Анна Овчинникова

Век героев

Вводят в обман. Пиндар, первая олимпийская песня Гиерону Сиракузскому, 5–6 века до н. э. (перевод М. Гаспарова)

Над Палленой бесновался огонь.

В селениях на западном и восточном берегах уже не осталось ничего живого, но город Олинф еще держался, хотя его ворота трещали от ударов тарана, а все предместья превратились в гигантские костры.

Толчки еще страшнее ударов тарана сотрясали засыпанную пеплом землю у городских ворот, но варвары в накинутых на чубастые головы лисьих шкурах не замечали ни огня, ни дыма, ни трещин, пересекающих землю у них под ногами. Геты славились звериной отвагой даже среди других фракийских племен, а эти воины обезумели так, что дрались друг с другом за право подставить плечо под грубо обтесанный ствол тарана.

– Боги-и-и!!! За что вы караете нас?!!

Многоголосый вопль висел над всей Палленой вместе с воем псов, запахом крови и горящей плоти.

Уже почти никто не оборонял городские стены; мужчины, женщины, дети Олинфа столпились у алтарей, пронзительным криком стараясь привлечь к себе внимание богов.

Но боги молчали, зато жутко выли олинфские псы.

Новый чудовищный удар потряс землю изнутри, широкая трещина разломила стену надвое, похоронив под осыпавшимися камнями полдюжины варваров. Торжествующий рев заглушил крики боли, и по осыпающимся камням, по изувеченным трупам товарищей, по корчащимся под ногами раненым фракийцы лавиной хлынули в пролом.

Земля продолжала расступаться, трещина бежала через город, оставляя за собой хаос рухнувших домов, пока не разорвала пополам ступени храма на агоре.

– Смилуйтесь, боги-и-и!!!

Взывавший к богам человек покатился по ступеням и исчез в разверзшейся пасти земли.

Боги молчали.

Псы продолжали выть.

Собаки Олинфа чуяли кровь, колышащуюся под тонкой коркой земли, чуяли смерть, нетерпеливо рвущуюся наружу, – и выли, как осатаневшие от голода зимние волки.

Но геты уже рассыпались по улицам города, и вскоре визг и вой собак слился с визгом и воем погибающих людей. Варвары резали всех – и людей, и животных – и человеческая кровь стекала в трещины вперемешку со звериной, а всеобщая гибель внизу жадно глотала ее, все сильнее сотрясая потолок своей темницы.

Еще один удар полностью обрушил северную стену Олинфа, следующий толчок был так силен, что поднял в заливе волну высотой в четверть плетра…

– Услышьте нас, боги-и!!!

Люди припадали к алтарям, в свой предсмертный миг тщетно моля богов о помощи, о милосердии, о спасении…

Боги молчали. Если бы им было к кому взывать о помощи, их громовые крики заглушили бы сейчас жалкие крики людей.

* * *

По траве скользили легкие тени – теплый ветер гнал облака на запад, к Океану. Над землей висел медвяный аромат, и когда он шел по тропинке между холмов, возле его плеч лениво жужжали пчелы.

Иногда между деревьями он видел дома – не обнесенные частоколом, без рвущихся навстречу чужаку злобно лающих сторожевых псов, и встречные люди при виде него не хватались за оружие, а приветствовали незнакомца улыбкой, поднятой ладонью или словами:

– Будь счастлив!

Да разве можно не быть счастливым в этом благословенном богами месте, в блаженной долине Элизиум, пристанище праведных душ?

Здесь обрели покой и счастье его жена и дети, здесь жила в счастливом браке его мать, здесь нашел свое счастье Абдер – прежняя его саднящая вина и боль…

Но в этой долине не было места ни боли, ни вине, ни страданиям, ни болезням, ни голоду, ни страху.

Он шел по цветущей земле под безоблачным светлым небом, и на душе у него было так же безоблачно и светло.

Когда-то он надеялся, что и сам закончит свой путь в этой долине на берегу великой реки Океан, чтобы каждое утро просыпаться в не защищенном запорами доме под звонкое пение птиц и веселые голоса жены и детей… Однако боги и судьба решили иначе – что ж, мало кому из смертных выпадал такой великолепный жребий, какой достался на долю ему! За жизнь, полную скитаний, битв и невзгод он был вознагражден тем, к чему всегда стремилась его душа – покоем и миром. И теперь, когда он убедился, что его близкие тоже живут в покое и мире, он мог вернуться в медные чертоги Олимпа и задернуть за собой сияющий занавес облаков…

Но перед этим он должен был повидать еще одного человека, который кое-что значил для него в неизмеримо далекой прежней жизни, по ту сторону реки Стикс.

Он нашел его в безлюдной тенистой ложбине, куда не долетали ни беззаботные звуки праздника, ни птичий свист. Странно было видеть этого человека одиноко сидящим на камне в стороне от праздничных буйных забав; так странно, что у него даже мелькнула мысль – не обознался ли он? Но нет, эту шевелюру, ярким солнечным пятном светящуюся среди глубоких теней, невозможно было перепутать с чьей-нибудь другой – и, подойдя по мягкой траве почти вплотную, он негромко окликнул:

– Радуйся, Иолай!

Иолай слетел с камня и развернулся прежде, чем его ноги коснулись земли. Несколько мгновений он стоял молча и неподвижно, потом шагнул вперед и оглушенно откликнулся:

– Геракл!

* * *

– Вот за тем холмом будет Змеиный Холм, а за ним начинается Океан… Ты ведь не торопишься, Геракл? Тогда давай посидим здесь, это самое тихое местечко во всей долине!

На вершине невысокого холма, поросшего дубами и буками, и впрямь даже пчелы жужжали вполголоса, в их жужжание вплетался далекий сонный гул реки Океан. Рядом с деревьями лежали нагретые солнцем потрескавшиеся валуны, и Геракл с удовольствием опустился на один из них.

– С каких это пор ты полюбил тишину? – осведомился он. – А я-то был уверен, что найду тебя на празднике, раньше ты ни за что не пропустил бы такое веселье!

– Какое веселье? Это ты о Крониях,[1] что ли? – Иолай присел на другой камень, похожий на огромную черепаху. – Да Кронии тут бывают по три раза в году! Здесь ведь не надо пахать и сеять, все само лезет из земли и падает с деревьев на голову – три урожая в год, четыре урожая в год, в некоторые годы бывает аж до шести! Только поспевай собирать… Иногда мне становится жаль, что я не земледелец!

Он вскочил с валуна, и Геракл вдруг усомнился в том, что этот человек уже пять лет, как мертв.

Его движения были так же порывисты и быстры, как в прежние дни на земле, когда лишь стремительность зачастую спасала его там, где Геракла спасала его исполинская сила, а его слова, как раньше, порой натыкались друг на друга в торопливой скороговорке. Даже одежда его осталась прежней, и на его левой руке по-прежнему красовался потертый кожаный щиток… От кого он мог защищать своего владельца в таком безмятежном месте?

– Эйя, а ты бы посмотрел, что тут делается в Дионисии! – Иолай заходил взад-вперед по заросшему нарциссами склону. – Вот когда тут начинается настоящее веселье! В эти дни здешние ручьи текут не водой, а вином, на дубах вместо желудей повисают виноградные гроздья, птицы летают зигзагами, а на Козлином Холме собираются плясать все хорошенькие девушки Элизиума… Знаешь, сколько тут хорошеньких девушек – столько мы не видели даже в Митилене!

– А ты ничуть не изменился! – с улыбкой заметил Геракл.

– Да? – Иолай перестал топтать нарциссы, остановился и впервые посмотрел ему прямо в глаза. – Зато ты изменился, Геракл.

– Правда?

– Да. Ты и раньше, бывало, говорил и выглядел, как полубог, а теперь…

– Что теперь?

– Ну, теперь ты просто бог, без всяких «полу»!

– Ладно тебе…

– Нет, правда-правда!

Иолай снова упал на камень, и между ними повисло молчание, которое рокотало все громче и громче, пока не заглушило мерный рокот реки Океан.

Они дружили двадцать с лишним лет, они пять лет не виделись, и вот теперь не знали, о чем говорить… Даже Иолай молчал, что при жизни с ним случалось нечасто – и впервые с тех пор, как Геракл ступил на землю Элизиума, его души коснулось смутное беспокойство.

Но беспокойство промелькнуло еще быстрей, чем тень пролетающей птицы; Геракл вдохнул пропитанный цветочным запахом воздух и от души потянулся.

– Да, наверное, здесь каждый день похож на праздник, – заметил он. – Говорят, тут есть даже ручьи, текущие молоком и медом…

– Сколько угодно, – Иолай поднялся, шагнул к краю откоса и стал смотреть на холмы, в дремотной процессии тянущиеся к Океану. – А по их берегам растут кусты, на которых вызревают ячменные лепешки…

– Правда? Антилоха бы сюда, сына Сотиона! Он всегда был неравнодушен к ячменным лепешкам. Помнишь, какой шум он поднял из-за одной-единственной черствой лепешки тогда, за пекарней своего отца?

Иолай обернулся так резко, что Геракл вздрогнул.

– Эйя! Неужели ты помнишь, как это было?!

– Конечно, я ведь не пил воды из Леты. К тому же в тот год нас отпустили из школы за день до начала Апатурий, такую удачу просто невозможно забыть!

1

Между людей и зверей с ним никто не посмеет равняться…» Феокрит, «Геракл-младенец», 4–3 вв до н. э. (Перевод М. Грабарь-Пассек)

Праздник Апатурии, завезенный в Аонию из соседней Аттики, за полвека прижился в Фивах так же прочно, как аттические оливки. Оливки и праздники – только этим аттическое захолустье могло поделиться с остальной Элладой, зато уж в оливках и в праздниках афиняне действительно знали толк!

В первый день Апатурий в Фивах с раннего утра к алтарям повели жертвенных животных, и вскоре запах крови повсюду заглушили упоительные ароматы жарящегося мяса. С тех пор, как мудрый Прометей научил людей приберегать для себя лучшие куски жертвенной туши, оставляя богам кости, шкуру, жир и молитвы, жертвоприношения стали прелюдией к веселому совместному пиру: олимпийские боги, вдыхая чадный запах, пировали в заоблачных чертогах, а люди угощались жареным мясом внизу, на земле.

В этот день в городе не было торжественных шествий к храмам Зевса, Артемиды и Аполлона, зато во всех домах чествовали богов-покровителей фратрий,[2] совершая первое возлияние молоком и медом в честь Гестии, богини домашнего очага. Ибо чего стоит жизнь метанасты, выброшенного из своей фратрии, отвергнутого своим племенем и родом? Жизнь его не стоит даже порванной сандалии, участь его безотраднее участи раба! За раба может вступиться хозяин, но за метанасту обычно не вступается никто; его путь останется безвестным, его смерть не будет отомщена, и даже после смерти он рискует вечно маяться на берегу Ахеронта, если чужие люди из жалости не совершат над его телом погребальный обряд…

Вот почему в дорпий, первый день Апатурий, и во дворце царя Креонта, и в самом бедном домишке нижних Фив родичи собирались за праздничным столом, чтобы поблагодарить богов за то, что у них есть родина и семья.

