Александр Юрьевич Семёнов

Опус номер девять ля мажор

Часть 1

Алёна

Глава первая

Как всё начиналось

1

Время давно перевалило за полночь. Дом повернулся к тёмному лесу, вздремнул, умылся дождевой водой и нехотя протирал глаза. Рассеянный свет наполнял комнату, и Алёна уже не надеялась уснуть. Она то и дело ворочалась, вздыхала и бросала недобрые взгляды на три гитары, висевшие над диваном.

Гитары представлялись ей живыми – всегда, сколько бы Алёна их ни видела. Вот и теперь её дыхание, назойливый звон комара, редкие взвизги сигнализации во дворе – любой звук отзывался резонансом чутких корпусов. Едва уловимое гудение передавалось от одного инструмента к другому, произвольно нарастало и стихало…

Алёна была почти уверена, что гитары шепчутся между собой и перемигиваются, указывая на неё дрожащими концами струн.

«Куда ей в поход! – басом говорила самая старшая и важная, из тёмного палисандра. – Вы только поглядите на неё: ишь развалилась, барыня! Сидела бы дома!»

Гитара-дочка – эстрадная, с узеньким грифом и вырезом в корпусе под левую руку, похожим на месяц, – была настроена снисходительно. «Ничего, – тихо звенела она, – все мы когда-то были заготовками…»

«А я посмотрю на неё поближе, – обещала служанка, фабричная гитара, уделом которой было сопровождать господина в путешествиях. – В одной палатке будем жить. Потом и расскажу, что это за штучка».

Господин не догадывался о ехидных разговорах, его рука покоилась под головой Алёны, дыхание было ровным, неслышным. Грудная клетка – огромная, в полтора обхвата – неподвижна, только впалый живот едва заметно колышется. Лицо серьёзное, даже строгое: он и во сне предвкушает.

«Счастливый… – Алёна слегка надавила подбородком на его плечо; Андрей не шелохнулся. – Столько ждал своего похода, рассказывал о нём, работал. Целый год готовился к двум неделям на берегу Ладоги. Вот едет, встретит друзей… Кажется, и я уже всех знаю, а всё равно не по себе. Да помолчите же вы!..»

Алёна вытянула ногу, коснулась напряжённых струн. Походная гитара дерзко звякнула. Алёна быстро взглянула на Андрея: он поднял свободную руку так, словно хотел не взять, а погладить аккорд, на мгновение открыл глаза и повернулся на бок. Скрипнули пружины…

«Ну и чёрт с тобой, – решила Алёна и показала служанке язык. – На берегу посчитаемся».

2

Андрей не раз говорил ей, что три последних года, как бы ни складывались дела, он старается закончить работу под конец июля и с рюкзаком, гитарой и ведром для ягод уехать на берег Ладожского озера, в одну и ту же, раз и навсегда избранную туристами бухту. Первый раз он оказался там случайно: помог знакомым ребятам довезти вещи, – и с того перламутрового дня, с первой горсти черники, с первой ложки гречневой каши из закопчённого котла не представлял себе лета без Ладоги. «Поедем со мной, Алёнка! Не пожалеешь!» – она так часто это слышала, что согласилась: ладно, поедем. А может, не стоило?… На Ладоге Андрей забывает городскую жизнь. Там можно никуда не спешить, купаться в чистой воде, собирать лесные дары, петь у костра задумчивые и хулиганские песни.

Там его ждут друзья – это важнее всего. А вот Алёну – ждут ли? его друзья… Будут ей рады? Что-то она сомневается, и в этом вся беда.

Алёна соскочила с дивана, босиком, в одних трусиках, подошла к окну, приложила лоб к холодному стеклу. Туман: не видны деревья, гаражи, дом напротив. Туманное утро в Питере обещает ясный день, эту примету Алёна хорошо знала. Выходит, и природа с Андреем заодно: всю неделю были дожди, даже грозы случались, а в субботу выйдет солнце.

Алёна включила компьютер, открыла папку под названием «Родная Ладога»: в ней хранились фотографии бухты, где Андрей ставит палатку, и его друзей – с ними Алёна сегодня познакомится. Она просматривала снимок за снимком и вспоминала мифологию ладожского берега. Вот душа летней компании – миниатюрная, остролицая, одетая в камуфляжные штаны и майку Наташа Синицына, и рядом два её мужа: нынешний и бывший, Виталий и Лёня. И две её собаки: крупная, наполовину седая овчарка и рыжий пушистый щенок.

Андрей рассказывал, как сонная Джеки два лета назад провалилась между платформой и вагоном электрички, не успев даже гавкнуть. Худой Виталий Синицын или попросту Витамин нырнул следом и вывел собаку из-под вагона: она, кажется, и не поняла, что с ней приключилось. Наташа кричала машинисту: «Стой!» – а голосом она может кепки с голов срывать, – Андрей же дёрнул стоп-кран и отгонял от него любопытных, делая страшное лицо. Когда показывал его Алене, она говорила: нет, ты слишком добрый, такая гримаса тебе не идёт.

– Это лицо очень смешное на твоей голове, – сказала она.

– Вот если бы я мог пролезть в эту щель, тогда было бы смешно, – ответил Андрей. – Глядишь – и прощай, свобода.

Вскоре после спасения Джеки он был свидетелем на свадьбе Наташи и Витамина.

