– Кажется, понимаю.

– Чистая отрава, парень, такая же, как и Мадж… ладно, не будем. А тромбон? Ты что, играешь на нем?

– Хотел раньше научиться, чтобы в оркестре играть. Взял в школе инструмент, но соседи крик подняли, больно уж он шумный. Мама тоже не одобряла.

Парень за стойкой выдал нам заказ. Я уже наелся, и сандвич показался мне чересчур большим. Я съел немного картофеля и обильно полил его кетчупом. Прямо как кровь. В переулке, может, ее и не было – человека можно убить, и не пролив крови, но мне упорно представлялась папина разбитая голова и пятно на кирпиче, теперь стершееся или смытое. Его ведь смыли бы? А, черт. Может, его вообще не было, но сандвич мне вконец опротивел. Я зажмурился и стал думать о первом, что мне пришло в голову. Это оказалась дурацкая считалка: «Раз, два, три, О’Лири, четыре, пять, шесть, О’Лири, семь, восемь…»

Тошноту я поборол, но на сандвич уже не смотрел.

– Мне, наверно, пора, – произнес я. – Вдруг мама не ложится и ждет меня? Мы ведь не сказали ей, что задержимся. Уже второй час.

– Так поздно? Надеюсь, что не ждет все-таки. Чеши скорее домой.

Он уже доедал, я сказал, что не хочу больше. Мы вышли вместе, и дядя направился к себе в «Вакер», а я домой на Уэллс-стрит.

Мама оставила свет в коридоре, но дожидаться меня не стала, и в ее спальне было темно. Вот и хорошо: мне не хотелось оправдываться и слушать, как она будет ругать дядю Эмброуза.

Я лег и заснул, как только закрыл глаза.

Проснувшись, я сразу понял, что в комнате что-то не так. А, вот оно что: будильник не тикает. Я забыл завести его. Мне вообще-то было безразлично, сколько времени, но я все-таки вышел и посмотрел на кухонные часы. Одна минута восьмого, и с утра опять жарко.

Смешно. Проснулся в свое обычное время даже без будильника.

Никто еще не вставал. Я быстренько проскочил мимо комнаты Гарди, которая опять спала с открытой дверью и без пижамной куртки. Завел будильник и снова лег, намереваясь поспать еще пару часиков, но ничего у меня не получилось.

В квартире было очень тихо, да и на улице тоже, не считая поездов надземки на Франклин-стрит и вовсю тикающего будильника.

Сегодня папу не надо будить. Никогда уже не понадобится.

Я встал, оделся, постоял в дверях спальни Гарди. Ей хочется, чтобы я на нее смотрел, я хочу того же, так почему бы и нет? Потому что нельзя пользоваться девчоночьей глупостью для вытеснения мысли, что мне никогда больше не придется будить отца по утрам. Я устыдился и прошел дальше, в кухню.

Сварил себе кофе и стал размышлять. Дядя Эмброуз наверняка еще спит – на своей работе он привык поздно ложиться и поздно вставать. С расследованием придется подождать: на очереди дознание и похороны. Да и глупо как-то это выглядело при дневном свете: усатый толстяк и сопливый парень возомнили, будто только они способны найти убийцу.

Я думал о рыжем детективе с усталыми глазами, которого мы купили за сотню баксов. То есть дядя полагает, что купили, и, в общем, прав, раз Бассет взял деньги.

Гарди пришлепала в кухню босиком и в полном пижамном комплекте. Ногти на ногах она накрасила лаком.

– Привет, Эдди. Нальешь кофейку? – И потянулась, как котенок, хорошо еще, коготки пока втянуты. Я налил. – Сегодня дознание! – Радостное предвкушение в голосе – тем же тоном она могла бы объявить «сегодня футбол».

– Не знаю, вызовут ли меня как свидетеля, – произнес я.

– Нет, Эдди, вряд ли. Только нас с мамой.

– Почему?

– Как опознавших тело. Я первая это сделала: мама у Хейдена чуть в обморок не упала, ну они и попросили меня. Потом, когда ей стало лучше, она тоже захотела взглянуть, и детектив, мистер Бассет, позволил.

– Как они вообще узнали, кто он такой? При нем ведь не было документов, когда его нашли ночью.

– Бобби Рейнхарт узнал его.

– Какой еще Бобби?

– Он работает у мистера Хейдена, обучается похоронному делу. Мы с ним гуляли несколько раз, он знает папу в лицо. Пришел в семь утра на работу, увидел… ну, это… покойника и сразу сказал, кто он.

– А, этот.

Я вспомнил его. Смазливый такой, лет шестнадцати-семнадцати. В школу всегда являлся набриолиненный и при полном параде, воображал, будто все девчонки от него без ума. Мне стало противно из-за того, что Бобби трогал папино тело.

Мы допили кофе, Гарди помыла чашки и пошла одеваться. Услышав, что мама тоже встает, я направился в гостиную, взял какой-то журнал. На улице начался мелкий дождик.

Журнал оказался детективный. Я стал читать про богача, найденного мертвым в гостиничном номере. На шее желтый шелковый шнурок, но вообще-то человека отравили. Подозреваемых полно, и у всех есть мотив. Секретарша, к которой он приставал; ожидающий наследства племянник, должник-рэкетир, жених секретарши. В третьей главе решили, что это рэкетир, но тут его самого убили. Такой же шнурок на шее, но задушили не этим шнурком.

Я перестал читать. Ерунда, в жизни так не бывает. В жизни бывает так, как у нас. Мне почему-то вспомнилось, как папа водил меня в аквариум. Моя мать была еще жива, но не пошла с нами. Мы с папой хохотали, глядя на рыб – удивленные такие, с открытыми ртами. Папа часто тогда смеялся.

Гарди сказала маме, что пойдет к подружке и вернется к двенадцати часам. Дождь моросил все утро.

Надо было дождаться, когда оно начнется, это дознание. Объявления не вывешивали, но слух, очевидно, прошел, и у Хейдена собралось человек сорок, все сидячие места заняли. Дядя Эмброуз сидел в заднем ряду. Он подмигнул мне и сделал вид, что мы незнакомы. Я тоже сел подальше, отдельно от мамы и Гарди. Впереди за столом суетился человечек в золотых очках, дежурный заместитель коронера Уилер, как я позднее узнал. Он потел, нервничал и тоже явно хотел поскорее начать и поскорее закончить.

В зале присутствовали копы, включая Бассета, и какой-то тип с длинным тонким носом, смахивающий на шулера. Шестеро присяжных расположились сбоку.

Коронер стукнул наконец молоточком. Все притихли. Есть ли у кого-либо возражения против присяжных, спросил он. Возражений не было. Тогда он стал спрашивать их самих, знали ли они человека по имени Уоллис Хантер, известны ли им обстоятельства его смерти, обсуждали ли они их с кем-либо и нет ли причины, по которой они не смогут вынести честный и беспристрастный вердикт на основе показаний, которые здесь услышат. Все ответили отрицательно.

Тогда он повел их в мертвецкую показать им тело, и они принесли присягу.

Как в плохом кино, в общем.

Покончив с формальностями, коронер спросил, присутствуют ли здесь члены семьи покойного. Мама встала, вышла вперед, подняла правую руку и пробормотала что-то вслед за ним.

Имя, адрес, род занятий, степень родства с покойным. Опознала ли она его как своего мужа? Да.

Дальше начались вопросы про папу: род занятий, место работы, давно ли проживал по этому адресу…

– Когда вы в последний раз видели своего мужа живым, миссис Хантер?

– В среду вечером, около девяти часов. Когда он выходил из дому.

– Он сообщил вам, куда идет?

– Нет. Сказал только, что пойдет выпить пива. Я предположила, что на Кларк-стрит.

– Он часто уходил один с такой целью?

– Да.

– Как часто?

– Один-два раза в неделю.

– В какое время возвращался обычно?

– Около полуночи. Иногда позднее, в час или два.

– Сколько при нем было денег вечером в среду?

– Долларов двадцать-тридцать. В среду у них получка.

– Точнее сказать не можете?

– Нет. Он дал мне двадцать пять долларов на хозяйство, а остальное себе оставил. За квартиру, за газ, за свет и все прочее он платил сам.

– Были ли у него враги, миссис Хантер?

– Ни одного.

– Подумайте хорошенько. Были ли у кого-нибудь причины ненавидеть его?

– Нет, никого такого не знаю.

– Была ли его смерть кому-то выгодна в финансовом отношении?

– Как это?

– Владел ли он крупными денежными средствами? Ценными бумагами?