А дети в тот день благодарили богов еще и за то, что в Апатурии им выпадали самые длинные вакации: в этот праздник их отпускали из школы на четыре, а то и на целых пять дней!

Тот год был самым удачным – занятий в школе не было уже накануне дорпия. А в дорпий сын фиванского царя Креонта Менекей и сыновья полемарха[3] Амфитриона Геракл и Ификл с утра побежали на реку купаться.

Осенние дожди так наполнили водой чахлый Исмен, что в нем можно было не только бултыхаться, но и плавать, и мальчишки плавали и бултыхались, бултыхались и плавали до посинения… Пока не заморосил мелкий дождь и они не спохватились, что скоро начнется церемония жертвоприношения у домашних алтарей, на которую никак нельзя опоздать!

Мальчишки торопливо оделись и потрусили по тропинке к городу, пиная ногами слепленный из репейника мячик и наперебой хвастаясь, какие роскошные блюда будут сегодня на столе у царя, а какие – у полемарха. Дождь скоро кончился, но голод подгонял их все сильней, и как только Геракл остановился, чтобы поправить развязавшийся ремень сандалии, Ификл крикнул:

– Бежим наперегонки до городских ворот! – и сразу рванул вперед, не дожидаясь Геракла и Менекея.

Однако Менекей недаром считался первым бегуном среди младших учеников палестры – он очень быстро догнал Ификла, а потом и безнадежно перегнал.

Когда Геракл справился с ремешком и тоже подбежал к воротам, ему с ходу пришлось вмешаться в жаркий спор о том, честно ли выиграл Менекей этот забег, если Ификлу помешал бежать камешек, попавший в сандалию. Чтобы примирить спорщиков, Геракл предложил им пробежаться еще раз, но его брат сердито отказался, надулся и обиженно молчал до тех пор, пока они не дошли до конца улицы гончаров.

Тут Ификл встрепенулся и радостно заметил:

– Эйя, за пекарней Сотиона опять дерутся! Пошли посмотрим!

Добродушный пекарь Сотион давно отдал задний двор во владение своему сыну Антилоху, и на поросшей чахлой травой лужайке часто играли в бабки и в мяч, упражнялись в стрельбе из лука, боролись и резались в черепки не только мальчишки из нижних Фив, но и сыновья аристов[4] из Кадмеи. Здесь можно было так же замечательно вываляться в грязи, как и на тетрайоне[5] в палестре, а снисходительность пекаря простиралась так далеко, что он не вмешивался в мальчишечьи драки до тех пор, пока они не угрожали обрушить стену его пекарни…

Но сейчас, похоже, дело шло именно к этому!

Едва Геракл, Ификл и Менекей вбежали во двор, их чуть не сбил с ног толстяк Антилох, вылетевший из свалки спиной вперед и гулко шмякнувшийся о глинобитную ограду.

– А меня-то за что, Алексидам?!. – обиженно взревел он, оттолкнулся от пошатнувшейся ограды и снова ринулся в драку.

Кроме Антилоха посреди двора топтались по сорнякам два сына архонта[6] Эриала – Грил и Мерион, сын горшечника Евтима Алексидам и его закадычный друг Полипет… Шестого мальчишку Геракл, Ификл и Менекей видели впервые, но как раз с этим светловолосым оборвышем и дралась вся честная компания.

Да, это была именно драка, а не избиение, потому что щуплый малыш отбивался так, что Менекей разинул рот, Ификл захохотал, а Геракл пробормотал:

– Вот это да!..

В тот же миг Алексидам, получив головой под дых, ненадолго вывалился из драки, а Грил и Мерион с двух сторон замахнулись кулаками, чтобы расплющить боднувшего Алексидама наглого оборванца. Но малыш, юркой змейкой нырнув между ног Полипета, исчез из виду, и кулаки братьев с хрустом врезались друг в друга… Раздался яростный двойной вопль, на дворе как будто забесновался многорукий гекатойнхер, но вот светловолосая голова мелькнула с краю свалки, и гекатойнхер распался на части: чужак увернулся от рук Полипета, в каком-то немыслимом кувырке врезал ему ногами в челюсть, а перевернувшись обратно, таким же метким пинком усадил рядом с Полипетом Грила. Не теряя времени зря, оборванец вскочил и с тонким боевым воплем ударил двумя кулаками сразу: Мериону удар пришелся в скулу, верзиле Антилоху – в подбородок. Еще одним пинком в грудь светловолосый мальчишка опрокинул поднявшегося было на ноги Алексидама…

Но тут Антилох наконец-то схватил чужака сзади, и сейчас же на оборванца со всех сторон навалились злобно орущие, жаждущие мести бойцы!

На этот раз чужого мальчишку обязательно втоптали бы в сорняки, если бы в драку не вмешался Геракл.

– Хватит! Прекратите! – крикнул он, бросаясь вперед. – Грил, Мерион… А ну, перестаньте!

Он выдернул из свалки Полипета, отшвырнул в стороны сыновей Эриала, рывком поднял за пояс толстяка Антилоха, который прижал врага к земле и дубасил его увесистыми кулаками – и драка угасла.

Только чужак, едва от него оторвали Антилоха, вскочил и попытался ударить противника ногой, но Геракл перехватил его за плечо и сказал:

– Да успокойся ты! Что тут у вас случилось?

В ответ грянул такой шум и гам, что Менекей, сморщившись, зажал уши ладонями.

– Не кричите все сразу! Я же так ничего не пойму! – взмолился Геракл.

– Он украл у меня лепешку! – перекрыл общий гам Антилох, показывая на светловолосого мальчишку пальцем, и все остальные разразились подтверждающими криками.

– Я не крал! – негодующе крикнул оборвыш. – Я ее выиграл в бабки!

– Выиграл, потому что сжульничал!

– Я не жульничал!

– Нет, жульничал!

– Нет, не жульничал!

– Нет, жуль…

– Эйя! – насмешливо бросил Ификл сыновьям Эриала. – А вот я расскажу в палестре, как этот недоросток вас валял!

– Потому что он дерется не по правилам – ногами! – угрюмо буркнул Грил, держась за разбитый подбородок.

– В панкратии можно бить ногами, – взглянув на Геракла, неуверенно возразил Менекей.

А Геракл добавил:

– Да, к тому же когда один дерешься против пятерых, можно драться и не по правилам!

– Он украл у меня лепешку! – после паузы упрямо повторил Антилох.

– Я не крал! Я ее у тебя выиграл! – не менее упрямо отозвался чужой мальчишка.

Хотя по нему только что потопталось пять человек, он ничуть не выглядел испуганным и побежденным и, похоже, в любой момент готов был снова ринуться в бой…

Но, о боги, до чего же он был маленький, худой и грязный!

То, во что он был одет, может, когда-то и было хитоном, но теперь на этой тряпке красовалось больше дыр, чем целых мест, и она лишь необъяснимым чудом держалась на его острых плечах, открывая бока с торчащими ребрами и голую грудь, на которой болтался плоский роговой амулет. Тело заморыша щедро разукрашивали синяки и царапины, на его чумазом лице багровело несколько свежих ссадин, светлые волосы сбились в пыльные колтуны… Но зеленые глаза блестели из-под этих волос дерзко и непобежденно.

– Ты кто такой? – спросил мальчишку Геракл. – Как тебя зовут?

Оборвыш вытер кулаком окровавленный подбородок и вызывающе ответил:

– Я – Иолай! А вот ты кто такой?

– Это же Геракл! – возмущенно воскликнул Менекей, прежде чем Геракл успел открыть рот. – Не видишь, что ли?

Подумаешь, Геракл!

Наверное, этот дылда был сыном какого-то важного человека, раз все мальчишки заглядывали ему в рот, но Иолай по опыту знал, что у сыночков важных людей появляются точно такие же синяки, как и у сыновей рабов, если их как следует стукнуть!

А сейчас было как раз самое время сбить с ног торчащего перед ним верзилу и припустить к городским воротам, пока на помощь здешним соплякам не явился кто-нибудь из взрослых…

Но бить этого спокойного сероглазого мальчишку Иолаю почему-то совсем не хотелось. Поэтому он решил в случае чего врезать головой под дых тому типу, который стоял рядом с Гераклом и был бы в точности на него похож, если бы не темные глаза, не черные волосы и не издевательская ухмылка, уродующая его красивое лицо…

– Чей ты, Иолай? – спросил Геракл. – Где ты живешь?

Иолай молчал, глядя на него снизу вверх светло-зелеными бесстрашными глазами – он был едва-едва по плечо Гераклу.

– Наверное, чей-то сбежавший раб, – пренебрежительно хмыкнул Ификл. – Если бы он был чей-нибудь, он бы так не запаршивел!

Иолай сжал кулаки, выдвинул челюсть и вскинул голову, хотя и не стал от этого выше ростом.

– Сам ты раб! – звонко воскликнул он. – А я – свободный человек, понял?

– Ты кого это назвал рабом, недоросток?! – угрожающе шагнув вперед, крикнул Ификл.

– Этот недоросток украл у меня ячменную лепешку! – тут же обрадованно напомнил Антилох.

В наступившей вслед за тем тишине все мальчишки вопросительно посмотрели на Геракла.

Геракл взглянул на Антилоха, на брата, на Иолая (тот явно приготовился снова драться) – и сказал:

– Ты голодный, Иолай? Тогда пошли к нам, у нас сегодня в доме полным-полно еды!

Антилох разинул рот, Менекей заморгал, Грил и Мерион переглянулись…

– Фу, Алкид, от него так пахнет! – фыркнул Ификл, и Геракл поспешно схватил Иолая за руку, уже дернувшуюся для удара.

– Не надо, он пошутил! Ну что, пойдем?

– Я и сам могу идти! – выдернув свой кулак из руки Геракла, строптиво заявил оборвыш. – Вот еще! Подумаешь!

И он вправду пошел сам, провожаемый возмущенным выкриком Антилоха:

– Он же украл у меня лепешку! – и удивленным гомоном остальных мальчишек.

– …Он украл у меня лепешку! – в последний раз отчаянно воззвал к справедливости сын Сотиона.

– Ладно, завтра я ее тебе верну! – обернувшись, небрежно бросил через плечо его противник.

Все мальчишки дружно захихикали, но Антилох тупо спросил:

– Почему – завтра?

– Потому что раньше у меня никак не получится, – с нахальной улыбкой ответил Иолай…

И не будь здесь Геракла, после этих слов во дворе обязательно закрутилась бы новая драка!

– Отцу это не понравится, Алкид, – угрюмо буркнул Ификл, когда они вышли на улицу. – Ему это очень не понравится, вот увидишь!

– Почему? Все будет в порядке! – уверенно заявил Геракл.