Прежний Наташин муж – Лёня Часов. Алёна, слыша его имя, всегда улыбалась такому ладному сочетанию. Он женился второй раз, вот рядом его молодая Женя. Андрей говорит, компания полюбила Женьку и прозвала очковой змеёй. Хорошенькое свидетельство любви! Сам Лёня – еврей, крестившийся пять лет назад. Прошлым летом он решил навестить знакомого священника в островном ладожском монастыре. Собрал команду паломников, поехали вчетвером, добрались, но баркас – единственная связь с материком – вышел из строя, и две недели друзья провели на острове, исполняя послушание, так как по уставу пользоваться гостеприимством обители можно было трое суток, а дальше надо работать. Андрея отправили, по велеречивому монастырскому изречению, «возделывать сады» – с тех пор он уверял, что знает всё о смородине и облепихе.

Алёна тронула скролл. Открылся новый снимок: опять голубоглазый, лысеющий со лба Лёня, но теперь со своей туристической командой. Загорелые лица, обветренные руки; рыжая девушка в рыжем спасательном жилете, бритый наголо парень с длинным, как заноза в кадре, веслом. Ребята приезжают на берег из разных городов и после недолгой стоянки уходят в байдарочный поход по Вуоксе,[1] а иногда, в поисках приключений, забираются и дальше. О них Алёна тоже слышала много интересного.

Вот сам Андрей по пояс в Ладоге: не позирует, не хвастается могучими плечами; точно так же на его месте стоял бы любой худенький студент. Глубокое небо с зеленоватым отливом у горизонта, прозрачная синева невысоких, но крутых волн, вдалеке маленький тёмный траулер, и Андрей так держит руку, словно выпускает его на воду. «Я это сделал!» – прокомментировал Андрей снимок с таким довольным видом, будто сделал какое-то мировой важности открытие.

А вот и «она» – на следующей фотографии. Эту светловолосую девушку с двумя белыми грибами в руках Алёна называла только так: о-н-а.

– …Всё смотришь? – спросил Андрей, накрыв её грудь горячими ладонями. Алёна вздрогнула: разглядывая снимки, она и не заметила, как он проснулся и стал позади.

– И что ты в ней нашла? – продолжал Андрей, взглядом указывая на монитор.

– Я ничего. А вот ты в ней нашёл очень многое. И зачем меня берёшь с собой, когда там тебя ждёт она?

– Опять ты за своё, Алёнка, – почти жалобно сказал Андрей. – Я же пятьсот одиннадцать раз объяснял: мы с ней познакомились на Ладоге три года назад. Видимся там каждое лето и за это время…

– Я знаю: даже не обменялись телефонами. Никогда не поздно обменяться. Отпусти меня, когда она здесь.

– Мы друзья. Ольга отличный собеседник и вообще весёлая и классная. Играет на гитаре, знает море песен, ругается по-итальянски. Но это всё не то, о чём ты думаешь.

– Я знаю, о чём я думаю. Видел бы ты свои глаза, когда о ней говоришь. Никуда с тобой не поеду.

– Смешно. Уже договорились. Пришла ко мне и даже рюкзак собрала… Кстати, что у тебя в рюкзаке?

– Какая разница? Вы с ней и в городе встречались, я знаю.

– Можем пересечься в рок-н-ролльном клубе. «Камчатка», «Зоопарк», «Старый дом»… Я ничего от тебя не скрываю. Про всех бывших подруг рассказал, некоторых ты даже видела. И никогда не ревновала.

– Да я и сейчас не ревную. И все эти подруги не для тебя. А она – для тебя.

– Почему ты так решила?

– Решила и всё. Называй это чутьём, интуицией, как угодно… Пожалуй, я всё-таки поеду с тобой. Ты увидишь нас рядом и всё поймёшь. – Алёна заморгала и прикусила нижнюю губу.

– Я бы многое дал, чтобы хоть что-то понять, – мрачно сказал Андрей. – Даже не знаю, там она сейчас или нет. Ты просто устала. Ложись спать, два часа до подъёма.

– Будете вместе ходить по клубам, играть на гитаре… Ругаться хоть по-китайски. У вас вкусы одинаковые. И делайте вы, что хотите, а я тут при чём? – Алёна уже готова была расплакаться: в самом деле, она устала… Тут Андрей поднял её на руки, понёс к дивану, уложил и, кажется, поцеловал босую ногу, но Алёна, хоть ей всегда это нравилось, не отозвалась вообще никак.

Следующее, что она услышала, была трель будильника.

– Без четверти шесть, – бодро сообщил Андрей. – Пора собираться.

3

А как всё начиналось четыре года назад! Какие планы были, какие мечты…

«Окончу школу и поеду в Петербург. Учиться и покорять город».

Покорять город – или учиться, твёрдо встать на ноги и ни от кого не зависеть? Алёна Стахурская, семнадцатилетняя школьница из Караганды, не знала, чего она хочет больше. Перед зеркалом – одного, за письменным столом другого, а ночью под одеялом – всего и сразу, да поживее. Чтобы покорять город, нужны сцена, музыка, зрители в тёмном зале, цветы – и счастливый случай, который подарит это всё Алёне. Случай виделся ей добродушным, похожим разом на Ширвиндта и Державина профессором Театральной Академии… но это секретная мечта, о ней до поры нельзя говорить родителям, особенно маме. В школе ребята ставили отрывки из «Тётушки Чарли» по-английски, и Алёна в роли Эми срывала самые громкие аплодисменты, а ещё она выучила наизусть книгу басен Крылова и монолог чеховской Нины. В своей комнате, стоя на ковре босиком – так, почему-то, было удобнее всего, – она декламировала, подражая героине спектакля, записанного на видео: «Я уже настоящая актриса, я играю с наслаждением, с восторгом, пьянею на сцене и чувствую себя прекрасной…» Для того чтобы поступить в Академию, надо ещё и петь; но вдруг случай не обратит внимания на такую мелочь? – надеялась Алёна.