– Нет.

– Не оформлял ли он страховой полис?

– Нет. Он предлагал, а я ответила, что те же взносы лучше в банк положить… мы, правда, так и не собрались.

– Как долго вы ждали мужа в ночь со среды на четверг, миссис Хантер?

– Некоторое время. Поняла, что он задерживается, и легла спать.

– Мог ли ваш муж после потребления алкоголя пойти домой… ну, скажем, не совсем безопасным путем?

– Боюсь, что да. Его уже дважды останавливали, последний раз год назад.

– Он не оказывал сопротивления? Не получал повреждений?

– Нет, его просто грабили.

Я навострил уши, слыша об этом впервые. Вот оно что… Теперь ясно. Год назад папа сказал мне, что потерял бумажник, но не стал уточнять, как именно. Пришлось ему оформлять заново страховое свидетельство и профсоюзный билет.

Уиллер спросил полицейских, есть ли вопросы у них. Вопросов не возникло, и он разрешил маме вернуться на свое место.

– Мисс Хильдегард Хантер, я вижу, тоже опознала покойного. Она присутствует в зале?

Гарди уселась на место свидетеля, положив ногу на ногу – короткую юбку даже поддергивать не понадобилось. Ее спросили только насчет опознания, и она вернулась к маме, разочарованная.

Затем вызвали патрульного полицейского, обнаружившего тело вместе с напарником. Проезжая в два часа ночи под эстакадой на Франклин-стрит, они осветили переулок фарами и увидели, что там лежит человек.

– Он был мертв, когда вы к нему подошли?

– Да. Около часа примерно.

– Вы проверили его документы?

– Да, но его ограбили, и ни бумажника, ни часов на нем не было. В кармане осталось шестьдесят пять центов мелочью.

– Там было достаточно темно, чтобы случайные прохожие его не заметили?

– На Франклин-стрит в дальнем конце переулка есть фонарь, однако он не горел. Мы заявили об этом, и нам обещали вкрутить новую лампу.

– Вы обнаружили какие-либо следы борьбы?

– Только ссадины на лице, скорее всего от падения. Он упал лицом вниз.

– Этого вы не можете знать, – резко заметил коронер. – Он лежал лицом вниз, когда вы его нашли?

– Да. Рядом валялись несколько разбитых пивных бутылок, и на одежде умершего имелось пахнущее пивом пятно. Вероятно, он нес с собой… опять умозаключение? Ладно. Вокруг него были осколки от пивных бутылок и разлитая жидкость, предположительно пиво.

– Покойный был в шляпе?

– Твердая соломенная шляпа, называемая обычно матросской, также лежала рядом. Без вмятин – она никак не могла быть на умершем, когда ему нанесли удар. Это и положение тела позволяет предположить, что его ударили сзади. Грабитель сбил шляпу одной рукой и ударил жертву орудием типа дубинки. Спереди шляпу без ведома потерпевшего сбить нельзя, поэтому…

– Прошу вас придерживаться фактов, мистер Горват.

– Хорошо… а о чем вы спрашивали?

– Был ли покойный в шляпе.

– Нет. Шляпа лежала рядом.

– Благодарю, мистер Горват, больше вопросов нет.

Значит, насчет фонаря мы с дядей ошиблись. Позапрошлой ночью он не горел, и в конце переулка было темно.

– Присутствует ли здесь мистер Кауфман? – спросил коронер, заглянув в свои записи.

Вперед вышел коренастый мужчина в толстых очках, назвавшийся Джорджем Кауфманом, владельцем питейного заведения «У Кауфмана» на Чикаго-авеню.

Да, покойный Уоллис Хантер находился в его заведении в ночь со среды на четверг. Пробыл там примерно полчаса и ушел, сказав, что идет домой. В баре выпил одну порцию виски и два-три пива. Возможно, три-четыре, признал мистер Кауфман, но не более.

– Он пришел один?

– Да. И ушел один.

– Сказал, что идет домой?

– Да. Точных слов не помню, но смысл был такой. Он взял с собой четыре бутылки пива.

– Вы знали его? Он бывал у вас раньше?

– Случалось. Я его знал в лицо, но фамилию услышал, лишь когда мне показали его фотографию.

– Сколько еще посетителей было в то время в баре?

– Когда он пришел, двое. Они уже собирались уходить. Больше никого не было.

– Значит, мистер Хантер был единственным посетителем?

– Бо́льшую часть времени – да. Вечер был тихий, и я закрыл заведение рано, вскоре после его ухода.

– Как скоро?

– Я сразу начал прибираться и закрыл бар через двадцать-тридцать минут.

– Вы видели, сколько у него было денег?

– Он разменял пятерку, но к нему в бумажник я не заглядывал.

– Знаете ли вы двух мужчин, ушедших из бара после прихода мистера Хантера?

– Один из них еврей, у него гастроном на Уэллс-стрит. Другой всегда с ним приходит.

– Покойный, по вашей оценке, был сильно пьян?

– Выпивши, но не сказать чтобы сильно.

– Шел прямо?

– Вполне, только говорил не совсем связно. В пристойном был виде.

– Благодарю вас, мистер Кауфман, это все.

Привели к присяге судмедэксперта – того самого, которого я принял за шулера. Звали его доктор Уильям Гертел, его кабинет находился на Уобаш, проживал на Дивижн-стрит. Да, он осмотрел тело покойного. Смерть наступила от удара по голове тупым тяжелым предметом, видимо, сзади.

– В какое время вы произвели осмотр?

– В два сорок пять.

– Сколько времени прошло с момента его смерти, по вашему мнению?

– Один-два часа.

На выходе кто-то робко тронул меня за плечо. Я оглянулся и сказал:

– Привет, Банни.

Он смахивал на испуганного кролика еще больше обычного. Мы отошли в сторону, чтобы не мешать другим.

– Слушай, Эд… Могу я чем-нибудь помочь?

– Вроде бы нет, Банни. Спасибо.

– Как Мадж?

– Не очень.

– Если что понадобится, Эд, скажи сразу. У меня есть немного в банке…

– Спасибо, Банни, мы справимся.

Хорошо, что он спросил меня, а не маму. Она бы точно у него заняла, а мне потом отдавать. Как-нибудь обойдемся. Без отдачи у Банни нельзя брать: он мечтает о собственной типографии, копит на нее. Начальный капитал для этого требуется солидный.

– Мне зайти к вам, Эд? Мадж хотела бы?

– Да, конечно. Из папиных друзей только ты ей и нравишься. Заходи, когда хочешь.

– Может, на той неделе. В свой выходной вечер, в среду. Хороший человек был твой папа, Эд.

Я простился с ним и отправился домой.

Глава 5

– Хочешь в гангстера поиграть, Эд? – спросил дядя по телефону.

– Как это?

– Скоро увидишь.

– У меня и пистолета-то нет.

– Он тебе ни к чему. Твоя задача – пугнуть кой-кого как следует.

– Самому бы не напугаться.

– Бойся сколько влезет, это нам только на пользу. Я тебе дам нужные указания.

– Ты серьезно?

– Да.

– А когда?

– Послезавтра. Сначала похороним Уолли.

– Да. Ясно.

Во что, интересно, я впутываюсь? Я включил радио в гостиной и выключил – там передавали что-то про гангстеров. Ну а что? Чем я не крутой парень? Я догадывался, что́ Эмброуз задумал, и уже начинал бояться.

Был вечер пятницы. Мама пошла в похоронное бюро отдать последние распоряжения, а Гарди – не знаю куда, наверное, в кино.

Дождь все еще моросил и закончился только утром.

Жара уже набирала силу, несмотря на сырость и легкий туман. Лучший костюм, надетый на похороны, липнул ко мне, как клеем намазанный, и я пока снял пиджак. Гангстер… Спятил, что ли, мой дядюшка? Ладно, я тоже не сильно нормальный. Обещал – сделаю.

Услышав, что мама встала, я вышел на улицу. Постоял немного около конторы, вошел внутрь. Мистер Хейден, без пиджака, просматривал какие-то бумаги у себя в кабинете.

– Здравствуй, – произнес он, отложив сигару. – Эд Хантер, не так ли?

– Да. Просто хотел узнать, не нужно ли что-нибудь.

– Нет, мальчик мой. Все готово.

– Я маму не спрашивал… вы знаете, кто гроб нести будет?

– Да. Сотрудники с его работы. Вот список.

Я посмотрел. Мастер Джейк Лэнси, трое линотипистов, двое ручных наборщиков. Я как-то не думал о типографских, не сообразил, что они тоже придут.

