Что такое наша явь? Это наши впечатления, наши чувства, наши желания, ничего больше. Все это есть и во сне. Сон столь же наполняет душу, как явь, столь же нас волнует, радует, печалит.

Поступки, совершенные нами во сне, оставляют в нашем духовном существе такой же след, как совершённые наяву. Разница между явью и сном лишь в том, что сонная жизнь у каждого своя, а явь – для всех одна и та же или считается одинаковой…

Сон – вторая действительность. Какую из двух действительностей, сон или явь, предпочесть, зависит от личной склонности. Валерий Брюсов «Теперь, когда я проснулся»

Отражение полной луны медленно скользило по ровной глади озера. Ее неспешное движение завораживало.

– Как думаешь, почему она плывет по воде, оставаясь неподвижной на небе?

Вопрос заставил ее поднять голову к небу. К темнеющему безоблачному небу, к белоснежному лику луны. Настолько белоснежному, что стало больно глазам.

– Белая луна? Белоликая луна? Возможно ли такое? – подумала она, зажмурившись. Через миг открыла их. Луна бела, как снег. А ее желтоватое отражение плывет по озеру. Скользит по ровной озерной глади.

– Почему? – воскликнула она и повернулась. Растерянно глянула на долговязого мальчишку с большими карими глазами и смешными оттопыренными ушами. Мальчишка, явившийся из ее снов, смотрел на нее и хитро улыбался.

– Не ожидала?

– Ждала, – отвечает она глазами, а губы сжаты так плотно, что звукам не прорваться наружу.

– Ты что, немая? – шепчет он.

Она не отвечает. Крепче сжимает губы. Немая, немая. А глаза распахнуты так широко, дальше некуда. Бездна распахнутых глаз. Серых ночью и солнечно-зеленых на рассвете, когда она поет песню новому дню. Каждый раз новую, потому что день новый, неповторимый, полный неожиданностей, наполненный смыслом, дарующий надежду на исполнение заветной мечты, приближающий к ней.

– Жаль, что ты немая, – шепчет мальчишка, грустнея. Его острый нос еще сильнее заостряется. Тонкие губы скорбно изгибаются. – Жаль…

Он поворачивается к озеру и смотрит на лунное отражение, скользящее по воде.

– Почему, почему оно плывет, когда там, наверху луна стоит на месте?

– Она не стоит, – неожиданно для себя выдыхает девочка ему в затылок. Он оборачивается, хватает ее за руки и кричит:

– Ура, ура! Не немая, не немая!

Волна смеха захлестывает девочку. Она хохочет так звонко, как никогда прежде не смеялась. Мальчик тоже смеется. Смеется по-детски. От души. До слез, до колик. Отпускает ее руки, хватается за живот, падает на траву и смеется, смеется, смеется…

Из камышей взлетает испуганная птица. На миг ее тень заслоняет белоснежную луну. Девочка перестает смеяться. Что-то зловещее видится ей в черном кресте распахнутых птичьих крыльев. Она крепко сжимает губы, запрокидывает лицо к небу. Мальчик тоже перестает смеяться. Неспешно поднимается с травы. Смотрит на девочку сверху вниз. Она, видя, не видит его. Делает вид, что не видит, что он ей не интересен. Злится на себя за то, что разговорилась, рассмеялась тогда, когда должна была казаться серьезной.

– Как некстати проснулся болотный кулик, – говорит мальчик. – Он напугал тебя?

– Нет, – мотает она головой. Губы сжаты. Она не проронит больше ни слова. Если мальчик захочет, то поймет ее без слов. А, если не захочет, то…

– Луна редко бывает такой белоснежной. Редко, – говорит мальчик. Голос у него нежный, ласкающий. – А еще реже она купается в нашем озере. Такое не каждый может увидеть. Мы с тобой счастливые, потому что увидели это таинство.

Он приглаживает свои непослушные черные вихры, улыбается. Она старается не смотреть на него. Она смотрит на белоснежную луну. Мальчик не обижается. Он рад, что рядом такой внимательный, молчаливый слушатель, впитывающий каждое его слово.

– Скоро небо потемнеет, – говорит он нараспев. – Луна покинет наше озеро, а мы… Мы расстанемся навсегда.

– Почему навсегда? – искренне удивляется она. Поворачивает голову, смотрит на мальчика. Он снисходительно улыбается. Улыбается так, словно он – взрослый, умудренный житейским опытом человек, а она – малышка, глупая, ничего не ведающая. Она хмурится. А он говорит с ударением на каждом слове:

– Потому что ты не хочешь говорить со мной. Потому что я тебе не интересен. Потому что ты… – вздыхает. – А не все ли тебе равно, почему?

– Мне не все равно, – по-взрослому отвечает она. И почему-то переходит на «вы». – Вы мне интересны. Я хочу о вас узнать все, но…

– Не сразу, – подсказывает мальчик. Она кивает головой. Старается не смотреть на него. Чувствует, как пылают щеки. Пылают изнутри.

– Хорошо, что темно и он ничего не видит, – думает она. Он берет ее под руку. Вкрадчивым шепотом спрашивает:

– Я вам снился?

– Да-а-а, – выдыхает она.

– И вы мне, – шепчет он. Прикасается теплыми губами к ее огненному лбу. Отстраняется. Говорит нараспев. Декламирует не ей, а белоснежной луне.

– Вы помните, плыла луна куда-то?

Вы помните, плыла луна когда-то

По озеру в неведомую даль?

И я шептал вам: «Вот так не-ви-даль!»

А вы смеялись звонко, беззаботно.

Могли вы быть тогда какой угодно,

Из-за того, что просто снились мне…

Все было явственно в том нашем с вами сне.

И имя ваше я запомнил – Лена.

Раз сто потом я повторил Елена

И в лоб горячий вас поцеловал.

Про все, что будет после, я не знал.

И вы, конечно, не подозревали.

Вы просто очень-очень крепко спали…

Проснетесь, вспоминайте обо мне.

До встречи в нашем с вами общем сне.

– Да, да, все было так, как вы говорите, – задумчиво произносит она. – Вы так поспешно исчезли из моего сна, что забыли представиться.

– Не забыл, – улыбается он, медленно поворачивает голову, смотрит в ее широко распахнутые глаза. – Я не пожелал, не соблаговолил назвать вам свое имя.

– Почему? – спрашивает она, заранее зная, предчувствуя его ответ.

– Потому, что у меня нет имени, – поет он. – Потому, что я – плод вашей фантазии. Называйте меня так, как вам будет угодно.

– Мне угодно узнать ваше имя. Ваше настоящее имя, потому что вы – настоящий. Вы – живой, реальный человек, с которым я познакомилась во сне, – поет она.

– Вы и сейчас спите, Елена, – шепчет он. – Просыпайтесь. Просыпайтесь. Когда вы окончательно проснетесь, вы поймете, что меня нет. Что ивы плакучей сплетенные ветки вы принимали за человека.

– Вот и отгадка! – улыбнулась она. – Ваше имя – Иван. Верно?

– Да, – ответил он неуверенно.

– Ванечка. Ваня. Иванушка. Вам идет ваше имя. Оно словно специально для вас придумано. Верно угадано. Так же, как мое, данное мне, угадано верно. Оно мое, мое, мое не бывает.

– Какая ты смешная, – улыбается он. Проводит рукой по ее соломенным волосам. Жестким, прямым, как солома, высохшая на солнце. – Ты такая смешная и такая родная-родная, что «вы» – не уместно. Потому что «ты» было раньше. Оно было прежде, давнее, еще до сотворения мира. Нашего мира грез. Помнишь, мы были вместе?

– Мы были вместе не во сне, а в солнечной реальности, – прошептала она и закрыла глаза.

– Поэтому мы не могли не встретиться сегодня, когда луна такая белоликая, – сказал он, прикоснувшись губами к ее лбу.

– И твой поцелуй так же неповторим, так же невинен, как тогда, когда мы были братом и сестрой.

– Открой скорей глаза, смотри на звездный дождь, – приказал он. – Такое только в августе бывает.

– Дождь вместе с лунным ликом уплывает,

Куда-то вдаль по озеру скользя.

Нельзя нам вместе быть с тобой.

Нель-зя, Нель-зя…

– прошептала она. Крепко сжала губы, подумала: – Мука какая.

Любить до забытья. Забыть все правила приличья.

Лететь в огонь, но вдруг опомниться,

Остановиться, замереть и,

Губы стиснув, повернуть назад.

По лезвию острейшему ножа

В кровь сердце, душу – в кровь,

Чтобы не крикнуть, чтоб не застонать.

Убить в себе любовь, чтоб воскресить любовь…

Исчезнуть, умереть, чтобы воскреснуть…

Стать самой дивною на свете песней,

Которою приветствуют рассвет лесные птицы…

А до рассвета пусть тебе не спится,

Чтобы не снилась я… чтоб мне не снился ты…

Мои мечты несбыточны, быть может.

Мороз по коже. Дрожь. Озноб непониманья.

И долгое с тобою расставанье, мой милый, милый, милый брат…

– Моя сестра, стрела разлуки мне пронзила сердце. Прощай… Мы расстаемся навсегда…

Она открыла глаза, тряхнула головой, потерла виски.

– Что только не пригрезится в полнолунье? Предупреждали меня не спать у озера. Я и не собиралась. Присела на берегу и… – она рассмеялась, – погрузилась в сон. Побегу домой, расскажу обо всем Валюшке. Нет. Я никому не стану рассказывать про все, что видела сейчас на берегу озера. Ни-ко-му…

Крепко сжала губы. Выпрямила спину и пошла, поплыла по тропинке, вытоптанной в высокой траве.

Настя вспомнила свой детский сон, когда Вадим обнял ее за плечи и сказал:

– Ты нянчишься со мной, как сестрица Алёнушка с братцем Иванушкой. Наставляешь, поучаешь, а я все равно совершаю какие-то безрассудства.

– Не боишься, что мое терпение лопнет? – спросила она, стараясь не показывать свое раздражение.

– Боюсь, – усмехнулся он. – Боюсь ужасно. Поэтому предлагаю тебе отправиться со мной в Кисловодск.

– Чтобы там напиться кислой водицы из козьего копытца? – парировала она.

– Ты на что намекаешь, Анастасия? – напрягся Вадим.

– Ни на что, – равнодушно сказала она. – Просто вспомнила, как братец Иванушка водицы напился и козленочком стал.

– Я тоже эту сказку помню, – усмехнулся Вадим. – Там в финале сестрица Аленушка замуж вышла за богатого купца, а братец от радости три раза через голову перевернулся и вновь человеком стал. Ты, случайно, не собираешься мне на пятилетие нашей совместной жизни никаких подарков преподнести?

– Не собираюсь, – сказала Настя и вышла на балкон. Подставила лицо жарким солнечным лучам, зажмурилась. Вспомнила сон про белоснежную луну и мальчика, который с Вадимом ничего общего не имел.

Коренастый, круглолицый Вадим – мастер спорта по горным лыжам так стремительно ворвался в ее жизнь, что она не успела опомниться, не успела перевести дух после спуска с горной вершины, как оказалась в Загсе. Белое платье, цветы, вальс Мендельсона и шепот лучшей подруги:

– Настюха, ты с ума сошла. Он же бабник. Он ни одну юбку мимо не пропустит. Вы с ним совершенно разные. Совершенно.

– Да нет же, нет, Валюша. Вадим прекрасный, удивительный человек, – сказала она, стараясь больше убедить себя, чем Валю.

– А как же твой сон? Твой лопоухий мальчишка? Твой Иванушка? – Валя посмотрела на нее, как на предательницу. Настя отмахнулась.

– Мальчик у озера – это всего лишь сон. Я его в жизни никогда не встречу. Понимаешь, ни-ког-да.

Зажмурилась. Вспомнила озеро, белоснежную луну, плывущую по воде. Высокого худощавого мальчика. Ощутила горячее прикосновение его тонких губ к своему лбу. Мысленно прошептала: «Прощай», вычеркнула его из своей памяти. Пять лет не вспоминала. И вот…

– Сестрица Алёнушка, – позвал ее Вадим. – Заказывать билеты в Кисловодск или нет?

– Заказывай…

Целую неделю они бродили по горным тропинкам. Пили воду. Дышали чистейшим горным воздухом. Слушали пение птиц. Настя старалась уединиться. А Вадиму хотелось быть среди людей. Он балагурил, громко смеялся, рассыпал комплименты. Очаровал весь персонал пансионата. Особенно старались угодить Вадиму Александровичу молоденькие официантки. Настя смотрела на все вокруг равнодушно.

– Ну, что ты у меня такая кислая? – не выдержал Вадим. Сосредоточенная немногословность жены начала действовать ему на нервы.

– Мы же в Кисловодске, – ответила Настя без улыбки. Он взорвался:

– Зато всем остальным здесь нравится. Посмотри, какие жизнерадостные, энергичные, веселые барышни вокруг. Одна ты у меня – зануда невозможная.

Вадим разозлился по-настоящему. В который раз подумал:

– Зачем я взял ее с собой? Весь отдых насмарку.

Он перевел взгляд на пышногрудую официантку Олесю. Воображение живо нарисовало ему сцену стремительного совращения. Настроение поднялось. И Настя очень кстати сказала:

– Можно, я сегодня на танцы не пойду?

– Можно! – воскликнул он слишком поспешно, слишком радостно. Она сделал вид, что не заметила этого.

Вадим поднялся. Знал, что жена все поняла. Был взбешен ее спокойствием. Но устраивать сцену здесь, на глазах у обожающих его женщин, не стал. Решил увести Настю в горы, к самому дальнему источнику, где не бывает никого. Там, там он выплеснет на нее все свое негодование, всю свою ярость. Всю без остатка, чтобы потом предстать перед обворожительной Олесей обновленным человеком.

– Пойдем погуляем, – вымученно улыбнувшись, предложил Вадим. Настя медленно поднялась, спросила растерянно:

– Ты зовешь меня на ту вершину?

– На ту, – потупив взор, ответил он и первым вышел из столовой.

Шли молча. Вадим берег силы. Копил злость. Но, чем выше они поднимались, тем спокойнее становилось у него на душе. Хрупкая фигурка жены, идущей на пару шагов впереди, вызвала в его душе неожиданный приступ нежности.

– Безумец, – проговорил Вадим. Настя остановилась, обернулась, перебросила назад свою тугую соломенную косу.

– Настюха, я – безумец! – воскликнул он, увидел солнечно-зеленые глаза жены. Онемел от их сияния и от ее тихих слов, проникших в самое сердце.

– Я знаю, знаю, что ты хотел меня столкнуть с той вершины. Тебе эта мысль пришла в голову еще тогда, когда мы в первый раз на нее поднялись… Я не боюсь ничего, Вадим, потому что ты добрый. Ты очень хороший. Ты умный, внимательный, ласковый, просто ты заблудился…

– Прости, – опустившись перед ней на колени, прошептал Вадим. Настя провела ладонью по его жестким, коротко остриженным волосам, попросила:

– Отпусти меня, Вадим.

– Нет, – обхватив ее колени, простонал он. – Нет, нет, нет, Настюха, я без тебя пропаду.

– Ты со мной пропадешь, Вадим, – вздохнула она. – Я же вижу, как ты мучаешься, когда я рядом.

– Видишь? – подняв мокрое от слез лицо, спросил он. Он, взрослый серьезный мужчина, впервые плакал по-настоящему. Непрошенные слезы, которые он не смог сдержать, рассердили его. Но еще больше рассердила Настя, когда провела кончиками пальцев по его щеке. Извечный жест материнского всепрощения заставил Вадима понять насколько он мелок и ничтожен. И насколько она, маленькая хрупкая девочка-женщина, недосягаема в своей чистоте.

Вадим поднялся, процедил сквозь зубы:

– Убирайся. Убирайся прочь, пока я не растерзал тебя.

Настя не шелохнулась. Только глаза стали темно-серыми, как облака перед грозой. Минуту они с Вадимом смотрели друг на друга. Он боролся со своей яростью. Она – с растерянностью.

В тот момент, когда Вадим, сжав кулаки, прохрипел: «Убью!», на дорожке появился высокий худощавый человек в черной широкополой шляпе.

– «Люблю грозу в начала мая!» – пропел он, галантно поклонившись. Его черная шляпа, описав круг, опустилась на голову Вадима. Он отшвырнул ее в сторону, развернулся, воскликнул изумленно:

– Евгендий?! Вот так сюрприз! Вот так встреча! – Обнял его. – Евгендий! – отстранился. – Дай разглядеть тебя получше. Дай руку пожму. Бродяга. Босяк. Беспризорник. Каким ветром тебя сюда занесло?

– Меня занес сюда ветер странствий, – широко улыбаясь, ответил он. – И, кажется, что ветер странствий занес меня сюда вовремя. Я успел к финальному акту, когда Отелло собирается задушить свою…

– Свою жену Анастасию, – рассмеялся Вадим.

– Анастасия? Странно, мне казалось, вас зовут иначе, – глядя в ее солнечно-зеленые глаза, проговорил Евгений. Она ничего не ответила. Крепко сжала губы, потупила взор.

– Вы немая? – улыбнулся он.

– Немая, немая, – ответил за нее Вадим. – Слова из нее не вытянешь. В разведку с такими хорошо ходить. Все знает, но молчит. Под пытками тайны не выдаст.

– Значит, ты ее пытал тут? – метнул на него строгий взгляд Евгений.

– Да ладно тебе, – отмахнулся Вадим. – Знаешь поговорку: «Милые бранятся, только тешатся». Так это про нас. Правда, Настена? – обнял за плечи, поцеловал. – Люблю ее безумно. Ревную еще безумнее. Ты верно подметил, я – Отелло.

– Неужели есть повод для ревности? – спросил Евгений, пытаясь заглянуть в Настины глаза.

– Евгендий, не серди меня, – погрозил ему пальцем Вадим. – Пойдем лучше выпьем за встречу.

– Кислой воды из святого источника с большим удовольствием, – пропел он, поднимая с земли свою шляпу.

– Не-е-е. Я тебе огненной воды предлагаю, – заулыбался Вадим.

– Прости, дорогой, я вынужден отказать тебе, – водрузив на голову шляпу, сказал Евгений.

– Закодировался? – воскликнул Вадим.

– Нет. Просто решил, что не стоит тратить свою жизнь на борьбу с зеленым змеем. Лучше потратить ее на поиск истины. Я прав? – Настя кивнула.

– Спелись, – усмехнулся Вадим. – Не успели познакомиться, а уже морали читать принялись.

– Тебе никто морали не читает, – похлопав его по плечу, сказал Евгений. – Я просто озвучил тебе свою жизненную позицию. Она тебе не понравилась, потому что отличается от твоей.

– Отличается, но это не главное, – сказал Вадим и подмигнул Евгению. – Главное, что мы встретились. Встретились через… страшно подумать сколько лет. Ты один или..?

– Один, – улыбнулся Евгений. – Пока один. Искал свою Аленушку, но… Наверное, не там искал, – он посмотрел на Настю. Щеки ее вспыхнули.

– Евгендий, я тебя не узнаю. Ты всегда был молодцом, а теперь… У тебя все в порядке? Может ты ориентацию сменил? Нет? Тогда в чем дело? Вокруг сто-о-о-лько красавиц. Еде твои глаза? – спросил Вадим.

– В сердце, – ответил Евгений, посмотрев на Настю. Она отвела взгляд, низко опустила голову, чтобы он не видел ее дрожащих губ и блеснувших в уголках глаз слезинок.

– Зачем, зачем, зачем он мне все это говорит? – подумала она. – Зачем он меня мучает? Да, я была очарована Вадимом. Я ничего тогда не понимала. Не желала внимать разуму. Находилась в сладком дурмане дремотного забытья, которое завершилось прозрением. А с ним пришло и разочарование… Если бы я знала, что он существует не только в моих снах, я бы бросилась его искать. Искала бы по всему свету. Но я же думала, что его нет, что он – мой сон и только…

– Ты здесь надолго? – поинтересовался Вадим.

– Утром улетаю в Москву, – ответил Евгений, поправляя свою шляпу. – Отдых закончен. Труба зовет.

– Слушай, возьми Настену с собой, – предложил Вадим. – Она тут в Кисловодске совсем заскучала. Процедуры не принимает. На танцы не ходит. Ничего не ест, только воду пьет.

– Боюсь, ничего не получится, билеты на все ближайшие рейсы раскуплены, – сказал Евгений.

– Друг мой, – широко улыбнулся Вадим, – ты, наверное, забыл, с кем имеешь дело. Моя фамилия Привалов! У меня Приваловские миллионы очарования, способные передвигать горы! Поэтому достать билет для меня – пара пустяков.

– Вадим, а ты не боишься доверить мне самое дорогое свое сокровище? – поинтересовался Евгений.

– Тебе, нет. Я в тебе уверен на все сто, – ответил Вадим, похлопав его по плечу. – Даже на все двести.

Уверенная самоуверенность Вадима ударилась в грудь Насти черной птицей. Она ойкнула и, потеряв равновесие, повалилась на траву. Голоса, звуки, вспышки света и провалы тьмы замелькали перед внутренним взором кадрами кинопленки. Из множества образов выплыло белоснежное лицо луны. Такое белоснежное, что стало больно глазам.

– Просыпайся. Просыпайся. Просыпайся…

Настя открыла глаза. Увидела бледное лицо Вадима с округлившимися от удивления глазами.

– Ты что, умирать собралась?

– Нет, – попыталась улыбнуться она. Не получилось.

– А что это ты вдруг завалилась? – нахмурился Вадим.

– Наверное, от волнения, – прошептала она.

– А-а-а, – протянул он, помогая ей подняться. – Идти сама сможешь?