«Ну, а если мне не понравится, так и что? – размышляла она. – Всё равно не пропаду». Стать специалистом и работать – ничуть не менее заманчиво. Везде нужны экономисты, знающие рынок, – так говорили и мама с папой, и учителя, и старший брат, и ещё один человек, мнением которого Алёна очень дорожила. Она бывала в Питере на летних каникулах, заходила в разные институты, видела облупленные, исколотые кнопками двери приёмных комиссий. Слегка кружилась голова при мысли, что такая невзрачная дверь однажды впустит Алёну в иной мир. Скоро, скоро… Один шаг – и всё вокруг изменится. Каким оно будет?

Больше других – названием похожий на знаменитый театр – ей нравился Университет Менеджмента и Коммуникаций, сокращённо МенКом. Мама Алёны была не против: она знала по работе его выпускников, распределённых в Казахстан в те времена, когда МенКом был рядовым институтом народного хозяйства. Лет десять назад он получил новый статус, разросся и начал готовить юристов, психологов, затем – мастеров рекламного дела и входящего в моду пиара, но ядром его, самым старым и престижным факультетом остался экономический. В семье даже не обсуждали вопрос, куда поступать дочке, – и она, готовясь к экзаменам, трижды в неделю занималась с репетиторами английским языком, математикой и литературой.

А потом включала телевизор и, глядя «Пятый элемент» или «Дон Сезара де Базана», вновь представляла себя на сцене, перед камерами и восхищёнными взглядами… Нет, не могла Алёна понять, куда её тянет сильнее. «Приеду, а там будет видно», – думала она и, приходя вечерами в студию испанского танца, под гитарный звон втаптывала каблучками в паркет сомнения и преждевременные вопросы.

И вот растаяла и высохла тропинка, по которой Алёна ходила в бывший Дом Пионеров напрямую через газон. Став ненужными, обиделись и сбежали в шкаф тёплые сапожки, шубка и свитера. На последний звонок Алёна надела подзабытую школьную форму, в которой нравилась себе, но уж слишком напоминала юную стюардессу. Потом были экзамены: светло-серая юбка чуть ниже колен, приталенный жакет того же цвета, незаметные колготки, белые туфли, белая сумочка, белый бант в тёмных волосах, подкрашенные глаза и губы. Затем – выпускной вечер и тёмно-синее платье с открытой спиной; главный шутник класса, притаившись сзади, нарисовал на ней ручкой холодную загогулину и получил с разворота в лоб. Десять школьных лет уместились в альбом с цветными фотографиями и аттестат с четвёрками по казахскому языку и органической химии. Остальные были пятёрки.

4

Алёна с мамой прилетели в Питер и остановились у дальней родственницы, у которой гостили и в прежние годы. Тётя Люба предлагала поселить Алёну у себя на время учёбы: «Куда ей в общежитие, такая худенькая у вас!» – но Алёна была решительно против. Ей всё здесь не нравилось. Не нравилась квартира в доме с толстыми стенами: между оконных рам на северной стороне, куда не глядело солнце, помещались банки с вареньем, завёрнутые в газеты. В этой комнате Алёне пришлось бы жить. Не нравилось, что варенье засахарено, что на стене висит оранжевый с лиловым ковёр и хозяйка носит халаты столь же кричащих расцветок. Не нравилось, что тётя Люба, большая, рыжеволосая, с низким голосом и полными, вечно беспокойными руками, целые дни сидит дома в компании трёх персидских кошек. Выйдет в магазин – и опять сидит.

Тётя Люба была слишком приветливой, слишком внимательной и заботливой – от этого становилось душно. Может быть, она скучала с кошками: сын вырос и жил отдельно, муж, военный инженер, постоянно ездил в командировки. Или она ждала похвалы, такой же неотступной, как и её забота… Алёна не могла внятно объяснить свою неприязнь и просто старалась как можно реже бывать с хозяйкой наедине.

Вот и теперь, едва умывшись и переодевшись с дороги, Алёна выбежала из дома, запрыгнула в трамвай – поехала на Моховую улицу, к Академии Театрального Искусства. Вернулась с заложенным носом и стиснутыми кулачками: там такие девицы!.. Головами под потолок, груди – стенобойные тараны. Голоса трубные; всего Островского и Шекспира впридачу знают наизусть. И конкурс едва ли не пятьдесят человек на место, и готовы они ради этого места… на всё. По глазам видно.

Алёна качнула бёдрами, стукнула пяткой в ковёр и приставила к своей едва заметной груди два кукиша. Вот вам, получите! Пускай она невысокая, сто шестьдесят пять сантиметров, и говорит, особенно если волнуется, с южным акцентом, и при незнакомых, слишком придирчивых людях может растеряться, – всё равно она лучше многих. Алёна не всегда была довольна собой, но сейчас, глядя в зеркало, решительно ни к чему не могла придраться. Синеглазая брюнетка, гибкая, длинноногая, с современным плоским животом и крепкими мускулами, с талией, как из девятнадцатого века, с ровными белыми зубами и тонкими пальцами… Она и умная, кроме всего: толкаться локтями и гримасничать на публике ни за что не будет!