– Похороны состоятся в два часа, – сообщил Хейден. – Все в полном порядке. У нас и органист будет.

– Он любил органную музыку, – кивнул я.

– Знаешь, парень… иногда родные предпочитают проститься с покойным наедине, не в общей толпе. Ты ведь тоже хотел бы?

Он отвел меня в комнату рядом с одним из залов – не с тем, где было дознание, – и там стоял гроб. Красивый, обитый серым плюшем с хромовыми накладками. Хейден поднял переднюю половину крышки и молча ушел.

Я постоял, посмотрел на папу, вернул крышку на место. Побродил по Луп, по Южной Стейт-стрит, свернул назад. На Луп много цветочных магазинов – что ж я про цветы не узнал? У меня еще осталось кое-что от получки. Я зашел в одну лавку и спросил, могут ли они прямо сейчас послать красные розы по такому-то адресу. Они ответили, что могут. Потом я зашел выпить кофе и около одиннадцати часов был дома.

Открыв дверь, я сразу понял, что дело плохо. В квартире разило виски, как субботним вечером на Западной Мэдисон-стрит. Господи, до похорон всего три часа!

Я запер входную дверь и заглянул к маме в спальню, не постучавшись. Она, в новом черном платье – вчера, наверное, купила, – сидела на краю кровати с бутылкой, качаясь из стороны в сторону. Глаза у нее остекленели и не фокусировались на мне. Из прически сбоку выбилась прядь, лицо обвисло, как у старухи.

Я приблизился и забрал у нее бутылку. Мама потянулась за ней, я ее отпихнул. Она повалилась на кровать, ругая меня и пытаясь сесть снова. Я вынул из двери комнаты ключ и запер ее снаружи. Хоть бы Гарди дома была. С мамой она управляется лучше меня. Я сбегал в кухню и вылил в раковину все, что было в бутылке.

Мама в спальне ругалась, плакала и дергала ручку, но не вопила и не барабанила в дверь. Она, к счастью, тихо себя ведет, когда напивается.

Я пошел посмотреть, здесь ли Гарди, и похолодел, услышав еще кое-что.

Окно! Мама открывала свое окно, собираясь прыгнуть в вентиляционную шахту.

Ключ в двери никак не хотел поворачиваться, но я знал, что окно она тоже просто так не откроет, там рама тугая. Я слышал, как мама рыдает, возясь с ним.

Дверь я открыл вовремя: она полезла в окно, приподнятое на фут, и застряла. Я вытащил ее, и она нацелилась мне ногтями в лицо.

Что мне оставалось? Я двинул ее в подбородок и подхватил, не дав грохнуться на пол. Вырубил напрочь.

Я весь дрожал и обливался холодным по́том в этой душной, проспиртованной комнате. Отдышался немного, заглянул к Гарди. Одиннадцать часов, а она еще дрыхнет! Я потряс ее, и она села, прикрывая руками грудь – инстинктивная скромность возобладала над не проснувшейся еще наглостью.

– Мама напилась, – произнес я, – а через три часа похороны. Вставай живо.

Кинув ей халатик или что там у нее висело на стуле, я выбежал вон. Гарди не заставила себя ждать.

– Она в спальне! – бросил я, метнулся в ванную, открутил до отказа холодный кран. Брызгаться будет, пока ванна не наполнится, ну и плевать. Гарди уже сняла с мамы туфли и снимала чулки.

– Как она ухитрилась? Ты-то куда смотрел?

– Я ушел из дому в восемь утра, тут она и сбегала за бутылкой.

Я взял маму за плечи, Гарди – за ноги. Мы взвалили ее на кровать и стащили через голову платье.

– У нее другая комбинация есть? – спросил я.

– Есть, конечно. Думаешь, мы успеем привести ее в чувство?

– Не снимай тогда эту, черт с ней. Отведем ее в ванную прямо так.

Отведем, как же. Скорее отволочем. Самое трудное было посадить маму в ванну. Мы с Гарди тоже порядком промокли, но в конце концов преуспели.

– Держи ей голову, а я сварю кофе покрепче! – распорядился я.

– Открой у нее в комнате окно, чтобы проветрилось! – откликнулась Гарди.

– Открыто уже.

Я включил чайник, набил фильтр кофейника до отказа и снова побежал в ванную. Гарди умывала маму, повязав ей голову полотенцем. Та постанывала и пыталась увернуться от холодной воды. Руки-ноги у нее покрылись мурашками.

– Приходит уже в себя, но я прямо не знаю, Эдди, как мы за три часа…

– Даже меньше. Как очухается, помоги ей вылезти и вытри ее, а я побегу в аптеку. Есть какое-то средство… не знаю, как называется.

Я переоделся в сухие брюки и рубашку. Придется идти на похороны в будничном костюме, но тут уж ничего не поделаешь.

В ванной слышался мамин голос – она бубнила что-то невнятное, но не ругалась, не истерила. Может, и успеем еще.

Я залил кипяток в кофейник, поставил его на тихий огонь и помчался в аптеку Классена. Я его знал, верил, что болтать он не станет, и потому выложил все как есть.

– Есть хорошее средство, патентованное, – произнес он.

– И что-нибудь дыхание освежить, – попросил я. – Ей ведь с людьми общаться.

Короче, мы это сделали. Привели маму в чувство.

Похороны прошли достойно. С папой я уже попрощался и воспринимал их просто как необходимую церемонию, дань уважения его праху. Я сидел по одну руку от мамы, Гарди – по другую, дядя Эмброуз с другой стороны от меня.

После службы ко мне подошел Джейк, мастер из типографии.

– Ты ведь вернешься к нам, Эд?

– Разумеется.

– Можешь не спешить с выходом. Работы сейчас не так много.

– Мне надо кое-что сделать, Джейк. Ничего, если меня пару недель не будет?

– Выходи, когда хочешь, только не передумай. Без отца, конечно, будет уже не то, но начал ты хорошо и скоро получишь хорошую специальность. Мы тебя ждем.

– Я вернусь. Обязательно.

– В шкафчике Уолли остались кое-какие вещи. Прислать их или сам зайдешь?

– Зайду. Мне еще зарплату надо получить за три дня, с понедельника по среду. И папе причитается то же самое.

– Я скажу в конторе, чтобы тебе приготовили чеки.

Дядя Эмброуз вернулся с кладбища вместе с нами.

Мы сидели молча, не зная, о чем говорить. Дядя предложил сыграть в карты, и мы сыграли, в джин-рамми – он, я и мама.

– Вечером отдыхай, – сказал он, когда я вышел проводить его, – а завтра в полдень жду тебя в своем номере.

– Ладно. А вечером точно не надо ничего делать?

– Нет. С Бассетом я и без тебя встречусь. Попрошу его выяснить, кто живет в тех квартирах, где веранды в переулок выходят. Подготовительную работу он сделает лучше нас, а если там наметится след, мы им тоже займемся.

– Тоже? Ты Кауфмана имеешь в виду?

– Его. На дознании он врал, ты заметил?

– Да, были сомнения.

– А я даже не сомневался. Бассет с ним подкачал, но мы это исправим. Значит, в полдень я тебя жду.

Около семи часов мама предложила мне сводить Гарди в кино, на Луп куда-нибудь. Ну что ж, подумал я. Может, маме одной побыть хочется. Я наблюдал за ней незаметно, пока Гарди смотрела в газете, что где показывают: напиваться снова она вроде не собиралась, да и вряд ли ей захотелось бы после утренней встряски. На похоронах никто ничего не заметил, даже дядя Эмброуз, по-моему. Все осталось между нами и аптекарем Классеном. Глаза у мамы, правда, покраснели, и лицо отекло, но все должны были подумать, будто это от слез.

Думаю, папу она любила по-настоящему.

Гарди выбрала какую-то муть, но между сеансами там играли хороший свинг, и я согласился. Фильм действительно оказался паршивый, зато духовые в оркестре – что надо. Два тромбона, оба отличные. Один солировал не хуже Джека Тигардена. В быстром темпе, может, и нет, но его низы прямо насквозь пробирали. Я бы миллиона баксов не пожалел, чтобы так научиться, будь у меня миллион.

В конце, когда они все в пляс пустились, Гарди стала притопывать. Ей хотелось еще и потанцевать где-нибудь, но я сказал «нет». Хватит и того, что в кино сходили в день похорон.

Когда мы пришли домой, мамы не было. Я полистал журнал и лег спать.

Среди ночи меня разбудили голоса – мамин, пьяный, и мужской, как будто знакомый. Мне стало любопытно; я встал и приблизился к двери, но мужчина уже ушел. Слов я не слышал, одни голоса. Они не скандалили, разговаривали спокойно.