– Смогу, – осмотрелась. – А где твой знакомый?

– Евгендий? – кивнула. – За водой побежал.

– Подождем?

– Да ну его, – отмахнулся Вадим. – Я ему сейчас крикну, что мы ушли. Догонит, если захочет.

Повернулся к вершине, закричал, подставив к губам руки:

– Наумов, мы ушли! Наш номер сто первый, заходи в гости…

Евгений не пришел. Он прислал букетик ромашек и большое красное яблоко.

– Эстет, – фыркнул Вадим. – Ладно, пойду переговорю с ним насчет завтрашнего полета. А ты лежи и ни о чем не думай. Все будет в полном порядке.

Укрыл ее одеялом, поцеловал в губы. Вышел, плотно прикрыв дверь. Настя улыбнулась, встала с постели. Взяла в руки яблоко, поднесла к губам, но кусать не стала. Так и замерла у распахнутого окна. Напротив стоял Евгений в своей широкополой шляпе и тоже прижимал к губам красное яблоко. Яблочный поцелуй. Яблочное касание губ. Объединяющее разъединение и мысль молоточками:

– Завтра. Завтра. Завтра…

В том, что Вадим достанет билеты, Настя не сомневалась. Поэтому, когда он распахнул дверь и радостно воскликнул:

– Твой всемогущий миллионер Привалов свое слово сдержал. Завтра полетишь в Москву.

Она лишь снисходительно улыбнулась и прошептала:

– Благодарю вас, ваша милость.

– Не сердишься? – поинтересовался Вадим.

– Нет, – ответила вполне искренне.

– Ну, я тогда пойду потанцую.

Иди.

– Я буду поздно. Не жди.

– Не буду.

Вадим послал Насте воздушный поцелуй и вышел.

– Вот и все, – сказала она, глядя на закрытую дверь. – Пять лет, как миг, как звук, смешавшийся со множеством других, пугающих своей ненужностью. Жалею ли о прожитых годах? Нет. Ни о чем сегодня не жалею. Зачем? Что изменить смогу в былом? Ни мига. А в будущем? О будущем я ничего не знаю. Но… в реку бурную без страха я шагаю. С надеждой, верой и… любовью.

Вадим пришел на рассвете. Счастливый. От него пахло кухней и дешевыми духами, которыми щедро поливала себя официантка Олеся. Настя сделала вид, что крепко спит. Хотя не смыкала глаз всю ночь. Ее терзало странное предчувствие, которое к Вадиму не имело никакого отношения. К его измене она была готова. Его многочисленные увлечениям, заканчивающиеся неизменными клятвами вечной любви и преданности ей Насте – единственной женщине, которая его понимает, наскучили ей. Сегодня она думала о другом человеке. О Евгении. И эти новые мысли не давали ей покоя. Терзали ее разум и сердце.

– Неужели он видел такой же сон про белоснежную луну? Но разве возможно, чтобы два совершенно незнакомых человека видели одинаковые сны? – мысленно восклицала она.

– Возможно, иначе, откуда он узнал твое второе имя? – отвечало сердце.

– Нет, нет, такое невозможно, – кричал разум. – Это не поддается никаким законам логики.

– А можно ли подчинить законам логики человеческую жизнь? – вопрошало сердце.

– Можно объяснить происходящие события, если проследить цепь предшествующих им поступков, слов и даже мыслей, – отвечал разум. – Во всем есть скрытый смысл. Во всем…

Распахнувшаяся дверь, прервала этот бесконечный спор. А потом громким звоном взорвался будильник.

– С добрым утром, дорогая! – пропел Вадим. – Пора, пора нам расставаться.

Он посадил Настю в такси. Крепко поцеловал в губы. Сказал назидательным тоном:

– Береги себя, сестрица Аленушка.

– Будь умницей, братец Иванушка, – в тон ему ответила Аня. – Много не пей, а то…

– Ладно, ладно, – захлопнув дверцу машины, буркнул он. – Счастливого пути.

Такси отъехало. Вадим вскинул руку над головой, замахал. Не Насте, а Олесе, выглянувшей из окна столовой.

– Свобода!

Евгений появился перед Настей в самолете. Прижал к груди свою черную широкополую шляпу, спросил:

– Мадам Привалова, вы не будете против, если я займу место рядом с вами?

И, не дожидаясь ответа, уселся рядом. Пристегнул привязные ремни. Крепко сжал Настину руку, выдохнул:

– Привет. Наконец-то я нашел тебя, Аленушка. Закрывай глаза. Взлетаем.

Она повиновалась. Она снова видела сон. Отражение белоснежной луны скользило по ровной глади озера. Худощавый лопоухий мальчишка наклонился и поцеловал ее в горячий лоб. Все внутри у нее запело. Чудо! Чудо! Чудо!

– Природа снов необъяснима, – проговорил сидящий рядом Евгений. Настя не стала открывать глаза. Так ей было легче.

– Я думал о вас, Елена, – голос его вкрадчиво-нежный, нереальный. – Я думал о вас много лет, не подозревая, что вы живете рядом, что зовут вас Настенька Стрижева.

– Откуда вы узнали? – открыв глаза, воскликнула она.

– Мы с Вадимом болтали до полуночи, – улыбнулся он. – Говорили о вас. Он вас ругал, хвалил, превозносил до небес, а потом замолчал, задумался. Строго так на меня посмотрел и сказал… Знаете что?

– Догадываюсь.

– Так, так, интересно, – оживился он. – Могу я узнать, о чем вы догадываетесь, Настя?

– Вадим сказал, что он отпустит меня с вами, если я та, которую вы искали, – ответила она, отвернувшись к иллюминатору.

– Вы ошиблись, душа моя, – прошептал он. Она повернула голову. Краска стыда залила ее щеки.

– Вадим сказал, что у нас с вами, Настенька, много общего. Но мне ни за что не удастся очаровать вас, потому что вы – неприступная крепость на вершине отвесной скалы, – проговорил он, глядя в ее солнечно-зеленые глаза. – Откуда было знать Вадиму, что я давно владею этой крепостью? Что это я, я ее построил? Что…

– Вы… вы… – задохнулась Настя, понимая, что он прав.

– Тише, тише, за нами следят стюардессы, – прошептал Евгений, крепче сжав ее руку.

– Вы считаете, что сон дает вам право быть таким самонадеянным? – спросила она, глядя в его смеющиеся глаза.

– Сон придает мне уверенность в том, что у нас с вами все будет по-иному, – ответил он, поцеловав кончики ее пальцев. – Я вас, Анастасия, никуда не отпущу.

Она закрыла глаза, подумав:

– Желаю верить в это, но боюсь, что все будет по-иному.

Зажглось табло: «Застегните привязные ремни». Самолет пошел на посадку.

– Надеюсь, вы не будете возражать, если я увезу вас в свою холостяцкую берлогу прямо из аэропорта, – сказал Евгений. Настя хотела возразить. Не успела. Он улыбнулся, заговорил скороговоркой:

– Вам у меня понравится. Очень-очень понравится, потому что мой дом стоит на берегу озера, в котором отражается белоснежная луна. А на берегу растет ива, сплетенные ветви которой похожи на силуэты юноши и девушки, стоящих друг против друга. Он чуть выше. Ему нравится целовать ее в горячий лоб. Ему нравится называть ее Еленой. А ей его – Иванушкой. Их тайну знают двое… Мы с тобою, милая Настенька.

Вздохнул. Поцеловал ее в лоб. Отстранился. Закрыл глаза. Прошептал:

– Все будет так, как я задумал. Все будет так, как мы захотим. Веришь?

– Да, – отозвалась она. – Все будет так, как мы намечтали… Удивительное слово «мы» разлилось по телу солнечным теплом. И подумалось:

– Все будет так, как угодно Всевышнему…

– Все будет именно так…

Эхо заката

В нас царствовала вечность, в нас был короткий час,

И утро вырастало для нас, для нас, для нас. Константин Бальмонт

Маруся сидела на парапете и смотрела, как закатное солнце медленно погружается в морскую пучину. Как темнеет бирюзовая вода. Как разбегаются в разные стороны волны. Каждый вечер они приобретали новые оттенки: то багряные, то розоватые, то оранжевые. Каждый новый закат был особенным. Поэтому Маруся не могла пропустить ни один закат. Она прибегала к морю, усаживалась на парапет, нагретый солнцем, и замирала, чуть подавшись вперед.

Маруся знала, что после того, как солнечный диск уйдет под воду, на набережной появится человек. Нет, вначале появится его тень. Длинная, расплывчатая тень. Потом послышатся торопливые шаги. И только после этого появится силуэт высокого человека. Заметив Марусю, сидящую на парапете, человек замедлит шаг. Он остановится на почтительном расстоянии, чтобы она не смогла разглядеть его лица, и скажет:

– Добрый вечер, Руся!

– Привет, – отзовется она, не поворачивая головы. – Сегодня был удивительный, неповторимый закат. Жаль, что вы его не видели.

– Жаль, – вздохнет он. – Жаль…

Они немного помолчат. Маруся будет смотреть на море и ждать, когда он вновь заговорит. Когда поведает ей о своей прошлой, прошедшей за день жизни. Она будет внимательно слушать его сбивчивую речь, его не совсем понятные слова, чтобы потом, когда он, произнеся свой монолог, удалится, размышлять надо всем услышанным…

Маруся улыбнулась:

– А что, если сегодня пойти навстречу моему таинственному собеседнику? Нет. Я лучше спрячусь. Спрыгну вниз с парапета. Интересно, что он скажет? Заметит ли он мое отсутствие?

Маруся огляделась. Вокруг не было ни души. Она спрыгнула вниз на песок. Прошлась вдоль парапета к тому месту, где обычно останавливался ее таинственный собеседник. Скрестила на груди руки. Замерла в ожидании. Вскоре послышались торопливые шаги. Маруся приподнялась на цыпочки, чтобы разглядеть человека, который должен был остановиться напротив. А он не остановился, не замедлил шаг, он побежал вперед. Побежал туда, где должна была сидеть она, Маруся. Впервые за месяц их странного общения, ее не было на месте.

– Где вы, Руся? – растерянно воскликнул он, озираясь по сторонам. Она не ответила, спряталась в тень. Он сел на парапет спиной к морю, обхватил голову руками, спросил:

– Почему, почему я о ней ничего не узнал? – и сам себе ответил. – Потому что вы – эгоист, господин Рудин. Вы придумали себе роль загадочного, таинственного собеседника. Вы читали монологи из своих спектаклей. Читали плохо. А Руся вам верила. Она вслушивалась в ваши слова, сопереживала вам. Если бы она знала, что это не ваши слова, она бы сказала вам, что вы – плохой актер. Да, да, вы, Станислав Рудин, заигрались и забыли, какой вы есть на самом деле. Кто вы, Рудин?

– Кто вы сегодня, господин Рудин? – спросила Маруся. Он обернулся. Ее вопрос застал его врасплох. Он не ожидал ее увидеть. Уже не ждал. Разговорился, разоткровенничался, и вот… Маруся стояла на песке в двух шагах от него. Их разделял невысокий парапет. Перемахнуть через него, и…

– Добрый вечер, Руся, – сказал Рудин, оставшись на месте. Ему показалось, что он на сцене, а она в зрительном зале.

– Пусть пока все останется так, как есть, – подумал он. – Я еще не готов быть самим собой. Еще не время, хотя…

Рудин пригляделся к Марусе. Короткая мальчишеская стрижка. Широкая рубаха навыпуск. Широкие брюки. В темноте цвет глаз не разобрать. Смотрит с усмешкой, изучает. Неожиданно для себя Рудин понял, что она не ребенок, как ему почудилось в их первую встречу. Она, скорее, дама без возраста. Не дама, барышня. Это старинное слово, пришедшее на ум, развеселило Рудина. Он вспомнил, как увидев ее, сидящую на парапете, замер в нерешительности и сдавленным, чужим голосом проговорил:

– Добрый вечер. Не помешаю?

– Нет, – ответила она, глядя на море.

– Закатом любуетесь? – спросил он, желая привлечь ее внимание.

– Не любуюсь, восторгаюсь, – ответила она с придыханием. Чуть подалась вперед, словно желая слиться с морем, с закатным солнцем. Прошептала:

Вос-тор-га-юсь…

Вот тогда-то он и подумал, что она – ребенок. Разве может взрослый человек восторгаться закатом? Есть ли у него на это силы? Выкроит ли он для подобных восторгов время? До этого ли ему, когда вокруг сто-о-о-лько забот и проблем?

Он, Станислав Рудин, не в счет. Он приходит сюда на набережную, чтобы репетировать. Ему нужно отрабатывать голос. Нужно затвердить роль. И очень хороню, что появился зритель.

– Как ваше имя? – спросил Рудин, приняв театральную позу. Хотя этого не требовалось. Девушка, сидящая на парапете, не обращала на него никакого внимания. Она смотрела вдаль. Но на вопрос его ответила. Рудину показалось, что она улыбается, произнося свое имя.

– Меня зовут Ма-ру-ся.

– Красивое у вас имя. Редкое. Ру-ся, – сказал он, не расслышав его полностью.

– Редкое, – повторила она. – Редкое, как эхо заката.

– Эхо заката. Я впервые слышу такое странное словосочетание, – проговорил Рудин. – Как вам в голову такое пришло: эхо заката?

– Не мне, – сказала она. – Природе. А я однажды услышала и с тех пор… – она звонко рассмеялась, выкрикнула в пространство:

– С тех пор я слушаю его каждый ве-е-е-чер…

– Каждый, каждый, кажд-ы-ы-ы-й.

– Ве-е-е-е-чер, – послышалось в ответ.

А через минутную паузу, вздохом из небытия, из ночной тьмы:

– Вас встречаю я…

Рудин растерянно оглянулся. Набережная была пуста.

– Кто мог сказать эти слова? Неужели они долетели с другой стороны причала? – подумал он.

– Удивительное явление – эхо заката, не так ли? – спросила Маруся, повернув голову.

– Да, – ответил Рудин, сделав шаг в тень. Ему не хотелось, чтобы эта девочка разглядела его лицо. Его растерянное лицо. И он, Рудин, не станет ее разглядывать. Она – зритель, а он…

Он что-то ей тогда сказал и ушел торопливой походкой. Ушел, чтобы вновь вернуться на закате нового дня. Чтобы потом возвращаться сюда каждый вечер…

Рудин не заметил, как прошел месяц. Как простая прихоть, шалость, превратилась в жизненно важную потребность. Ему нужно было видеть темный силуэт девочки, сидящей на парапете. Нужно было слышать несколько ничего не значащих фраз. Нужно было проговорить театральные монологи, в которые он незаметно для себя стал вплетать свои слова, рассказывающие об истинных чувствах. О его чувствах и переживаниях. В напряженном молчании Руси он стал угадывать одобрение или упрек. Но ни разу он не уловил безразличия. Рудину стало казаться, что между ним и Русей возникла прочная связь, которую никто никогда разорвать не сможет.

Он несколько раз порывался приблизиться к Русе, но почему-то робел. В последний момент решимость покидала его. Он отступал в тень. Убегал, чтобы потом мучительно ждать новой встречи. Вот и сейчас он не решается спрыгнуть вниз, на песок, чтобы оказаться с ней лицом к лицу. Он возвышается над ней. Это помогает ему скрыть смятение. Ее вопрос: «Кто вы сегодня, господин Рудин?» висит между ними маятником, отмеряющим вечность.

Рудин не знает, что ответить. Во всем его облике читается растерянность. Чувствуя это, Руся молчит. Во всем ее облике читается снисхождение, сочувствие, сожаление…

– Закат был сегодня бледно-сиреневым, – говорит она нараспев. Говорит, чтобы разрушить стену неловкого молчания. Чтобы вернуть Рудина в привычное, выстроенное им самим русло их вечерних свиданий. Ей грустно от того, что он такой запрограммированный человек. Ей жаль, что он так мелок, так ничтожно мал в своем величии, в своем возвышении над ней, что нет сил смотреть на его лицо. Хорошо, что в темноте она видит только очертания. Ей этого довольно. Она поворачивается спиной к Рудину, идет к морю и, неожиданно для себя, выкрикивает:

– Прощайте, Ру-ди-н-н-н-н…

Его захлестывает волна ярости. Он перемахивает через парапет, оказывается перед ней, говорит решительным тоном:

– Постойте. Я должен объясниться…

Она замирает. Смотрит на него с интересом. Ее лицо, милой округлой формы, манит своей белизной. Рудин берет его в ладони, целует, шепчет: – Спасибо.

Маруся молчит, смотрит на него изучающее. В ее взгляде читается тот же вопрос: «Кто вы сегодня, Рудин?» И он начинает говорить. Вначале сбивчиво, а потом все уверенней. Он рассказывает ей о себе все, все, все без утайки. Он еще не осознает, что эта исповедь нужна не ей, ему, для очищения души. Ему, Станиславу Рудину, нужно понять самого себя. В глазах Руси он видит свое отражение. Это не привычное отражение успешного человека в зеркале, это отражение человека, пытающегося постичь тайну бытия, ищущего смысл жизни.

Стоя перед Марусей, он понимает, как глупо звучит подслушанная где-то фраза: «выигрываешь жизнь, проигрываешь судьбу». Разве можно выиграть жизнь, если ты уже живешь на земле? Неужели все, происходящее вокруг – не явь, а сон? Что, в таком случае, значит – жить? Что такое судьба? Может, это просто слово, придуманное для объяснения тех или иных неприятностей и неудач, происходящих с нами? Но, каким словом тогда объяснить их с Русей встречу? Его неожиданный порыв? Ее все понимающий взгляд? Руся знает, что он может уйти и забыть про нее. Но, что тогда он, Рудин, выиграет? Ничего. Наоборот, он проиграет разом все свое состояние. Он – одинокий пианист, пытавшийся жить в мире иллюзий, вновь потерпит кораблекрушение. А она, Руся, в каком мире живет? Бывают ли шторма и бури в ее мире? Может ли она выйти на палубу, чтобы встретить девятый вал? Может, иначе бы она на него так не смотрела. Так может смотреть только бесстрашный человек, знающий ответы на все или почти на все вопросы…

Маруся улыбнулась, протянула к нему руки ладонями вверх и сказала:

– В моих руках чаша Божьей Любви. Возьмите, если хотите.

Рудин растерялся. Минуту он смотрел на ее ладони, не зная, что делать. А потом взял в свои. Ощутил обжигающий жар. Отдернул руки и спросил:

– Что это?

– Огонь Божьей Любви, – улыбнулась она. – Он поможет вам найти выход из лабиринта бытия. Вы, Рудин, движетесь не в том направлении.

– Откуда вы знаете? – нахмурился он.

– Вижу, – ответила она. – Возьмите чашу, не бойтесь. Двигаться к вершине познания без нее не возможно.

– А как же вы? Я не посмею оставить вас без огня.

– Не волнуйтесь, – улыбнулась она. – Огонь в моей чаше никогда не погаснет. Его не станет меньше от того, что я им поделилась с вами. Наоборот, чем больше я отдаю, тем сильнее он горит.

Она протянула Рудину ладони. Он прижал свои руки к ее рукам. На этот раз жар был не таким обжигающим. Рудин улыбнулся, опустил лицо в ее ладони, замер. Волна блаженства разлилась по всему телу. Оно стало легким, невесомым, словно утратило силу земного притяжения. Рудину не хотелось шевелиться. Он был благодарен Марусе за то, что она не торопит его. Что она не говорит ни слова. Она просто держит его лицо в своих ладонях.

– Почему я не поговорил с ней раньше? – подумал Рудин. Но тут же пришла другая мысль:

– Хорошо, что я не заговорил с ней раньше. Раньше я бы не принял от нее чашу Божьей Любви. Я бы не понял смысл иносказания, глубину познанного ею, и не познанного мной. Мое высокомерие должно было достичь наивысшей точки, чтобы я наконец-то понял, как глупо измерять себя самим собой.

Рудин поднял голову. Замер от изумления. Все пространство вокруг них было залито ярчайшим светом. В серо-голубых глазах Руси плясали лучики восторга. Глаза Рудина просветлели, приобрели солнечно-янтарный оттенок.

– Это чудо, – прошептал он. – Я давно перестал верить в чудеса. Давно… Разве такое возможно без специальных киноэффектов? Без…

Руся прижала свою ладонь к его губам, покачала головой.

– Не многословьте. Послушайте тишину.

Сказала и убрала руки. Все вокруг стало таким, как было прежде. Темный пустынный берег. Темное звездное небо. Темные волны, поющие колыбельную. Ветер, треплющий волосы. Рудину стало страшно, что Руся сейчас уйдет, а вместе с ней исчезнет ощущение чуда. Как сохранить его? Как удержать? Нужно ли удерживать?

– У меня завтра спектакль. Приходите, – сказал Рудин, крепко сжав руку Маруси.

– Спасибо, но… – она посмотрела на него, вздохнула. – Я не хочу смотреть на лицедейство. Мне важнее знать, какой вы человек, Рудин? Вы, вы настоящий мне интересней. Монологи ваших героев я выучила наизусть. Иногда мне даже хотелось вам подсказать верную реплику, но я молчала, ждала, как вы выпутаетесь из затруднительного положения. Вы всегда были на высоте, – она усмехнулась. – На высоте вашего актерского мастерства. Вам пора двигаться дальше. Я могу вам помочь… Вы знаете, где меня найти…

Сказала и убежала. Рудин мог бы ее догнать, не посмел. Ему нужно было обдумать все произошедшее. Он скрестил на груди руки. Последние слова Руси не шли из головы.

– Я вам нужна. Вы это скоро поймете…

– Я вам нужна, нужна, нужна…

– Я вам, вам, вам, в-а-а-м… не-об-хо-ди-ма… – зазвучало эхо заката.