Алёна, как и договорилась с родителями, поступила в МенКом на специальность «менеджер-экономист». На платное отделение – другое не светило иностранной гражданке, – но папа с мамой давно об этом догадывались. Они работали на металлургическом комбинате и потихоньку откладывали деньги, так что теперь их должно было хватить на обучение и жизнь в университетской общаге.

Вот общежития Алёна боялась, хоть и не показывала вида. Общага – это слово звучало чем-то диким, враждебным дому, да и знакомые, кто поопытнее, не скупились на рассказы о клопиных и тараканьих армиях, крысах, не работающем зимой отоплении, бесконечных пьянках… Дальше темы ветвились двумя руслами: наркотики и беспорядочные связи. О первом Алёна не хотела даже думать, о втором думала с отвращением.

Конечно, она другая. Она даже на выпускном вечере лишь пригубила шампанское. Девочка из центра города; почти вся её жизнь: дом, детский сад, школа, кружки во Дворце Творчества Юных – всё могло уместиться в десять минут ходьбы. Домашний ребёнок, твёрдо знающий, что такое хорошо и плохо, – и вдруг со своими моральными принципами она окажется старомодной бледной вороной в шляпке?…

Вот простой пример: многие ровесницы Алёны, если, конечно, им верить, крутили парнями как угодно, бестрепетно меняя спортсменов, ботаников, худеньких, полных, серьёзных и смешных, – а у неё до сих пор был только один мальчик, старше двумя годами. В последний школьный год мама разрешала ей оставаться у него на ночь с условием позвонить домой. Сергей тоже «ночевал» у Алёны (её словечко, обозначавшее всё вместе), и в последний раз – накануне расставания.

Они заранее всё решили: как только Сергей окончит университет, он переедет в Питер, к Алёне. Она будет учиться и ждать. Сергей устроится на работу, он станет классным переводчиком, синхрон с двух языков – это не шутки. Он снимет квартиру для Алёны и себя, а потом они на свою накопят денег… Три года – такая ерунда, правда? «Правда, – кивала Алёна, обнимая его, – самый настоящий пустяк». Лёгкость грядущего испытания казалась даже несправедливой. Разве они не заслужили большего?

– Будем писать друг другу четыре раза в неделю, – сказал Сергей. – Как, по-твоему, это не мало?

– Мне кажется, хорошо. В самый раз.

– Я подсчитал: это примерно двести восемь писем в год.

Алёна представила эту громаду и слегка испугалась.

Она за всю жизнь столько не написала!..

– Всего шестьсот двадцать четыре письма – и я к тебе приеду, – сказал Сергей.

– Даже чуть меньше. Я ведь буду прилетать сюда на каникулы.

– А на сессиях знаешь, как грузят! Вдруг не будет времени? Тогда три письма в неделю, хорошо?

– Сто пятьдесят шесть в год, – быстро подсчитала Алёна. – Всего четыреста шестьдесят восемь. Подсчитаем среднее: тысяча девяносто два… делим на два… получаем пятьсот сорок шесть.

– Замечательно. Это немного, главное начать, а там одно, другое… глядишь, уже пятьсот. А ты старайся, учись. Ни о чём постороннем не думай, я обязательно приеду.

Алёна кивала: да, я буду стараться… В ту ночь она так и не заплакала. Все слёзы вылились днём, когда она пристегнула ремень в кресле у иллюминатора. Вот земля побежала назад… Вдавило в спинку, самолёт задрал нос… Оторвались, летим! Куда? И зачем ей этот университет в чужой стране? Как она могла мечтать о нём, дура – да ещё с такой радостью? Не хочу улетать, вернитесь, здесь всё хорошо… Здесь мама с папой, брат, Серёжа… друзья… Моя комната, и всё родное!.. Алёна долго всхлипывала, и мама, сидящая рядом, не пыталась её утешить. Только предложила: «Хочешь леденец?» Алёна помотала головой: нет, спасибо. «А чаю?» «Чаю можно», – кивнула Алёна и высморкалась в платок.

Она никогда не спала в самолётах, не уснула и в тот раз. Глядела в синее-синее небо, молчала, вспоминала всё хорошее, что было. Думала о том, что если пилот не захочет огибать Землю и полетит прямо – очень скоро они все окажутся в космосе. Повторяла в уме задачу, давно решённую: насколько путь с востока на запад, навстречу вращению планеты, короче обратного пути. Пыталась вообразить себя через три года и пятьсот сорок шесть писем, какой она станет? Ничего конкретного в голову не шло, одни общие слова: учёная, самостоятельная, взрослая… Но даже они помогли. Отчаяние сменилось покоем, покой – жаждой деятельности. Всё у них будет, непременно! Ради этого стоит пять лет работать. Ходить на все лекции, записаться в библиотеки. Ни минуты не терять даром. Вставать в полседьмого, обливаться холодной водой…

Когда самолёт дрогнул над облаками и неспешно пошёл вниз, Алёна уже сама была готова помахать крыльями – только скорее, скорее!..

5

Всё оказалось даже лучше, чем она ожидала. Алёну поселили в высотном здании недалеко от метро «Лиговский проспект», и в конце августа она с вещами перебралась от тёти Любы в новую комнату. Чтобы тётя Люба не сокрушалась и не чувствовала себя ненужной, Алёна оставила у неё большую часть долларов, на которые предстояло жить. Договорилась, что будет заезжать и брать понемногу каждый месяц – так, наверное, и для самой Алёны выйдет удобнее всего.