Все прохожие изумленно таращились на сыновей полемарха и сына царя, рядом с которыми шагал всклокоченный грязный мальчишка в таких ветхих лохмотьях, в каких по улицам Фив не бегали даже дети рабов. Ификлу и Менекею было явно не по себе от этих любопытных взглядов, но Иолай, не смущаясь, семенил рядом с Гераклом, время от времени переходя на бег трусцой, чтобы поспеть за его широким шагом.

– Где ты научился так драться? – с любопытством спросил его Геракл, и заморыш, не задумываясь, выпалил:

– Везде!

– А-а… Понятно… А… Сколько тебе лет?

На этот раз Иолай задумался ровно на два биения сердца, прежде чем ответить вопросом на вопрос:

– А тебе сколько?

– Мне десять… И моему брату Ификлу тоже десять.

– Ну так и мне десять! – уверенно сообщил Иолай.

– Да уж, конечно!.. – засмеялся Менекей, но под взглядом Геракла осекся и смущенно бормотнул:

– А мне – девять… Меня зовут Менекей.

– Ясно… Радуйся, Менекей! – Иолай легко перепрыгнул через разлегшуюся поперек дороги свинью, с любопытством заглянул в лицо Гераклу и спросил:

– Так как тебя все-таки звать – Геракл? Или Алкид?

– Геракл! – в два голоса ответили Геракл и Менекей.

– Алкид! – одновременно с ними отозвался Ификл.

– Эйя, да ты что, ничего не слышал о Геракле? – воскликнул Менекей и даже перестал тушеваться. – Значит, ты совсем-совсем нездешний! Хочешь, я тебе все про него расскажу?

– Ладно тебе… – жалобно пробормотал Геракл, но Менекея уже невозможно было остановить: забежав по другую руку от Иолая, он начал взахлеб рассказывать историю, которую в Фивах знали все от мала до велика… Впрочем, не только в Фивах, но и во всей Аонии, а может, даже по ту сторону Истма!

Это случилось одиннадцать лет назад, и Осса и Фама, две легконогие богини-сплетницы, бежали тогда из дома в дом со ртами, переполненными поразительными новостями. Новость, как горячий уголь, долго во рту не удержишь – и вскоре уже вся Аония знала о том, что Зевс-громовержец сошел на ложе смертной женщины Алкмены, жены фиванского полемарха Амфитриона. Во всей Элладе не было женщины, равной Алкмене по красоте, доброте и уму, а Амфитрион слыл храбрым и удачливым полководцем, но оба они происходили из проклятого рода Пелопидов, поэтому им суждена была в жизни не только большая любовь, но и большие испытания.

Так и случилось: сперва на войне с телебоями погибли восемь братьев Алкмены, а вскоре ее отец, царь великих Микен Электрион, отправился на подземные асфоделевые луга вслед за своими восемью сыновьями. Произошло это так же внезапно, как и нелепо: повздорив с будущим тестем из-за скота, царь Тиринфа Амфитрион в пылу ссоры швырнул дубиной в отбившуюся от стада корову; дубина отскочила от коровьего рога, попала в голову Электриона и убила его наповал. И хотя суды обоих городов – Микен и Тиринфа – признали убийство неумышленным, пролитая кровь все равно взывала об отмщении, потому Амфитриону с Алкменой пришлось искать убежища в семивратных Фивах.

Фиванский царь Креонт не только гостеприимно принял бывших царя и царицу, разом лишившихся дома, богатства и власти, но в благодарность за избавление Фив от ужасной тевмесской лисицы[7] даже отдал свою сестру Перимеду в жены последнему, младшему брату Алкмены Ликимнию, а Амфитириона сделал своим полемархом.

Однако на этом подвиги тиринфского изгнанника не кончились: Алкмена – «Сильная в ярости» – наотрез отказывалась разделить с мужем ложе до тех пор, пока ее братья не будут отомщены, так что пришлось новоиспеченному полемарху волей-неволей отправляться в поход на острова телебоев.

Амфитрион с победоносным войском уже возвращался в Фивы, когда принявший его облик Зевс явился к Алкмене с известием, что царь телебоев убит и что ее братья отомщены.

Удивительно, но в кои-то веки владыка Олимпа не пожелал соблазнить или взять силой приглянувшуюся ему смертную женщину; на сей раз он не стал превращаться ни в золотой дождь, ни в орла, ни в быка. Зная честность Алкмены, Зевс превратился в ее законного мужа и провел с ней длинную ночь, не пожалев для нее ласк и любовных слов. В ту ночь в страстной любви, а не в позоре и стыде был зачат полубожественный мальчик-силач, будущий величайший герой Эллады…

И лишь когда на следующий день в Фивы вернулся настоящий Амфитрион, Алкмена поняла, что прошлую ночь она провела не с мужем своим, а с богом.

Говорят, полемарх не сразу примирился с невольной изменой жены. Говорят, Алкмене даже пришлось искать спасения от разгневанного мужа у домашнего алтаря – зная, как Амфитрион чтит богов, она надеялась, что тот не посмеет оторвать ее от алтаря силой. Полководец и вправду не отважился на кощунство, но он не зря считался превосходным стратегом – чтобы заставить Алкмену отойти от алтаря, он приказал разложить вокруг хворост и поджечь…

И вот тут Амфитрион с ужасом убедился, что его жена и впрямь стала избранницей бога, да не просто одного из захудалых местных божков, а грозного властелина Олимпа: в небе внезапно собрались тучи, и под оглушительные раскаты грома дождь быстро погасил вспыхнувшее было пламя.

Обугленный хворост еще не успели убрать из перистиля, как по всем Фивам громче грома разнеслись слова слепого прорицателя Тиресия. Вещий старец во всеуслышанье объявил, что Алкмене суждено родить от Зевса сына, который будет самым прославленным героем Эллады, совершит беспримерные подвиги, в конце жизни получит в награду бессмертие и войдет в сонм олимпийских богов!

Но спустя девять месяцев жена полемарха после долгих родовых мук разрешилась от бремени не одним, а двумя сыновьями, похожими, как два зерна одного ячменного колоса. И даже сам Тиресий не мог сказать, который из рожденных Алкменой близнецов был сыном Амфитриона, а который – сыном эгидодержавного Зевса.

Однако ненависть богини Геры к пасынку вскоре помогла разрешить эту загадку. Сыновьям Алкмены едва-едва исполнился год, когда Гера послала в дом Амфитриона огромных змей, чтобы они погубили маленького Алкида. И после того, как Алкид задушил чудовищных гадов, ни у кого больше не осталось сомнений в том, который из двух братьев – сын Зевса и будущий великий герой!..

…Так рассказывали эту историю в Аонии, в Аттике, в Локриде, во Фтии и в Мегарах, добавляя всякий раз новые удивительные подробности, – но эти подробности и множество других сплетен о Геракле Иолай узнает уже потом…

А в тот пасмурный осенний день он вошел в ворота древней крепости Кадмеи между молчаливым смущенным Гераклом и ужасно словоохотливым Менекеем, который рассказывал в основном про появление в доме Амфитриона ужасных змей – рассказывал так, как будто видел это собственными глазами:

– И вот ворота сами собой открылись, и по мраморному полу змеи вползли в детскую – из их глаз вырывалось пламя, их чешуя гремела, как медные доспехи, с острых зубов стекал яд! Чудовища вползли на щит, в котором спали Ификл и Алкид, и тут Зевс чудесным образом осветил комнату, чтобы разбудить близнецов. В ярком свете братья увидели над собой свирепые змеиные морды, увидели трепещущие раздвоенные языки, увидели загнутые внутрь смертоносные длинные зубы – представляешь себе, Иолай?! Ификл в ужасе завопил, скатился со щита на пол и пополз прочь, пытаясь спастись, а Алкид…

– Хватит болтать ерунду, Менекей! – одновременно воскликнули оба брата.

И Геракл добавил:

– Нет у нас дома никакого мраморного пола!

– …А Алкид протянул руки, схватил огромных змей за шеи, крепко сжал их и задушил! – ничуть не смущаясь, продолжал Менекей. – И когда в детскую вбежали разбуженные шумом Амфитрион с Алкменой, они увидели, что Алкид крепко держит за шеи задушенных змей, а Ификл испуганно плачет в углу…

– Смотри, сам у меня сейчас заплачешь! – злобно пообещал Ификл.

– …Назавтра Амфитрион послал за слепым старцем Тиресием, и прорицатель сказал, что отныне Алкид должен зваться Гераклом, что значит – «Прославленный Г’ерой», и что хотя ненависть царицы богов будет преследовать сына Зевса всю жизнь, он все равно станет величайшим героем Эллады, защитником людей и самих богов, в конце концов сам сделается богом и попадет на светлый Олимп!..

Мальчишки уже вышли на агору Кадмеи, но Иолая не отвлекли ни царящая здесь праздничная суматоха, ни зазывные крики торговцев, ни мычание жертвенных быков, которых гнали через площадь… Семеня рядом с Гераклом, он так внимательно вглядывался в его лицо, что тот не знал, куда деваться от этого пристального взгляда.

– Так ты, значит, сын Зевса? – спросил Иолай, когда Менекей на едином дыхании завершил свой вдохновенный рассказ. – И станешь великим героем, да?

Геракл неловко пожал плечами, но за него гордо ответил Менекей:

– Да, так сказал прорицатель Тиресий!

– А я зато буду самым великим воином во всей Ойкумене! – вызывающе встрял Ификл. – И полководцем еще знаменитее, чем мой отец!

– Это тоже сказал Тиресий? – полюбопытствовал оборвыш.

– Нет, это сказал я! – сердито отрезал Ификл.

– А ты кем будешь? – повернулся Иолай к Менекею.

– Я буду царем, – без особой радости, но уверенно ответил тот.

– Ха! Это тоже набрехал Тиресий?

– Нет… Но я буду царем, потому что мой отец – царь.

– Кто-кто? Ладно, хвастай больше! – засмеялся Иолай.

– Да ты с кем так разговариваешь, бродяга?! – рванулся к нему Ификл, но Геракл, удержав брата за локоть, объяснил:

– Нет, отец Менекея и вправду царь Фив! И если не вернется из изгнания наш прежний царь Лай, Менекей когда-нибудь будет править Кадмеей, как правит сейчас его отец Креонт…

– Ну да?! Нет, правда-правда?

– Клянусь Афиной Онкой!

– Мда-а? – Иолай немного подумал, скребя обеими руками кудлатый затылок, и вдруг решительно заявил:

– Подумаешь! А может быть, мой отец – тоже бог!

– Что-о?! Твой отец – бог?! – взвыл Ификл. – Иу, я сейчас умру! Это который же из богов, интересно?

– Чего тут смешного? – сразу взъерошившись, как воробей, воскликнул Иолай. – А вот хотя бы бог Гермес… Я даже на него похож – гляньте!

Он ткнул грязным пальцем в сторону каменного столба на углу улицы, увенчанного головой Гермеса в крылатом шлеме.