Рудин сел на песок, обхватил голову руками. Стал припоминать, когда он слышал нечто подобное? В какой пьесе герои говорили такие слова? Но память не желала подсказывать верный ответ. Потому что сказанные Русей слова никто прежде ему не говорил. Да и посмел ли кто-нибудь сказать, Станиславу Рудину, таинственному актеру с безупречной репутацией, что он делает что-то не так? Как можно ставить под сомнение его талант, его величие, его умение перевоплощаться?

Он не желает никого слушать. Его не интересует общественное мнение. Он – бескрайняя вселенная. Он – целый мир, который…

Рудин взял горсть песка, разжал пальцы. Песок пролился сквозь них. На ладони остались несколько песчинок. Он стряхнул их, поднялся.

– Ваше величие, господин Рудин, не более чем песчинки на ладони. Не более… Но, несмотря на это, Руся считает что не все так плохо. Она знает секрет, неведомый вам. Она утверждает, что может помочь вам, если вам действительно нужна ее помощь, – проговорил он, глядя вдаль.

– Да-а-а-а… – прошептало эхо. Рудин оглянулся. Руся шла по парапету, как по канату и шептала:

– Да, да, да-а-а…

Рудин улыбнулся. Взобрался на парапет, пошел ей навстречу, изображая канатоходца. Руся первая спрыгнула вниз.

– Ступайте домой, мой таинственный собеседник. Пусть вам сопутствует удача.

– Нет, нет, я не оставлю вас одну, – спрыгнув на песок, сказал он. – Позвольте проводить вас?

Не позволю, сказала она.

– Почему? – искренне удивился он.

– Я не хочу, чтобы между нами возникла неловкость, неизбежная неловкость при прощании, – ответила она, глядя в его глаза. – Я не хочу…

Он не дал ей договорить. Необъяснимая сила толкнула его вперед. Он взял ее светлый овал лица в свои ладони, поцеловал.

– Спасибо, – прошептала она, закрыв глаза.

– Что вы со мной делаете, Руся? – простонал Рудин. – Разве могу я уйти теперь?

– А что изменилось? – распахнув глаза, спросила она.

– Изменилось все. Все вокруг и внутри меня, – с жаром заговорил он. – Нужно что-то делать, чтобы сохранить эти новые ощущения, чтобы их не растерять, чтобы они не протекли песком сквозь пальцы.

– Вам нужно время для раздумий, – прошептала она. – Увидимся завтра на закате.

– Вы будете ждать меня, Руся?

– Буду…

Спектакль прошел как в тумане. Рудин путал слова. Партнеры смотрели на него с удивлением. Такого никогда не было.

– Что-то случилось, Рудин?

– Что случилось, Станислав? – спрашивали они.

Рудин не отвечал. В антракте спрятался в гримерке. В финале не вышел на поклон. Зачем ему цветы и восторженные восклицания дам, влюбленных в его героя, с которым он, Рудин, не имеет ничего общего? Он, Станислав Рудин, хочет быть собой.

Он раньше всех ушел из театра. Побежал к морю, чтобы вместе с девушкой по имени Руся слушать эхо заката…

Река воспоминаний

О, сказкой ставшая поблекнувшая быль!

О крылья бабочки, с которых стерлась пыль! Константин Бальмонт

Чужой, незнакомый город стал вдруг родным настолько, что перехватило дыхание. Стремительная, несущаяся через город река с непрозрачной изумрудной водой, позвала, поманила за собой. Лариса купила билет на речной трамвайчик. Вошла по сходням на палубу, прошла на корму. Там стояло плетеное кресло, словно специально для нее приготовленное. Она села, поправила шляпку, скрестила на груди руки, улыбнулась, прошептала:

– Так началось ее путешествие по реке воспоминаний.

Заурчал мотор. Вода за бортом забурлила, вспенилась. Пароходик качнулся, пошел вверх по течению. Дома и улицы города поплыли вниз. В дрожащем, едва уловимом июньском мареве проступили силуэты людей. Вначале далекие, размытые, безликие, а потом все ярче, все отчетливей, все узнаваемей. Лариса подалась вперед. Ей показалось, что стоит только протянуть руку, и…

– Добрый день. Не будете против, если я присяду подле Вас? Лариса повернула голову. Элегантный господин в светлом костюме поставил рядом плетеное кресло, снял темные очки, улыбнулся. – Позвольте представиться, Петр Аркадьевич Калинин – юрист. – Лариса Васильевна – журналист, – в тон ему проговорила она. Хотя к журналистике не имела никакого отношения. Разве имеет значение ее профессия? Зачем ему знать, кто она? Зачем ей знать, кто он, чем занимается? Их разговор продлится ровно столько, сколько будет длиться речной маршрут, а потом они расстанутся. Разойдутся в разные стороны. Она его забудет, едва сойдет на землю. Он будет помнить о ней чуть дольше. Чуть-чуть дольше…

Лариса улыбнулась и повернула голову к реке, чтобы вновь увидеть то, что занимало ее более всего, но… Все вдруг изменилось до неузнаваемости. Город вновь был чужим, негостеприимным. А она стала одной из незаметных частичек в огромном механизме под названием мегаполис.

– Вы впервые в наших краях? – спросил Петр Аркадьевич, усевшись в кресло.

– Да, – ответила она. – Хотя минуту назад мне почудилось, что я все, все, все здесь знаю. Знаю каждую улочку, каждое деревце, каждый изгиб реки.

– Что изменилось?

– Появились вы, господин юрист, и… – она посмотрела на него, улыбнулась. – И я поняла, что ничего в этом городе не знаю.

– Не в городе, – чуть подавшись вперед, прошептал он, – во мне.

Его важная самоуверенность рассердила Ларису. Она хотела сказать что-то дерзкое, передумала. Зачем? Стоит ли тратить силы на словесную перепалку? Она будет молчать и слушать. Слушать этого уверенно самоуверенного юриста Калинина.

Петр Аркадьевич поднялся, встал напротив Ларисы спиной к корме. Ей пришлось приподнять голову, чтобы видеть его темный силуэт на фоне синего неба.

– Вы ничего обо мне не знаете, – сказал он, скрестив на груди руки. – И это – замечательно. Потому что с вами я могу быть самим собой, а не тем, кем должен быть в обществе. Не тем, кем меня привыкли видеть окружающие. Хотите шампанского с клубникой?

– А вы волшебник? – спросила она.

– Нет, – рассмеялся он. – Просто я захватил с собой бутылку «Мадам Клико» и несколько спелых ягод. Надеялся, что найду человека, который согласится разделить мою скромную трапезу. Итак? – он протянул вперед руки ладонями вверх, сказал громко:

– Раз, два…

Кто-то передал ему поднос с шампанским и клубникой.

– Угощайтесь, – сказал Петр Аркадьевич, склонившись к Ларисе. Она взяла хрустальный фужер на тонкой ножке, в котором искрился и пенился золотой напиток. Вихрастый мальчуган поставил между креслами круглый столик, накрыл его белой крахмальной салфеткой, положил посредине красную розу и исчез. Петр Аркадьевич опустил поднос на столик, взял свой бокал, сказал:

– За знакомство!

Лариса пригубила шампанское, зажмурилась.

– Путешествие должно быть волшебным, – подумала она.

– Хотите, чтобы наше путешествие не кончалось? – спросил Петр Аркадьевич.

– Вы и это можете? – открыв глаза, спросила она.

– Я постараюсь, если вы прикажете, – склонив голову, ответил он.

– Вы хотите, чтобы я вам приказывала? – искренне удивилась она.

– Да, – улыбнулся он. – Пока мы здесь, на корабле, вы можете повелевать. Я буду вашим рабом, вашим слугой, вашим…

– Я не люблю слуг и рабов, – прервала его Лариса. – Не люблю за лицеприятие и фальшь, за желание угодить, во что бы то ни стало. Я не стану вам приказывать. И просить вас я тоже ни о чем не буду.

– Так уж ни о чем? – усмехнулся он.

– Ни о чем, кроме разве что одного одолжения, – она прищурилась, – оставить меня в покое.

– Обещаю не докучать вам, Лариса… Васильевна, – сказал он, усаживаясь в кресло. Я оставлю вас сразу же, как только почувствую, что мое общество вам наскучило, что вы мной тяготитесь. Так что, вам, уважаемая Лариса… Васильевна, не придется просить меня об этом. Ваше здоровье!

Он выпил залпом. Поставил фужер на столик. Вихрастый мальчуган тут же наполнил его до краев и исчез. Петр Аркадьевич одобрительно улыбнулся, закинул ногу на ногу и негромко запел. Голос у него был красивый, густой. Пел он легко, без надрыва. Мелодия разливалась в жарком воздухе, кружила над палубой, сливалась в единое созвучие с гитарными переборами, затрагивала самые потаенные струны Ларисиной души, будоражила ее сознание.

– Что происходит? – думала Лариса. – Где я? Куда делись пассажиры, толпившиеся на палубе перед отправлением? Неужели я сплю и вижу дивный сон?

Порыв ветра сорвал с Ларисиной головы шляпку и швырнул за борт в изумрудную воду.

– Нет, я не сплю, – тряхнув головой, сказала Лариса.

– У вас волосы удивительного цвета золотой бронзы, – посмотрев на нее, сказал он. – Много золота и много бронзы, от которой можно ослепнуть. Вы красивая женщина, Лариса… Васильевна. Почему вы одна?

Она усмехнулась. Отвечать не стала.

– Какое вам дело, господин юрист, почему? – подумала она, пытаясь собрать, разлетающиеся в разные стороны волосы.

– Вы одна, потому что любите свободу, – проговорил он нараспев. – Сво-бо-да. Это и мое любимое чувство. Быть свободным, как ветер – самое заветное мое желание. Можно сорвать шляпку с головы очаровательной барышни. Можно приподнять подол ее легкого платья. Можно поцеловать ее в губы, не боясь получить звонкую пощечину. Жаль, что я не ветер.

Он прикрыл глаза рукой, что-то негромко замурлыкал. Лариса взяла клубнику, надкусила.

– Ягоды из садов Семирамиды, – сказал он. – Правда, вкусные?

– Вы шпионите за мной? – спросила Лариса.

– Нет, – улыбнулся он, убирая от лица руку. – Нет, что вы, я вами восхищаюсь. Я любуюсь вами, Лариса… Васильевна. Ваши губы…

– Что? – Лариса повернула к нему раскрасневшееся на солнце лицо.

– Кушайте. Клубника первосортная, – сказал он, поднявшись.

Лариса долго смотрела на надкушенную ягоду в своей руке. Доедать ее не хотелось. Пропал аппетит. А оставлять ее было неловко.

– Выпейте шампанского, – предложил ей Петр Аркадьевич. Лариса повиновалась. Доела клубнику, поднялась. Она перегнулась через борт, чтобы ощутить на лице освежающую прохладу брызг, летящих за судном. Но, вспомнив слова Петра Аркадьевича про ветер, поспешно выпрямилась, поправила подол своего легкого платья. Пошла вдоль борта к носовой части.

– Вам некуда бежать, душа моя, – сказал Петр Аркадьевич, улыбнувшись. – Куда бы вы ни пошли, вы вернетесь сюда. Идите, бродите по палубе, если вам наскучило мое общество.

Лариса оставила его слова без внимания. Сделал вид, что не расслышала их. Ее вновь поразило отсутствие людей.

– Неужели, мы здесь одни? – спросила она, вернувшись на корму.

– Да, – сказал он. – Это мой катер. Вы – моя пленница. Попали вы сюда по счастливому, для меня счастливому стечению обстоятельств.

– Но, как такое возможно? – удивилась она. – Я подала билет, вошла на палубу речного трамвайчика, чтобы…

– Встретиться со мной, – улыбнулся он. – У вас был такой отрешенный вид, что вам было все равно по каким сходням ступать.

– Почему вы не остановили меня, если видели, что я иду не туда? – нахмурилась она.

– Ваше появление на причале я посчитал знаком судьбы, – ответил он. – Не подумайте, что я увлекаюсь мистицизмом, оккультизмом или астрологией. Просто… Просто, я не посмел вас окликнуть. Мне захотелось узнать вас. Узнать про вас все, что возможно, если можно. Если вы соблаговолите быть откровенной, – она растерянно на него посмотрела, опустилась в кресло. – А потом, взглянув в ваши глаза, я понял, что мне ничего не нужно о вас знать. Вы – не женщина, загадка, которую я буду разгадывать всю жизнь. Всю, отпущенную мне жизнь. И, если вы исчезнете, я… – он обхватил голову руками, рассмеялся звонко, беззаботно. – Я напьюсь и буду думать, что наша встреча мне пригрезилась в пьяном бреду.

– А я буду помнить о вас, как о чуде, ниспосланном мне с небес, – сказала она, глядя на бурлящую воду реки.

– Так вы – мечтательница! – воскликнул он. – Лариса, вы… – он поднялся, выкрикнул в пространство: Ла-а-а-ри-са-а-а! Вы сами чудо с небес!

Обернулся, опустился перед ней на колено, поцеловал ее руки, поднялся. Отвернулся, сказал смущенно:

– Ребячество не позволительное для меня. Простите. Ничего не могу с собой поделать, не получается рядом с вами быть строгим, серьезным, важным господином. – Он обернулся. – Рядом с вами, Лариса… Васильевна, мне хочется быть мальчишкой. И это мне… безумно нравится.

Он вновь опустился перед ней на колено, взял ее руки в свои. Заговорил, глядя в глаза:

– Давайте сбросим груз прожитых лет. Забудем о том, кто мы, и станем… – он хитро улыбнулся. Она испугалась, что он может предложить что-то непристойное, и ей придется броситься за борт, а плавать она не умеет.

– Давайте станем людьми из прошлого века. Юными влюбленными, не ведающими греха, не обремененными житейской мудростью, не боящимися быть смешными, – закончил он свою мысль.

– Зачем нам что-то разыгрывать? – удивилась Лариса. – Мы с вами молоды. Мы незнакомы. Мы можем вести себя так, как пожелаем. Вы хотели быть самим собой, будьте.

– Вы правы, – улыбнулся он, прижал ее ладони к своему лицу. Поднялся, выпил залпом шампанское, бросил фужер за борт, закричал:

– Я люблю вас, Ла-ри-са-а-а! Я жить без вас не могу.

Она рассердилась. Игра ей не нравилась. Зачем бросать слова на ветер? Зачем? Он обернулся, глаза сияют.

– Я знал, знал, что вы не воспримете мои слова всерьез. Как можно? Разве можно бросать слова на ветер? Возможна ли любовь с первого взгляда? И если возможна, то зачем о ней кричать? Множество вопросов. Каждый будет отстаивать свою точку зрения, доказывать свою правоту. И каждый будет по-своему прав. А, по-моему, есть во всем этом что-то особенное, не поддающееся никакому объяснению. Ни-ка-ко-му. Прошу вас, примите мои слова с легкостью, как поцелуй ветра, – он послал ей воздушный поцелуй. – И ничего не бойтесь. Ни-че-го. Я – слишком порядочный человек, можете поверить мне на слово.

Он подал знак. Появился юноша с новым фужером и бутылкой шампанского. За Ларисиной спиной зазвучали скрипки, запела валторна.

– Вы любите сказки? – она кивнула. – Прекрасно. Тогда слушайте, – он уселся в свое кресло, закинул ногу на ногу, заговорил таинственным голосом:

– Давным-давно в далекой стране, окруженной высокими горами, подпирающими небо, жил юноша. Бедный юноша мечтатель, – он посмотрел на Ларису. – Я рассказываю о себе. Верите?

– Да, – ответила она, глядя вдаль.

– Вы верите мне, Лариса? – еще раз спросил он.

– Я верю вам Петр Аркадьевич, – сказала она, повернув голову. – Верю, потому что я тоже была когда-то бедной мечтательницей. Я стремилась в небеса, потому что не умела существовать в реальном мире. Я выпадала из него.

– Не выпадали, вышагивали, – поправил он. – Вы вышагивали за пределы привычного в космос вселенского пространства. В мое далекое, давным-давно бывшее царство-государство, где только вас и не хватало для создания идеального мира.

– Для создания иллюзии совершенства, которой нам всем так не хватает, – сказала она, задумавшись. – Иллюзия. Иллюзорность. Дрожащее марево полуденного жара… И холодное, отрезвляющее осознание конечности всего происходящего, совершающееся помимо нашей воли. Помимо…

– Все происходящее с нами, подчинено четкому, логическому замыслу Творца, – проговорил Петр Аркадьевич. – Облака принимают причудливые формы. Небо окрашивается алыми красками заката. Ветер приносит прохладу. Удлиняются тени, скользящие по реке. Свет меркнет. Темное покрывало ночи скрывает людей, любящих беззакония. Ночь – их время, – он посмотрел на Ларису.

– Мы с вами встретились при свете дня,

Чтоб лучше разглядеть друг друга.

Чтоб угадать все тайные движения мыслей.

Чтоб блеска глаз не пропустить и щек румяный жар заметить.

Чтобы улыбкою ответить на трепет и восторг души.

Чтобы потом вдвоем в тиши ночного сумрака дождаться,

Чтоб до утра не расставаться.

Он поднялся, отошел в сторону, обхватил плечи руками.

– Немыслимо. Невыносимо… – обернулся. – Невыносимо осознание того, что я должен вас отпустить. Наш фрегат причалит к пристани. Вы поспешите куда-то, моментально забыв обо мне. Вас ждет масса неотложных дел. Вы завтра уезжаете. Вы покидаете наш город навсегда. Да?

– Нет. Я пробуду здесь еще три дня, – сказала она.

– Три дня. Что такое три дня? – вздохнул он. – Миг, обрекающий на страдания, терзания, угрызения совести. Отказ, который я давно прочел в ваших глазах, заставляет меня болтать всякий вздор. Мне хочется, чтобы вы не уходили. Давайте бросим якорь посредине реки и проведем эту ночь вместе.

– Зачем? – спросила она, стараясь не выдавать свое волнение. Но Петр Аркадьевич заметил. Он шагнул к ней, опустился на колено, взял ее руки в свои, заговорил с жаром:

– Зачем, спрашиваете вы? Зачем? И сами боитесь услышать ответ. Вам, как и мне понятно все без слов. Нам не нужно расставаться, чтобы не порвалась нить, связующая нас, – Лариса хотела что-то возразить. Он прижал ладонь к ее губам. – Да, да, нить, связующая нас, тонка и непрочна. Она непременно порвется, но это будет потом, потом… А сейчас мы во власти иллюзии, иллюзии счастья. Она нужна и вам и мне, – он поднялся. – Я обещал вам рассказать сказку про бедного юношу. Было бы невежливо с моей стороны не сдержать обещания.

– Вы будете рассказывать мне сказки, как Шехиризада? – спросила Лариса.

– Да, – ответил он с улыбкой. – Тогда у нас с вами будет не одна, а тысяча и одна ночь любви!

Музыканты заиграли вальс. Петр Аркадьевич пригласил Ларису на танец. Они закружились по палубе. Вначале отстранившись друг от друга, смущаясь и робея. Но с каждым поворотом, с каждым па, приближаясь друг к другу теснее, пока не ощутили единое сердцебиение и огненное дыхание страсти.

– Простите, – поспешно отстранившись, проговорила Лариса. – У меня закружилась голова. Позвольте, я присяду.

– Да, да, прошу вас, – прижав руку к груди, прошептал он.

Музыка смолкла. Вихрастый мальчуган поставил на столик стеклянный шар со свечкой, налил шампанское и исчез.

– Почему вы не пьете? – спросил Петр Аркадьевич, протягивая Ларисе фужер.

– Потому что я боюсь, – призналась она.

– Меня вам незачем бояться, – улыбнулся он.

– Я боюсь не вас, а себя. Себя, – сказала и подняла голову. Он посмотрел в ее растерянные глаза и все понял. Потому что и сам думал о том же: что они будут делать потом? Как преодолеют неловкость, которая неизбежно возникнет? Нужно ли им переходить грань между незнанием и всезнанием? Стоит ли подменять очарование разочарованием?

– Нет, – улыбнулся он, словно она могла слышать его мысли. – Нет, нет, Лариса… Васильевна вам не стоит бояться ни себя, ни меня. Давайте лучше выпьем. Выпьем за… бесстрашие. За умение сдерживать свои чувства. За вас, бесстрашная женщина!

Брызги шампанского заставили Ларису зажмуриться. Петр Аркадьевич поцеловал ее в щеку, сел в свое кресло.

– Простите, это единственная вольность, которую я себе позволил. Больше не буду, честное слово.

Лариса не стала открывать глаза. Хотелось еще побыть в дремотно-пьянящем состоянии, которое возникло благодаря легкому покачиванию кораблика, шипучим парам шампанского и нежному прикосновению горячих губ к ее прохладной щеке.

– Как хорошо, – подумала Лариса. – Как хорошо, что я такая рассеянная, что поднялась не по тем сходням, чтобы…

– Я давно мечтал провести ночь на реке, – ворвался в ее раздумья голос Петра Аркадьевича. – Но все время что-то мешало. То погода, то время, то компания была неподходящей. А сегодня… сегодня все сложилось. И погода дивная, и время остановилось, и голос ваш, издалека зовущий за собою. Все это через сотню лет мы назовем судьбою.

– Вы знаете много стихов, – похвалила его Лариса.

– Да, – улыбнулся он. – Я знаю много своих стихов.

– Так вы – поэт?! – воскликнула она.

– Петрарка, воспевающий свою Лауру, – склонив голову, проговорил он.

Она рассмеялась.