Вчера она была у коменданта и расписалась во всех журналах, которые он положил на скрипучий, потемневший от времени стол. Тётя Люба провожала её в общагу как на войну и, драматически замирая голосом, наказывала проверить каждую, каждую мелочь: «А то повесят чёрт-те что на шею, полжизни не рассчитаешься…» Отчасти назло ей Алёна даже не пробежала опись имущества – пролетела на коньках, словно по овалу Медео, куда выбиралась кататься каждую зиму. Отметила, что бриллиантов и золота на шею не берёт: так, бытовой минимум. Аскетичная, прямо-таки монашеская обстановка: кровати – три штуки, столы письменные – три штуки… Ну и нечего придираться, тем более идти наверх смотреть.

Но главная причина была всё же иной: очень далёким казалось то время, когда придётся выезжать отсюда, оставлять комнату. Далёким и громадным, точно горы Алатау на горизонте в рассветной дымке. «Я буду старше двадцати…» – непостижимо. И что перед этим стулья и огнетушители?

Выдавая Алёне ключи, бравый комендант сказал, что ей очень повезло:

– Общежитие квартирного типа, в городе таких больше нет. За городом есть, в Петергофе, а здесь не найдёте. Квартиры называются номерами, как в гостинице. Так уж повелось. А живёте вы, совсем как дома.

«Поедемте в номера!» – вспомнила Алёна старый фильм и улыбнулась. Кто же признается, что у него хуже, чем у других? Каждый будет хвалить свою контору.

– Ну и прекрасно! – комендант расценил её настроение по-своему. – Главное для нас – не терять бодрости духа. Вот ключ от номера, а этот от вашей комнаты… Не страшно? – спросил он, чуть помедлив.

– Нет, – Алёна улыбнулась ещё шире и покачала головой. Может, он и не обманывает. Хорошо бы…

– Тогда счастливой учёбы, будущий профессор! Теперь Алёна шла в номера и на каждом шагу сравнивала общежитие с карагандинским домом, который что-то вздумал сниться ей последнее время. Во сне он являлся в диковинном виде: то поднятый на четырёх колоннах, вроде триумфальной арки над проспектом – очень высоко, первый этаж начинался вровень с чердаками других домов. Под ним, не сбавляя хода, проезжали машины, трамваи. Ночью такое положение казалось Алёне вполне естественным, но, проснувшись, она только пожала плечами: как же заходить туда? Ни лестницы, ни лифта, лишь тонкие столбы по углам… Или он вдруг говорил ей низким голосом ритмичную фразу, как будто по-сербски: Алёна почти улавливала её, не хватало какой-то малости, но без неё всё было непонятно. А один раз они, кувыркаясь, летели в космосе – чёрном, полном светящихся отверстий – вроде бы рядом, а не дотянешься.

Общага была до изумления не похожа ни на дом из Алёниных снов, ни на реальный дом, хранившийся в памяти. Считать отличия – безнадёжное дело, собьёшься не на второй, так на третьей сотне. Алёна их просто отмечала мимоходом, стараясь не вертеть уж слишком откровенно головой. С улицы попала в просторный вестибюль с картинами на стенах: сосновый лес, горы, река… С чемоданом и сумкой прошла через турникет, торжественно – а как иначе, ведь первый раз! – предъявив вахтёру студенческий билет и пропуск. «Лифт направо, если нужен», – чеканным, но каким-то бабьим, тонким голосом сказал вахтёр, напомнив одного артиста или писателя, – имя Алёна вспомнить не могла.

Как здесь шумно! И никому пока нет дела до неё. Эта общага, ничего не зная об Алёне, простояла триста лет – и сколько же надо времени, чтобы вжиться сюда? Дневной, настоящий дом Алёны был ей понятен: подъезд с кодовым замком, девять этажей, широкая лестница, четыре квартиры на каждой площадке. Мама с папой – самые близкие люди, но и соседи были ей не совсем чужими. Алёна знала молодых людей, чуть хуже – пенсионеров, выходивших в магазин и к почтовым ящикам, ещё меньше – детей, на её глазах перебиравшихся из колясок на собственные шаткие ноги. В последнее время дети говорили ей «здрасте», а не «привет»: выросла, сама не заметив. А парень из квартиры напротив, всегда уступавший дорогу, теперь уже совсем взрослый, усатый и женатый мужчина.

Она знала и местных пьяниц, и того придурка, что каждый месяц два-три дня с мерзким скрежетом буравил стены. Сколько раз мечтала сломать его инструменты или хотя бы налить эпоксидного клея в замок! Так и не решилась. Другие же подъезды в доме Алёны были меньше ей знакомы, да, по правде говоря, и не интересны. Не нужны.

Чем дальше, тем гуще окутывал их туман; в нём маячками светились квартиры одноклассников, у которых она бывала в гостях, а всё остальное было смутным, расплывчатым.

Здесь, в общежитии, нет никакого тумана: всё здание – один громадный подъезд, все голоса звучат одинаково громко, любой человек может дотянуться до неё рукой. И узнать, хотя бы немного услышать и понять Алёне надо каждого. Да, начиная с сегодняшнего дня и с двух, пока неведомых, соседок.