– Да уж, о-очень похож! – издевательски протянул Ификл. – Вот только воруешь ты не так ловко, как он!

– Я не воровал! Я ее выиграл в бабки!

– Выиграл, потому что сжульничал!

– Я не жульничал!

– Нет, жульничал!

– Нет, не жульничал!

– Жульничал, жульничал! И ты даже не знаешь, кто твой отец, приблуда!

– Ификл! Иолай! – воскликнул Геракл, распихивая в разные стороны брата и Иолая, который уже встал в боевую стойку. – Хватит, перестаньте!

– …Ну, я побежал, – в наступившей вслед за этим зловещей грозовой тишине пробормотал Менекей. – Радуйся, Геракл, радуйся, Ификл… – он взглянул на нового знакомого и после короткой заминки добавил:

– Радуйся, Иолай…

– Да ладно, Менекей, не смущайся, чего там! – фыркнул Ификл. – Геракл вечно тащит в дом всяких голодных шелудивых щенков, одним больше, одним меньше, какая разница!

На этот раз Геракл едва успел подставить руку, и кулак Иолая звонко впечатался в его ладонь вместо того, чтобы врезаться в челюсть Ификла…

Но уже через пару мгновений Иолай перестал яростно скалить зубы и с улыбкой помахал Менекею, который бегом припустил по улице, издалека прокричав всем:

– До завтра!

Зато Ификл всю дорогу свирепо сверкал глазами, а возле самого дома нарочно ушел вперед и оглянулся, чтобы посмотреть, как бродяжка оробело замедлит шаги перед окованной бронзой дверью, великолепней которой в Фивах считались только ворота дворца царя Креонта. Пусть жилище полемарха не могло сравняться в роскоши с царским дворцом, оно все-таки должно было показаться нищему мальчишке чертогом олимпийских богов…

Однако Ификла постигло жестокое разочарование.

Иолай вошел в сверкающую дверь так уверенно, словно входил в нее каждый день, на полшага опередив Геракла. Он спокойно прошел между двумя рядами высоких, расширяющихся кверху колонн; бестрепетно пересек просторный двор с залитым свежей кровью алтарем; решительно шагнул в полумрак обрамленного колоннами продомоса и, наконец, ступил босыми ногами на расписной пол огромного гулкого мегарона…

Оказавшись в этом сердце дома Амфитриона, Иолай восхищенно осмотрел просторный зал с круглым очагом посередине, на который струился яркий свет из укрепленного колоннами квадратного отверстия в потолке, с любопытством глянул на многоцветные фрески на стенах, изображающие состязание колесниц, зыркнул на нарисованных на полу дельфинов и полипов… А потом уставился своими ничего не боящимися глазами на мужчину и женщину, которые сидели на невысоких скамьях рядом с очагом, красивые и нарядные, словно олимпийские боги.

Полемарх встал и смерил сыновей суровым взглядом, но Алкмена с улыбкой сказала:

– Ну вот мальчики и вернулись! Они опоздали совсем ненамного, правда, Амфитрион?

– Может, и так, – резко бросил Амфитрион. – Но все-таки я хотел бы узнать причину их опоздания! И… Кого это вы привели? Ификл, Алкид!

– Отец, это Иолай! – громко ответил Геракл. – Можно, он сегодня поужинает вместе с нами?

– Поужинает вместе с нами? – медленно повторил полемарх, переводя взгляд с Геракла на маленького всклокоченного оборванца, упершегося грязными босыми ногами в нарисованного на полу ярко-синего дельфина. – Алкид, сегодня же не Кронии,[8] а дорпий! Сегодня в нашем доме садятся за стол только родичи, а не…

Он еще раз смерил взглядом Иолая (на это не ушло много времени) и спросил:

– Ты чей, мальчик?

Иолай молча смотрел на грозного полководца.

– Я спрашиваю, чей ты? Кто твой отец? – повысил голос Амфитрион.

Ификл тихо хмыкнул, но не решился в присутствии родителей на насмешку.

И Иолай как будто бы оглох и онемел…

Геракл уже знал, как каменно он умеет молчать в ответ на некоторые вопросы.

– Где ты живешь?!

Иолай напряг плечи при этом сердитом окрике, но снова ничего не ответил, и тогда полемарх, усмехнувшись, повернулся к жене.

– Метанаста! – коротко бросил он. – Ладно, пусть Мелесий отведет его в комнату рабов и накормит…

Иолай резко сжал кулаки, и Геракл понял, что следующим его движением будет отчаянный рывок к выходу. Тогда Геракл быстро взял нового приятеля за руку и негромко, но твердо сказал:

– Он мой родич!

Ификл сдавленно булькнул, а Иолай медленно повернул голову… Светло-зеленые глаза встретились с темно-серыми глазами, и маленький острый кулак в руке Геракла разжался, повернулся и снова сжался, вцепившись ладонь в ладонь.

Амфитрион высоко поднял брови, шагнул вперед, однако вся его решимость как будто иссякла на этом шаге.

Мегарон заполнила гулкая тишина, и никто никогда не узнал, о чем думал полемарх Фив в те нескончаемо долгие мгновенья, когда он молча смотрел на своего пасынка-полубога, крепко сжимающего руку нищего мальчишки в ожидании решения приемного отца.

Может, бывший правитель Тиринфа думал о том, что богиня Тюхэ[9] слишком неравномерно распределяет свои дары среди смертных, бросая под ноги одним лепестки роз, а другим – только их колючки? И что напрасно он надеялся когда-то, потеряв и свое царство, и царство жены, что на этом для них закончится проклятие рода Пелопидов.

Но вот настал тот день, когда Зевс решил поделиться своим семенем с Алкменой – и тогда полемарх понял, что проклятье только-только начало разворачивать черные крылья над его семьей.

О великие мойры, да разве он просил о высокой чести воспитывать сына Зевса, предназначенного громовержцем для неведомых грозных дел? Нет, он никогда об этом не просил, и уж лучше б ему было вновь и вновь выносить кровь и грязь войны, чем терпеть дурацкие слухи, назойливыми воронами вьющиеся вокруг его дома с тех пор, как Тиресий предрек рождение у Алкмены будущего великого героя!

С того треклятого дня у фиванской рвани как будто не было других дел, кроме как обсуждать все, что происходит в доме полемарха, на все лады трепля имя Амфитриона, Алкмены и их сыновей… Один из которых и вправду был всего-навсего сыном полемарха, зато второй – подумать только! – был тем самым любимым сыном Зевса, ненавистным пасынком Геры, ребенком-силачом, убившим чудовищных змей, будущим защитником людей и самих богов, героем, рожденным для великих подвигов и для великих страданий!

Эйя, а вы слышали, как Гера наказала служанку Алкмены Галантиаду? Когда у Алкмены начались схватки, ревнивая Гера села на пороге дома Амфитриона, крепко-накрепко сцепив руки, чтобы не дать сопернице родить. Она просидела так целые сутки, пока служанка не пустилась на хитрость: с радостным видом выбежала из дома и крикнула, что ее хозяйка уже родила. Богиня в отчаянии всплеснула руками, заклятье спало, и Алкмена наконец-то разродилась Гераклом… Но с тех пор по воле разгневанной Геры Галантиада зачинает через ухо, а рожает через рот, как это делают ласки… Клянусь жизнью моей любимой свиньи, это – чистая правда!

О великие мойры, сколько раз, слыша у себя за спиной такое неотвязное перешептыванье, полемарх завидовал последнему фиванскому бедняку, чья жена никогда не клала ему на колени ребенка, вольно или невольно зачатого ею от бога!

Что ж, Амфитрион стиснул зубы и выполнил волю богов, он воспитывал Алкида так, как надлежало воспитывать будущего героя – да разве стал бы он ради собственного сына собирать таких учителей, каких он собрал со всех концов Эллады ради Алкида? И (что уж там кривить душой!) к Ификлу никогда не съехались бы такие учителя, какие собрались отовсюду к «Прославленному Г’ерой» – Гераклу. Учить его почитали за честь полубоги и сыновья царей: сын Гермеса Автолик учил его борьбе, сын бывшего царя Этолии Тиндарея, Кастор, – стратегии боя, сын речного бога Эагра, брат великого певца Орфея, Лин – музыке… А какой шум поднялся в Фивах, когда знаменитый кентавр Хирон проскакал по улицам Кадмеи и остановился возле дома Амфитриона!

Амфитрион сам учил Алкида править колесницей и был доволен своим учеником…

Но вот теперь его пасынок стоит, стиснув руку безродного грязного заморыша, и глядит на приемного отца незнакомым решительным взглядом… И об эту решительность, как прибойные волны о скалу, разбиваются все гневные мысли полемарха о том, что ведь и он, Амфитрион, тоже потомок Зевса и Персеид! И он не должен спускать Алкиду его неслыханную наглость и вызывающие слова!

«Мой родич» – да как он только осмелился сказать такое?! Хвала богам, в их роду нет и не было нищих, бродяг, изгоев, метанаст!

Но…

«Мой родич» – значит, и родич Зевса тоже? Вот и думай теперь, как ответить на дерзкий вызов любимого сына громовержца, полемарх!

Эйя, а ведь в бою при виде направленного на тебя копья ты не колебался бы так долго, верно?..

– …А, мальчишки наконец-то вернулись! – весело сказал Ликимний, входя в мегарон. – Что, набегались, жеребята? А это что с вами за красавец?

– Послезавтра я запишу Иолая в списки фратрий, – с огромным трудом преодолевая каждое слово, медленно проговорил Амфитрион. – Алкмена, скажи Галантиаде, чтобы она привела мальчика в порядок…

– Спасибо, отец! – громко воскликнул Геракл.

– …А теперь ступайте, – словно не услышав этих слов, приказал сыновьям полемарх. – Вымойтесь, переоденьтесь и постарайтесь вести себя вечером так, чтобы мне не было стыдно за вас перед гостями!

* * *

Края облаков чуть порозовели, но это был еще не закат, а лишь предупреждение о приближающемся закате. В дубовой роще несколько раз коротко просвиристели цикады и смолкли, раздумав нарушать ленивую сонную тишину.

– Я никогда тебя не спрашивал, откуда ты тогда взялся в Фивах, – глядя в спину Иолая, задумчиво проговорил Геракл.

Иолай смотрел на далекий Змеиный Холм – так, как будто ничего интереснее в жизни не видел.

– Да, – не оборачиваясь, отозвался он. – Ты меня никогда об этом не спрашивал…

2

Дома полезнее быть, оставаться снаружи опасно… Гесиод, «Труды и дни», 8 век до н. э. (перевод В. Вересаева)

В Долину Лани, что лежала в самом сердце Акарнанских гор, смогла бы добраться не каждая лань: обрывистые, поросшие лесом склоны, ущелья с грозными отвесными стенами, вершины, на которых по полгода лежал снег, обескуражили бы самого бесшабашного кентавра.