– У вас с ним, Петр Аркадьевич, имена похожи: Пет-рар-ка – Петр Арка… Забавно.

– А ваше имя созвучно с именем Лауры, – сказал он. – Это еще один знак судьбы, Лара… Лариса… Васильевна.

Сорвавшаяся с небес звездочка заставила их замолчать. Это молчание не было тягостным, каждый благодарил судьбу за эту случайную, неожиданную встречу, за эту ночь, за путешествие по реке с изумрудной водой, которая при свете луны приобрела стальной оттенок.

– Знаете, почему вода в нашей реке такая? – спросил Петр Аркадьевич. Лариса покачала головой. Он, чуть подавшись вперед, сказал:

– Чтобы никто не видел русалок, живущих в реке. Говорят, что они появляются в полнолунье и поют песни влюбленным. Сегодня полнолунье. Не боитесь, что вдруг русалки захотят вас забрать с собой в пучину вод?

– Нет. Рядом с вами я ничего не боюсь.

– Вы меня совершенно не знаете, Лариса, – покачал он головой. – А вдруг, я трус. Вдруг, я брошусь бежать, оставив вас одну на растерзание сиренам? Что тогда?

– Тогда я стану одной из русалок и скроюсь в изумрудной воде, – улыбнулась она. – Я не стану ждать объяснений вашей трусости и бессердечия. Я приму все, как должное. Иллюзия счастья не может длиться вечно.

– Пристыжен, – склонив голову, сказал он. – Еще раз убедился, что вы – женщины – умнейшие создания, но порой ваш эгоизм…

– Мы уже ссоримся? – перебила его Лариса. – Вам не идет роль моралиста. Почитайте лучше стихи. Свои стихи, Петрарка.

– Вы просите прочесть стихи, не подозревая, что стихи – стихия, – сказал он поднявшись. – Вы хотите стихов, слушайте:

Стихия чувств в стихах лишь выразима,

Стихия чувств нам так необходима,

Что невозможно справиться подчас

С биеньем сердца и сияньем глаз.

И строчкам зарифмованным внимая,

Стихию чувств еще не понимая,

Мы верим, что рассудок победит,

С небес на землю нас он возвратит…

Лариса слушала Петра Аркадьевича, глядя в небо, усеянное звездами. А когда голос его утих, сказала:

– Как грустно возвращаться в небытие из бытия, из света во тьму. Как страшно лететь в пропасть…

– Вот вам моя рука, замедляющая неизбежное падение, – сказал он, протягивая руку. Лариса подала ему свою. Он крепко сжал ее, тихо сказал:

– Не стоит лететь вниз, Лара. Давайте лучше полетим вверх.

– Давайте, – прошептала она, зажмурившись.

Ей почудилось, что они, в самом деле, летят. Летят над сонным городом, над рекой, в которой прячутся русалки. Летят над разъединяющим их прошлым и объединяющим настоящим. Летят из сегодня в завтра, чтобы расстаться навсегда. Но именно этого расставания страшится она, потому что оно похоже на падение в бездну. Значит, надо остановиться…

Лариса силится открыть глаза. Не может. Веки отяжелели.

– Неужели, я сплю? – думает она. Голос Петра Аркадьевича помогает ей вернуться в сегодня, в сейчас, в предрассветную туманность пробуждения природы.

– Лара… Лариса… Васильевна, дайте мне слово, что в августе, в пору звездопада вы будете приезжать сюда, чтобы совершать полеты над сонным городом. Я не смею просить вас о большем… Не смею…

Она с трудом открывает глаза. Рядом никого нет. Лариса не двигается. Она знает, что Петра Аркадьевича на судне нет. Его здесь вообще не было. Ей все это пригрезилось… Столько лет прошло. Она вновь закрыла глаза. Вспомнила, как ей было сладостно и печально тогда, а теперь мучительно больно думать о том удивительном путешествии. Лариса поняла, что все эти годы она не забывала о нем. Оно возникало в ее памяти, а вместе с ним проникал в сознание голос Петра Аркадьевича, читающего стихи. Всегда только эти стихи. Почему именно эти стихи?

Иллюзия солнца, иллюзия света,

Иллюзия счастья, которого нету,

Которое только еще совершится,

Которое в двери вот-вот постучится,

Чтоб стать удивительным чудо-рассветом,

И истинным счастьем, и истинным светом…

Лариса поднялась. Несколько минут постояла у борта, посмотрела на непрозрачную изумрудную воду, послала воздушный поцелуй невидимым русалкам, пошла к выходу. Возле сходен кто-то преградил ей дорогу. Лариса медленно подняла голову. Прижала ладонь к губам. Выдохнула:

– Вы?

– Доброе утро, Лаура, – склонив голову, сказал Петр Аркадьевич. – Рад видеть вас, Лара, Лариса… Васильевна. Я знал, что когда-нибудь скажу вам эти слова, а вы смутитесь, покраснеете, как тогда, в нашем прошлом.

– Как в прошлом, – улыбнулась она.

И сразу все объяснилось: и перехватившая дыхание радость, и застилающие глаза слезы, и порыв ветра, сорвавший шляпку с ее запрокинутой головы…

Башмачник по имени Время

Утекает время по каплям

Из разбитого циферблата.

Я его удержать пытаюсь,

Но нет сил. Ах, какая досада.

Утекает по капелькам вечность,

Растворяясь в земном просторе.

И вздыхает украдкой кто-то:

– Ах, какое же это горе.

Утекают мгновения счастья

Безвозвратно по капелькам в Лету,

И холодной становится наша,

Остывающая планета.

Смешной человечек в крошечных деревянных башмачках семенил по дорожке, напевая:

– Время – башмачник нами играет.

Время – башмачник нас обувает…

Человечек остановился. Рассмеялся звонко, беззаботно, представился:

– Я – минутка. Потерянная, потерявшаяся, сбежавшая минутка. Никому невдомек, что я стану часом, когда добегу до горизонта. Кто-то усмехнется, можно ли добежать до горизонта? Да, если заметить место, где заканчивается земля и начинается небо, за которым небыль… Или там, за горизонтом, все же, быль?

Человечек хитро улыбнулся, огляделся по сторонам и зашагал вперед, напевая свою песенку про башмачника по имени Время.

Дойдя до известной лишь ему одному точки, человечек подбоченился, преобразился, сбросил свои маленькие деревянные башмаки, спрятал их за пазуху. Посмотрел на небо, проговорил нараспев: – Ну вот, я и достиг заветного горизонта. Теперь я – час. Сбежавший из жизни час! – он обернулся, подмигнул кому-то, спросил: – Может быть, я сбежал из вашей жизни? – усмехнулся. – Может быть… Но вы не станете оплакивать меня. Не станете до тех пор, пока я не превращусь в исчезнувший из вашей жизни месяц, год… Тогда, вы зальетесь горючими слезами. Вы приметесь ругать стремительное время, не думая о том, что… – человечек подбоченился и зашагал вперед, напевая:

– Время подковой сгибает хребты.

Время сжигает мечты и мосты…

С каждым шагом человечек утрачивал свою смешную детскость, превращаясь в строгого, серьезного господина с задумчивым взглядом и бороздками морщин на лице. Время…

Борис сидел за письменным столом, подперев голову руками, и думал, думал, думал о быстротечности времени.

– Как могло такое случиться? – в который раз восклицал он. – Я не заметил, как пролетел год. Целый год! Целый… Двенадцать месяцев. Триста шестьдесят пять дней и ночей, безумное множество часов, минут, секунд, мгновений…

Борис положил руки на стол, посмотрел на свои длинные, музыкальные пальцы, усмехнулся. Вспомнил, как в детстве они с сестрой Ариной играли в маленьких человечков. Письменный стол превращался в сцену, на которой разыгрывались драмы и комедии. А актерами были их с Ариной руки, их пальцы, длинные, музыкальные пальцы.

Борис приподнял ладони над столом, словно совершал некое таинство. Таинство воскрешения из небытия забытых движений и жестов. Вот уже по столу шагают человечки, лихо размахивая руками. Это – королевские гвардейцы. А вот и сам король. Его Величество Фридрих Великий шагает твердой поступью, заложив руки за спину. Он доволен, горд, счастлив. Он – победитель. Гвардейцы вытягиваются во фрунт, приветствуя своего короля. Но, что это? Гвардейцы замирают, поворачивают головы в другую сторону. Король негодует. Но через миг его негодование бесследно исчезает, уступает место восторгу. Он видит неземное существо в легком платье, движущееся по тротуару, едва касаясь маленькими ножками земли. Оно проплывает, пролетает мимо короля, мимо гвардейцев и исчезает.

– Что это было? – первым приходит в себя король. – Кто это?

– Ни-на, – еще находясь под гипнозом очарования, хором выдыхают гвардейцы. – Ни-на…

– Нина?! – хмурится король. – Кто она такая? Почему я прежде ничего не слышал о ней?

– Она – нимфа, являющаяся тогда, когда сама пожелает, – ответил генерал, глядя вдаль.

– Что за вздор? – рассердился король. – Я – повелитель этой страны. Без моего разрешения никто не смеет… – он осекся, вспомнив, что девушка – фея, а он…

Фридрих повернулся и зашагал прочь. Во всем его облике читалось раздражение и бессильная злоба. Зло-ба…

Руки Бориса опустились на стол. Он вздохнул. Подумал об Арине. Они не виделись с сестрой с тех пор, как она уехала в Шотландию. А это значит – десять лет. Борис ужаснулся.

– Десять?! Десять лет, уму не постижимо….

Он извлек из верхнего ящика письменного стола фотоальбом, открыл. Со старой, пожелтевшей фотографии строгим взглядом из-под сросшихся бровей глянул на него прапрадед Лаврентий Митрофанович Приморский – один из первых поселенцев приморского края. Он приехал на Дальний Восток в 1820 году вместе с совсем еще юной женой Улитой, которой едва исполнилось шестнадцать лет. В ее огромных глазах застыл испуг, который так и не прошел с годами. Маленькая прапрабабушка всегда вызывала у Бориса чувство сострадания. Глядя в ее широко распахнутые глаза, он видел бескрайние таежные просторы и волны Японского моря. Улита Степановна и Лаврентий Митрофанович прожили вместе двадцать лет. Выстроили огромный каменный дом с колоннами. Обзавелись хозяйством, прислугой, работниками. Вырастили троих детей: Константина, Бориса и Арину.

Борис улыбнулся, глядя на серьезные, сосредоточенные лица. Взгляд Константина был устремлен вдаль. Казалось, он стремился предугадать свою судьбу. Любивший приключения Константин уехал с золотоискателями на Аляску и пропал без вести.

Борис и Арина Приморские, в честь которых получили свои имена Борис и Арина Зорины, остались с родителями. На их руках умерла Улита Степановна от неизвестной, загадочной болезни, вспыхнувшей в ее теле и спалившей ее в считанные недели. Лаврентий Митрофанович тяжело переживал утрату жены. Поседел, осунулся, стал угрюмым, немногословным. Надолго уходил из дому в тайгу. В отсутствие отца, Борис и Арина истово молились за спасение его души. Когда же он возвращался грязный, обросший, бросались ему в ноги. Лаврентий Митрофанович улыбался. Глаза его теплели. Он усаживался к столу, выпивал стакан можжевеловой самогонки и уходил в свою комнату. Дети знали, что отец будет спать три-четыре дня без пробуждения. Не беспокоили его.

Неизменно, после долгих отлучек, Лаврентий Митрофанович божился, что больше не оставит их одних. Борис и Арина целовали его в обветренные щеки, но клятвам не верили. Знали, пройдет месяц, другой, и Лаврентий Приморский вновь отправится в тайгу, чтобы побороть свою печаль, чтобы научиться жить по-другому…

Борис перевернул страницу фотоальбома. Посмотрел на прабабушку Арину в окружении детей, улыбнулся. Как удивительно похожи их судьбы. Арина Лаврентьевна Приморская вышла замуж в восемнадцать лет за красавца гусара Андрея Данилина. Родила шестерых детей: Фёдора, Клавдию, Илью, Григория, Михаила и Ксению. А Борис Лаврентьевич Приморский семьей так и не обзавелся. Он повсюду сопровождал сестру, нянчился с малышами. И здесь на фотографии он сидит по правую руку от Арины, обнимая маленькую Ксению, похожую на куклу. Бабушка Клавдия объясняла кукольность младшей сестры Ксении неизлечимой болезнью. Девочка была парализованной от рождения. Пять лет она безмолвно смотрела на мир, впитывая звуки, запахи, краски. А за день до смерти поднялась на ножки, всплеснула ручонками и запела ангельским голоском. Слова ее песенки никто не понял. Но нехитрая мелодия навсегда осталась в памяти Клавдии Андреевны, став молитвой, которой она приветствует новый день, с которой отходит ко сну.

– Мы так обрадовались, когда Ксения запела, – вспомнил Борис слова бабушки Клавдии. Перед внутренним взором возникло ее лицо. В сознании зазвучал ее негромкий голос:

– Мы были уверены, что теперь все пойдет по-иному. Что теперь вся наша жизнь станет другой, но… Смерть Ксении потрясла нас. А потом неприятности повалились на нас, как из рога изобилия. Наша привычная жизнь закончилась. Нас выгнали из каменного дома – раскулачили. Дед Лаврентий усадил нас на телегу и куда-то повез. Мы плакали беззвучно. Жались друг к другу, чтобы согреться. За телегой плелась корова, которую время от времени доил дед Лаврентий. Теплое молоко пахло дорожной пылью и немного горчило. Но мы были счастливы сделать несколько глотков, чтобы утолить голод и жажду. Куда нас везут? Зачем? Скоро ли закончатся наши беды? Никто не знал. Через пару дней нам преградил дорогу военный конвой. Грязные злые солдаты приказали нам возвращаться обратно. Мы обрадовались, а дед Лаврентий строго прикрикнул на нас. Он знал, предвидел, что ждет нас в усадьбе… – бабушка вздохнула. – Наш каменный дом занял красный командир, руководивший коллективизацией. А нам разрешили жить в сарае, где прежде мы держали скотину. Мама разрыдалась в голос. Дед обнял ее, прошептал:

– Потерпи, Аринушка, скоро все наладится. Будет радость и в нашей жизни.

Она вытерла слезы, улыбнулась, принялась обустраиваться. Мы помогали ей, как могли. Прошло несколько дней. Мы стали привыкать к своему убогому жилищу, но произошло новое событие: исчезли дед Лаврентий и дядя Борис. Мама сразу как-то осунулась, постарела, глаза потухли. Мы приставали к ней с расспросами, она только хмурилась, но не говорила ни слова. Неведение было невыносимым. Воспоминания той поры ассоциируются у меня с чувством голода и страха. Животного страха, зарождавшегося внизу живота, и обхватывавшего огненными руками все тело. От этого сознание погружалось в горячечный бред, из которого невозможно было вырваться, высвободиться…

Возвращение деда Лаврентия вселило надежду. Нашей радости не было границ. Мы даже не сразу осознали, что дядя Борис не вернулся. По обрывкам фраз я догадалась, что дед помог ему перейти через границу, что скоро все мы тоже уедем в Китай или Японию, если… – бабушка усмехнулась. – Чуда не произошло. Мы никуда не уехали, не уплыли. Мы остались здесь, в приморье. А дядя Борис, наверное, исчез в уссурийской тайге… Мы долго ждали вестей от него. Не хотелось верить, что он погиб. Дед Лаврентий говорил, что Борис жив, просто весточку нам подать не может, война… Мама тосковала по брату Борису очень сильно. Она почти ничего не ела. Заболела чахоткой. Пришедший в наш сарай фельдшер, сказал, что жить ей недолго. Дед Лаврентий нахмурился.

– Ничего-то вы не понимаете в человеческом организме. Ни-че-го. Арина выздоровеет непременно. Не-пре-мен-но. Вот тогда и посмотрим, кто прав: я – раскулаченный барин, или ты – эскулап ученый.

Фельдшер обиделся. Он закричал, что от чахотки еще нет лекарств, что никто еще не выздоравливал, что наука бессильна победить эту страшную болезнь, что… Дед Лаврентий, вывел его за двери и негромко проговорил:

– Через неделю Арина встанет на ноги.

Так и случилось. Мама выздоровела. Только волосы стали совершенно белыми, глаза потухли, потеряли свой цвет и голос надломился. Теперь она не говорила, шептала. И мы замирали, чтобы услышать ее…

Борис посмотрел на портрет постаревшей прабабушки Арины, подумал:

– Что время делает с людьми?

Он перелистнул еще одну страницу истории своей семьи. Вспомнил их с сестрой Ариной желание составить генеалогическое древо, которое так и осталось неосуществленным. Как всегда, не хватило времени. Борис подмигнул сестре, смотрящей на него с фотографии.

– Привет, болтушка! Ты помнишь про свои обещания и грандиозные замыслы?

Первоклассница Арина Зорина с огромными белоснежными бантами ничего не ответила ему. Она счастливо улыбалась, прижимая к груди букет георгинов. Букет алых георгинов.

Борис помнил этот букет, несмотря на бездну лет, отделявшую его от того солнечного сентябрьского утра. Помнил, потому что сам нарвал эти цветы в соседском саду. За что был нещадно бит отцом. Было больно и нестерпимо жалко себя. А когда Арина пришла утешать его, отчаяние сменилось блаженством. Арина прикладывала к горячему лбу Бориса влажный платочек и шептала какие-то глупости, которые простительны семилетнему ребенку, гордящемуся поступком своего десятилетнего брата. Тогда Борис думал, что Арина – лучшая из женщин, что именно такой он желает видеть свою будущую избранницу.

– Я люблю тебя, – признался он.

– Я тоже, тоже тебя безумно люблю. Люблю, – обхватив его шею руками, воскликнула она. – Лучшего брата мне не нужно. Ты – самый, самый, самый…

У Бориса защемило под ложечкой. Стало скучно от того, что Арина своими словами все испортила. Зачем, зачем, зачем, она все это сказала? Зачем..?

Борис долго злился на сестру, а потом придумал игру. Они с Ариной стали актерами, которые разыгрывали разные истории. Так появились влюбленный король Фридрих Великий и фея по имени Нина…

Борис захлопнул фотоальбом, поднялся, прошелся по комнате, остановился у окна.

– Кто же мог предположить тогда, что все придуманное, разыгранное нами станет явью? – подумал он, глядя на текущую как река московскую улицу.

Среди стучащих каблучками людей возник полупрозрачный силуэт девушки. Борис подался вперед, ударился лбом о стекло, усмехнулся.

– Правильно. Начинать все сначала нет смысла. Слишком много времени прошло. Слишком многое изменилось во мне, в окружающем нас мире…

Борис отошел от окна. Принялся перебирать документы. Но, поняв, что работа его раздражает, швырнул папки на пол, схватил связку ключей и вышел. Ему нужно было куда-то уехать из душной, суетной столицы. Уехать в лес, в безмолвное очарование природы, чтобы успокоиться, чтобы заставить свое сердце биться ровно, а мысли – двигаться в нужном, привычном направлении…

Дорога, запруженная машинами, на время отвлекла его от тяжких раздумий. Но, когда транспортный поток уменьшился, в сознании Бориса вновь возникли образы, от которых не было спасения. Он остановил машину на обочине. Вышел и побрел по едва заметной тропинке, петляющей между деревьями…

Когда Николай Зорин вернулся домой раньше обычного, жена Ольга замерла в прихожей и испуганно прошептала:

– Что-то случилось, да?

В этот миг она была удивительно похожа на свою прабабушку Улиту, худенькую, большеглазую женщину, портрет которой висел в комнате над роялем. Николай улыбнулся. Ему нравилось это сходство. Нравилось представлять Ольгу барышней из девятнадцатого века. А себя гусаром, которого она выбрала из целого полка красавцев. Но сегодня сходство Ольги с прабабушкой Николая испугало. Испугало потому, что он должен был сообщить ей о событии, которое изменит их жизнь, поставит все вверх ногами.

– Что? – еще раз спросила Ольга. Николай сбросил обувь, зачем-то пригладил перед зеркалом волосы и, по-детски оттопырив нижнюю губу, сказал:

– Меня в Москву отправляют.

– Так это же прекрасно! – воскликнула Ольга. Заулыбалась. Подала Николаю тапочки, взяла его пиджак. Хотела повесить на плечики, не успела. Слова мужа оглушили ее.

– Мы должны будем поехать всей семьей. Меня переводят на работу в Министерство путей сообщения…

Николай говорил быстро, чтобы Ольга не могла вставить ни слова. А она и не собиралась этого делать. Слова Николая тонули в вязком пространстве ее ночного видения, которое она посчитала дурным предзнаменованием. Но теперь получалось, что сон сулил не беду, а радость. Поехать в Москву – мечта любого человека, живущего в маленьком провинциальном городке. Такая мечта была и у Ольги. Ей хотелось дать детям Борису и Арине хорошее образование, а сделать это можно только в столице. Значит, Ольга должна благодарить судьбу за такой неожиданный поворот, за такой царский подарок. Но сердце почему-то сжимается от какого-то недоброго предчувствия, а перед внутренним взором возникают картины прошлого. Картины никогда не виденного прошлого, главными героями которого были Лаврентий Митрофанович и Улита Степановна Приморские, приехавшие в эти места в 1820 году. Эти картинки смешиваются с ее сном. Ольга видит поле, бескрайнее, безбрежное поле, поросшее седым ковылем, по которому медленно движется старая телега, увозя дорогих ей людей. Ольга хочет догнать их, но не может двинуться с места. Она пытается кричать, но голоса не слышно. Плакать она тоже не может, нет слез. Высохли. Тело наливается свинцом. Еще мгновение и она упадет. Но этого не происходит. Распахивается дверь. На пороге появляется Клавдия Андреевна. Ольга через силу улыбается.