…Алёна свернула направо, услышала резкое «поберегись!» – ойкнула про себя и замерла, пропуская ребят, нёсших наперерез ей длинный канцелярский стол. На нём ещё лежала стопка книг. Невысокий парень был передним колесом стола, а позади, приподняв его за уголки, семенили две девушки: в тёмной майке и в белой. «Осторожнее!» – крикнула белая на повороте, когда книги веером поехали вбок, и подхватила их рукой. Девушки проскочили мимо, овеяв Алёну духами и лаком для волос. Дробный стук каблуков был очень похож на тот, что издают шахматные фигуры в доске, если нечаянно её задеть.

Алёна улыбнулась, подумав, что и она здесь похожа на одну из тех фигурок. Ей часто казалось так в незнакомых помещениях, и всегда, как и теперь, Алёна представляла себя маленькой чёрной пешкой. Но пешки-то бывают разные! Самым ярким воспоминанием из детства Алёны было то, как Ваня, старший брат, уже тогда живший отдельно, подарил ей на восемь лет большие сувенирные шахматы. Пешки там были с детскими лицами, похожие не на солдат, а на сказочных пажей, а ещё были кони с гривами и печальными глазами, слоны – без хоботов и ушей, зато в кольчугах и островерхих шлемах. «Офицеры», – назвал их папа. Ладьи были сделаны в виде крепостных башен, а высокие короли и королевы – так невероятно красивы, что Алёнка сразу влюбилась и отмела мысль о том, что они должны всерьёз – то есть, по правилам – угрожать друг другу, тем более друг друга съедать. Нет, для этого подходили обыкновенные шахматы, с безликими ферзями вместо королев. С сувенирными Алёна играла в свадьбы и рыцарские турниры.

Была у неё и другая тайна, связанная с Ваниным подарком. Алёна прятала фигурки в доску, закрывала её, оставляя узенькую щель, подносила нос и, замирая, вдыхала необыкновенный запах: лака, дерева, столярного клея, бархатной обивки и чего-то ещё, непонятного. «Так пахнет в Италии, – думала она, читая на латунной, привинченной крохотными шурупами бирке: «Made in Italy». – Обязательно туда съезжу!» И представляла себя, стоящую высоко над пеной, шумом, брызгами, в центре звёздной карусели…

Но Италия подождёт, сейчас у Алёны были заботы важнее. А запах, который так волшебно действовал на неё, вдруг отыскался в общаге. И он вовсе не походил на тот, из детства: горячий асфальт и листья с улицы, мокрая тряпка, немного пыли, немного косметики и краски, и ещё, кажется, машинное масло… Общим было только волшебство. Его могла бы разрушить примесь туалета, даже самая малая, но её не было. «Общежитие квартирного типа, – вспомнила Алёна. – Наверное, здесь туалеты в квартирах… или да, в номерах».

Она дождалась лифта, вошла в него вместе с двумя мужчинами и поехала вверх. Алёна подумала: вдруг до сих пор она видела самый простой уровень, доступный всем, – а дом этот, как в «Золотой цепи» Грина, скрывает ещё много загадок? И если крепче надавить кнопку, заработает тайное устройство – тогда лифт откроется в другую сторону и выпустит Алёну в новый дом, живущий внутри этого. Там будут лес, река и ещё один лифт, который привезёт её в шахматный дом, а потом – в зеркальный… или завинченный спиралью, где уж точно не будут действовать привычные законы.

Странное, удивительное здание. Хватит ли пяти лет, чтобы изучить его от и до?…

6

В первый день Алёна изучала дорогу к себе. На нижних пяти этажах, возможно, никто и не жил: лифт пролетел их без остановки. Начиная с шестого, он постоянно тормозил; люди входили, выходили, разговаривали. На четырнадцатый этаж Алёна приехала всё-таки одна. Она вышла с лифтовой площадки в коридор и, сориентировавшись, повернула налево. Что там справа? Это она позже узнает, сейчас не время. Возможно, справа живут парни, слева девушки.

Алёна несла на плече сумку, катила чемодан по серому, гладкому каменному полу и, вся обратясь во внимание, даже не замечала усилий. Длинный коридор со стенами, кое-где подкопчёнными спичкой, напоминал бы тоннель, если бы не край большого яркого окна впереди. Двери с номерами и кнопками звонков, покрашенные в одинаковый пластмассовый цвет. Откуда-то на излёте доносилась музыка – что-то разболтанное, негритянское; слабо пахло жареной картошкой и сигаретами. По пути Алёна встретила трёх девушек в спортивных костюмах: одна из них чтото говорила вполголоса, а затем они рассмеялись, и эхо пролетело по коридору довольно звучно. Интересно, не мешает ли жильцам такая акустика? Или они привыкли? Наверное, привыкли…

Алёна разглядывала таблички на дверях. Первое число везде было одинаковым, оно обозначало этаж. Вторые числа росли: тридцать пять, тридцать семь, тридцать девять… Её номер был четырнадцать – пятьдесят один.

Алёна дошла до окна, но любоваться городом не стала: на подоконнике сидели, покачивая ногами в джинсах, длинноволосый парень и стриженная короче девушка. Между ними вился дымок над кофейной банкой, куда они по очереди стряхивали пепел. «Здравствуйте», – вежливо сказала Алёна и свернула направо. Коридор окончился прямоугольным вестибюлем, в котором, при желании, можно было даже танцевать. Её дверь была первой от окна – значит, у Алёны угловой номер. Наверное, это было хорошо: больше света.