Мама протопала к себе в спальню. Приняла она, судя по всему, хорошо, но все же меньше, чем утром. Решив, что насчет окна можно не беспокоиться, я снова лег и стал думать, чей же это был голос.

Бассета, вот чей. Рыжего копа.

Может, он думает, что это она, и подпоил ее, чтобы созналась? Мне это не нравилось, а другая возможная причина, то есть что Бассет просто ее обхаживает, нравилась еще меньше. У него жена есть, больная. А если он дело путает с удовольствием, то это вообще подло. Надо же, как я в нем ошибался! Симпатизировал ему даже после того, как он принял взятку от дяди Эмброуза.

Я долго не мог заснуть и утром проснулся со скверным вкусом во рту. На улице по-прежнему парило. Я что, каждый раз теперь в семь часов подниматься буду, даже без будильника? Пока я одевался, мне пришло в голову, что насчет Бассета я могу ошибаться. Просто он увидел пьяную маму на Кларк-стрит и проводил домой, чтобы с ней ничего не случилось.

Пока я пил кофе, в кухню явилась Гарди.

– Привет, Эдди. Не спится что-то, чего так валяться.

– Угу.

– Кофе еще остался?

– Ага.

Она пошла одеться и уселась напротив меня. Я налил Гарди кофе, она взяла рогалик из хлебницы.

– Эдди…

– Да?

– Во сколько мама явилась домой?

– Не знаю.

– Ты слышал вообще, как она пришла?

– Да слышал, слышал. Не знаю только, когда. Не посмотрел на часы.

– Но поздно? Ночью уже?

– Вероятно. Я уже спал. Она-то теперь, небось, проспит до полудня.

Гарди надкусила рогалик, измазав его губной помадой. Зачем она губы красит еще до завтрака?

– Знаешь, Эдди, что я думаю?

– Что?

– Мама слишком много пьет. Если будет продолжать в том же духе, то…

Я ждал продолжения, не совсем понимая, что мы с этим можем поделать.

– Недавно я нашла у нее в комоде виски и забрала, а она даже не хватилась. Забыла, наверное.

– Ну так вылей его, – сказал я.

– Мама еще купит. Бутылка стоит доллар и сорок пять центов.

– Ну купит, и что?

– Я хочу выпить эту бутылку.

– Ты что, сдурела? Тебе четырнадцать лет!

– В следующем месяце будет пятнадцать, Эдди. И я уже пробовала спиртное. Не напивалась, конечно, но… что, не дошло еще?

– Дошло, что ты чокнутая.

– Папа тоже сильно пил.

– Не вмешивай сюда папу. С какого перепугу тебе-то вздумалось пить? Хочешь продолжить семейную традицию?

– Не тупи, Эдди. Что, по-твоему, могло бы остановить папу?

Меня это начинало злить. Чего она прицепилась к папе? Папа лежит в земле на глубине шести футов.

– Он перестал бы, если бы ты начал! Ты у нас такой хороший. Если бы ты заявился домой пьяный или связался с плохой компанией, он, глядишь, и бросил бы пить. Он любил тебя, Эдди. Если бы он увидел, что ты идешь по его стопам…

– Оставь папу в покое. Он умер. Опоздала ты со своей гениальной идеей.

– Но мама-то жива. Тебе, может, и наплевать на нее, а мне нет. Она мне родная мать.

До меня, как до жирафа, только теперь дошло. Я смотрел на Гарди во все глаза. Это может сработать, хотя шанс не такой уж большой. Если Гарди пойдет по той же дорожке, мама, возможно, спохватится. Мужа она потеряла, но Гарди осталась, и маме, конечно, не захочется, чтобы дочь спивалась в пятнадцать лет.

Нет, какого черта! Ничего из этого не получится, но Гарди надо отдать справедливость: пара извилин в голове у нее все же есть.

– Не пойдет, – заявил я.

– Еще как пойдет.

– Нет. – Хотя ее ведь не остановишь, она все равно выполнит, что задумала. Разве что следить за ней неусыпно.

– Сейчас как раз подходящий момент, Эдди, – продолжила Гарди. – Проснется мама и увидит, что я под мухой. По-твоему, это ее обрадует?

– Всыплет она тебе по первое число, вот что.

– С какой стати, если она сама мне пример подает? И потом, мама еще ни разу меня не била.

А зря, мысленно прокомментировал я.

– Делай что хочешь, я в этом не участник. – Я старался разозлить ее, может, передумает. – Да и врешь ты все. Просто хочешь напиться пьяной и посмотреть, как это бывает.

– Все, я пошла за бутылкой. Ты, конечно, можешь отнять ее у меня и вылить, но тогда я напьюсь на Кларк-стрит. Выгляжу я старше, чем есть, а мужчины всегда готовы девушку угостить – не обязательно кока-колой, – отрезала Гарди и вышла, цокая каблуками.

Мотай-ка отсюда, Эдди, сказал я себе. Если будешь соваться, она действительно пойдет на Кларк-стрит, а после, не исключено, окажется в одном из борделей Сисеро[4]. Ей там понравится.

Я встал, но уйти не решился. Выпить я Гарди не помешаю, но придется за ней присмотреть: на определенной стадии ей захочется-таки выйти на улицу, чего допускать нельзя.

Она вернулась с бутылкой, уже открытой, и налила себе.

– Ты как, Эдди? Будешь?

– Я думал, ты пьешь для дела.

– Ну, за компанию?

– Нет уж.

Гарди засмеялась и выпила. Даже не поперхнулась – запила водичкой, и все. Налила вторую и села.

– Точно не хочешь?

– Иди ты.

Хлопнув вторую порцию, она пошла в гостиную, включила радио, отыскала какую-то музыку – неплохую для утренней программы.

– Давай потанцуем, Эдди? Когда танцуешь, быстрее действует.

– Не хочу.

– Паинька.

– А ты тронутая.

Я видел, что критический момент приближается.

Потанцевав немного одна, Гарди опять плюхнулась на стул и налила себе третий стакан.

– Не так быстро, – посоветовал я. – Загнешься еще с непривычки.

– Я ведь пробовала уже. Немного, но все-таки. – Она налила виски в другой стакан. – Ну же, Эдди, выпей со мной. Пожалуйста. Пить в одиночку нехорошо.

– Ладно… но только один раз, учти.

– За счастливую жизнь! – воскликнула Гарди.

Пришлось мне с ней чокнуться. Я только пригубил, а Гарди выпила все до дна, снова ушла в гостиную и позвала:

– Иди сюда, Эдди! И бутылку со стаканами захвати.

Я послушался. Она села на подлокотник моего кресла и попросила:

– Налей мне еще, Эдди. Это так весело!

Я налил и сделал еще глоток. Гарди опрокинула в себя четвертую порцию – эта, я видел, прошла уже не так хорошо.

– Потанцуй со мной, Эдди. Пожалуйста.

Музыка была хорошая.

– Отстань, Гарди!

Она опять закружилась в танце.

– Может, я когда-нибудь на сцене выступать буду!

– Да, у тебя здорово получается.

– Спорим, я и стриптиз могу делать. Как Джипси Роза. Смотри. – Гарди завела руки назад и стала расстегивать платье.

– Не дури, Гарди. Я твой брат, забыла?

– Никакой ты не брат. И потом, это просто танец.

Застежки не поддавались, и она приблизилась ко мне. Я схватил ее за руку:

– Слушай, Гарди, прекрати!

Но она уже почему-то оказалась у меня на коленях, тяжелая и горячая.

– Поцелуй меня, Эдди.

Я моргнуть не успел, как Гарди прижалась своими красными губами к моим. Как-то умудрившись освободиться и встать, я сказал:

– Перестань сейчас же. Ты еще ребенок. Нельзя так.

– Можно, Эдди, можно, – смеялась она. – Давай еще выпьем.

Я налил нам обоим и предложил тост:

– За маму!

– Как скажешь, Эдди.

Я поперхнулся сам, что очень позабавило Гарди.

– Налей мне еще, Эдди. Я сейчас. – Она вышла, слегка пошатываясь. Я повозился с радио, но музыки нигде больше не было, только пьесы.

– Эдди! – позвала Гарди.

Я оглянулся. Она подошла бесшумно, потому что была босая – и вообще совершенно голая.

– Говоришь, я еще ребенок?

Я выключил радио и произнес:

– Нет, Гарди, ты уже выросла, поэтому давай-ка допьем. На, держи.