Жители долины нечасто видели чужих – тем больший поднялся переполох, когда однажды осенним утром по единственной тропинке, сбегающей в долину с гор, в деревню вошла девчонка лет пятнадцати с грудным ребенком на руках. Ее босые ноги были в крови, тело прикрывали жалкие лохмотья, тонкие светлые волосы мокрыми прядями прилипли к ввалившимся щекам, и глазевшие на чужачку крестьяне громко удивлялись, как она ухитрилась пройти через горные перевалы во время осенних дождей. Добраться сюда осенью даже из ближайшей деревни было под силу разве что Артемиде-охотнице!

– А ну как это и есть Артемида, медвежья богиня? Я слыхал, олимпийцы любят под видом смертных появляться среди людей! Помните, как однажды великая Деметра вошла в дом элевсинского царя Келея?..

– Ну ты сказанул, Антай! Какая там Артемида, Деметра? Да это просто бесстыжая распутница, нагулявшая ребенка неизвестно от кого и выгнанная от позора своей семьей! И я бы поступил так со своей Креусой, если б она притащила мне ублюдка в подоле!

– Хвала Зевсу, что у меня не дочери, а сыновья…

– Небось, эта девка – из дриопов, говорят, их женщины нагуливают уродов даже от кентавров…

– Но все ж-таки, как она прошла через Волчьи Горы? До Керинеи тащиться шесть дней даже летом, а уж сейчас… Спросите вон Эвридама, он однажды сдуру двинул через Перевал Циклопов после восхода Гиад!

Сквозь этот говор, сквозь удивленные, презрительные и враждебные взгляды девочка молча прошла по деревне и опустилась в пыль возле деревенского алтаря.

Ребенок тихо захныкал, и она так же молча дала ему грудь, а толпившиеся вокруг люди галдели все громче и громче, пока Анкей не крикнул, что распутницами и их ублюдкам место не у алтаря, а в выгребной яме! Тотчас мимо щеки «распутницы» просвистел камень, второй камень упал возле ее босых ног… Но чужачка только ниже согнулась над ребенком, и тогда из гомонящей толпы вышел коретер[10] Теллеас и остановился перед ней, опираясь на крючковатый кизиловый посох.

– Откуда ты? – сурово спросил Теллеас. – Кто ты такая? Эйя, тихо, вы, там! От ваших воплей свиньи скоро начнут выкидывать поросят!

Все приумолкли, но и девчонка молчала, глядя сквозь Теллеаса измученными голубыми глазами и покачивая притихшего ребенка.

Вот так же обессиленно, но упорно качала своего малыша дочь коретера Мефона в тот вечер, когда Смерть уже распростерла черные крылья над ней и над маленьким Лином…

– Как тебя зовут? – чуть мягче спросил Теллеас – и по почти беззвучному шевелению губ с трудом угадал:

– Хлоя…

– Скинуть ее в Лисий Провал или продать теспротам! – крикнул Бланир, но осекся под свирепым взглядом коретера.

– Я возьму ее в дом вместо Мефоны, – отрезал Теллеас. – А если ты, Бланир, еще раз посмеешь хрюкнуть, сам отправишься в Лисий Провал!

Не только Бланир, но и младшие братья Теллеаса не осмелились издать ни звука при виде грозно сдвинутых бровей старика, хотя по всей толпе пробежало удивленное перешептывание.

С тех пор, как три года назад погибли во время мора жена, дочь, зять и маленький внук коретера, суровый нрав Теллеаса не стал мягче, и раз уж спятившему старику взбрело в голову удочерить чужую распутницу, лучше было ему не перечить! Но неужели он спятил настолько, что возьмет в дом не только эту худосочную белобрысую девчонку, но и ее незаконнорожденного ублюдка?!

– Так что – пойдешь ко мне в дом вместо дочери? – строго спросил девчонку Теллеас…

И в замешательстве затеребил бороду, когда по ее щекам вдруг потекли слезы, поползли по дрожащим губам, закапали на головку ребенка…

– Ладно, вот еще, что такое, – забормотал Теллеас, за острый локоть поднимая Хлою с земли. – Ребенок-то хоть – мальчишка, я надеюсь? Ты его уже как-нибудь назвала?

Где злобным взглядом, где посохом он проложил себе путь через притихшую толпу и, обернувшись, коротким рычанием пресек вспыхнувший у него за спиной взволнованный гвалт.

Хлоя шатко переступала рядом с ним подламывающимися ногами; теперь она всхлипывала все громче и громче, и лишь возле самого дома коретер сумел разобрать сквозь всхлипывания гордо-боязливое:

– Иолай…

– Вот и славно… – буркнул Теллеас, распахивая дверь перед своей новой семьей. – Славно, что мальчишка! Подрастет, будет помощником… Надеюсь, он вырастет не таким плаксой, как его мать!

* * *

Не всем надеждам Теллеаса суждено было сбыться, но кое-какие из них все же сбылись, и коретер ни разу не пожалел о том дне, когда в его доме появились Хлоя и Иолай. С тех пор этот дом перестал быть пустым и тихим, теперь в нем с утра до ночи хлопотала новая дочь Теллеаса и раздавались буйные крики, свист и хохот подросшего сорванца, которого старик мечтал видеть своим помощником.

Теперь коретер лишь усмехался да покачивал головой, вспоминая свои давнишние наивные мечты: великий Пан, легче было бы запрячь в плуг свинью, чем заставить Иолая помогать на пастбище или в поле! Этот шалопай удивительно ловко умел увиливать от работы, зато в проказах и играх всегда был первым среди деревенской детворы.

Хлоя только всплескивала руками, когда ее сынок являлся домой под вечер с разбитыми коленками и локтями, в рваной грязной одежде, с волосами, полными иголок и репьев. А еще к этому часто прибавлялись разбитый нос, синяк на лбу и победная удаль в глазах.

Ора Карпо – «Плодоносящая» – уже восемь раз открывала небесные врата, посылая на землю осень, но Иолай продолжал оставаться самым маленьким среди своих сверстников; и все-таки он не задумываясь лез в драку с мальчишками куда больше и сильнее себя. Очень часто ему крепко доставалось в этих драках, но и его противники никогда не выходили из боя без урона, так что в конце концов даже тупоумный дылда Меналк понял, что победы в схватках с Иолаем даются ему слишком дорогой ценой. И что лучше уж не дразнить этого худенького белобрысого малыша, спрашивая, в каком стогу сена его мать потеряла его отца.

Сам Иолай пару раз спрашивал Хлою об отце, но из уклончивых грустных ответов понял только одно: все, что отец оставил на память его матери – это плоский роговой амулет, висящий у нее на груди… Ну, и конечно, его самого, Иолая – самое большое сокровище в ее жизни!

– Значит, мой отец вполне может быть даже богом, правда же, мам? Вот я и скажу об этом завтра Меналку, а если он опять посмеет назвать тебя бесстыдницей, снова наваляю ему по ушам!

Так Иолай и сделал, и разгневанный отец Меналка в который раз явился к коретеру жаловаться на его несносного внука. Теллеас (тоже в который раз) громогласно пригрозил спустить с драчуна шкуру – но беспомощно махнул рукой и не пошел за прутом, когда Иолай без малейшего раскаяния обхватил разгневанного дедушку за бока, запрокинул светловолосую голову и уставился на старика смеющимися зелеными глазами.

Во всей деревне только Хлоя и Иолай не боялись Теллеаса, а коретер любил приемную дочь не меньше, чем родную, и втайне отчаянно гордился внуком, замечая, как часто тот верховодит в играх, в которых участвуют мальчишки гораздо старше его.

Хлоя никогда не ругала сына, но одно ее просительное слово могло призвать озорника к порядку куда быстрее, чем самая громовая ругань Теллеаса. Хлоя вообще никогда не сердилась и не кричала, она была настолько же молчаливой и тихой, насколько Иолай был болтливым и шумным, и лишь иногда напевала что-то вполголоса, занимаясь работой по дому…

А ее бедовый отпрыск в это время гонял по окрестным лесам с компанией других деревенских сорванцов, распугивая буйными играми оленей, лис и кабанов.

Но после ужина, когда вся семья собиралась у очага, Иолай пристраивался рядом с матерью, клал голову ей на колени и становился таким же тихим и молчаливым, как она.

Теллеас рассказывал новости этого дня, Иолай смотрел на красные угли в очаге, а Хлоя ласково перебирала светлые кудри сына, вынимая из них репьи и чешуйки сосновой коры… Интересно, догадывалась ли она, что Иолай каждый вечер нарочно сует в волосы этот мусор, чтобы поблаженствовать потом под ее нежными легкими пальцами?

– Опять сатиры попортили двух овец у старого Гисмана, – сказал однажды весенним душным вечером Теллеас. – Выстригли у них на боках изображение фаллоса! Чего улыбаешься, Иолай? Уж лучше бы волки повадились шастать в овчарни, чем эти лесные шельмецы… На волков-то есть ловчие ямы, ловушки, дубины – а как сладишь с этими козлоногими шутниками?

– А давай, я что-нибудь придумаю, деда! – оживился Иолай, поднимая голову с материнских колен. – Чего эти козлоногие боятся?

– Я вот те придумаю! – рявкнул Теллеас, привычно протягивая руку за посохом. – Хватит того, что ты уже напридумывал вчера! Кто катался верхом на борове Кианея? Кто, я тебя спрашиваю?!

– Я, конечно! Кто же еще?

– А кто бегал по бревну через Лисий Провал? Тебе, что, больше нечем заняться, негодник? Чем озоровать, лучше помог бы матери или мне!

– Так вот я же и хочу тебе помочь! Знаешь, деда, что надо сделать, чтобы сатиры больше не трогали овец?..

– Хлоя, уйми своего мальца! Кем он у нас вырастет, о великий Пан?! Вчера Лисианасса жаловалась, что ее Филандор с нашим Иолаем затеяли стрельбу из лука и расколошматили ее лучший горшок! И чтобы ты не смел даже близко подходить к Сатирову Лугу, слышишь? Не то так налуплю по заднице – до Дионисий не усидишь! Нет, просто страшно подумать, кем он вырастет…

– Он у нас вырастет воином, спасителем и героем, – ласково гладя взъерошенную голову сына, тихо сказала Хлоя.

А Иолай быстро поинтересовался:

– А где этот Сатиров Луг, дед?..

* * *

В поход на Сатиров Луг отправились пятеро самых отчаянных мальчишек, но даже эти храбрецы чуть не померли от страха, когда на лесном лугу их внезапно окружила компания козлоногих рогатых существ, оглушительно наяривающих на длинных дудках…

Да и как тут было не испугаться! Еще мгновенье назад луг был пустым и тихим – и вдруг под завывание дудок вокруг заплясали, топча козьими копытцами анемоны, шесть гримасничающих бородачей в лихих веночках на волосатых остроконечных ушах!

Эврипил, не выдержав, с ревом бросился наутек, остальные герои сбились в кучку и в панике уставились на Иолая… Раз внук коретера затеял это безумное дело, значит, он и должен что-нибудь предпринять!