Дверь была закрыта. Чуть помедлив, Алёна поднесла к замочной скважине большой плоский ключ, но оказалось, что нужен маленький. Да ведь комендант говорил, что и куда! Эх ты, всё забыла от волнения. Открыв, наконец, номер, она вошла и огляделась. Действительно, это была прихожая квартиры: бежевые обои, линолеум с тёплым паркетным рисунком. В углу за выступающей балкой прятались холодильник, кухонный стол с электроплиткой и полка с тарелками, блюдцами, чашками – за всё это Алёна не расписывалась у коменданта.

Были здесь и туалет, и ванная: обшарпанные, но чистые. Молодцы девчонки, следят за порядком, – решила Алёна. – Тут можно жить.

…Можно жить, только вот где? Теперь, почти дойдя до цели, Алёна стояла перед тремя закрытыми комнатами. Которую из них расколдует её ключ? «Подожду пять минут, – решила она, – если никто не придёт, расколдую методом тыка…» Тут в коридоре застучали шаги, скрипнула дверь, и появилась недавняя джинсовая девушка с подоконника: глазастая, с маленькими ушами без серёжек и с рубиновым камушком в крыле носа.

– Ты новенькая? Первый курс? – спросила она. Алёна кивнула.

– Саня. – Девушка протянула руку, Алёна пожала её и назвала себя. – Я уже на втором курсе, – быстро, чуть заикаясь, проговорила Саня, – вот здесь живу. Одна. Здесь Таня, тоже одна. А вы в большой комнате, втроём. Твои соседки уже вещи оставили. Скоро, наверное, придут.

– Спасибо. – Алёна улыбнулась, вынула из сумки уложенные сверху тапочки и, переобуваясь, спросила: – Ты откуда?

– Недалеко отсюда, Великий Новгород. А ты?

– Из Караганды, – почти в рифму ответила Алёна и поспешно добавила: – Правда-правда, не шучу. Центральный Казахстан.

– Это сколько же тебе добираться?

– Самолётом четыре с половиной часа. Поездом почти трое суток.

– А автостопом?

– Не знаю, – Алёна пожала плечами, и обе засмеялись. – С моим опытом к сессии бы доехала… К летней.

– Люблю путешествовать, – сказала Саня и потянулась, обнажив чёткий, будто циркулем нарисованный пупок. – Эх… Ну, ладно, располагайся. Успеем поговорить.

Она вышла, и Алёна открыла свою – на ближайшие пять лет – свою, свою комнату.

7

В голове до сих пор не могло уложиться: «Когда я отсюда уйду, мне будет больше двадцати». Больше двадцати… Двадцать лет – это вообще что такое? Когда-то Алёна подарила этот возраст гордой чёрной королеве Ваниных шахмат, а прекрасной и нежной белой – вечные шестнадцать, крайний срок, за которым всё труднее жить и радоваться жизни. Так Алёна думала тогда, а теперь она сама старше – и ничего, жива. И до королевы ей, как и прежде, несравненно дальше, чем до маленького пажа, и самое главное, самое интересное только намечается… Но двадцать лет до сих пор казались невероятной, недостижимой гранью.

Алена поставила на пол вещи. Здесь уже поселились чужие сумки, чемоданы; разглядывать их было ни к чему. Придут хозяйки – сами покажут, если захотят.

Комната была светлая и гораздо больше, чем у Алёны дома, но и предназначена для троих. Кровати с блестящими пружинными сетками стояли буквой Г: одна у короткой стены с окном, и две – у длинной. Их разделяла простая, какая-то совершенно казарменная тумбочка, над ней нависало громоздкое бра с воткнутым в розетку шнуром. Возле каждой кровати пасся, как бычок, толстоногий деревянный табурет. Именно так: для женского рода этим предметам не хватало изящества.

Алёна покачала сетку – тугая, едва не звенит. И полированные спинки не шатаются. На кроватях лежали свёртки: матрас, одеяло, подушка, – словно в поезде, но теплее на взгляд и мягче, уютнее на ощупь.

Напротив кроватей – три небольших стола; из каждого вырастала лампа на гибком стебле. И три лёгких, не сравнить с табуретами, пластиковых стула. Ту стену, где была дверь, подпирал здоровенный четырёхстворчатый шкаф. Алёна пока не стала открывать его и смотреть, есть ли что внутри.