Я вышел в кухню за водой и притворился, будто тоже пью.

– Ой, голова что-то…

– Дерни еще – поможет. До дна.

В бутылке осталось совсем чуть-чуть – мы наливали помногу.

Гарди снова пустилась в пляс и споткнулась. Я подхватил ее и усадил на диван.

– Иди с-сюда, Эдди.

– Сейчас, вот только допьем.

Последний стакан она большей частью пролила, но кое-что попало и внутрь. Я вытер Гарди носовым платком.

– Ой, как голова кружится! – хихикнула она.

– Закрой на минутку глаза – лучше станет.

Минутки ей хватило, чтобы отключиться. Я отнес Гарди в спальню, натянул на нее пижамные штаны. Ополоснул стаканы, выкинул бутылку в мусорное ведро и убрался подобру-поздорову.

Глава 6

Около двух часов я вышел из лифта на двенадцатом этаже «Вакера» и постучал в номер дяди Эмброуза.

– Что с тобой? – спросил он, открыв мне дверь. – Где ты был?

– Нигде… гулял просто.

– Для моциона, значит?

– Слушай, отстань, а?

– Конечно-конечно. Ты присядь, отдохни.

– Я думал, мы куда-то пойдем.

– Пойдем обязательно, но не сразу. – Он протянул мне помятую пачку сигарет. – Хочешь?

– Угу.

Мы закурили.

– Вижу, парень, худо тебе, – произнес дядя, глядя на меня сквозь дымовую завесу. – Догадываюсь, что одна из твоих девочек что-то выкинула, а может, и обе. Это ты вытрезвлял Мадж к похоронам?

– Очки тебе определенно не требуются.

– Такие уж они есть, Мадж и Гарди. Их уже не исправить.

– Мама тоже не виновата. Себя ведь не переделаешь.

– Никто не виноват – с годами ты сам поймешь. Это и к тебе относится, и к Уолли. Взять хоть то, как ты настроен сейчас…

– И как я настроен, по-твоему?

– Зол как черт, вот как. Не только из-за Уолли – все, думаю, началось раньше. Посмотри-ка в окно.

Окно номера выходило на юг, на чудовищную махину Мерчандайз-Март и на Северную сторону со старыми кирпичными домами, где жили одни уроды.

– Обалденный видок, – усмехнулся я.

– Ну вот, теперь понимаешь? Ты смотришь на что-то, а видишь себя самого. Красота и романтика открываются только тем, у кого они есть внутри.

– Да ты у нас не балаганщик, а прямо поэт.

– Случилось пару книжек прочитать, – улыбнулся Эмброуз. – Не следует навешивать ярлыки, скажу я тебе. Слова обманчивы. Называешь кого-то наборщиком, пьяницей, голубым, шофером грузовика и думаешь, будто выразил этим всю его суть, но люди существа сложные, одним словом их трудно определить. – Он слез с кровати и опять повернул меня к окну, держа за плечо. – Сейчас мы попробуем посмотреть на это иначе, может, на душе-то и просветлеет.

Мы стояли, глядя в открытое окно на подернутые серым туманом улицы.

– Да, я читал кое-что, и ты тоже – но смотрел ли ты когда-нибудь на вещи по-настоящему? Там внизу ты, к примеру, видишь дома-коробки, каждый отдельно, а между ними воздух, правильно? Так вот, все не так. Это просто масса крутящихся атомов, которые в свою очередь состоят из электронов, тоже крутящихся, и пространство между ними, как между звездами. Одно большое ничто. Нет никаких четких линий там, где заканчивается воздух и начинается здание – тебе просто кажется, будто они есть. Атомы там посажены чуть поближе. Они не только крутятся, но еще и вибрируют: ты слышишь шум, а на самом деле это атомы елозят туда-сюда. Видишь, по Кларк-стрит человек идет? Он тоже ничто, часть пляски атомов, слитая с тротуаром и воздухом.

Эмброуз отошел от окна и снова сел на кровать.

– Смотри хорошенько, парень. Проникнись. То, что ты будто бы видишь, лишь вывеска, фасад, прикрывающий секреты фокусника. А может, и секретов-то никаких нет. Движущаяся масса, состоящая практически из ничего. Сплошное пространство между молекулами. Твердой материи там наберется разве что на футбольный мяч. И что? Позволишь ты этому мячу гонять тебя по полю?

Я заметил, что дядя смеется, и тоже улыбнулся.

– Не прошвырнуться ли и нам по Кларк-стрит? – спросил я.

– Мы пойдем на Чикаго-авеню, угол Орлеан. Припугнем одного типа по фамилии Кауфман.

– Он держит бар не в самом лучшем районе. Чем таким ты можешь ему пригрозить?

– А ничем. Мы вообще не станем ему угрожать – тут он и напугается.

– Я что-то не догоняю.

– И не надо. Пошли.

– Так что мы делать-то будем?

– Ничего такого. Просто посидим в его заведении.

Я так ничего и не понял, пока мы спускались вниз.

– Тебе бы новый костюм не помешал, Эд, – сказал дядя.

– Да, но я сейчас в отпуске за свой счет. Неподходящее время для покупок.

– Я тебе сам куплю. Темно-синий в полоску, чтобы ты выглядел старше. И шляпу к нему. Это входит в план, так что не тявкай. Ты должен смотреться настоящим гангстером.

– Ладно. Считай, что я у тебя в долгу, когда-нибудь все отдам.

Костюм стоил сорок баксов – почти вдвое дороже того, что я сам покупал. Мы перемерили несколько, пока дядя не нашел подходящий.

– Долго он не прослужит, – вздохнул он, – но до первой чистки будет смотреться дорого. Теперь шляпа.

Мы купили фетровую, с загнутыми полями. Дядя и туфли хотел купить, но я отговорил его: мои были почти новые, почистить их, и порядок. Приобрели еще рубашку из искусственного шелка, выглядевшую как натуральная, и шикарный галстук.

Я переоделся в отеле и полюбовался на себя в зеркало.

– Хватит лыбиться, балда! – воскликнул дядя. – Тебя за шестнадцатилетнего примут.

Я сделал серьезное лицо:

– Как тебе шляпа?

– Классно. Где брал?

– Я-то? У Герфелда, – произнес я.

– Ты вспомни как следует. Мы с тобой тогда в Лейк-Дженива были – сдернули туда, пока тут пыль не уляжется. А вернулись, как Блейн нам телеграмму отбил. Помнишь ту гардеробщицу в ресторане?

– Брюнеточку? – уточнил я.

– Во-во. Вспомнил теперь? Она тебе и купила шляпу, когда твою ветром сдуло в машине. Чего ж не купить, ты на эту крошку за неделю баксов триста потратил. Хотел в Чик ее с собой увезти.

– А чего не увез? Не помню уже.

– Потому что я не велел. Босс тут я, заруби это себе на носу. Ты бы еще два года назад спекся, если бы не я. Кому-то надо смотреть, чтобы ты из штанов не выпрыгивал… Кончай лыбиться, я сказал!

– Есть, шеф! За что бы я, интересно, спекся? – подхватил я.

– Да хоть бы за банк «Бертон». Больно пострелять любишь. Ну, сунулся кассир к кнопке, зачем его мочить-то было? Мог бы и в руку стрельнуть.

– А если бы он дотянулся?

– Или когда мы со Сванном разбираться пошли. Его бы как раз замочить, и всех дел, а ты? Помнишь, что с ним сотворил?

– Ну и чего? Он сам напросился.

– Неплохо, Эд, – улыбнулся дядя, выйдя из роли, – но больно уж ты спокоен. Ты парень дерганый. У тебя ствол под мышкой, и ты о нем ни на минуту не забываешь.

– Ясно, – кивнул я.

– Еще глаза. Видел, какие глаза бывают у парня, который пару косяков выкурил?

– Да.

– Ну вот. Он король вселенной и при этом весь на пружинах. Сидит вроде тихо, но никто его и десятифутовым шестом не захочет тронуть.

– Ага, понял.

– Вот и запомни. Не смотри на человека так, будто убить его хочешь, это любительщина. Смотри сквозь него, словно тебе без разницы, убивать его или нет. Как на телеграфный столб.

– А голос как должен звучать?

– Пасть вообще не разевай – отвечай только, если я о чем-то спрошу. Говорить буду я, и кратко. – Дядя посмотрел на часы. – Пять, в наших местах как раз утро. Двинули.

– Это на весь вечер?

– Может, и дольше.

– Я тогда позвоню? Только это личное… подождешь меня в холле?

– Конечно.