И Иолай предпринял…

Он предпринял такое, что всю обратную дорогу мальчишки поглядывали на него с недоверчивым восхищением, наперебой вспоминая великую битву на Сатировом Лугу!

Как Иолай выхватил дудку у самого нахального сатира и врезал этой дудкой бородачу промеж рогов! Как обалдевший сперва от неожиданности бородач попытался забодать наглого коротышку, но чуть не лишился половины своей бороды! Как потом на поляне начался такой шум, и ругань, и беготня, что со всех окрестных елок посыпались шишки, а у всех сатиров послетали веночки с ушей! И как то ли игра в догонялки, то ли драка внезапно закончилась громким хохотом козлоногих и их довольными выкриками, что уже давненько они так не веселились! Это вам не то что щипать овец, правда, братцы? Эйя, приходите к нам завтра еще, малышня! Приходите, побегаем, поиграем!

– …Нет уж, дудки, я туда больше не пойду! У меня и так от их дурацких рогов во-от такой синячище!

– Ну и нянчись со своим фингалом, Эврипил! А я обязательно пойду, мне понравилось с ними играть!

– И я тоже пойду!..

– И я! Притащу им ячменной каши, чтоб они не портили наших овец…

– Думаешь, они не сбрехали, Филандор?

– Не-е, они же поклялись великим Паном! А отец говорит, что такую клятву не нарушает ни один сатир…

Филандор вдруг умолк и остановился так резко, что Иолай, любовавшийся на отобранную у сатира дудку, с ходу натолкнулся на него.

– Ты чего? Голую нимфу увидел?

– Смотрите! – прошептал Филандор, показывая на серо-черную пелену, поднимающуюся из-за холма.

– Что это?.. – тоже шепотом спросил Эврипил.

Мальчишки переглянулись, помедлили и стремглав бросились вверх по склону. Один за другим они взлетели на вершину холма – и сразу замерли, присели, сжались.

Отсюда до деревни было уже рукой подать… Но разве это была их деревня?

Нет, в центре долины как будто бушевал разъяренный вулкан!

Над горящими посевами стелился дым, а когда ветер прижимал черные клочья к земле, становилось видно, как мечутся у пылающего частокола перепуганные овцы, как взметаются снопы искр от рушащихся домов, как мелькают в багровой кутерьме силуэты чужих людей в шлемах с высокими гребнями.

Это невероятное зрелище приковало укротителей сатиров к месту, начисто лишив их мыслей, сил, языка, и они долго молча таращились на завораживающую свистопляску дыма и огня…

Пока истошный визг – то ли гибнущей свиньи, то ли гибнущего человека – не встряхнул их с ног до головы.

– Драпаем в лес! – крикнул Филандор.

Его голос сорвал всех с места, как порыв ветра срывает опавшие листья: да, надо было прятаться, спасаться, бежать, пока бушующая в деревне огненная смерть не захлестнула и этот холм!

Все наперегонки бросились к лесу, но Иолай вдруг выронил дудку, вскрикнул:

– Мама! Дедушка! – и сломя голову помчался к деревне, даже не оглянувшись на чей-то испуганный оклик:

– Иолай!..

Всхлипывая и дрожа от нетерпения, он пробился сквозь бестолковую мемекающую овечью толкотню, подбежал к огромному костру, в который превратился дом Эврипила – и увидел его мать, лежащую на спине под частым дождем искр. Иолай рванулся было к Анфее, но остановился как вкопанный при виде безобразного розового клубка, хотя не сразу понял, что это внутренности, вывалившиеся из ее распоротого живота.

Он замер, осел на подогнувшихся ногах, и все вокруг тоже замерло, только ласточки продолжали с отчаянным щебетом метаться над своими горящими гнездами… Но потом щебет заглушили страшные вопли, грянувшие неподалеку (разве люди могут так кричать?!) – и Иолай с тонким писком рванулся вперед.

В руке у него откуда-то взялась короткая палка с обугленным концом; сжимая это смешное оружие, стараясь не кашлять от дыма, рвущего горло, разъедающего глаза, он в беспамятстве мчался сквозь жар, от которого у него только чудом не вспыхивали волосы, и уже не останавливался при виде мертвых изуродованных тел.

По всей деревне как будто свирепствовал неумолимый Арес со своими неистовыми сыновьями Фобосом и Деймосом, сжигая, терзая, уничтожая все на своем пути.

Иолай больше не плакал, слезы высохли у него на щеках, пока он бежал от южной окраины деревни к северной и видел то, что он никогда потом не сможет забыть.

Он видел отрезанные головы, торчащие на кольях рядом с сохнущими горшками, он видел жалобно скулящую собаку со страшной раной в боку, брошенную умирать на деревенском алтаре, он видел раздетую догола маленькую Астиоху, лежащую рядом со своей голой истерзанной матерью, он видел груду обезглавленных тел, сваленных возле деревенского источника, который был для жителей деревни еще святее, чем алтарь…

У оскверненного источника пили воду, орали и хохотали шестеро воинов в кожаных панцирях, в шлемах с красными гребнями: их голоса были похожи на рев пожара, на их бронзовых поножах и рукоятях мечей горели отблески огня. Чужаки не заметили маленькую фигурку, проскользнувшую мимо и скрывшуюся в дыму, и те бандиты, что грабили дома в уцелевшей от огня северной части деревни, тоже не заметили Иолая.

И он несся вперед, неудержимый и быстрый, как Гермес, стараясь не смотреть на изувеченные тела, которые были живыми людьми еще сегодня утром…

Возле самого дома его чуть не сбила с ног дико визжащая свинья с опаленной спиной, он с трудом увернулся – и сам завизжал пронзительно и дико при виде распростертого на спине Теллеаса. Коретер лежал возле порога дома, неподалеку валялся его любимый кизиловый посох.

– Дедушка!!.

Иолай отбросил палку, в два прыжка очутился рядом со стариком, упал на колени и обмер… Нет, это не было дедушкиным лицом!

Коретер встретил смерть с открытыми глазами, и меч рассек его голову ото лба до подбородка, мгновенно отправив его в Аид.

Иолай не знал, сколько времени он просидел, в оцепенении глядя на изуродованное лицо Теллеаса, как вдруг короткий хриплый хохот заставил его в ужасе вскинуть голову: гигант в медном панцире, в кожаном шлеме с красным гребнем широкими шагами приближался к нему от дома Лисианассы.

Надо было спасаться, бежать, удирать, но непреодолимый страх спеленал мальчишку по рукам и ногам, словно липкая толстая паутина. Сжавшись в комок, втянув голову в плечи, он оцепенело таращился на надвигающегося убийцу, на его блестящий медный панцирь, на растрепанный красный гребень над шлемом, на матовый от крови меч в закованной в серебряный щиток руке – наверное, вот так и должен выглядеть сам бог Арес! А от бога не спрячешься, не убежишь, бесполезно сопротивляться бессмертному убийце, какой бы ужас ни терзал твое перекрученное отчаянием тело…

Новый хохот полоснул Иолая по сердцу и наконец-то порвал облепившую его паутину: страх оказался сильнее смертного оцепенения. Мальчишка вскочил, чтобы метнуться обратно в огонь и дым, туда, где можно было спрятаться, затеряться, спастись! Но его ставшие предательски непослушными и слабыми ноги зацепились за посох Теллеаса, Иолай упал, с жалким криком перевернулся на спину – и увидел над собой взлетающее лезвие окровавленного меча…

А потом он видел уже не меч и не сжимающую этот меч руку, а лишь бородатое лицо с плоским перебитым носом, со старым шрамом на щеке, с горящими из-под козырька шлема прищуренными темными глазами…

– Иола-а-а-ай!!!

Хлоя выметнулась неизвестно откуда, в стремительном броске рванулась к сыну, с ходу упала на него, судорожно его обнимая, подминая его голову себе под грудь – и меч, нацеленный в сердце мальчишки, с хрустом врезался в ее позвоночник, прошел сквозь ее тщедушное тело и вонзился в грудь Иолая, но уже только самым концом острия.

Бандит с ругательством выдернул меч из спины сумасшедшей девчонки и злобно уставился на щербатый клинок: теперь придется полдня заглаживать зазубрину, оставленную на мече хребтом этой бешеной суки! Убийца плюнул на слабо дергающееся тело, но наносить второй удар не стал, пожалев и без того попорченное оружие; вложил меч в ножны, поднял с земли медную фиалу, которую обронили его дружки, и зашагал прочь.

Он не оглядывался и не увидел, как мальчишка выбрался из-под тела убитой матери и затеребил ее за плечо, широко разевая рот в беззвучном горестном крике. Закричать вслух Иолай так и не смог, лег в пыль рядом с Хлоей, с тихим щенячьим прискуливанием засунул голову ей под мышку и затих…

Изменившийся ветер погнал огонь на север, впереди огня топали тяжело нагруженные добычей мулы, подгоняемые древками копий. Больше в деревне нечего было взять, пора было спасать то, что удалось найти в домах здешних нищих землекопателей!

* * *

Никто из оставшихся в живых обитателей деревни так и не узнал, откуда взялась эта банда в Долине Лани и куда она потом исчезла. Да и думали уцелевшие крестьяне не об этом, а о том, как им выжить на обугленных развалинах своих домов, среди сгоревших на корню посевов и перерезанного скота.

Из пятидесяти домов огонь пощадил лишь тринадцать, и погребальных жертв едва хватило на шестнадцать мужчин, двадцать три женщины и восемнадцать детей, отправившихся в один и тот же день в сумрачное царство Аида.

Но все-таки подземные боги получили положенные жертвы, и длинный ряд наспех слепленных глиняных гробов-ларнаков вытянулся вдоль сгоревшего частокола деревни.

Горький ветер осыпал пеплом медовые лепешки на груди у мертвецов: придется Церберу на сей раз удовольствоваться горькой подачкой вместо сладкой! И таким же горьким был многоголосый плач тех, кто бился о черную землю возле открытых гробов.

Плакал маленький Эврипил у гроба убитой матери, выла и грызла землю Электра, потерявшая мужа и троих детей, призывал страшные проклятья на головы убийц Гиерон, чьи семья погибла под развалинами сгоревшего дома, рыдал над младшим братом Филандор, повторяя, что если бы он взял с собой Фока на Сатиров Луг, малыш остался бы жив… Даже всегда сдержанный и хладнокровный Мелий рвал волосы и голосил о своем единственном сыне, вымоленном, выпрошенном пятнадцать лет назад у Зевса и отнятом теперь безжалостным Аресом!

Только внук убитого коретера Иолай не плакал.

Он стоял возле гроба матери и как будто плохо понимал, что происходит вокруг; за все время после гибели матери и деда он не сказал ни единого слова, и люди вокруг шептались, что мальчишка повредился в уме.