– Добрый вечер, Николай. Вы сегодня рано. Что-то случилось? – голос матери возвращает Ольгу в реальность.

– Добрый вечер, Клавдия Андреевна, – говорит Николай, глядя на Ольгу. – Меня в Москву переводят.

– Когда? – спрашивает Клавдия Андреевна растерянно.

– На сборы неделю дали, – виновато отвечает Николай.

– Да, неутешительные новости у вас, Николай, – вздохнула Клавдия Андреевна, забрала из рук Ольги пиджак Николая, повесила на плечики. Провела по нему ладонью, словно погладила человека. Резко обернулась, выдохнула:

– Не пущу. Ольгу с детьми не пущу. Один поезжай.

– Мама? – Ольга растерялась. Она никогда не видела Клавдию Андреевну такой жестокой, злой. Никогда не слышала такого металла в ее голосе. Страх и отчаяние захлестнули Ольгу с головой. Скорее бы вынырнуть, выбраться наружу. Скорее. Где спасательный круг? Где соломинка, за которую можно ухватиться?

– Вы забыли, что Ольга – моя жена. Что она мать двоих детей. Что… – в голосе Николая зазвучала угроза.

– Она – моя дочь! – прервала его Клавдия Андреевна. – Моя младшая дочь, и… – она неожиданно обмякла, прижала ладони к губам. – Мне Олечку жальче всех. Она же без меня пропадет. Как же она жить будет?

– Так же, как живут остальные ваши дети: Сергей, Ирина, Константин, – ответил Николай, усаживая Клавдию Андреевну в кресло.

– Нет, – покачала она головой. – Ольга другая. Она так, как все, жить не сможет. Трудно ей будет. Трудно…

– А мы вас с собой в Москву возьмем, – пообещал Николай. – Вот устроимся, и заберем вас к себе.

– Не поеду я никуда, Коленька, – покачала она головой. – Здесь, на родной земле, век доживать буду.

– Мама? – Ольга опустилась к ее ногам, положила голову ей на колени. – Мамочка, может…

– Нет, дорогая, нет. Хватит с меня переездов, – сказала Клавдия Андреевна и закрыла глаза.

Николай несколько минут наблюдал за женой и тещей, застывшими в трагических позах. Не выдержал. Спросил обиженно:

– Ужином меня кормить в этом доме будут или нет?

Ольга поднялась, побежала на кухню, а Клавдия Андреевна так и осталась сидеть в прихожей с закрытыми глазами. Она ожила, когда вернулись с занятий Борис и Арина.

– Бабулечка, почему у тебя такой скорбный лик? – поинтересовалась Арина, целуя ее в морщинистую щеку.

– Потому что, потому… – улыбнулась Клавдия Андреевна. – После ужина скажу.

– Вот так всегда, – вздохнула Арина. – Все меня ребенком считают, никаких тайн не раскрывают, а я… я, может быть, самый лучший хранитель, и оберегатель, и…

– Болтушка ты самая лучшая, – дернув Арину за косичку, сказал Борис.

– А ты, а ты, а ты… болван, – выпалила Арина, прячась за бабушкину спину.

– У нас опять-опять война, опять кровопролитие, – пропел Николай, выходя из кухни. – Не лучше ли бокал вина за здравие испить нам? И, заключив победный мир, союз любви восславить. А раздражение и злость скорее прочь отправить!

– Папка! – Арина бросилась ему на шею. – Папка, папка, как хорошо, что ты дома. Ты не позволишь Борису дразнить меня.

– Конечно, – поцеловав ее в щеку, сказал он. – Ты в объятиях самого надежного, самого верного друга и защитника, который никому тебя в обиду не даст.

– Понятно? – показав брату язык, спросила Арина.

– Понятно, – нахмурился он.

– Аринушка, ты должна запомнить, что Борис – мой адъютант, – сказал отец. – Он станет защищать тебя, когда меня не будет рядом.

– Станет защищать? – нахмурилась Арина. – Как бы не так. Он все время меня дразнит и за косички дергает.

– Борис тебя любит, душа моя, – улыбнулся отец.

– Любит? – Арина отстранилась. – Да разве это любовь, когда за косички дергают?

– Это – самая настоящая любовь, детка, – проговорил отец серьезным тоном. – Став старше, ты все поймешь. Верно, сынок?

Борис покраснел и юркнул в ванную комнату. Он долго мыл руки. Нарочно делал это долго, чтобы позлить вредную Арину. Всю дорогу она ныла, что устала и умирает с голода. Что готова проглотить слона со всеми его косточками и бивнями. Борис усмехнулся вытер руки, вышел из ванной комнаты с победоносным видом. Арина сидела за столом и уплетала жареную картошку.

– Я руки здесь помыла, – сказала она, подмигнув брату.

– Ясно, – пробубнил он, усаживаясь напротив.

– Теперь, когда мы все в сборе, я могу сообщить вам… – проговорил отец, поднявшись.

– «Пренеприятное известие: к нам едет ревизор!» – пропищала Арина противным голосом.

– Попрошу не перебивать, – нахмурился отец. – Сообщение весьма серьезное. Поэтому, прошу всех быть предельно внимательными. Итак… – он улыбнулся. – Меня в Москву переводят, в министерство.

– В Москву? – Арина выронила вилку. – Ma, ба, это правда?

И мама, и бабушка кивнули, но обе при этом низко опустили голову, чтобы дети не видели их глаз, наполнившихся слезами.

– Вы не рады, да? Не рады? – испугалась Арина. Она вскочила, заговорила с жаром:

– Да, как вы можете не радоваться? Вы же петь и плясать от радости должны, а вы сидите, как на поминках. Борис, а ты, почему молчишь? Ты что, тоже не рад?

– Я не смел прерывать ваш пламенный монолог, – ответил он, глядя в горящие глаза сестры. – Теперь, когда вы мне позволили вставить словечко, я скажу, что ошеломлен известием. Когда учитель черчения рассказывал нам про скульптора Огюста Родена, я решил, во что бы то ни стало, увидеть его скульптуры в Третьяковской галере. А потом, может быть, добраться и до Парижа, где жил великий Роден, и где выставлены почти все его работы. До Парижа далеко. До Москвы ближе. Но что настолько ближе, я не предполагал… Когда можно вещи собирать? – спросил он, посмотрев на отца.

– Когда пожелаете, – улыбнулся он, усаживаясь на свое место. – Мы с мамой уедем через неделю, а вы чуть позже, когда занятия закончатся.

– Скорей бы они закончились эти занятия, – вздохнула Арина. – Надоела эта школа, ой…

Отец укоризненно покачал головой.

– Я к себе пойду. Мне еще уроки надо доделать и с мыслями собраться, – сказала Арина.

– Ей надо собраться с мыслями, – покачал головой отец. – Видели вы подобные штучки? Девочка восьмиклассница…

– Поступает верно, – сказала Клавдия Андреевна и поднялась. – Приятного аппетита. Я тоже к себе пойду с мыслями собираться.

– Разлад в нашем дружном доме, – вздохнула мама, проводив ее взглядом. – Крушение вековых устоев и традиций. Надо ли нам все менять, Николай?

– Олечка, ты прекрасно знаешь ответ на свой вопрос, – проговорил он нежным голосом.

– Знаю, – кивнула она. – Знаю, Коля, но… как же мама без нас здесь жить будет?

– А мы ее уговорим с нами в Москву поехать, – пообещал Николай. – Уговорим, непременно.

– Нет, – покачала она головой. – Мама ни за что с нами не поедет. Я знаю, что мы с ней навсегда расстаемся.

– Оля, к чему столько трагизма? – нахмурился он. Она всхлипнула, поднялась и ушла в комнату Клавдии Андреевны.

– Слабый пол покинул поле боя, – сказал отец. Потер виски. – Да-с. Потом, много лет спустя, мы будем вспоминать этот вечер с улыбкой. Мы скажем, что радость наша была омрачена слезами вековых устоев, но мы от предложения не отказались. Не отказались, потому что во второй раз нас бы никто в Москву не позвал. И мы, оставив пепелище предков, двинулись осваивать новые горизонты, – он подмигнул Борису. – У наших предков была удивительная жизнь, полная, интересная, непредсказуемая. Они ее прожили достойно. Мы о них помним. Но, у нас своя полная, интересная, непредсказуемая жизнь. Она другая. Она наша собственная. Одна единственная, другой не будет. Так почему же мы должны держаться за нить неизвестного нам прошлого и отказываться ради него от настоящего и будущего? От своего будущего? От будущего своих детей, внуков, а если повезет, и правнуков?! Разве я делаю что-то не так? Разве я не прав, выбирая лучшее?

– Ты прав, Николай, прав, – проговорила Ольга, возникнув в дверном проеме. – Нам нужно ехать. Мы должны сделать это ради детей…

– Мы должны это сделать и ради себя, дорогая моя Оленька, – обняв жену, сказал Николай…

Переезд в Москву сблизил Арину и Бориса. Теперь каждый вечер они запирались в комнате Арины и подолгу беседовали, обо всем произошедшем за день. Все чаще они стали разыгрывать истории любви и предательства, главными героями которых были король Фридрих Великий и неземная девушка по имени Нина… Почему они придумали такие имена? Теперь было уже не важно. Важным было то, что они с Ариной стали лучшими друзьями, как и предсказывал отец.

Борис и Арина Зорины закончили школу с отличием, поступили в МГТУ им. Баумана. Борис учился тремя курсами старше. Он помогал Арине с чертежами, решал задачи, делал курсовые. А когда он заболел ангиной, Арина просиживала ночи у его постели. Сквозь горячечный бред он слышал ее тихие молитвы и шепот:

– Не умирай, пожалуйста. Я так тебя люблю. Так люблю…

– Как брата, – хотелось добавить ему, но губы едва шевелились.

Высокая температура держалась три дня. Борис попал в ватное пространство черных облаков, из которого не было выхода. А потом появилась нимфа. Склонилась над Борисом и что-то прошептала. Ему стало легче. В темной вате появился просвет. А в мыслях возникло осознание того, что придуманная ими Нина – живая настоящая девушка. Он запомнил ее бледное лицо, обрамленное темными прямыми волосами. Ее карие глаза в бархате ресниц. Ее вздернутый кверху носик и аккуратные губы, которыми она что-то шептала. Что? Борис не разобрал. Он даже не пытался понять смысл ее слов. Он просто смотрел на нее во все глаза и блаженно улыбался. От ее журчаще-звенящего голоса ему становилось легче. Горячечный бред отступил. Тело приобрело свойственную ему тяжесть, весомость и подвижность. Правда, когда Борис попытался коснуться кончиками пальцев руки Нины, у него ничего не получилось. Рука, очертив круг, безжизненно упала на простыню. Видение Нины исчезло.

Борис долго не решался рассказать сестре об этом. Но, чем больше он молчал, тем сильнее тяготила его эта тайна. Избавление пришло неожиданно. Арина вбежала в комнату, закрыла дверь, прижалась к ней спиной, выпалила:

– Я нашла ее!

– Кого? – поинтересовался Борис.

– Нашу Нину. Нашу придуманную сказочную девочку-нимфу. Знаешь, я ее именно так себе и представляла. Именно так… – Борис улыбнулся, протянул сестре карандашный рисунок, сделанный за несколько минут до ее прихода. Арина ахнула:

– Ты уже познакомился с ней? Когда ты успел, Борис?

– Я видел ее в горячечном бреду. Она сидела у моей постели, прикладывала влажную салфетку к моей голове и пела ангельские песни, – ответил Борис.

– Болтун, – рассердилась Арина. – У твоего изголовья сидела я.

– Значит, Нина мне пригрезилась, – улыбнулся он. – Не сердись. Я говорю правду.

– Но, Борис, как может пригрезившаяся тебе девушка быть точной копией живой девушки по имени Нина, про которую я пытаюсь тебе рассказать? – проговорила Арина, разглядывая рисунок.

– Назовем это чудом, – предложил Борис. – Я слушаю тебя, дорогая моя избавительница.

Арина поцеловала брата в лоб, вернула рисунок, сказала:

– Эту девушку зовут Нина Гончарова. Она учится в нашем институте курсом младше меня. А еще, еще она играет в студенческом театре. Сегодня я была на спектакле «Сонечка» по произведениям Марины Цветаевой. Нина там играла Сонечку, – Арина зажмурилась. – Ах, как она играла. Борис, тебе непременно надо посмотреть этот спектакль. Ты должен увидеть Нину, потому что… – Арина замолчала, внимательно посмотрела на брата.

– Потому что это – вопрос жизни и смерти, – усмехнулся Борис.

– Да, – кивнула Арина. – Именно вопрос жизни и смерти. Вернее, вопрос нашей с тобой дальнейшей жизни.

Она села на край дивана. Через минуту вскочила, прошлась по комнате. Вновь села, положила голову на сжатые кулачки, нахмурилась.

– Борис, я должна признаться тебе… – она опустила голову еще ниже. – Я должна сказать, что… что нашла не только Нину, – Арина подняла голову, посмотрела на Бориса. – Я нашла его…

– Так, так, так, – скрестив на груди руки, проговорил Борис. – Ну, и как зовут нашего избранника?

– Фридрих Великий, – ответила Арина.

– Шутка? – улыбнулся Борис.

– Правда, – ответила она, поднявшись. – Его зовут Фридрих Великовский. Он живет в Шотландии, в городе Абердин. А рядом… – Арина перешла на шепот. – Рядом замок Глэмис. Это невероятно, Боря. Не-ве-ро-ят-но… Но это так.

Арина села на диван, обхватила себя за плечи. Заговорила так, словно пыталась успокоить себя:

– Я знаю, знаю, что сейчас не время. У тебя защита диплома. У меня куча хвостов, которые… – она с надеждой посмотрела на Бориса. – Ты мне поможешь? – он кивнул. Арина поднялась, поцеловала его в щеку. Заговорила спокойней:

– Я знаю, что сейчас не время для романов, но если подумать, когда для них наступит время? Вдруг это тот же случай, что и с нашим переездом в Москву? Вдруг больше не предложат?

– Ариша, тебе ли беспокоиться о женихах? – покачал головой Борис. – Ты у нас, как сказал поэт: «очарование и стать!» Уедет этот король, появится новый.

– Борька, ты болван, – рассердилась Арина. – Зачем мне другой, если мне нужен этот, этот Фридрих Великий, Великовский из замка Глэмис?

– Ты хочешь сказать, что готова бежать за ним на край света? – нахмурился Борис. Он все еще надеялся, что Арина шутит. Но разговор стал неожиданно серьезным.

– Да, Борис, я готова бежать за ним на край света, – сказала Арина. В голосе зазвучали металлические нотки, такие же, как у мамы, когда она была уверена в правильности своего решения. Борис подумал о том, что такой же металл он слышал в голосе бабушки Клавдии Андреевны, а до этого он мог звучать в голосе прабабушки Арины и прапрабабушки Улиты.

– Хочешь поехать со мной, с нами в Шотландию? – спросила Арина, чтобы показать всю серьезность своих намерений.

– Нет, – ответил он резко. – Я с вами не поеду. Я предпочитаю иное окончание своей жизненной истории, а не такое, как у наших предков, в честь которых нас с тобой назвали.

– А ты знаешь, знаешь их историю? – закричала Арина. Щеки ее вспыхнули, глаза заблестели.

– А ты знаешь? – усмехнулся Борис.

– Да, да, да…

– Я тебе не верю, – отступив от сестры на несколько шагов, сказал Борис.

– Напрасно, – сказала Арина, усевшись на диван. – Бабушка Клавдия рассказала мне все, что знала про Арину и Бориса Приморских. Правда она просила хранить молчание до тех пор, пока я не встречу человека, который сделает мне предложение.

– Из твоих слов я должен сделать вывод, что король из замка Глэмис сделал тебе предложение? – улыбнулся Борис. Он не верил, что все, о чем говорит Арина, произошло за такое короткое время. Разве можно за неделю понять, что за человек перед тобой? Разве можно через неделю после знакомства собираться замуж? Разве можно так опрометчиво относиться к своему будущему? Арина шутит. Ей хочется позлить меня. Сейчас она скажет, что…

– Фридрих Великовский сделал мне предложение, – проговорила Арина торжественным тоном и показала левую руку, на которой красовалось миниатюрное колечко с бриллиантом. – Я его предложение приняла.

– Когда? – спросил Борис, глядя на сестру исподлобья.

– Сегодня, – счастливо улыбнувшись, ответила она. – Правда, как добропорядочная барышня с прекрасной родословной, я сказала, что должна подумать над его предложением неделю.

– Браво, – сказал Борис. – Значит, у меня есть целая неделя, чтобы оповестить родителей.

– Я обо всем скажу им сама, когда приму окончательное решение, – улыбнулась она.

– А разве ты его еще не приняла? – искренне удивился Борис.

– Еще нет, – ответила она, направляясь к двери. Борис преградил ей путь.

– Так не пойдет, дорогая моя, Аринушка, ты не сказала мне главного: почему были так неразлучны наши предки: Борис и Арина Приморские?

– Я не знаю, – ответила она. – Я пошутила, чтобы немного разрядить обстановку.

Борис схватил ее за плечи, привлек к себе, выдохнул:

– А я знаю, знаю… Он был влюблен в нее безумно, страстно. Страдал от этой любви. Мучился, терзался так же, как теперь… я, – оттолкнул Арину, отвернулся. – Уходи. Убирайся. Уезжай со своим королем, чтобы я тебя не видел… Может быть, тогда мне станет легче. Может быть, тогда огонь, пылающий в моей душе, погаснет…

– Борис, – прошептала Арина, проведя рукой по его спине. – Борис, я… я ведь тоже страдаю и мучаюсь из-за любви к тебе. Я понимаю, что это – великий грех. Мы не имеем права любить друг друга, потому что мы – брат и сестра… Но, если посмотреть на нашу любовь по-иному, то можно сказать, что мы – самые счастливые люди, потому что можем любить друг друга возвышенной, возвышающей любовью. У нашей любви нет ничего общего с той любовью, которая заканчивается в постели. Заканчивается постелью. Умирает в постели. Подумай, как много людей занимаются этим, ничего не ведая о любви? Ими движет страсть, животное желание, потребность в сиюминутном удовольствии, поэтому потом они не желают смотреть друг на друга. Их соединяет ночь, срывающая покрывало стыдливости. Нас соединяет свет. Наши помыслы чисты. Мы должны благодарить создателя за то, что он позволил нам испытать такую любовь, такие чувства…

Борис закрыл лицо руками, чтобы Арина не видела его слез. Она прижалась к нему, поцеловала его руки, прошептала:

– Поедем со мной в Шотландию.

– Зачем, мой ангел? – отозвался он. – Любить можно на расстоянии. Ступай. Спасибо тебе за чистосердечие, – он обнял ее, поцеловал в лоб. – Ступай, Аринушка.

Она вышла, прикрыв за собой дверь. Борис упал ничком на кровать и разрыдался. Впервые разрыдался в голос…

Через неделю вернулись родители. Отец – из Парижа. Мама – из Уссурийска. Она привезла подарки от бабушки Клавдии. Белоснежный шарф для Бориса и пестрые вязаные перчатки для Арины.

– В этих перчатках мне будет не холодно бродить по горам Шотландии в поисках красных оленей, – воскликнула Арина, примерив бабушкин подарок. – Да, кстати, есть с ног сшибательная новость, я замуж выхожу.

– Арина, тебе всего девятнадцать, – простонала мама, схватившись за сердце.

– Мне уже девятнадцать! – парировала Арина. – Если бы мы жили в девятнадцатом веке, меня бы назвали старой девой. Вспомните историю наших предков: у прапрабабушки Улиты в девятнадцать уже было трое детей!

– Тогда было другое время, Арина, – сказала мама.

– Время всегда одинаковое, – улыбнулась Арина. – Секунды, минуты, часы, дни, недели, месяцы, годы…

Она подбежала к столу и принялась разыгрывать перчаточное представление. Маленький человечек вышагивал по дорожке и напевал:

– Время-башмачник нами играет.

Время-башмачник нас обувает.

Время подковой сгибает хребты.

Время сжигает мечты и мосты…

Арина сняла перчатки, бросила их на стол. Сказала металлическим голосом:

– Я не желаю, чтобы мою мечту сожгли, спалили дотла.

– Надеюсь, ты не станешь бросать институт, – проговорил отец.

– Пока не стану, – повернувшись к нему, ответила Арина. – Но хочу предупредить, что я про шотландские горы не шутила. Мой жених Фридрих живет в Шотландии. И мы после свадьбы поедем к нему в город Абердин.

– Значит, Арина Зорина хочет превратиться в толстую фермершу, пасущую овец? – нахмурился отец.

– Не вижу в этом ничего плохого, – сказала Арина. – Наши предки пасли коров, сеяли пшеницу, обрабатывали зерно.

– Тогда время было такое, – воскликнула мама. Но тут же прижала ладони к губам. Арина улыбнулась.

– Вижу, ты приняла решение, которое пересмотру не подлежит, – сказал отец, хмурясь. – Нас ты просто информируешь, так? – Арина кивнула. – Что ж, отлично. Раз ты такая самостоятельная, то, наверное, и о свадьбе подумала?

– Свадьбы у нас не будет, папочка, – рассмеялась Арина. – Не беспокойся, раскошеливаться тебе не придется.

– Как же без свадьбы? – воскликнула мама. – Разве можно без белого платья, без гостей?

– Можно. Сейчас время другое, мамочка.

– Не ерничай, – стукнул кулаком по столу отец. – Я занимаю высокий пост. Моя дочь выходит замуж за иностранца, а это значит, что я должен устроить грандиозное торжество в лучшем ресторане.