Если бы ответила мама, я бы повесил трубку, не хотел говорить с ней, не узнав сначала, что ей наплела Гарди. Но ответила она, сестрица моя.

– Гарди, это Эд. Мама встала уже? Говорить можешь?

– Она в магазин пошла. Ох, Эдди, какая я дура!

Похоже, все на мази.

– Ладно, забыли, только чтобы это было в последний раз, ясно? Выкинешь такое опять – придушу.

Гарди хихикнула.

– Мама знает, что ты выдула ее виски?

– Нет, Эдди, я очухалась первая. Самочувствие было жуткое, мне до сих пор плохо, но мама чувствовала себя так же и ничего не заметила. Я сказала, что у меня голова болит, вот и все.

– А как же гениальный план отучить ее от питья?

– Про это я, Эдди, забыла начисто. Старалась только не попасться ей под горячую руку, если бы она начала кричать, я бы уже не выдержала.

– Вот и выкинь это из головы. Вместе с другой своей гениальной идеей. Ты помнишь, что вытворяла по пьянке?

– Нет, Эдди… а что?

– Передай маме, что я вернусь поздно, но пусть не волнуется – я с дядей Эмом. Может, только утром приду, – сказал я и повесил трубку, пока Гарди не начала задавать вопросы.

Я спустился в лифте, стараясь отвлечься от домашних проблем. Костюм и шляпу дядя Эмброуз подобрал правильно: в зеркале лифта я выглядел как тертый парень лет двадцати двух.

Я придал глазам нужное выражение, и дядя одобрительно кивнул, увидев меня.

– То, что надо. Я сам начинаю тебя побаиваться.

Мы добрались до Чикаго-авеню и повернули на запад, прошли мимо полицейского участка. Я смотрел прямо перед собой.

Переходя наискосок к углу Орлеан и вывеске с рекламой пива «Топаз», дядя произнес:

– Значит, так, Эд. Помалкивай, следи за Кауфманом и слушайся моих указаний.

– Ясно.

Мы вошли. Кауфман наливал пиво двум посетителям у стойки. В одной кабинке сидела пара, видимо, муж и жена. Двое у стойки окопались здесь, похоже, еще с полудня и друг с другом не разговаривали.

Дядя сел за дальний стол лицом к Кауфману. Я поставил стул так, чтобы тоже следить за хозяином. Не слишком приятное зрелище, надо сказать. Приземистый, коренастый, лет сорока пяти. Длинные и сильные руки волосатые, как у гориллы – рукава чистой белой рубашки он закатал по локоть. Волосы зализаны назад, а вот побриться бы не мешало. Очки с толстыми стеклами. Бросив в кассу двадцать центов за пиво, Кауфман направился к нам. Я не сводил с него холодных, оценивающих глаз.

Он явно умел за себя постоять, как, впрочем, и большинство здешних барменов: иначе они бы выбрали себе другое занятие.

– Что желаем, джентльмены? – спросил хозяин.

Наши взгляды случайно встретились. Помня приказ, я не шевельнул ни единым лицевым мускулом, думая: «Пришибить бы тебя».

– Содовую, – попросил дядя. – Два стакана обычной соды.

Кауфман посмотрел на него, не совсем понимая, разыгрывает тот его или нет.

– Два стакана содовой, – повторил дядя и бросил на стол купюру.

Кауфман, умудрившись даже пожать плечами без единого движения, взял деньги и принес нам содовую и сдачу.

– Запить что-нибудь? – спросил он.

– Как захотим, скажем, – отрезал дядя.

Мы молчали. Эм попивал свою соду. Двое любителей пива ушли, на их место явились трое других. Не обращая на них никакого внимания, мы наблюдали за Кауфманом. И ему, как вскоре стало заметно, это сильно не нравилось.

В баре появились еще двое, пара из кабинки ушла. В семь часов заступил на смену бармен, высокий и тощий, показывающий в частой улыбке золотой зуб. Когда он занял место за стойкой, Кауфман приблизился к нам.

– Еще две соды, – заказал дядя.

Хозяин взял со стола мелочь, налил нам напиток, принес. Потом снял фартук, повесил его на крючок и скрылся в задней двери.

– За копами пошел? – предположил я.

– Нет, он пока не настолько напуган. Пожрать скорее всего. Неплохая мысль, кстати.

– Господи! – Я вдруг вспомнил, что уже второй день обхожусь практически без еды. Быка мог бы съесть.

Подождав несколько минут, мы направились на Кларк-стрит и поели в кафе, где готовили лучшее во всем городе чили.

– Теперь снова туда? – спросил я, когда мы пили кофе.

– Разумеется. Придем к девяти часам и просидим до двенадцати. Тут-то он и заерзает.

– А потом?

– Подбавим жару, чтобы ерзал шибче.

– А если он все-таки вызовет копов? Мы, конечно, не нарушаем закон, просто сидим и пьем соду, но у полиции могут возникнуть вопросы.

– С копами все согласовано. Бассет потолковал с лейтенантом в здешнем участке, тот даст своим копам правильную инструкцию, если вообще кого-то пошлет.

– Вон что. – Я начинал понимать, что сто баксов Эм действительно не зря потратил. Это первые дивиденды, а Бассет ведь еще обойдет квартиры с выходящими в переулок верандами.

Поев, мы заглянули в тихий кабачок на Онтарио-стрит и взяли по пиву. Говорили в основном о папе.

– Парень он был что надо, – рассказывал дядя. – На два года моложе меня и буйный, что твой жеребенок. Хотя у меня тоже пятки чесались, до сих пор чешутся, потому и я пошел в карнавальщики. Любишь путешествовать, Эд?

– Люблю, только случая пока не было.

– Будет еще, но надо тебе знать, что твой папаша сбежал из дому в шестнадцать лет. У нашего отца после этого случился удар, и он умер, а мамы не стало еще три года назад. Я знал, что Уолли рано или поздно напишет, и болтался в Сент-Поле, пока не получил от него письмо, адресованное нам с папой. Из Петалумы, штат Калифорния. Он там выиграл в покер права на местную газетенку.

– Надо же. Мне он никогда не рассказывал.

– Уолли недолго владел ею. Я ему отбил телеграмму, приехал, а его уже полиция ищет. Ничего страшного, просто на него иск за клевету подали. Слишком честный был для издателя. Напечатал правду про одного из видных горожан Петалумы, больше для смеху, как он мне объяснил, и я ему верю. Вот я и стал путешествовать, разыскивая его. Знал, что из Калифорнии ему придется унести ноги, но за клевету его ни один другой штат не выдаст. Напал на его след в Фениксе, а догнал в Хуаресе. Перейдешь границу у Эль-Пасо, и вот он, Хуарес. Ох и местечко это было тогда, ты бы видел!

– Доходы от газеты отец уже все спустил?

– Давно. Он там работал крупье, в блэкджек играл, и Хуарес ему опротивел до чертиков. Приехал я, и двинули мы с ним в Веракрус. Это была еще та поездочка! От Хуареса до Веракруса примерно тысяча триста миль, а мы туда добирались четыре месяца. Сначала у нас было восемьдесят пять баксов на двоих, потом стало четыреста, мексиканских то есть – как отъедешь от границы в глубинку, за богачей сойти можно. Главное, уметь говорить по-ихнему и не соваться туда, где лопухов обчищают. Так что половину этих четырех месяцев мы прожили богачами, но в Монтеррее напоролись на ребят поумнее нас. Нам бы опять вернуться на границу, в Ларедо, но нам втемяшился Веракрус. Приперлись туда пешком, в мексиканской одежде, оборванные, в кармане ни одного песо. Английский совсем забыли, говорили между собой по-испански, оттачивали язык. Ну, а в Веракрусе мы нашли работу и выправились. Там-то твой папа и стал наборщиком. Был там один немец, издатель испаноязычной газеты, женатый на шведке, которая родилась в Бирме. Он искал человека, хорошо владеющего как английским, так и испанским. У него самого английский был так себе. Он научил Уолли работать и на линотипе, и на плоскопечатной машине.

– Вот же черт!

– Что такое?

– В старших классах я учил латынь, хотя папа советовал мне выбрать испанский, он, мол, сам учил его в школе и поможет мне, если что. Знал бы я, что он свободно на нем говорил!

Дядя задумчиво смотрел на меня и не спешил продолжать свой рассказ.

– А из Веракруса вы куда подались? – спросил я.

– Я перебрался в Панаму, а Уолли остался. Нравилось ему там.

– Он долго там пробыл?

– Нет. – Дядя посмотрел на часы. – Пора нам обратно к Кауфману.