Время от времени Иолай наклонял голову, пытаясь лизнуть ранку у себя на груди, а потом снова молча смотрел на неподвижное спокойное лицо Хлои… И только когда одну за другой стали закрывать крышки ларнаков, он вдруг дернулся, осторожно снял с шеи матери роговой амулет и надел его на себя.

Это движение привлекло к нему внимание нового коретера деревни Фаланта.

– Надо будет отвести метанасту в Анакторий и обменять на пару свиней, – буркнул Фалант, мельком взглянув на мальчишку (тогда-то Иолай и услышал впервые презрительное словечко «метанаста»). – Не кормить же его сейчас, когда самим жрать нечего!

– Это я должен получить за него свиней! Я приносил погребальные жертвы за его мать! – живо отозвался младший брат Теллеаса Диктий, и Иолай метнулся взглядом от Фаланта к тому, кого он привык называть дядей. – Только кто же даст двух свиней за такого тщедушного раба?

– Да пусть дадут хоть одну, все равно ты ее не… – сердито начал было Фалант, но осекся, не договорив: Иолай сорвался с места и стрелой помчался прочь по сожженному полю.

– Куда?! – взревел новый коретер, швыряя вслед беглецу посох, прежде принадлежавший Теллеасу. – Стой! Эйя, верните его!

Несколько мальчишек бросились вдогонку, а Фалант стоял и бессильно ругался до тех пор, пока метанаста и его преследователи не скрылись за гребнем холма. Он выругался еще крепче, завидев на холме возвращающихся мальчишек: среди русых и черноволосых голов светловолосой головы он не увидел.

* * *

То, что смогла когда-то сделать его мать, сможет сделать и он!

Если она однажды сумела пробраться через эти горы, значит, и он через них пройдет!

Ну и что же, что он не знает, куда идти? Она этого тоже не знала!

И Иолай упорно продолжал двигаться на юг, то спускаясь с поднебесных круч, то карабкаясь в захватывающую дух высоту, то по уши увязая в снегу высокогорных перевалов – а грифы с надеждой парили над ним в ожидании скорой поживы… Но плоский амулет на груди грел его, как материнская ладонь, не давая обессиленно упасть в снег и сдаться: нет, он не останется здесь на радость хищным птицам!

Упрямство Иолая было сродни упрямству горных ручьев, пробивающих себе путь через камни, и в конце концов снег нехотя отпускал свою жертву. Странник скатывался в теплую долину, пестрящую медоносными цветами, и выгонял остатки холода из тела и души в азартной охоте за вкусными кузнечиками…

А потом снова пускался в путь через заснеженные горы, через ущелья с грозными отвесными стенами – жилище кабиров[11] и нимф эхо – через леса, где до него не бывал ни один человек, через гудящие камнепадами перевалы…

В самой непроходимой путанице диких гор жили свирепые великаны-циклопы; Иолаю не раз приходилось прятаться в расселинах скал, пережидая, пока одноглазый великан не протопает мимо и его тяжкая поступь не стихнет вдали. Временами скалы содрогались от еще более тяжких ударов – это циклопы ковали молнии для громовержца Зевса, и перестук их гигантских молотов всегда предвещал большую грозу.

Иолай ждал беды, едва заслышав звонкий говор молотов одноглазых кузнецов, но все-таки каждый раз гроза обрушивалась на него с внезапностью лавины. Мутные потоки несли с гор мешанину из грязи и камней, ветер выл в расщелинах, словно сотня вырвавшихся из Аида эриний, молнии полосовали небо над вершинами, и Иолай, в полубеспамятстве распластавшись под холодными плетями дождя, уже не верил, что амулет на груди сможет спасти его от этого кошмара. Он не сомневался, что разгневанный Зевс мечет свои огненные стрелы именно в него, в жалкую букашку, осмелившуюся забраться так высоко в небо, почти к жилищам бессмертных богов!

Но эту букашку не так-то просто было испепелить.

Весенние дожди сменились летним зноем, горы Акарнании сменились горами Этолии, осталась позади широкая мутная река Ахелой, потянулись холмы Озолийской Локриды – а Иолай все еще был жив! Ни великаны-циклопы, ни молнии Зевса, ни дикие звери, ни камнепады не прикончили его, и голод его тоже не одолел.

Он ел в лесах желуди, орехи, ягоды и дикий лук, он добывал еду в деревнях, которые теперь все чаще попадались на его пути, и вскоре здорово поднаторел в игре в бабки и в кости и в драках с большими компаниями местной детворы. Деревенские огороды тоже исправно снабжали его едой, но самой огромной удачей было наткнуться на стадо овец, охраняемое не слишком бдительными пастухами. Тогда Иолай сосал молоко вместе с ягнятами и укладывался спать в блаженном тепле между мягкими овечьими боками… Иногда ему удавалось прожить среди овец несколько дней кряду, прежде чем пастухи обнаруживали, что в их стаде появился лишний ягненок – нахальный ягненок о двух ногах.

И вновь Иолай шел по звериным и человеческим тропам, по растрескавшимся от зноя подножьям холмов, по душистым островкам фриганов, по равнинам, где зрели хлеба, по серебристым оливковым рощам, по густым дубравам, по пестрым от цветов берегам рек…

В речных гротах жили приветливые наяды, в дубравах и рощах резвились нифмы и наигрывали на дудках сатиры; с этим дружелюбным народом всегда можно было поиграть и поболтать, и в обмен на самый простенький веночек они охотно угощали «человеческое дитя» вкуснейшим медом.

Иолаю случалось болтать не только с нимфами и сатирами, но и с пугливыми дриадами: он нередко ночевал в дуплах деревьев в такой дикой лесной глуши, что дриады принимали его за своего, за «дикий росток», как они называли своих непоседливых малышей.

Все поля, холмы, озера, рощи до глубокой осени были полны буйной радостной жизни – в озерцах плескались и хохотали лимнады,[12] с цветка на цветок хлопотливо перелетали нимфы мелиссы,[13] на полянах куролесили толстопузые силены…

Вот только кентавры долго не попадались на пути Иолая, пока наконец в предрассветных сумерках этолийских гор он не увидел силуэт полуконя-получеловека: кентавр галопом промчался по гребню холма и скрылся, прежде чем задремавшее эхо успело повторить перестук его копыт.

Конечно, не все обитатели холмов были приветливы и дружелюбны: Иолаю дважды пришлось спасаться на дереве от волков, а еще опаснее волков были разбойничьи банды, разбивавшие лагеря в ложбинах возле дорог. Зимой же и поздней осенью, когда холод выгонял его в путь по ночам, ему приходилось делить дорогу с ночными демонами и чудовищами.

Ночь-Нюкта распахивала наверху свой черный плащ, усеянный сверкающими искрами звезд, и Иолай трус’ил по озаренной зыбким лунным светом земле под тоскливый вой волков и уханье сов в вершинах кипарисов. В ночную пору все вокруг становилось зыбким, ненадежным, тревожным, опасным; в каждом дереве мерещилась неведомая угроза, каждая тень грозила бедой, а в стылом воздухе над головой реяли то ли нетопыри, то ли души умерших, оставшихся без погребения… И в одну из таких холодных ночей на дороге между Тифореей и Ледоном Иолай повстречал великую ночную богиню Гекату.

Каменные глыбы дороги задрожали от внезапного грома колес, и едва он успел отскочить во мрак придорожных кипарисов, как из лунного серебра вылетела колесница, запряженная вороными конями. Ими правила женщина с бьющимся по ветру покрывалом черных волос, в которых извивались живые змеи – или это только показалось вжавшемуся в дерево мальчишке? Колесница скрылась за поворотом, вслед за ней черными тенями промелькнули пять стигийских псов, и Иолай выдохнул воздух, который все это время удерживал в груди. Он оторвался от древесного ствола, встряхнулся и вернулся на дорогу…

Никакие богини не стоят того, чтобы из-за них сворачивать с пути! И никакие ночные демоны не стоят того, чтобы их бояться.

Никакой, самый отвратительный, самый злобный, самый коварный демон не смог бы сотворить с Иолаем ничего ужасней того, что с ним уже произошло.

Потому он не собирался бояться ни кровожадной ламии, ни ведьмы Галло, ворующей детей, ни эмпусы с ослиными ногами, обутыми в бронзовые башмаки. От ламии и Галло в случае чего можно было бы убежать, а от эмпусы избавиться было и того проще: стоило только покрепче ее обругать, как она сама с визгом удирала, стуча своими бронзовыми башмаками… Иолай проверил это однажды в ночной роще возле маленькой этолийской деревушки.

И уж тем более он не собирался бояться дневных чудовищ вроде зубастого Эвринома, летающего верхом на коршуне и обгладывающего до костей трупы в могилах!

Но зато в любой самый ясный день, задремав на прогретой солнцем лужайке, он мог внезапно увидеть над собой то, что было страшнее всех демонов на свете: Лицо со шрамом на щеке, с плоским перебитым носом, с кривящимся среди курчавой бороды провалом рта, с жадным предвкушением смерти в прищуренных черных глазах – его, Иолая, смерти… Это Лицо росло, затемняя собою солнце, закрывая собою все небо, не оставляя в мире ничего, кроме режущего ужаса и смертной тоски – да что перед ним были Акко, Мормо и Алфито, смешные буки, которыми пугали в Долине Лани непослушных детей!..

…И в ту ночь, когда Иолай впервые уснул под крышей дома Амфитриона, Лицо снова привиделось ему.

Он лежал тогда в маленькой комнате на неслыханно мягкой кровати – дочиста отмытый, натертый благовонным маслом, с чистыми, тщательно расчесанными волосами (служанка Алкмены Галантиада полдня терпеливо распутывала его жуткие свалявшиеся колтуны), до одурения объевшийся божественно вкусной едой…

В соседней комнате давно уже заснули Геракл и Ификл, а Иолай все никак не мог уснуть в непривычной сытости, мягкости и тепле, все покачивался на ременной сетке кровати, вспоминая многокрасочный шум недавнего пира, пока сон наконец не подобрался к нему…

И тотчас над ним обрадованно нависло Лицо, распахнуло хохочущую пасть, уставилось сверху черными дырами глаз, сковало по рукам и ногам непереносимым ледяным ужасом – так сковывает самый свирепый горный мороз, ероша волосы на всем теле, скрючивая судорогой пальцы, неумолимо подбираясь к сердцу, чтобы стиснуть его в последний раз когтистой лапой и остановить…

– Иолай! Иолай! Проснись!..

– А?! Что?!

Он вскинулся, дрожа и задыхаясь, замахнулся кулаком на того, кто наклонился над ним в темноте… Но его кулак перехватила маленькая сильная рука, а в следующий миг он узнал голос Геракла:

– Тебе что, приснилось что-нибудь? Ты так кричал…

– Я?!. – выдохнул Иолай, снова падая на постель, на покрытые льняными простынями овчины.

Его колотила судорожная дрожь, от намертво стиснутых челюстей ломило в ушах, теплые струйки пота противно щекотали виски.