– Должен, устраивай, только без нас, – выкрикнула Арина. – Я не желаю смотреть на пьяные лица твоих высокопоставленных компаньонов. Я не желаю слушать бесконечные лживые речи, написанные на все случаи жизни. Не же-ла-ю.

– Ах так, тогда я на твою свадьбу не пойду, – рассердился отец.

– И не надо, – сказала Арина, схватила со стола перчатки, убежала к себе. Бросилась на кровать и разрыдалась в голос. Борис слушал рыдания сестры, прислонившись спиной к двери. Сердце разрывалось, но войти он не посмел. Знал, Арине нужно побыть одной. Нужно выплакать накопившуюся обиду.

К дню бракосочетания Арина сшила себе платье из кремового шелка с нежной кружевной отделкой. Волосы украсила веточкой флердоранжа. В этом наряде она выглядела моложе своих лет. Рядом с ней Фридрих, одетый в черный смокинг, был похож на старого короля. Высокий, стройный, красивый особой мужской красотой, свойственной аристократам прошлого века. Держался он с достоинством. Был в меру любезен, в меру строг.

Ко Дворцу бракосочетаний молодые подъехали на розовом лимузине. Единственная роскошь, которую они себе позволили. Прошли в зал, где их ждали гости: несколько девушек и молодых людей, среди которых Борис увидел Нину. Она сделала несколько шагов ему навстречу, остановилась, надеясь, что он подойдет первым. Он не подошел. Не посмел. Не смог перебороть волнение. Решил, что сейчас не подходящее время. Решил знакомство отложить на потом. Не ведая, что потом будет горько сожалеть об упущенном времени. Если бы он знал тогда, что теряет, от чего отказывается, он бы не медлил ни минуты, ни мига, но… Теперь поздно сожалеть о том, чего не произошло.

Нину окликнули. Она отвернулась. Борис затерялся среди гостей, радуясь, что все так удачно сложилось. Мама взяла его под руку, что-то принялась шептать. Ни слова не запомнилось. Он просто глупо улыбался и кивал, кивал, кивал, как китайский болванчик. Отец стоял рядом сосредоточенно серьезный. А когда разрешили поздравить молодых, первым шагнул вперед. Вручил Арине и Фридриху золотые кольца с инкрустацией – царский подарок.

После Загса молодожены уехали в аэропорт, а гости разъехались по домам. Борис вошел в комнату сестры, лег не кровать, закинул руки за голову. Из-под подушки выглянул белый уголок. Борис вытащил лист бумаги, на котором ровным красивым почерком Арины было написано:

– Милый мой Борис, люблю тебя бесконечно. Желаю тебе счастья. Сходи непременно на спектакль. Сделай мне одолжение. Борис Николаевич, я прошу вас об этом, преклонив колени. А, если без шуток, вот телефон Нины… позвони ей. Целую, твоя сестра Арина… Великовская – фермерша из Шотландии.

Борис аккуратно сложил листок, спрятал его в нагрудный карман пиджака и забыл о нем. Сделал вид, что забыл. Что он скажет Нине, когда позвонит? Привет?! Но они не знакомы. Значит, надо пойти в театр, но он занят. У него нет ни минуты свободного времени, чтобы думать о пустяках. Ни минуты…

Нина Гончарова позвонила сама.

– Добрый день. Я звоню по поручению Арины, – ворвался в телефонную трубку голос из его горячечного бреда. Она говорила, а он слушал, желая, чтобы голос ее не умолкал. Не важно было, о чем она говорит. Важно, как. Ее голос ласкал слух, баюкал, успокаивал.

– Можно вас увидеть? – вдруг спросил Борис. – Увидеть сегодня, сейчас? – в трубке молчание. – Нина?

– Да, да, я здесь. Я думаю, где?

– Где хотите. Где вы живете?

Оказывается рядом. Три поворота направо. Но лучше в сквере, который называют долиной влюбленных, потому что там стоит скульптурная композиция, копия влюбленных Родена. Вот так новость!?

Борис сбегает вниз по лестнице. Как же так, он живет здесь столько лет, но ничего не знает про сквер, про влюбленных. Сердце колотится с такой силой, что не слышно никаких посторонних, потусторонних звуков. Все они по ту сторону сознания Бориса. По ту сторону его чувств, его мироощущения, его переживаний. Первое, что он видит – Нина, летящая через сквер. Она спешит к нему навстречу, едва касаясь ногами земли, а за ее спиной возвышаются, слившиеся в страстном поцелуе обнаженные натурщики. Но это лишь жалкое подобие, подделка под Родена. Борис замирает. Нина останавливается в двух шагах от него. Удивлена. Не решается сделать шаг. А он вдруг поворачивается и убегает прочь. Уходит, не сказав ей ни слова.

Нина опускается на скамью. Слезы отчаяния душат ее. Она ничего не видит, не слышит. Она прячет лицо в ладони. Она не предполагает, что Борис убежал не от нее, а от уродливых гипсовых фигур, охваченных фальшивой страстью. Убежал от скульптурной композиции, на которую невозможно смотреть без содрогания.

– Как все глупо, глупо, – шепчет Нина. – Почему я не могу выбросить из головы этого человека? Что за безумная страсть влечет меня к нему?

Борис вдруг опомнился. Остановился.

– Что я наделал? Болван. Я обидел девушку. Нужно вернуться немедленно и все ей объяснить. Нужно броситься ей в ноги, попросить прощения.

Он развернулся, но не пошел больше в сквер, чтобы не видеть ужасные тела. Он помнит адрес Нины. Вот ее дом, подъезд, этаж. Борис звонит долго, но никто не открывает. Борис садиться на ступени, обхватывает голову руками.

– Наверное, нужно уехать к бабушке в Уссурийск, – говорит он сам себе. – Уехать, чтобы привести в порядок мысли, чувства, желания.

Он поднимается и идет домой, минуя сквер. А Нина так и сидит на скамье, опустив лицо в ладони. Ей кажется, что все вокруг знают, что сейчас произошло. Хотя, если подумать, то в огромном, безумном городе никому ни до кого нет дела. Никому ни до кого…

Клавдия Андреевна обрадовалась приезду внука. Она давно хотела рассказать все, что еще хранила ее память. Борис слушал не перебивая. А потом вдруг взял и выложил все про Нину, про свои сомнения, про огонь, сжигающий его изнутри. Клавдия Андреевна посмотрела в его глаза и сказала:

– Всему свое время, Борис. Если вам суждено быть вместе, то никакие события не смогут помешать вашей встрече. Если нет, то никакие силы притяжения не соединят вас.

Бабушкины слова Бориса успокоили. Ему стало легко, словно сняли с плеч тяжелый рюкзак. Борис вскочил, расцеловал бабушку в морщинистые щеки, запел:

– «Что день грядущий нам готовит?»

– Новые радости, – проговорила Клавдия Андреевна.

Утром пришла телеграмма: «Арина родила дочь Ксению».

– Как родила? Когда она успела? – удивился Борис. А бабушка рассмеялась.

– Совсем ты со своей математикой счет времен потерял. Уже больше года прошло, как Аринушка замуж вышла.

– Сколько? – Борис растерянно посмотрел на нее. – Не может быть.

– Жениться тебе пора, Боря, тогда другой отсчет времени пойдет, – проговорила бабушка. Но Борис не расслышал ее слов. Он силился вспомнить важные события прошедшего года и не мог. Все дни были одинаковыми, безликими, серыми. Он закрыл глаза, увидел Нину, летящую ему навстречу. Подумал, что пора возвращаться домой, в Москву. Что ему просто необходимо перед ней извиниться. Не последний же он мерзавец. Не последний…

Борис прилетел в Москву с твердым намерением увидеть Нину. Но странное стечение обстоятельств не позволило ему выполнить задуманное. А потом позвонила Арина и строгим голосом отчитала его.

– Проворонил свое счастье, братец. Ниночка Гончарова в Лондон уехала. Ее пригласили в королевский театр. Контракт на три года. Пока на три…

– Что ж, я рад за нее. Привет ей передавай, – сказал Борис, пытаясь улыбнуться. – Пусть порхает по сцене, у нас дела поважнее, посерьезнее.

– Да, да, у вас, господин Зорин, столько дел, что вы никак не соберетесь навестить любимую сестру Аринушку, – с обидой в голосе сказала она. – А у меня, между прочим, скоро второй ребенок родится. Я уже и имя придумала – Пелагея.

– Как ребенок? – воскликнул Борис. – Опять? Когда ты успеваешь?

– Борис, – в голосе Арины зазвучал металл. – Моей старшей девочке полтора года. Вторая родится через четыре месяца. Посчитай, когда я все успела. Ты же у нас великий математик. Тебе же кроме интегралов ничего не нужно. Ты… – она всхлипнула. – Ладно. Целую тебя. И люблю, хотя ты невыносимый, несносный, не…

Разговор прервался. Борис долго стоял с телефонной трубкой в руке и слушал отрывистые гудки, похожие на всхлипы сестры. Неизвестно, сколько бы он так стоял, если бы не мама. Она взяла из его рук трубку, положила на место, что-то спросила. Борис что-то невпопад ответил. Она звонко рассмеялась. Борис пожал плечами, ушел к себе, к своим формулам и расчетам.

Еще через год у Арины родились двойняшки Степан и Демьян. Родители улетели в Шотландию посмотреть на внуков. Борис остался в Москве. Ему не хотелось видеть Арину в роли жены, матери большого семейства. Все, произошедшее с сестрой, он считал предательством. Неожиданно пришло осознание того, что он боится встречаться с Ниной, чтобы не разрушился иллюзорный мир детской фантазии, в котором он хотел подольше задержаться. Борис прекрасно понимал, что жизнь не похожа на их с Ариной сказку, что все намного сложней и запутанней. Но мечта помогает ему жить в реальности. Помогает быть непохожим на других. Пусть все вокруг считают его странным человеком. Пускай над ним смеются. Угодить толпе невозможно. Неизменно найдется тот, кто закричит: – Ату его! Ату!

Поэтому, лучше держаться подальше от семи земных соблазнов – сладострастия, богатства, праздности, жестокости, славы и мести.

– Мне быть непохожим на вас не страшно, страшней оказаться на вас похожим, примерить наряд из шагреневой кожи, – думал Борис.

Бабушка Клавдия умерла через два года после рождения двойняшек. Арина приехать не смогла, не с кем было оставить детей. На похороны собрались многочисленные родственники и дети Клавдии Андреевны: Сергей, Ирина, Константин, Ольга. К ним подошла высокая дама в черном строгом костюме и шляпе с вуалью. На ломаном русском языке объяснила, что приехала она из Америки, что зовут ее Улита Приморская. Она – внучка Бориса Приморского родного брата Арины – мамы Клавдии Андреевны. Дед Борис знал, что дети Арины никуда из Уссурийска не уедут. Искал их. Огорчился, когда узнал, что в живых осталась только Клавдия. Велел сыну Лаврентию ехать в Россию. Но тот не смог получить визу. И вот теперь она, Улита приехала по приглашению, которое ей выслала Клавдия Андреевна. Оказалось, что они переписывались больше года. Что приехать раньше не позволила смерть отца Лаврентия Борисовича Приморского. А теперь вот…

Улита прижала к глазам кружевной платочек. Сказала что-то по-английски. Родственники зашептались. Улита поспешно достала из сумочки письма, фотографии, принялась объяснять: вот это дед Борис с бабушкой Жаклин. Она была на двадцать лет его моложе. Вот отец Лаврентий с женой Дениз. Она тоже младше его на двадцать лет. А вот она – Улита Приморская. Дед просил не менять фамилию. Она сдержит данное ему слово.

Улита откинула вуаль с лица. Все ахнули. Быть не может: Улита Приморская собственной персоной. Борис снял портрет прапрабабушки со стены, протянул гостье. Ее лицо озарила счастливая улыбка.

– Ей на портрете тридцать шесть лет, – сказал Борис, с нескрываемым любопытством разглядывая утонченные черты новой родственницы.

– Как и мне, – машинально проговорила Улита, посмотрела на Бориса. – А вы кто?

– Я – Борис Зорин, внук Клавдии Андреевны, названный в честь вашего деда, – ответил он.

– Бо-о-о-рис Зо-о-о-рин, – проговорила Улита. – Мэш-та-тэль, да? – Борис кивнул. Понял, что бабушка рассказала Улите обо всех.

– По-зо-ву со-бой тэбья за мо-о-рэ. Хо-о-чэш?

– Нет, – прошептал он ей на ухо. – Время для приглашений не самое подходящее. Похороны.

Она смутилась. Опустила на лицо вуаль. Прижала к груди портрет.

– Это я. Я…

Ночевать Улита осталась у Зориных, в доме, где жила Клавдия Андреевна. Она долго не ложилась. Смотрела фотографии, нервно курила тонкие ароматные сигареты и что-то шептала. Борис сидел в углу и молча наблюдал за Улитой. Она его не замечала. Она была поглощена собой, своими переживаниями, неожиданным обретением такого большого количества родственников. Что теперь с ними делать? Не звать же их всех к себе. Зачем они ей там, в другом мире? Здесь, в объединяющем их прошлом, они нужны друг другу. Сегодня, сейчас нужны. А завтра при свете дня они станут тяготиться друг другом. Они так непохожи, так далеки, как север и юг, как день и ночь, как Россия и Америка. Улита посмотрела на Бориса, спросила:

– Хо-о-чэш за мо-о-орэ со-о-о мноо-о-й?

– Хочу, – ответил он. Улита вздрогнула.

– Не ожидала, что соглашусь? – спросил Борис, подавшись вперед.

– Да, – призналась она.

– Расслабься, сестричка, – усмехнулся он. – Никуда я с тобой не поеду. Времени у меня нет, ясно. Работы много. Понимаешь?

– По-о-нимаэш, – кивнула Улита.

Ее странная манера говорить, растягивая «о», нравилась Борису. Ему хотелось, чтобы Улита не умолкала. А она, почему-то смутилась, потупила взор.

– Хочешь чаю? – спросил Борис. Она замотала головой. Нет.

– А водки хочешь? Русской водки? – спросил он.

– Хо-о-чэш, – улыбнулась она.

Борис достал из холодильника водку, соленые огурцы. Налил себе и Улите в небольшие граненые рюмки. Выпил залпом. Впервые пил водку. Не мог объяснить себе, зачем это делает? Просто вдруг возникла потребность залить горящий в душе пожар. Но оказалось, что не затушить его водкой. От нее он еще сильней разгорелся. Еще жарче заполыхало внутри. Неведомая сила заставила Бориса опуститься перед Улитой на колени, обхватить ее тонкую талию руками, и прижавшись к груди, рыдать. Она, ошеломленная случившимся, зашептала ему что-то на ухо. Он ничего не понимал, только слышал «о-о-о-о» и ощущал прикосновение ее горячих губ к своей щеке. Потом она уткнулась в волосы Бориса и тихо заплакала.

Сколько они так сидели, он не помнил. Было хорошо, спокойно, не хотелось разжимать объятий. Она первой отстранилась, сказала:

– С-па-си-бо-о, Бо-о-о-рис.

– Спасибо тебе, Улита, – проговорил он, поднявшись. Было стыдно смотреть ей в глаза. Спасало то, что она уедет к себе в Америку, и они больше никогда не увидятся. Никогда.

– Я спать пойду, – сказал он глухим голосом.

– Да, да, – прошептала она, опустив голову. – Да…

Борис слышал, как Улита разбудила родителей. Как сообщила им о своем желании уехать, а они принялись уговаривать ее остаться. Не уговорили. Отец вызвал машину. Мама помогла собрать вещи, разрешила забрать с собой портрет прапрабабушки Улиты. Хлопнула входная дверь, и стало тихо-тихо. Борис накрылся с головой, погрузился в темноту, уснул…

Через несколько месяцев Улита прислала ему приглашение. Он порвал его на мелкие кусочки, растоптал в бессильной злобе. А потом долго смеялся над собой. Написал Улите нежное письмо на трех страницах. Предлагал ей приехать в Москву. Знал, что она его приглашение не примет. Не ошибся. Улита прислала ему нежное письмо с вежливым отказом. Они переписывались чуть больше года. Постепенно письма стали скучными, однообразными. Борис перестал на них отвечать. Улита тоже писать перестала. Зачем? Все и так ясно. При свете дня все выглядит иначе…

Вспоминая прошлое, Борис брел по лесной тропинке. Она манила его за собой в чащу, словно уводила от мирских забот и сиюминутных проблем. Внимание Бориса привлек кустарник с беловато-кремовыми цветами. Зеленой листвы не было видно, казалось, что это не куст, а облако, спустившееся на землю. Борис присел на корточки взял в ладони небольшую цветочную гроздь, преподнес к лицу, зажмурился, вдыхая медовый аромат.

– Чарли, нельзя! – раздался за его спиной взволнованный женский голос. Борис открыл глаза, увидел прямо перед собой любопытную собачью мордочку. Шоколадная такса встала на задние лапки и лизнула Бориса в нос.

– Чарли, как тебе не стыдно, ты… – хозяйка собаки не договорила, увидев поднимающегося Бориса. Минуту они стояли друг против друга. Он высокий, крепкий мужчина с темной копной густых волос. Она невысокая, миниатюрная женщина с бледным лицом, обрамленным черными прямыми волосами. В ее больших карих глазах отразилось удивление.

– Вы? – прошептала она. – Но как? Почему вы здесь, в лесу, где только я и пес?

– Ни-на, – выдохнул он. – Ни-на. Удивительная встреча через… сколько лет. Я думал о вас, о нас, вообще о жизни. Странно, да? Я даже не знаю, где я? В каком лесу? На какой дороге я бросил свою машину? Просто ехал, остановился и… – он развел руками. – Вот вас встретил. Удивительно. А вы ведь в Лондон уехали.

– Я уже благополучно из Лондона вернулась, – улыбнулась она. – Два года назад вернулась. Сбежала ото всех. Купила себе домик здесь, под Нарофоминском…

– Ого, куда меня занесло! – воскликнул Борис. – Я в эту сторону ни разу не ездил. Впервые и сразу такая удача.

Он посмотрел на Нину. Она грызла травинку и морщила носик. Было видно, что она волнуется. Борису рассмеялся. Нина удивленно на него посмотрела.

– Я вспомнил наше с вами не состоявшееся свидание, – сказал он. – Как глупо я тогда, наверно, выглядел?

Она пожала плечами, подумав:

– Зачем он опять про это вспоминает? Через десять лет напоминать о моем унижении – верх жестокости. Он просто бессердечный, бесчеловечный, бес…

Борис сложил молитвенно руки, проговорил:

– Простите меня, Нина. Я не хотел вас обидеть. Я возмутился, увидев уродов, которых вы назвали копией влюбленных Родена. Я от них бежал, не от вас. Потом опомнился, побежал к вам домой, чтобы просить прощения. А вас не было… Я постоянно вспоминаю про свой бесчеловечный поступок. Он не дает мне покоя. Простите меня, умоляю. Снимите грех с моей души.

– Смешной вы человек, – улыбнулась она. – Я уже забыла про все. Я вас простила еще тогда, десять лет назад.

– Простили и забыли – это чудесно, – облегченно вздохнув, сказал Борис. Он заметил вспыхнувшие Нинины щеки. Отметил, что она знает, сколько лет прошло с их несостоявшегося свидания. Значит, ничего не забыла. Борис склонил голову набок, сказал:

– Вы забыли, а я все эти годы о вас помнил. Закрывал глаза и видел летящую через сквер девушку по имени Нина.

Борис повернулся и пошел по тропинке. Пес побежал следом.

– Ты куда? – спросила Нина.

– К машине, – ответил он.

– Чарли, нам с тобой в другую сторону, – строго сказала Нина. – Чарли, ко мне.

Пес ее не послушался. Он продолжал бежать за Борисом, смешно перебирая короткими лапками.

– Борис Николаевич, постойте, я… – он обернулся.

– Мы снова на «вы»?

– А разве мы переходили на «ты»? – растерянно спросила она. – Я звала не вас, а Чарли.

Борис повернулся медленно пошел к ней. Порывисто обнял. Уткнувшись в волосы, прошептал:

– Нина, как хорошо, что мы встретились. Встретились вот так, в лесу… Спасибо вам.

Развернулся, пошел прочь, почти побежал. А потом остановился. Обернулся. Она стояла посреди тропинки с прижатыми к лицу ладонями, а возле ног лежал верный пес и поскуливал.

– Нина! – крикнул Борис. Она вздрогнула, но рук от лица не убрала. – Нина, через два дня Арина с семьей прилетает в Москву.

– Арина? – Нина опустила руки. Борис понял, что не имеет права вот так от нее уйти. Он должен увезти ее собой. Это его женщина. Его нимфа. Его судьба. Права была бабушка, говоря о неизбежности невозможной, но предначертанной свыше встречи.

– Хотите поехать со мной?

– Да, – кивнула она. Но тут же спохватилась: – Ой, нет, нет, как же Чарли?

Борис уже шел ей навстречу. Он понимал, что никаких преград больше нет и быть не может.

– Чарли поедет с нами. Правда, песик? – собачка завиляла хвостом, радостно взвизгнула. – Сейчас заберем моего мустанга, заедем к вам и… – Борис осекся. – А могу ли я к вам? Имею ли право вот так, явившись из небытия, разрушать ваш устоявшийся быт?

– Мы с Чарли живем вдвоем, – сказала она. – Какое это счастье жить вдвоем… с верным другом!

– Какое счастье, что вы одна! – облегченно вздохнул Борис. – А почему вы одна?