– Время еще есть. Ты сказал, что мы придем туда к девяти. Почему же отец не остался там, если город и работа его устраивали?

– Ладно… теперь уже можно сказать.

– Так почему?

– Он дрался на дуэли и победил. В Веракрусе ему больше всего нравилась жена владельца газеты. Немец вызвал его стреляться на маузерах, Уолли попал ему в плечо и уложил в больницу, после чего покинул город быстро и скрытно, в пароходном трюме – я об этом уже позднее узнал. Четыре дня спустя его засекли и заставили отработать проезд. Он загибался от морской болезни, а куда денешься? Так и драил палубу до самого Лиссабона.

– Да ладно!

– Это факт, Эд. Прожил какое-то время в Испании, матадором решил стать, но этому надо учиться с самого детства, да и талант иметь. А пикадором он не хотел.

– А что это, пикадор?

– Всадник с пикой. Если бык пырнет лошадь, а это почти каждый раз случается, рану набивают опилками, зашивают – и опять на арену, но долго лошади все равно не живут. Ладно, к черту, мне самому эта часть корриды противна. Теперь-то лошадям стали набрюшники надевать, видел недавно в Хуаресе. А шпагой быка заколоть – это нормально, честно. Честнее, чем на здешних бойнях, если на то пошло. Они там…

– Расскажи лучше про папу в Испании.

– Короче, он вернулся домой. Мы снова нашли друг друга через одного приятеля в Сент-Поле, которому оба писали. Я работал в детективном агентстве Уилера, это в Лос-Анджелесе, а Уолли выступал в кабаре как жонглер. Не высший класс, но с булавами у него получалось неплохо. Он последнее время не жонглировал, нет?

– Нет.

– Тут нужно постоянно упражняться, иначе теряешь навык. Но руки у него всегда были ловкие, на линотипе шпарил только так. При тебе тоже?

– Со средней скоростью. Может, из-за артрита: Несколько месяцев отец вообще работать не мог. Мы тогда в Гэри жили, потом уж в Чикаго перебрались.

– А мне он ничего не рассказывал…

– Вы когда-нибудь еще работали вместе?

– Разумеется. С частным сыском у меня не сложилось, и мы стали ездить с целительским шоу. Уолли гримировался под черного, жонглировал.

– Ты тоже жонглируешь?

– Нет. Рукастый у нас был Уолли, я больше языком беру. У целителей я обрабатывал публику и вещал брюхом.

– Что?

– Чревовещателем был, балда. Все, теперь пора. Нашу с Уолли историю за один раз не расскажешь, и уже скоро девять часов.

К Кауфману я шел, как в тумане. В голове не укладывалось, что мой папа, скромный наборщик, исколесил когда-то всю Мексику, дрался на дуэли, хотел быть тореадором, выступал на сцене и ездил с целительским шоу.

Прожил такую жизнь и умер в темном переулке от удара по голове.

Глава 7

Посетителей в баре прибавилось. У стойки полдюжины мужчин и две женщины, в кабинках пары. За дальним столом играли в пинокл, музыкальный автомат орал как подорванный.

Мы сели за тот же столик – там было свободно. Кауфман, хлопотавший за стойкой, не видел, как мы пришли. Через минуту он нас заметил и перелил виски через край мерного стаканчика. Обслужив клиента, подошел к нам и подбоченился с воинственным и в то же время нерешительным видом.

– Что вам подать?

– Две соды, – ровно, без тени юмора произнес дядя.

Кауфман, глядя то на него, то на меня, вытер руки о фартук, выдвинул стул и сел.

– Мне тут неприятности не нужны, – заявил он.

– Нам тоже, – промолвил дядя. – Мы не хотим их и не создаем.

– Но чего-то ведь вы хотите, может, объясните уже наконец?

– Что именно?

Кауфман стиснул зубы – вот-вот взорвется.

– Я вас узнал, – сказал он. – Вы были на дознании по делу мужчины, которого пристукнули в переулке.

– Какого мужчины?

Кауфман сделал глубокий вдох, выдохнул и добавил:

– Вы сидели в заднем ряду, не хотели светиться. Этот Хантер ваш друг, что ли, был?

– Какой Хантер?

Кауфман сделал усилие над собой и снова сдержался.

– Позвольте вам помочь: вы не там ищете. Копам и коронеру я сказал все, что знал. Вы там были и сами все слышали.

Дядя предложил пачку сигарет мне, я взял одну, потом предложил Кауфману, но он отмахнулся.

– Сказал все как есть. Какого черта вам еще надо?

– Две соды, – ответил дядя.

Кауфман вскочил, опрокинув стул. Шея у него покраснела. Он с большой тщательностью поставил стул на место и молча вернулся за стойку.

Заказ нам принес длинный бармен. Он улыбался, и дядя тоже улыбнулся в ответ. Вокруг глаз у него заиграли лучики – добряк, да и только.

Кауфман занимался своими делами и в нашу сторону не смотрел.

– Ничего туда не подсыпал? – Дядя взглянул на длинного бармена.

– В соду ничего не подсыплешь, вкус сразу чувствуется.

– То-то же. – Он дал ему доллар. – Сдачи не надо, положишь мальцу на счет.

– Спасибо, Эм. Он прямо без ума от тебя, все ждет, когда ты снова придешь.

– Скоро, Дылда. Ты иди лучше, а то твой босс засечет, что мы разговариваем.

Дылда пошел брать заказ у картежников, а я спросил:

– Когда это ты успел?

– Вчера вечером. Узнал у Бассета его имя и адрес и зашел. Теперь он наш человек.

– Еще сто баксов выложил?

– Одних можно купить, Эд, а других нельзя. Положил немного на счет его сынишки, и все.

– Значит, насчет сдачи с бакса это серьезно?

– Вполне. Туда она и отправится.

Кауфман перешел на наш конец стойки, но по-прежнему на нас не смотрел.

Мы посидели до полуночи и ушли.

Мама и Гарди уже спали. В записке мама просила разбудить ее, когда я сам встану, – она пойдет работу искать.

Я устал, но долго не мог заснуть, вспоминал, что узнал о папе. В моем возрасте он уже издавал газету. Ранил человека на поединке. Имел связь с замужней женщиной. Прошел пешком половину Мексики и испанский язык знал как родной. Переплыл Атлантику, жил в Испании. Работал крупье в казино, выступал в варьете, ездил с целительским шоу.

Я не мог представить отца в черном гриме, и остальное тоже в голове не укладывалось. Интересно, как он тогда выглядел?

Наконец я уснул, и мне приснилось, будто я матадор. На лице у меня черная краска, в руке мулета. Бык, самый настоящий, огромный и черный, был в то же время и хозяином бара Кауфманом.

Он ринулся на меня – рога острые, в ярд длиной, и на солнце блестят. Ужас до чего страшно!

В три часа мы снова явились в бар. Дядя Эмброуз узнал, что Кауфман в это время заступает на смену, а Дылда уходит на перерыв и возвращается ближе к вечеру, когда посетителей прибавляется.

Дылда только что ушел – мы подтянулись, не успел хозяин повязать фартук. Он взглянул на нас мельком, словно ждал нашего появления. В баре больше никого не было, но в воздухе витало нечто помимо паров пива и виски. Атмосфера сгущалась, и меня это пугало не меньше, чем недавний ночной кошмар. Мы заняли тот же столик.

– Мне не нужны неприятности, – произнес Кауфман. – Почему бы вам не уйти?

– Нам здесь нравится, – усмехнулся дядя.

– Ладно… – Кауфман принес нам две соды, и дядя заплатил ему двадцать центов.

Он вернулся за стойку и стал протирать стаканы, не глядя на нас. Один стакан упал и разбился.

Вскоре дверь открылась, и вошли двое мужчин, здоровые и, похоже, крутые. Один – бывший боксер, по ушам видно; башка клином, плечи как у орангутана, глазки свиные. Другой, с лошадиной мордой, выглядел мелковатым лишь по контрасту с первым. Я прикинул, что рост у него пять футов одиннадцать дюймов, а весит он без одежды фунтов сто восемьдесят. Задержавшись на пороге, они оглядели все пустые столики и кабинки – все, кроме нас. Потом прошли к стойке. Дядя, шаркнув ногами, пересел глубже. Кауфман молча наполнил две стопки.

Все ясно. Подкрепление прибыло.

В животе нарастал холод – я боялся, что у меня подогнутся колени, если я встану. Дядя, не шевеля губами, говорил что-то. Я не сразу вспомнил, что он владеет чревовещанием:

– Одному мне будет легче справиться, парень. Дуй в сортир и вылезай в окошко. Быстро, пока они не допили.