Из соседней комнаты донеслось сонное ворчание Ификла…

А в этой комнате было не так уж темно: в узкие окна под потолком врывались лучи лунного света, но кровать, по счастью, стояла в самом темном углу, и Геракл не мог разглядеть его лица. А Иолай не видел лица Геракла, он видел только, как тот топчется рядом, кутаясь в регею;[14] наконец сын Зевса нерешительно присел на краешек кровати и тихо сказал:

– Знаешь, мне, бывает, тоже тако-ое приснится! Но ты не бойся, тебя здесь никто не…

– Я ничего не боюсь! – взвившись на постели, звеняще воскликнул Иолай.

– Да, я знаю, ты очень смелый человек! – согласился Геракл.

Иолай ощетинился еще больше, пытаясь отыскать в его голосе ловко упрятанную насмешку… Но нет, кажется, Геракл говорил совершенно серьезно!

На насмешку Иолай мгновенно нашелся бы, что ответить, но он так и не смог придумать, что сказать на эти спокойные доброжелательные слова.

А пасынок полемарха, поерзав на кровати, смущенно прошептал:

– А я тут недавно увидел во сне эмпусу… Знаешь, как заорал, перебудил почти весь дом!

Иолай недоверчиво фыркнул.

– Завтра, в эмера куреотий,[15] отец принесет за тебя в жертву овцу, – после долгого молчания снова зашептал Геракл. – Тогда ты станешь моим братом и будешь спать в одной комнате с Ификлом и со мной… Хотя, вообще-то, знаешь… Боги хранят все комнаты в этом доме…

Так и не дождавшись ответа, он встал и пошлепал босыми ногами к двери.

– Геракл! – вдруг окликнул Иолай.

– А? Что? – обернулся на пороге Геракл.

– Если опять увидишь эмпусу, зови меня, – решительно велел Иолай. – Я умею с ней расправляться!

– Правда? Вот здорово! Договорились! А ты зови меня, если что, ладно?

– Угм… – неопределенно проворчал Иолай.

Геракл вышел, а Иолай свернулся клубком, положил под щеку ладонь и спокойно закрыл глаза.

Лицо давно растворилось за сиянием лунных лучей, и зловредному Тифию, демону ночных кошмаров, нечего было делать в этом доме, охраняемом таким множеством богов.

Здесь у входа замерла на страже статуя грозной богини Гекаты, здесь за наружной дверью стояла статуя Гермеса Строфатия – Поворотного, здесь во дворе еще не стерлась кровь с алтаря Зевса Геркейоса – Оградного, здесь кладовые охраняло изображение Зевса Ктесия – Умножителя Богатства…

Но самое главное – здесь, в соседней комнате, спал Геракл. Сын Зевса. Будущий великий герой. Защитник богов и людей. Прославленный Герой. Его будущий брат…

Да пусть к ним попробуют сунуться хоть Лицо, хоть эмпуса, хоть ламия!

* * *

– Да…

Иолай повернулся спиной к Змеиному Холму и посмотрел Гераклу в глаза.

– Ты никогда меня ни о чем не спрашивал… Спасибо.

Геракл протянул руку и тронул роговой амулет у него на груди.

– Так вот, значит, откуда у тебя это, – задумчиво проговорил он. – И это… – он коснулся пальцем тонкого белого шрама под левым соском, и Иолай резко дернулся, словно его ткнули пальцем в свежую рану.

– Больно? – Геракл поспешно отдернул руку. – Извини…

– Шутишь? Мы же в Элизиуме, здесь никогда никому не бывает больно! – бодро откликнулся Иолай.

Энергично взлохматил волосы на затылке и добавил:

– Зато здесь, как и там, иногда зверски хочется есть… Ты, наверное, тоже проголодался? Я пойду принесу что-нибудь пожевать!

Он нырнул между деревьями, но приостановился и с любопытством спросил:

– Слушай, а эти ваши божественные амброзия и нектар… Они вкуснее чечевичной похлебки Хирона?

3

И безотрадных найдешь мифов в истории Фив. Филипп Фессалоникский, 1 век н. э.

Праздники Апатурий промелькнули, как одно мгновенье, и на рассвете двадцать четвертого дня месяца алалкомений Менекей прибежал к дому полемарха, чтобы идти в школу вместе с Ификлом и с новым пасынком полемарха Иолаем.

Но путь другого пасынка Амфитриона лежал сегодня совсем в другую сторону: за ручей Главк, на Олений Холм, туда, где вот уже два года жил кентавр Хирон, ради сына Зевса сменивший пещеру на горе Пелион на Пещеру Антиопы в Гириее. Почти два года Геракл каждый второй день ходил учиться у знаменитого кентавра божественным премудростям, но больше никто из фиванских детей не удостоился чести быть учеником бессмертного сына Крона.

Поэтому Менекей и Ификл не поверили своим ушам, когда Геракл заявил, что сегодня вместе с ним в пещеру Хирона пойдет и Иолай.

Менекей удивленно распахнул большие голубые глаза, а Ификл разразился неистовым хохотом.

– Ты что, думаешь, Хирон возьмет этого недоростка себе в ученики? Ха-ха-ха, ну и потеха! Нет, ты слышал, Менекей? Тебя, фиванского царевича, Хирон не захотел учить, а этого приблуду…

– Ификл! – гневно воскликнул Геракл.

– Сам ты приблуда! – грозно заявил Иолай.

Он был одет в новую чистую одежду, на его ногах красовались новехонькие сандалии, и он был сейчас ничуть не похож на того грязного всклокоченного замухрышку, который так отчаянно дрался за пекарней Сотиона из-за куска ячменной лепешки. Но роговой амулет с изображением сложенных пальцев – знака, отвращающего беду – по-прежнему висел у него на груди, с ним Иолай наотрез отказался расстаться, и его белокурые волосы, аккуратно подстриженные ниже ушей, тщательно расчесанные и смазанные маслом, уже опять закрутились непокорными волнистыми завитками, сведя на нет все утренние труды Галантиады.

– Ладно-ладно, – посмотрев на него сверху вниз, ухмыльнулся Ификл. – Иди к Хирону, сам увидишь, как он тебя встретит! Он, чтоб ты знал, учит только сыновей богов, да и то не каждого-любого! Он учил самого Асклепия, а еще Аристея,[16] сына Аполлона и нимфы Кирены… Скажи, Менекей!

– Да, – кивнул Менекей. – Знаменитого Аристея, основателя городов и изобретателя ремесел!

– Вот-вот! А тебя он сразу вышвырнет из своей пещеры, ка-ак даст копытом под зад!

– Это мы еще увидим, кто кому даст!.. – задрав нос и стиснув кулаки, начал было Иолай, но Геракл потянул его за руку:

– Пойдем, Хирон не любит, когда опаздывают!

– Он не любит, когда к нему в пещеру суется кто попало! – проорал им вслед Ификл – и насмешливо заржал по-лошадиному.

– Да не обращай внимания, Ификл просто злится на Хирона за то, что тот отказался его учить, – сказал Геракл, как только они завернули за поворот.

– А Хирон что, и вправду такой свирепый? – небрежно осведомился Иолай. – И он взаправду учит только сыновей богов?

– Да ничего подобного! Сперва он учил нас обоих, но потом…

– Что – потом? – заглянув Гераклу в лицо, спросил Иолай, когда тот вдруг запнулся и замолчал.

– Потом Ификл поймал ящерицу и бросил ее в горящий очаг… – неохотно ответил Геракл (у Иолая удивленно округлились глаза и приоткрылся рот). – И Хирон сказал, чтобы он не смел даже близко подходить к его пещере…

– А-ха! Так значит, Кронид учит не только полубогов? А почему же он тогда не захотел взять в ученики Менекея? А меня он возьмет, как думаешь, Геракл?

– Не знаю… Но мы у него спросим!

– Не захочет – так и не надо, – с напускным равнодушием пожал плечами Иолай. – Подумаешь! Эйя, глянь, какая интересная палка у того старикана!

– Где? Тшш! Это же сам прорицатель Тиресий!

– Да ну?! Правда-правда? Тот самый, да, Геракл? Тот самый?

Тук, тук, тук! – навстречу им шел худой старик в невзрачной одежде, держась за посох с загнутой ручкой… Похоже было, что посох движется сам по себе, деловито постукивая по камням щербатой мостовой, уверенно находя дорогу и ведя за собой старика, который старался только не отстать от своего деревянного поводыря…

Тук, тук, тук!

Встречные почтительно уступали Тиресию дорогу, даже пегая свинья с недовольным хрюканьем убралась с его пути, чтобы снова зарыться пятачком в отбросы после того, как старик проследовал мимо…

Тук, тук, тук!

– Иолай, хочешь, спросим сейчас у Тиресия, кем ты будешь, когда вырастешь? – шепнул Геракл.

– Я буду воином, спасителем и героем! – не задумываясь, ответил Иолай. – Давай лучше спросим, где он раздобыл такую палку!

– Это я знаю, я тебе потом расскажу…

«Тук, тук, тук!» смолкло – прорицатель остановился перед мальчишками, глядя поверх их голов чуть заведенными кверху водянисто-серыми глазами. От высокого старика вообще веяло какой-то странной водяной прохладой, Иолаю даже показалось, что Тиресий все-таки видит их, но смутно, словно сквозь неспокойную поверхность реки. По спине Иолая побежали зябкие мурашки, но Геракл громко сказал:

– Радуйся, Тиресий! – и Иолай торопливо повторил за ним это приветствие.

– А-а, Геракл! Иолай! – отозвался старик.

Мимолетная улыбка на мгновение оживила его спокойное бледное лицо, словно короткая зыбь от брошенного в воду камня…

А потом странный посох снова задвигался, застучал, провел прорицателя между расступившимися мальчишками – и повел, повел Тиресия дальше по извилистой улице, безошибочно огибая лужи, оставшиеся после недавнего дождя.

– Слушай, откуда он знает, как меня зовут? – шепотом спросил Иолай.

– Он еще и не то знает! – гордо откликнулся Геракл. – Понимаешь, когда-то давным-давно, когда он был мальчиком, он случайно увидел купающуюся Афину, и за это богиня в гневе ослепила его. Но мать Тиресия, нимфа Харикло, подруга Афины, так молила богиню сжалиться, что взамен зрения, которое она не могла уже вернуть, Афина дала Тиресию этот волшебный посох, дар прорицания и жизнь, равную семи человеческим жизням… Говорят, он живет в Фивах почти двести лет, аж со времен Кадма! Эйя, куда ты?

– Я пойду все-таки спрошу у него!.. – с этими словами Иолай сорвался с места и помчался вдогонку за стариком.

Оставшись стоять посреди улицы, Геракл с беспокойством смотрел, как Иолай догнал Тиресия, как прорицатель наклонился к смельчаку, опершись на свой замерший посох… Но разговор их длился недолго – старик отправился дальше, а Иолай бегом вернулся к Гераклу, необычно задумчивый и тихий.

Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию книги.

Примечания