– Вопрос, конечно, бестактный с вашей стороны, но я на него отвечу, – с вызовом глянув на него, сказала Нина. – Я ждала вас, Борис Николаевич Зорин.

– Меня? – заулыбался он. – Но, зачем я вам?

– Сама не знаю, – пожала она плечами. – Сама не знаю, почему все эти годы думаю о вас? Убежала из-под венца. Расторгла контракт. Рассорилась с режиссером. Уехала из Лондона. Прилетела в Москву, набрала ваш номер. Услышала ваш голос, отлегло от сердца. А потом увидела вас с дамой. И… вот сюда перебралась, подальше от вас.

– Что, что, что? Вы сюда из-за меня уехали? Из-за того, что меня на улице с дамой увидели? – рассердился Борис. – Что за ребячество? У нас в институте сотни женщин, тысячи. Мало ли кого я мог подвозить с работы домой. Это, вообще, к нам с вами не относится. Нина, разве так можно?

– Да, да, я понимаю, что это глупо, – сказала она. – Надо было поговорить с вами по телефону, а я не смогла, но стоит ли об этом теперь, когда вокруг такая природа, когда… поцелуйте меня, Борис Николаевич.

Он растерялся. Ее слова прозвучали так неожиданно, что дыхание перехватило.

– Нина, вы… вы…

Она приподнялась на цыпочки, коснулась его губ. Над их головами громко и стройно грянул птичий хор.

«Всему свое время, и время всякой вещи под небом. Время плакать, и время смеяться, время сетовать, и время плясать… Время обнимать и время уклоняться от объятий…»[1]

Всему свое время…

Маленький смешной человечек присел на пенек. Надел аккуратные деревянные башмачки и побежал по дорожке. Возле старого могучего дуба он остановился, перевел дух, проговорил:

– Я – минутка. Важная составляющая жизни каждого человека. Того, кто бережет меня, награждает строгий башмачник по имени Время…

И побежал дальше, весело напевая:

– Время-башмачник нами играет.

Время-башмачник нас обувает…

Время подковой сгибает хребты,

Время сжигает мечты и мосты.

Над вечностью только время не властно.

В вечной Вселеной время безгласно.

Воздух свободы всей грудью вдыхай,

И в измеренье седьмое шагай…

Säuling – Зойлинг

Я по горным ступеням к ВАМ,

Плечи укутав ветром.

Этот миг, подаренный нам,

Совпадает с мигом рассветным.

Этот мир – для меня и ВАС.

Дивный мир, окруженный горами

Иллюзорностью манит нас,

От бездушья людского спасает.

Едва заметная горная тропинка манила за собой к вершине, чтобы там, под облаками, уткнуться в огромный белый камень, похожий на поднятые к небу ладони. В этих каменных руках можно было сидеть, как в кресле. Сидеть и слушать тишину. Сидеть и размышлять. Сидеть и любоваться бескрайностью, простирающейся до горизонта.

– Как хорошо, что весь этот мир, окруженный горами, принадлежит мне! – прошептала она, усаживаясь на белые каменные ладони, нагретые солнцем. Она любила это место, эту вершину, на которую мало кто отваживался подниматься. Здесь, на высоте две тысячи девятьсот шестьдесят метров, она чувствовала себя свободной и счастливой настолько, что невозможно было удержать рвущуюся наружу радость. Улыбка озаряла ее лицо, когда она смотрела на скачущих по небу белоснежных лошадей, на золотые контуры целующихся облачных драконов, на пенные брызги волн, скользящих по небесному океану. Здесь на вершине все было иным.

Замирая в каменных ладонях, она думала о том, что это – руки Господа, постоянно оберегающие ее. Но увидеть их, прикоснуться к ним она может только здесь, на вершине Зойлинг. Она и есть Зойлинг. И не важно, что кто-то другой может подняться сюда. Важно, что сейчас она здесь одна. И весь мир, огромный мир, лежащий у подножия горы, принадлежит ей – Зойлинг. И от этого переполняющая душу радость становилась еще сильнее.

Она не спешила спускаться вниз, в муравейник человеческих отношений. Ей не хотелось думать ни о чем, кроме безграничной свободы, дарованной Всевышним. Здесь на вершине становились понятными и объяснимыми слова местных жителей, говорящих при встрече:

– Грюсс Готт, – желая каждому встреченному в горах человеку Божьего благословения.

Она открыла для себя Зойлинг восемь лет назад, и с тех пор проводила здесь каждый августовский отпуск. Ей нравилось здесь все: и позолоченные клены, и багряный румянец осин, и перламутровая паутина на громадных листьях лопуха, и обнаженные русла пересохших горных речушек, и отполированные за время дождей камни, и оранжевые макушки маков, стыдливо торчащие из пожелтевшей травы, и седые пряди ковыля, колышущиеся на ветру, и разбегающиеся в разные стороны тропинки, посыпанные белым гравием, чтобы любители горных восхождений не сбились с маршрута. Она сбилась. Трудно сказать, что заставило ее свернуть на едва заметную тропку? Какая неведомая сила позвала за собой? Важно, что теперь кроме этой тропинки для нее не существовало ни одной другой. Эта тропинка, ведущая к вершине Зойлинг, предназначалась ей, она ее и выбрала. А все другие тропинки предназначены другим людям.

– Какое счастье, что я снова здесь, на вершине! – прошептала она и, обхватив себя за плечи, негромко запела.

Незатейливую мелодию подхватил ветерок и закружил, усиливая звук. И вот уже не один голос, а сотни голосов поют о несбыточных и сбывшихся мечтах, о вере, любви и надежде. Мелодия долго звучит над вершиной, умолкая нехотя, постепенно, а потом воцаряется тишина. Царственная, первозданная тишь, в которой можно услышать все, что захочется. Все, что…

– Грюсс Готт! – раздался за ее спиной негромкий голос. Реально-нереальный человеческий голос.

– Грюсс Готт! – ответила она, не оборачиваясь. Подумала:

– Разве может здесь быть кто-то кроме меня? Нет. За восемь лет я не видела здесь никого. Ни-ко-го!!! Никого нет и сейчас.

– Вы здесь одна? – голос звучит чуть громче. Мужской голос за ее спиной. Она не оборачивается. Пытается представить этого человека. Ей хочется, чтобы он был взрослым, убеленным сединой, с добрыми серыми глазами в цвет плывущих по небу облаков.

– Вы отважная девушка, если решились покорить вершину в одиночку, – его голос улыбается. Он восхищается ею.

– Нет, что вы, – качает она головой. – Я – трусиха.

– Трусиха? – смеется он. – Вы недооцениваете себя. Позвольте представиться…

Он делает несколько шагов так, чтобы она могла его видеть. Он высок, хорошо сложен. Лицо, шея, руки покрыты ровным бронзовым загаром. Он склоняет голову, с черными волнистыми волосами. Смотрит на нее широко раскрытыми карими глазами, восклицает:

– О, да вы красавица! И совсем еще девочка! И одна на такой вершине! И я знаю, что ваше имя – Зойлинг! Знаю, потому что я себя тоже так называю, когда поднимаюсь сюда. А, усаживаясь в это кресло, я погружаюсь в объятия вечности. И становится не важно, что кто-то здесь был до меня и будет после. Имеет значение сиюминутность мгновения. Сияющая минутность, отсвет на пике вечности… – улыбнулся, повторил: – Отсвет на пике вечности.

Опустился на траву, запел. Запел негромко, так же, как она несколько минут назад. Запел похожую песню, которую подхватил, закружил и усилил ветер. А потом наступила тишина, в которой можно было услышать все, что угодно. Все, что…

– Позвольте угадать, почему вы одна? – спросил он. Она кивнула. – Вы разуверились в людях. Вы не ждете от них ничего, кроме подлости. Поэтому одиночество – ваше любимое состояние. Оно вас не тяготит. Оно вам нравится. Вы стремитесь сюда на вершину, чтобы стать свободной, – он посмотрел ей в глаза, улыбнулся, распластался на траве, крикнул:

– Я угадал, угадал, Зой-ли-и-ин-г! Угадал, потому что прихожу сюда по той же причине. Одиночество для меня – это безграничная свобода. Без-гра-нич-но-о-о-ость…

Ветер подхватил его слова, усилил, бросил вниз раскатом грома. Он приподнял голову, спросил:

– Вы боитесь дождя, Зойлинг?

– Нет, – сказала она. – Я ничего не боюсь, – улыбнулась. – Здесь на вершине не боюсь.

Поднялась, расправила плечи. Он обхватил колени руками, посмотрел на нее снизу вверх, сказал:

– А вы отчаянная, Зойлинг. В вас есть что-то неуловимо родное, родственное мне. Пока трудно объяснить что. Позвольте вас проводить?

– Нет! – воскликнула она испуганно. Смутилась. – Не сегодня.

– Не се-год-ня, – повторил он, вздохнув. – Иного ответа вы дать не могли. Не имели права ответить по-иному. Вы правы, Зойлинг, на сегодня впечатлений достаточно, а завтра… Завтра будет новый рассвет, и солнечный свет озарит нашу вершину, – он поднялся. – Я говорю о том, что вершина наша, не узнав, хотите ли вы делить ее со мной или желаете остаться…

– Вы знаете ответ, – проговорила она и пошла вниз. Легко, словно шла не по выпирающим острым камням, а по ровной тропе.

Он улыбнулся, пригладил волосы, сел в каменные ладони, зажмурился.

– Сегодня удивительный день. День моего рождения. Лучшего подарка я ожидать не мог, – проговорил он. – Благодарю вас, Зойлинг. Да хранит вас Господь!

– Грюсс Готт! – долетел до него ее голос. Он рассмеялся, посмотрел на небо, сказал сам себе:

– Ни за что не побегу за ней. Никогда не побегу за ней. Даю вам слово… Я снова и снова убеждаю себя в ненужности новых откровений, в сиюминутности мгновений, отпущенных нам, но… – он обхватил себя за плечи. – Но эта встреча… эта неожиданная, нежданная долгожданность… – он покачал головой. – В том, как вздрогнули ее плечи, когда она услышала мой голос. Как она подняла голову и проговорила взглядом, было что-то магическое… Стоп. Господин Паньоль, вы не имеете права на заблуждение. Вам хорошо известна финальная неизбежность любого таинства. Финальное разоблачение разочаровывает, больно ранит в самое сердце, – он поежился. – В самое сердце…

Он молитвенно сложил руки и негромко запел. Запел, чтобы не думать о предательствах, следующих за ним по пятам. Здесь на вершине Зойлинг ему хотелось забыть обо всем, обо всех, от кого он сбежал, чтобы насладиться одиночеством…

Дорога вниз всегда была короче. Всегда. А сегодня Эльза сделала несколько шагов и оказалась у подножья горы, в зеленой долине, через которую бежала прозрачная стремительная речка. Эльза набрала в ладони воды, плеснула себе в лицо, чтобы охладить пылающие щеки.

– Наваждение, – подумала она. – Зачем он здесь? Почему он не седовласый старец? Что значат все его слова? Это откровение или желание угодить мне, наслаждающейся одиночеством? Слишком много вопросов. Слишком… Нужны ли на них ответы? – она набрала еще воды в ладони, умылась, сказала сама себе:

– Я не стану думать о вас. Никогда. Я не побегу за вами следом. Я – Зойлинг, одинокая горная вершина. О-ди-но-ка-я, – улыбнулась. – Вы правы, одиночество – мое любимое состояние. Я ищу уединения, чтобы…

Эльза поправила волосы, зашагала по тропе, негромко напевая. На землю упало несколько крупных дождевых капель. Вначале робко, несмело, извиняясь. А потом настойчиво, с грохотом и шумом вниз обрушилось небо. Стена дождя сделала невидимым пространство. Серая пелена облаков спустилась так низко, что стало трудно дышать.

– Что вы стоите, Зойлинг? – крикнул он, схватив Эльзу за руку. – В двух шагах отсюда домик егеря.

И она пошла за ним. Не пошла, побежала к спасительному укрытию. Двери домика были закрыты на большой замок. Зато на крыльце, где они устроились, было сухо.

– У вас есть дождевик? – спросил он, глядя на вымокшую Эльзу.

– Нет, – смущенно ответила она.

– Возьмите мой.

– А вы?

– Я? – он беззаботно рассмеялся. – Мне полезно охладиться. Я слишком быстро бежал вниз с горы, чтобы… – он подмигнул Эльзе. – Хорошо, что дождик полил, правда?

– Хорошо, – сказала она, набросив на плечи его дождевик. – Я первый раз попала под дождь в горах. Восемь лет я брожу по этим тропинкам и…

– И я брожу здесь восемь лет! – воскликнул он. – Правда, я приезжал не пару недель позже.

– А я на пару недель раньше, – сказала она. – Поэтому…

– Поэтому! – воскликнули они одновременно.

– Поэтому, мы ничего не знали друг о друге, Зойлинг, – сказал он.

– Меня зовут Эльза, – улыбнулась она.

– А меня Марсель Паньоль, – представился он. – Сегодня мой день рождения. Мой сорок восьмой день рождения. Поужинаете со мной? – она пожала плечами. – Мы можем начать наш ужин прямо сейчас, – улыбнулся он, усаживаясь на пол. – Присоединяйтесь. Представьте, что мы жители провинции Прованс. Мы можем вкушать все, что видим вокруг. Давайте насладимся дождем, запахами трав, красотою горного пейзажа и утолим жажду превосходным ронским вином, от которого хочется смеяться и петь.

Он достал из своего рюкзака бутылку темного вина, налил в два металлических стаканчика, протянул Эльзе.

– За вас, Зойлинг!

– С днем рождения, господин Паньоль!

– Марсель, – улыбнулся он. – Марсель.

– За вас, Марсель. С днем рождения! – сказала она. – Пусть исполниться самое заветное ваше желание.

– Благодарю, – нараспев проговорил он, сделал маленький глоток вина. – Пейте, Зойлинг, вино отменное. Оно пахнет корицей, эстрагоном, майораном, базиликом, розмарином, кервелем и липой.

– И немного тмином, – сказала Эльза, сделав глоток тягучего ронского вина.

– Вы правы, – улыбнулся он. Извлек из рюкзака небольшой сырный кругляш, разломил пополам.

– Это волшебный горный сыр Прованс. Есть его нужно только в горах, чтобы ощутить вкус и аромат, чтобы прикоснуться к волшебству. Я хотел съесть его на вершине, сидя в каменных ладонях, но ничуть не жалею, что вкушаю его сидя на крылечке. Дождь, стучащий по деревянной крыше, низкие серые облака, укутавшие нас, придают таинственное очарование происходящему. Я рад, что у меня появился компаньон, с которым я могу разделить трапезу, которого я могу угостить вином, сыром и… – он подмигнул Эльзе, раскрыл свой рюкзак. – И хлебом помп, наполненным добросердечием и благодарностью.

Эльза приняла хлеб из рук Марселя, вдохнула его аромат, прошептала:

– Спасибо вам. Я никогда не пробовала такой хлеб. Сегодня, в самом деле, волшебный день. Самый удивительный день в моей жизни.

– Переломный момент в жизни каждого из нас, – проговорил он, поднимая стаканчик. – За нашу встречу!

– За нашу вершину, – улыбнулась Эльза. Она пригубила вино и негромко запела. Запела ту самую песню, которую пела сидя на вершине Зойлинг.

Марсель с интересом разглядывал бледное, незагорелое лицо Эльзы с грустными серо-зелеными глазами, и думал о том, что не желает расставаться с ней. Ему хотелось, чтобы дождь не прекращался, чтобы не возвращался егерь, чтобы их пребывание здесь продлилось как можно дольше и стало вечностью.

Эльза замолчала, а ее голос еще долго звучал над долиной. Она слушала его, мечтая о том, чтобы очарование сегодняшнего дня не прекращалось. Ей не хотелось думать ни о каких потом. Не хотелось строить никаких планов на будущее. Важна была сиюминутная радость, разлившаяся по всему телу, рвущаяся наружу песней и звонким смехом.

– Меня заставляет петь и смеяться удивительное ронское вино, – подумала Эльза.

– Удивительное ронское вино заставляет меня смеяться и петь, – сказал Марсель, широко улыбаясь.

– Пойте, – разрешила Эльза, рассмеявшись. – Пойте, теперь ваша очередь петь песню Зойлинг.

Он обхватил колени руками, чуть приподнял голову и запел тонким, почти детским голоском. Эльза подалась вперед.

– Удивительно, – прошептала она, когда он закончил свою песню. – Как это у вас получается?

– Модуляция волн, – ответил он, сделав серьезное лицо.

– Модуляция волн, – повторила Эльза. Марсель рассмеялся. Рассмеялся звонко и беззаботно, как мальчишка. Эльза тоже рассмеялась. Ей стало легко. Наступило освобождение от обид и разочарований. Обидные слова превратились в брызги дождя, ложь, окружавшая ее все эти годы, утекла вместе с водой горной реки. Свобода! Освобождение! Эльза выбежала под дождь, принялась кружиться, подставив каплям лицо. Марсель запел новую песню. Его красивый бархатный баритон звучал громко, уверенно. Эльза побежала к реке, опустила руки в воду, прошептала:

– Прочь, прочь все, что мешает, все, что душу держит в плену. Я свободна. Я улетаю в мир любви, в неземную страну, – она поднялась, посмотрела на светлеющее небо, сказала:

– Я могу вас взять с собой, господин Марсель Паньоль, если захотите.

Марсель не слышал ее слов. Он пел песню Зойлинг. Он видел, что небо просветлело, что дождь перестает, что ветер стихает. Он заметил, как заблестели глаза Эльзы, зарумянились ее щеки и губы задрожали. Она что-то говорила, стоя у реки. Она что-то шептала дождю. Она что-то отдавала ветру. Пусть. Потом, если будет нужно, он обо всем узнает. Узнает, если будет нужно…

Он поднялся, скрестил на груди руки, замер, вслушиваясь в отдаленные звуки. Вот прошло, звеня колокольчиками, стадо коров. Птицы запели и затихли. Выглянуло солнце. Уже не обжигающее полуденное, а нежное, закатное, оставляющее розовый отблеск на пепельно-серых облаках.

– Смотрите, Марсель, какое чудо! – воскликнула Эльза, указав на два облачных силуэта, между которыми замер солнечный диск.

– Это их сердце. Их одно большое сердце, – подумала она.

– Это наше солнечное сердце, – подумал Марсель. – Это очищающий огонь, это свет, который дает нам право попасть в страну любви. Я возьму вас туда с собой, Эльза, если захотите. Если захотите…

– Хотите еще вина, Эльза? – крикнул он.

– Хочу, – ответила она.

Он наполнил стаканчики, пошел ей навстречу.

– За мечту. За наши с вами несбыточные мечты. И, да здравствует одиночество, объединяющее нас!

Эльза пригубила вино. Улыбнулась. Говорить ничего не хотелось. Посмотрела в его глаза. Они стали светлее, добрее, роднее. Дыхание перехватило. Эльза опустила голову.

– Нет, нет, нет, хватит, – мысленно приказала она себе. – Не стоит ничего придумывать. У каждого из нас свой путь, свое прошлое, настоящее и будущее. Нас объединяет только этот миг. В этом мире, окруженном горами, нам хорошо вместе. А что будет за его пределами?

– Смею надеяться, что внизу, в долине мы увидимся снова, чтобы продолжить наш ужин, – сказал Марсель. – Я приглашаю вас отпраздновать мой день рождения у озера. Там есть ресторанчик «Домик егеря». Давайте встретимся в половине восьмого, – Эльза подняла голову. Марсель прижал ладонь к сердцу. – Не отказывайтесь, умоляю. Сделайте мне еще один подарок ко дню рождения.

– Хорошо, – улыбнулась она. – Я приду в половине восьмого. До встречи.

– Грюсс Готт, – проговорил он, принимая стаканчик из ее рук…

Еще издали Эльза увидела Марселя сидящего за столиком, и замедлила шаг. Ей захотелось получше разглядеть этого человека, так неожиданно появившегося на вершине. Марсель сидел с отрешенным видом, подперев подбородок рукой. Взгляд устремлен вдаль, в вечность. Губы сжаты. Светлая рубашка с расстегнутым воротником подчеркивает бронзу загара. Темные волосы аккуратно зачесаны назад. Высокий лоб без единой морщинки. Лоб мыслителя, философа, способного заглянуть за край пещеры, чтобы увидеть свет.

Эльза подумала о том, что Марсель давно пришел сюда, что он терпеливо ждет ее, не глядя на часы. Он уверен, что она придет. Уверен. А она еще несколько минут назад не знала, идти или нет на берег озера к «Домику егеря». Данное обещание подтолкнуло ее. Эльза надела маленькое черное платье, которое бросила в чемодан в последний момент. Бросила на всякий случай. И этот случай представился в первый же день. Впереди еще восемь дней.

– Интересно, сколько их у Марселя? – подумала она, сделав несколько шагов так, чтобы он ее увидел. А он не увидел. Он продолжал смотреть в вечность.

Официант поставил на стол два бокала вина. Зажег свечу, что-то сказал Марселю. Марсель посмотрел на часы, улыбнулся, провел рукой по волосам.

– Я давно здесь! – захотелось крикнуть Эльзе. – Я давно наблюдаю за вами, господин Паньоль. Интересно, о чем вы думали минуту назад? Не отвечайте, я знаю…

Но, подойдя к столику, Эльза сказала совсем не то, что думала.

– Добрый вечер. Извините, что заставила вас ждать. Надеюсь, вы не скучали?

– Скучал, – улыбнулся он. Поднялся, помог ей сесть, шепнул:

– Вы обворожительны, Зойлинг. Я увидел вас издали, не поверил своим глазам. Такие превращения бывают только в сказках, – сел напротив. – Спасибо, что пришли. Что-нибудь закажем?