Врет, понял я. Без оружия он с ними не справится, а ствола при нем нет. Ствол должен быть у меня – кто здесь гангстер, в конце концов? На мне костюм, который смотрится на сто баксов, шляпа с опущенными полями, а в кобуре у левой подмышки автоматическая пушка тридцать восьмого калибра, снятая с предохранителя.

Я встал – коленки не подогнулись – и зашагал к туалету, но у стойки остановился и заложил руку за лацкан, взявшись за рукоять воображаемой пушки. Я молчал и никому не приказывал держать руки на стойке, но они все равно держали. Мой взгляд охватывал всех троих, но в основном был сосредоточен на Кауфмане, который наверняка где-то прятал ствол. Понаблюдав за ним немного, я понял, где.

– Вы что-то хотели, ребята? – спросил я.

– Нет, ничего, – ответил Конь. – Ты сдурел, Джордж, подставлять нас за десятку на рыло?

– Нехорошо, Джордж, – сказал я Кауфману. – Отойди-ка назад на пару шагов.

Он медлил. Я засунул руку чуть глубже, и Кауфман послушался. Я зашел за стойку и взял револьвер – короткоствольный, тридцать второго калибра на рамке тридцать восьмого. Классная вещь. Открыл барабан и высыпал патроны в одну из встроенных в стойку раковин, наполненную грязной водой. Револьвер отправил туда же. Дядя Эмброуз ухмыльнулся, что чеширский кот, и подмигнул мне. Самое дорогое, что я видел на полках, был первосортный скотч «Тичерс Хайленд крим». Я взял бутылку и налил обоим парням.

– За счет заведения, ребята.

– А по десятке из кассы не отстегнешь? – осклабился Конь. – Мы вроде бы заслужили, вон он как нас подставил.

Дядя Эмброуз подошел к нам. Между Конем и боксером он выглядел совсем крошечным.

– Держите. – Дядя достал бумажник и выложил каждому по десятке. – Вы правы, парни, вам причитается.

– Вы честный человек, мистер. – Конь спрятал бумажку в карман. – Хотите, мы вам отработаем? – Он смотрел на Кауфмана, боксер тоже. Тот побледнел и сделал еще шаг назад.

– Не надо, – ответил дядя. – Мы не хотим Джорджу зла. Налей-ка, Эд, еще по одной.

Я налил: им скотч, нам содовую.

– Джорджу тоже. Пусть выпьет с нами.

Я налил содовой в пятую стопку и подвинул ее Кауфману, но он пить не стал.

– Точно не хотите? – уточнил Конь.

– Нет-нет. Джордж хороший парень, если поближе его узнать. Идите себе, ребята, пока патрульный коп с обходом не заглянул.

– Ничего, Джордж не стукнет, – заверил Конь.

Мы хлопнули еще по одной, как добрые приятели, и двое крепышей удалились.

– Выбей чек, Эд, – велел дядя. – Шесть скотчей по пятьдесят, скажем, центов за штуку, да пять порций соды – итого три пятьдесят. – Он положил на стойку пятерку.

– Правильно, – кивнул я. – Не будем в долгу у Джорджа.

Я положил деньги в кассу, выбил чек и вручил дяде полтора доллара сдачи.

Мы вернулись за свой столик и просидели пять минут, дав Кауфману время сообразить, что все благополучно закончилось.

Очередной посетитель попросил пива. Хозяин налил ему и подошел к нам, еще бледноватый малость.

– Богом клянусь, я ничего больше не знаю про этого Хантера. Сказал на дознании все как есть.

Мы молчали. Кауфман вернулся к стойке, налил себе немного виски и выпил, впервые на моей памяти.

Мы посидели до половины девятого и ушли. Кауфман больше не пил, но разбил еще два стакана.

Когда мы зашли в кафе поесть, дядя сказал:

– Молодец, Эд. Не думал, если честно, что ты на такое способен.

– Если честно, я тоже не думал. Мы сегодня еще вернемся туда?

– Нет. Он уже почти готов, но мы подождем до завтра и попробуем по-другому, глядишь, и расколем его.

– Ты уверен, что ему есть что скрывать?

– Он боится, Эд. И на дознании тоже боялся. Кауфман что-то знает, и в любом случае это наш единственный след. Иди-ка ты домой и выспись как следует.

– А ты?

– В одиннадцать часов у меня встреча с Бассетом.

– Я с тобой. Сна у меня ни в одном глазу.

– Оно и понятно. Сегодня ты здорово рисковал. Руки не дрожат?

– Руки нет, но внутри все трепыхается, как желе. И тогда я тоже жуть как боялся. Прислонялся к стойке, чтобы не упасть.

– Да, заснуть ты, пожалуй, сейчас не сумеешь, но до одиннадцати еще пара часов. Чем хочешь заняться?

– Заскочу в «Элвуд пресс», возьму наши с папой платежные чеки за половину недели. Даже больше: три дня – это две трети рабочей недели.

– Кто ж тебе их отдаст вечером?

– Они лежат в столе мастера, и у мастера ночной смены есть ключ. Заодно и папин шкафчик очищу.

– А с работой его смерть никак не может быть связана?

– Вряд ли. Обыкновенная типография, фальшивые деньги там не печатают.

– Все равно гляди в оба. Врагов у него там не было?

– Нет, отца все любили. Особо он ни с кем не дружил, но ладил со всеми. Ближе всего был Банни Уилсон, но потом его в ночную смену перевели. С Джейком, дневным мастером, они тоже были приятели.

– Ясно. С Бассетом я встречаюсь на Гранд-авеню, там же, где мы раньше сидели. Приходи туда к одиннадцати.

– Обязательно.

Типография находилась на Стейт-стрит, ближе к Оук-стрит. Я чувствовал себя странно, идя туда не на работу, в темное время суток. Поднялся по тускло освещенной лестнице на третий этаж, заглянул в наборный цех, где у западной стены стояло шесть линотипов. На том, что ближе к двери, работал Банни, на других – еще трое. Папино место пустовало – не потому, что он умер, просто в ночную работает меньше наборщиков. Я постоял немного на пороге, никем не замеченный, и прошел к столу ночного мастера Рея Метзнера.

– Привет, Эд, – произнес он.

– Привет, – ответил я, и мы оба замолчали, не зная, что говорить. Банни увидел меня и тоже приблизился к нам.

– Когда выйти думаешь, Эд? – поинтересовался он.

– Скоро.

Рей отпер ящик стола и выдал мне чеки, заявив:

– Выглядишь на миллион баксов!

Мне стало неловко: я и забыл, как одет.

– Может, попросишь, чтобы тебя в ночную поставили? – спросил Банни. – Он бы нам тут пригодился, а, Рей?

– А это мысль, – кивнул Метзнер. – У нас и платят побольше. Ты сейчас клавиатуру осваиваешь?

Я кивнул.

– По ночам тебе будет проще тренироваться – пара машин простаивает всегда. Полчаса на учебу мы тебе уж как-нибудь выкроим.

– Я подумаю… может, и попрошусь.

Они считают, что днем я буду больше скучать по папе – мы ведь вместе работали. Может, и так; хорошие они люди.

– Теперь еще шкафчик, и я пойду. У тебя ведь есть универсальный ключ, Рей?

– Конечно. – Он отцепил один ключ от связки.

– До перерыва всего пятнадцать минут, – напомнил Банни. – Я собираюсь в кафе, перехватить кофе с сандвичем. Подождешь меня – сходим вместе.

– Я только что ел, но кофейку с тобой выпью.

– Иди прямо сейчас, Банни, – предложил Метзнер, – я пробью твою карточку. У меня еда с собой, а то бы я тоже пошел.

В шкафчике у папы обнаружились старый свитер, его типографская линейка и чемоданчик. Свитер не стоило брать домой, но выбрасывать я его не хотел и переложил в собственный шкафчик вместе с линейкой. Чемоданчик был заперт – придется подождать до дому и там открыть. Дешевый, картонный, восемнадцать на двенадцать дюймов, он уже стоял здесь, когда я начал работать. Любопытно, что в нем такое? Однажды я спросил папу, а он ответил: «Так, всякий хлам, чтобы не держать дома».

В «обжорке» на углу Стейт-стрит и Оук-стрит Банни съел сандвич и кусок пирога. Мы закурили, и он спросил:

– Не поймали еще того парня?

Я покачал головой.

– Подозревают они кого-нибудь?

Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию книги.

Примечания