– Волшебный сыр и хлеб помп, приправленный добросердечием, – ответила она.

– Все это я уже заказал, – улыбнулся он.

Официант принес большое деревянное блюдо с хлебом, сыром и зеленью, поставил в центре стола.

– У нас с вами нескончаемый ужин, – сказала Эльза.

– Да. Наш ужин может плавно перетечь в завтрак, потом в обед. Вы здесь надолго? – спросил, отстранившись.

– А вы? – приняв такую же позу, спросила Эльза.

– Я пробуду здесь восемь дней. Только восемь, – вздохнул он. – Вы тоже?!

Глаза засияли. Искренне обрадовался.

– Искренность невозможно скрыть. Также, как невозможно долго скрывать фальш, – подумала Эльза, подняла бокал:

– С днем рождения, Марсель.

– Благодарю вас, Эльза.

Они улыбнулись друг другу, сделали по глотку вина, поставили бокалы.

– Позвольте преподнести вам маленькую безделушку, – сказала Эльза, протянув на ладони золотую божью коровку с хрустальными крапинами на крылышках.

– Где вы раздобыли это чудо? – поинтересовался он, осторожно взяв с ее ладони хрупкую вещицу.

– Я привезла этот значок из Мадрида, – ответила Эльза.

– Вы живете в Мадриде? – спросил он, не глядя на нее.

– Нет, – ответила она. Он поднял голову.

– А где вы живете? – читалось в его взгляде.

Эльза улыбнулась, отвечать не стала. Зачем ему знать, где она живет? Она пригубила вино, сказала:

– Ваше ронское вино лучше.

– Я угощу им вас завтра на вершине, – сказал он, прикрепляя божью коровку к воротнику. – Надеюсь, вы не будете против нашей завтрашней встречи?

Она пожала плечами, подумав о том, что первый раз за восемь лет будет в горах не одна. Радоваться этому или нет, пока не ясно. Время все расставит по местам. Не стоит торопиться в завтра. Нужно принять сиюминутность, как дар, и насладиться ею. А завтра…

– Я встаю на рассвете и ухожу в горы, – сказала Эльза.

– Интересно, кто из нас встает раньше? – сказал он. – Завтра увидим.

– Не удивлюсь, если мы встретимся на тропе в одно и тоже время, – сказала Эльза, улыбнувшись.

– И я не удивлюсь, – улыбнулся он. – За нас!

Он отпил вино, подумав о неслучайном множестве совпадений между ними, совершенно посторонними людьми. И о магической цифре восемь, его любимой цифре, которая сопровождает эти совпадения. А то, что на спинке божьей коровки, подаренной Эльзой, восемь кристаллов, подтверждает его размышление о важности их встречи на вершине Зойлинг.

Он, Марсель Паньоль, разуверившийся в людях, чуда уже не ждал. Оно произошло неожиданно. И от этого ощущение волшебства усилилось. Но прошлые разочарования не позволяют ему терять рассудок. Он не станет бросаться в омут. Он сумеет удержать равновесие. Балансировать на грани всегда непросто. Нужна железная воля, крепкие нервы, светлый ум и чистота помыслов.

– Я буду думать об этой женщине, как о вершине Зойлинг, покорить которую невозможно. Даже там, на высоте две тысячи девятьсот шестьдесят метров, ты не чувствуешь себя победителем. Ты становишься частью вершины, ее продолжением. А это значит… – он посмотрел на Эльзу. – Это значит, что мы должны стать дополнением друг друга. Но возможно ли такое? Возможно ли это в мире людей, живущих по земным законам? Какая она, Эльза вне горной замкнутой тишины?

– Хотите прогуляться у озера? – спросил он. Она кивнула. Взяла кусок хлеба для лебедей, поднялась.

Вечер был удивительно теплым. В ровной зеркальной глади озера отражались горные изгибы. В предсумеречном свете вода стала темно-бирюзовой. Изредка то там, то тут из-под воды выпрыгивали серебряные рыбки, чтобы сделать глоток чистого воздуха. Белые лебеди грациозно выгибали шеи, принимая из рук Эльзы кусочки хлеба. А потом устроили водный фейерверк в благодарность за угощение.

Марсель проводил Эльзу до гостиницы, пожелал ей доброй ночи, ушел. Ему нужно было побродить одному, подумать. То, что они с Эльзой живут в соседних номерах, его не удивило. Цепочка совпадений становилась все крепче. Шагая по тропинке, он думал:

– Я знаю, что понравившаяся мне золотистая Хонда ваша. Я сразу обратил на нее внимание. И теперь я знаю, что мы с вами живем в одном городе. Возможно, мы с вами соседи. Хотя, я могу ошибаться. Вы взяли машину на прокат, потому что живете очень-очень далеко от этих мест. Я могу узнать о вас, Эльза, все, все, все… – он остановился, пригладил волосы. – Я могу узнать о вас все, а вы… Вам не стоит знать ничего. Я не раскрою вам своих секретов до поры. До той поры, пока не пойму себя…

Марсель проснулся с первыми лучами солнца. Завтрака дожидаться не стал, чтобы не встретиться в ресторане с Эльзой. Пошел в горы по короткой тропе. На первом же перекрестке он увидел Эльзу, идущую по длинной тропе. Они встретились в тот момент, когда солнце выплыло из-за горы. Минуту стояли молча друг против друга.

– Грюсс Готт, – проговорили одновременно и, поддавшись единому порыву, обнялись, как давние знакомые. Потом волна смущения захлестнула их, заставила разжать объятия, отдалиться друг от друга.

– Впереди еще восемь дней, – подумал он. – Не стоит торопиться. Никому не нужны сердечные ожоги.

– У нас только восемь дней, – подумала она. – Пусть они будут такими, как первый. Пусть каждый новый день будет днем узнавания, распознавания, взаимопонимания.

– Пусть, – сказала она вслух и пошла вперед. Марсель улыбнулся, повторил:

– Пусть, – и пошел за нею следом. Отметив, что Эльза идет легко, спина прямая, шаг ровный, дыхание равномерное.

Марсель шел следом, стараясь дышать, как она. Почувствовал удивительную легкость, расправил плечи, высоко поднял голову. Никогда так не ходил, никогда прежде. Он поравнялся с Эльзой, посмотрел на ее лицо в профиль. Остался доволен спокойной безмятежностью, написанной на нем. Отметил про себя, что эта женщина не нуждается в опеке, что она все может сама. Но ему захотелось ее опекать, оберегать от гроз и бурь житейского быта, от круговорота событий, в который она непременно попадет, шагнув за пределы горной страны.

Эльза остановилась, чтобы полюбоваться разноцветьем трав, цветов и листьев.

– Давайте поднимемся на вершину поодиночке, – предложила она. – В каждом восхождении есть особое таинство. Мне не хочется нарушать, разрушать его.

Марсель прижал ладонь к сердцу, склонил голову, давая понять, что не смеет противиться ее воле, ее желанию.

– Благодарю вас, господин Паньоль, – сказала Эльза с улыбкой и побежала к едва заметной тропинке. Марсель отметил, что не знает эту тропинку. Никогда не замечал ее. У него была своя едва заметная тропка. Сегодня он пойдет по ней.

– Мы наверняка поднимемся на вершину одновременно. Иначе, все происходящее бессмысленно, – сказал он, глубоко вздохнул, пошел вверх по своей тропе, петляющей среди низкорослого кустарника.

К каменным ладоням на вершине Зойлинг они подошли с разных сторон и вправду одновременно.

– Вы? – глаза Эльзы стали огромными от удивления. – Но разве такое возможно?

– Я думаю, да, – улыбнулся Марсель. – Для каждого, стремящегося к вершине, есть своя тропинка. Вы нашли свою, я – свою. Важно, что цель нашего восхождения одна и та же. Садитесь в каменное кресло, а я устроюсь на траве, как в прошлый раз. Будем смотреть на плывущие облака, петь песни, пить ронское вино, вести беседы обо всем, что нас тревожит.

– Обо всем, что тревожит, – повторила она, подумав, что ни за что не станет рассказывать ему о предательстве любимого человека, из-за которого она едва не рассталась с жизнью. Инстинкт самосохранения удержал ее на краю бездны. Она посмотрела вниз на зияющую чернотой пропасть и сделала шаг назад. Холодная каменная глыба приняла ее в свои объятия.

– Не стоит совершать необдуманных поступков, – застучало в висках. – Перед тобой вечность. Стоит ли отказываться от нее из-за обидных слов и действий человека, встреченного на пути. Он шел рядом с тобой, притворяясь искренним. Дорога пошла в гору, человек отстал, струсил. Не тяни его за собой. Ему не нужна эта вершина. Он покорит другую. Возможно, покорит. А если нет, это уже не твоя забота. Ты ушла, он остался. Забудь о нем, как о воде, бегущей вниз с горы. Забудь, забудь, за-а-а-бу-дь…

– Забуду, – прошептала тогда Эльза, вытирая слезы. – Забуду.

Ей это почти удалось. Поэтому она не станет вспоминать о протекшей воде. Не будет полосовать ножом по зарубцевавшейся ране. Им с Марселем есть о чем поговорить и без этих откровений. Пусть их сердца переполняет радостный восторг от сопричастности к природе, а все проблемы пусть остаются за чертой, за горным перевалом, в другой жизни, в другом временном измерении. Эльза чувствовала, что у Марселя тоже есть шрам на сердце, поэтому он так живо реагирует на ее слова о верности и предательстве. С таким вниманием слушает ее, слыша между строк.

Эльза была права. Марсель с трудом сдерживался, чтобы не рассказать о том, как стоял на краю вершины и смотрел на острые камни у подножья горы. Инстинкт самосохранения удержал его от неверного шага.

– Как хорошо, что тогда я одумался. Какое счастье, что тогда я струсил, – улыбнулся он. – Жизнь только начинается. Наша новая жизнь будет наполнена новыми впечатлениями, яркими красками и восторгом. У нас с вами целых восемь дней! Целых восемь дней, а потом…

Он знал, что будет потом, но не решался признаться себе в этом знании. Прикрывал его незнанием, неведением, дарящим надежду, помогающим отыскивать новые тайны в новом дне. Марсель уже не мог представить свою дальнейшую жизнь без Эльзы, без вершины Зойлинг, без каменных теплых ладоней, в которых так удобно сидеть и размышлять о вечности.

Ронское вино, которое Марсель привез с собой из провинции Прованс, закончилось на восьмой день их с Эльзой совместных прогулок.

– Его было столько, сколько нужно, – сказала Эльза. – Пришла пора прощаться.

– Вы верите в то, что это необходимо? – спросил Марсель, глядя в ее погрустневшие глаза.

– Не верю – знаю, – ответила она, потупив взор. – Вам пора возвращаться в Прованс, мне – в Мадрид, а через год…

– Мы можем встретиться раньше, – сказал он. – Встретиться за горной чертой.

Она вздохнула. Подкативший к горлу ком не дал ей сказать, что она знает про их невстречу. Знает, что там за горной чертой в его жизни для нее не останется места. Не будет времени на встречу. Поэтому лучше об этом не думать. Лучше думать о том, что их встреча на вершине Зойлинг – уже счастье, подарок судьбы… Самый дорогой подарок. Самый…

Впервые за восемь дней они спустились с вершины вместе. Марсель шел впереди, помогая Эльзе преодолевать трудные места. Потом они долго сидели на ступенях домика егеря. Сидели молча и смотрели на обмелевшую реку. А вечером состоялся прощальный ужин при свечах.

– Я буду скучать без вас, Зойлинг, – прошептал Марсель, прикоснувшись к ее щеке.

Эльза растерялась, не посмела обнять его, хотя безумно этого хотела. Прошептала:

– И я… – шагнула за порог своего номера.

Она долго стояла, прижавшись спиной к двери. Хотела побежать за Марселем, но вспомнила, что не знает, в какой гостинице он остановился. Она не удосужилась спросить его об этом. Было не важно тогда, а теперь уже не нужно. Завтра утром она сядет за руль своей маленькой золотистой Хонды и уедет в Зальцбург. А Марсель отправится в Прованс. И, возможно, возможно, возможно, они встретятся здесь через год. Но, возможен и другой финал истории Зойлинг…

Марсель провел рукой по двери, за которой скрылась Эльза. Знал, что она стоит с той стороны. Гладил дверь, словно гладил ее спину. Мог постучать. Не посмел. Побоялся разрушить хрупкий мир, в котором они жили эти восемь удивительных дней. Марсель вышел из гостиницы, подошел к машине Эльзы. Прикрепил к лобовому стеклу конверт и на цыпочках вернулся обратно. Постоял у двери Эльзы. Послушал тишину. Мысленно пожелал ей спокойной ночи, вошел в свой номер. Лег на кровать. Сна не было. В окно заглядывала полная луна и загадочно улыбалась.

– До завтра, Зойлинг, – прошептал Марсель и закрыл глаза.

Пролежав всю ночь без сна, Эльза поднялась на рассвете. Бросила в багажник чемоданчик, села за руль. Увидела на лобовом стекле конверт. Улыбнулась:

– Что бы это значило? Наверное, послание от господина Марселя Паньоль. Но, как он узнал?

Эльза вышла из машины. Взяла в руки конверт, на котором ровным почерком было написано: «Эльзе Мистраль».

– О, вам известна моя фамилия? – улыбнулась она, вскрывая конверт. – Интересно, какие еще сюрпризы вы мне приготовили, господин Паньоль?

«Буду ждать вас в саду Мирабель каждую субботу с двенадцати до четырнадцати. Ваш Марсель Паньоль. Грюсс Готт, Эльза!»

Эльза сложила листок, прижала его к губам, рассмеялась. Закрыла машину и пошла в горы. Уезжать не хотелось. Никто не ждал ее там, внизу, за горным перевалом. Никто ее не гнал из этих мест. Никто… Она могла пробыть здесь столько, сколько захочется. Она могла вернуться в Зальцбург в любое время. В любое…

Марсель вышел из номера. Постоял у двери Эльзы. В ее номере было тихо.

– Неужели, вы еще спите, Зойлинг? – спросил он мысленно. – Хороший у вас сон. Ну что ж, не стану вас тревожить. Пусть останется тайной наше соседство. Через неделю я увижу вас в саду Мирабель. Через неделю…

Марсель провел рукой по двери, вышел на улицу. Машина Эльзы стояла на месте, а конверт исчез. Марсель усмехнулся:

– Вы встали с рассветом, как всегда. Я знаю, где искать вас, Зойлинг. Но…

Он открыл багажник, бросил туда сумку, задумался. Уезжать не хотелось, но обстоятельства заставляли. Он обещал Клоду вернуться к полудню. На вечер был заказан ужин в ресторане. Деловую встречу с партнерами никак нельзя было пропускать. Никак нельзя… Марсель вздохнул, сел за руль.

– Нет. Я не могу уехать сейчас. Не могу, – воскликнул он, сжав виски. – Что вы делаете со мной, Зойлинг? Вы заставляете меня менять все мои планы. Все…

Он позвонил Клоду, извинился за то, что не сможет приехать в Зальцбург в назначенное время. Попросил начинать ужин без него. Клод попытался что-то возразить. Марсель не стал его слушать, выключил телефон. Отключился от внешнего мира, чтобы ничто не отвлекало его, ничто не напоминало о существовании другой реальности, ждущей его за перевалом. Сейчас ему не хотелось думать ни о чем, кроме вершины Зойлинг.

Марсель думал о том, что не станет подходить к Эльзе. Он просто посмотрит на нее издали и уйдет, не сказав ни слова. Но, увидев ее, в каменных ладонях, не смог сразу уйти. Он стоял и смотрел из-за дерева на плачущую Эльзу. В ее скорбной фигуре было столько грациозного величия, словно она была каменным изваянием, молчаливой, плачущей скальной породой, которую невозможно спросить о причине слез. Которой можно только восхищаться.

– Ах, Марсель, что же нам делать? – прошептала Эльза. – Что же нам теперь делать?

– Жить, – прошептал он.

– Жить, – повторила она. – Но как, как?

Она подняла лицо к небу, закрыла глаза, что-то зашептала, молитвенно сложив руки.

– Я тоже не знаю, как мне теперь жить, – вздохнул Марсель. – Пока не знаю, но…

Он повернулся и пошел вниз, решив, что не стоит торопить события. Они с Эльзой попрощались. Новая встреча будет за горами. Непременно будет.

Марсель написал Эльзе еще одну записку и уехал. Уехал в другую реальность…

Эльза спустилась с горы после полудня. Она шла медленно, часто останавливалась, стараясь вобрать в себя все запахи и звуки. Она знала, что обязательно останется что-то, что она упустит, не заметит. Пусть. «Нельзя объять необъятное».

Эльза выпила чашечку кофе в «Домике егеря», покормила лебедей и пошла к машине. Записку Марселя она вновь увидела не сразу. Долго смотрела на нее через лобовое стекло, думая о том, что голос Марселя на вершине ей не почудился. Он тоже был там. Он стоял и смотрел на нее из-за дерева. Он не посмел нарушить таинство прощания. Она бы тоже не посмела выйти из тени деревьев, если бы увидела его на вершине, если бы он пришел туда первым.

Эльза уткнулась головой в руль, прикусила губы, чтобы не заплакать, но слезы все равно покатились по щекам. Она тряхнула головой. Вышла из машины. Взяла записку.

«Не плачьте, Зойлинг, жизнь только начинается! Ваш Марсель Паньоль» было написано на листе ровным почерком.

– Не буду, – сказала Эльза. – Не буду…

Эльза решилась пойти в сад Мирабель лишь через две недели после возвращения. Марселя она увидела еще издали. Высокий, загорелый, черноволосый. Белый свитер крупной вязки. Белые брюки. Темно-синий шарф. Темные очки, глаз не видно. Не разобрать, куда он смотрит. Руки скрещены на груди. Не человек – скульптура. Мимо пройти невозможно. Многочисленные посетители сада останавливаются, оборачиваются, любуются им. А он ни на кого не смотрит. Никого не замечает. Ждет. Ждет Эльзу Мистраль, которая должна придти.

Она обязательно придет. А если нет, он пойдет к ней сам. Он знает, где она живет. Он несколько раз проезжал мимо ее дома, смотрел на ее окна, видел ее силуэт. Решил подождать еще неделю. Еще семь дней, а на восьмой…

Он увидел ее издали. Растерянно-нерешительная, маленькая в белом свитере крупной вязки, белых брючках. На шее темно-синий платок. Темные очки. Не понятно куда смотрит. Замерла. Прижала руки к груди. Ждет. Не решается шагнуть ему навстречу. И он не может. Ноги окаменели.

– Что за наваждение? – думает он.

– Что я скажу ему? – думает она.

– Я знаю, что сказать ей, – улыбается он, делает несколько шагов вперед. Она идет ему навстречу. Он порывисто обнимает ее, шепчет:

– Грюсс Готт, Зойлинг! Как я рад тебя видеть. Можешь ничего не говорить. Просто будь рядом. Не спеши высвобождаться из моих объятий. Я впервые обнимаю тебя. То наше первое объятие не в счет. Оно было ненастоящим. Это – настоящее. Это не просто объятие, это – жест защиты. Я защищаю тебя от тебя, от твоих прежних переживаний. Забудь обо всем, что было, потому что до нашей встречи ничего не было. Ни-че-го. С нашей встречи все только начинается. Наша жизнь начинается с удивительной встречи на вершине Зойлинг. Наша с тобой долгая, счастливая жизнь…

Эльза была благодарна Марселю за то, что он говорил ей такие слова. Она верила ему. Верила всем сердцем. Ей нужна была его любовь, его нежность, его защита. Защита человека, знающего секрет вершины Зойлинг…

Тайна

Сии леса – дремучие, от века здесь темно,

Блуждать вам здесь дозволено, а выйти не дано. Константин Бальмонт

Старая, покосившаяся лесная избушка – хранилище тайн. Каждое бревно, каждый вбитый гвоздь, каждая царапина на дверном косяке или оконной раме – тайна. Само место в лесу, где находится избушка, дышит таинственностью…

Любаша не сразу решилась привести Николашу сюда, в лесную чащу. Она давно хотела открыть ему тайну, но в последнюю минуту отказывалась от своего намерения. Не была уверена, что он примет ее слова всерьез. Боялась, что он рассмеется. Она затаит обиду и тогда… Тогда им придется расстаться. А расставаться не хотелось. Николаша был ей дорог. Им было хорошо вместе. Они понимали друг друга с полуслова. Между ними не было недоговоренностей, необоснованных упреков. Между ними была тайна, раскрыть которую Любаша пока не решалась. Из-за этого она чувствовала себя предательницей. Ужасно мучилась, но… не могла, не смела говорить.

Однажды утром она проснулась и поняла: сегодня или никогда. Поднялась, сказала сама себе решительно:

– Сегодня, – облегченно вздохнула. Гора с плеч.

– Николаша, я должна сообщить тебе что-то очень важное, – сказала она за завтраком.

– У нас будет ребенок?! – подавшись вперед, воскликнул он.

– Нет, – отмахнулась она. – О ребенке еще рано думать. Это другое. Это – тайна!

– По-моему, рождение нового человека – это важнейшая из всех земных тайн, – улыбнулся он.

– Да, да, конечно, но это – другое, – Любаша села за стол, положила перед собой руки. Они подрагивали. Она спрятала их. Сказала, не глядя на мужа:

– Сегодня я покажу тебе нечто. Только умоляю, – она подняла голову. – Умоляю, прими все, что будет происходить, спокойно.

– Я похож на неврастеника с расстроенной психикой? – спросил он с укором.

Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию книги.

Примечания