При всём беспорядке новоселья, в комнате было просторно – хватит места, чтобы даже пройтись колесом. Тут можно, можно жить!.. Только с кем? Не хотела бы Алёна делить ближайшие годы с заядлыми курильщицами – раз, немытыми хиппарками – два, безумными меломанками – три… Табаком от вещей не пахло, одной тревогой меньше. Но стервозы могут быть и некурящими. Всяких же историй она наслышалась. Знакомая, вместе с Алёной занимавшаяся фламенко, два с половиной года назад рассказала по пути домой, что однажды, доведённая соседкой до отчаяния, проглотила много снотворных таблеток, едва успели спасти. «А вы могли бы просто разъехаться? – спросила Алёна, – разве это трудно?» Настя покачала головой: «Я уже ничего не соображала. Только бы от неё отделаться, здесь и сейчас». Инженер с маминой работы, уверенная в себе, красивая, сильная девушка с потрясающим грудным голосом: что она должна была перетерпеть, чтобы решиться на такое, и чтобы через десять лет этот голос задрожал от воспоминаний? Неизвестно. Алёна испугалась и устыдилась внезапного любопытства, придавила его сочувствием и не один месяц потом воображала себя спасительницей: возникала в последнее мгновение, отнимала поднесённые ко рту таблетки, уводила её жить к себе – ненадолго, пока найдётся комната, мама с папой поймут… Но и любопытство время от времени просыпалось – и тогда, переодеваясь после занятия, Алёна украдкой глядела, как она вытягивает подъём, скатывая с ноги вязаную гетру, или заводит за спину тонкую руку с полотенцем, или, пролезая в свитер, с голой талией повторяет недавно выученное движение. Чем-то и вправду беззащитным, трогательным обдавало Алёну в эти секунды, и хотелось глубоко вздохнуть. А иной раз – даже сказать грубость, толкнуть её или посмотреть, как бы это сделал кто-нибудь другой. Или самой превратиться на время в ту соседку, надеть рыжий парик, накраситься поярче – никто и не поймёт… И, разумеется, Настя чувствовала эти мысли: неспроста ведь больше не заговаривала с Алёной и на занятиях становилась в другом углу зала. И так продолжалось до мартовского вечера, когда, толпой возвращаясь с занятия, они вместе с другой студией, кажется, туристической, устроили на пустыре возле гаражей игру в снежки – команда на команду, девушки против ребят. Опытная Алёна не ввязывалась в перестрелку, пока не налепила в стороне полдюжины снарядов, а потом встала, держа один наготове и прижимая к себе остальные, огляделась – и тут на неё почти налетела хохочущая Настя в обсыпанной снегом расстёгнутой шубке и с белыми коленями. Кто сумел так её растерзать, кто бежал за ней и где потерялся, Алёна не увидела и, прежде чем успела что-то подумать, запустила в неё снежком. Настя, не ожидавшая такого вероломства, неловкая на каблуках, присела, чтобы слепить ответ, и Алёна, пользуясь её безнадёжным положением и уже ничего не боясь, кинула другой, третий… последний швырнула в спину убегающей Насте, в три прыжка настигла её; в азарте едва слыша смех и визг, обхватила одной рукой под шубкой, другой сверху, – и тут же кувырком полетела в сугроб. Насте оказалось достаточно слегка повернуться, чтобы сбросить с себя обнаглевшую малявку и вытряхнуть всё лишнее из её головы.

Да уж, на недостаток воображения Алёна никогда не жаловалась. Из одной услышанной фразы могла вырастить целое приключение, порой даже выходящее в реальный мир. Но знала она и другие истории: о том, как бывшие соседи по общаге дружат многие годы, уже семьями, детьми.

Хорошо бы у неё получилось так! до сих пор ведь удача не подводила… И вот пришли соседки, Алёнины ровесницы; она взглянула на них и сразу успокоилась. Одна – с чуть восточным очерком лица, каштановая, кареглазая девчонка ростом с Алёну, в джинсах и белой футболке с красно-чёрной угловатой надписью «Rammstein», из которой били такие же молнии.

– Наташа Петрова, – представилась она. Рука Наташи, мягкая, но живая, с тёплыми энергичными пальцами, оказалась весёлой. Минуту назад Алёна представить не могла весёлую руку, но едва прикоснулась, как тут же выдумала такое определение.

Вторая девочка – высокая, в бирюзовом сарафане на тонких бретельках, с чудесными стройными ножками и волосами такими же тёмными, как у Алёны, но гораздо длиннее, почти до пояса.

– Галя Штоппель, – назвалась она, блеснув ровными зубами, и пояснила: – Немецкая фамилия.

Галя выглядела разом и утончённой, и ещё пухленькой по-детски. Немного сутулилась, будто стесняясь пышной груди. А Галину ладонь Алёна просто не ощутила, настолько та оказалась узкой и тоненькой.

Наташа с Галей были из российского далека – обе омички, приехавшие в Питер в одном купе. Здесь у них не было родственников, знакомых – вообще никого, и девушки жили в общаге, пока сдавали экзамены: вдвоём в одноместной комнате на десятом этаже, куда втиснули ещё одну кровать.

На взгляд Алёны, они совершили почти что подвиг. О ней-то всё это время заботилась мама: не ходила вместе с Алёной на экзамены, не держала за руку под дверью, но охраняла от бытовых забот – только поступай. Алёна возвращалась из Университета, ложилась на диван и выключалась от нервного напряжения, едва успев продеть руку под подушку, а когда открывала глаза, её уже ждал готовый обед… или ужин, с этими белыми ночами трудно было понять. И если на Алёну вдруг нападало неверие: «Я не готова, всё забыла, кому я вообще нужна!» – опять же, мама умела привести её в чувство одним только словом. «Спокойно!..» – говорила она с невозможной интонацией, вроде Папанова в «Бриллиантовой руке», но ещё выразительнее. «…Козлодоев!» – заканчивала Алёна и, подпрыгивая, доставала пальцами люстру.

Спокойнее всего ей было на самом экзамене, когда подходила очередь. Алёна переступала порог аудитории и видела обыкновенных людей с усталыми лицами, сидящих возле окна. На столе между ними и Алёной были разложены билеты, не начинённые ни ядом, ни взрывчаткой. Чего боялась?… Она без дрожи и суеты брала тот билет, что и наметила за мгновение перед тем, как вытянуть руку. Читала вопросы и понимала, что всё это знает, знает даже с запасом! Если надо, может рассказать больше, чем требуется. Но её останавливали на середине.

И всё-таки до экзамена каждый раз надо было дойти, а потом дождаться следующего. Удалось бы это так легко, не будь рядом мамы? В этом Алёна сомневалась, а вот Наташа и Галя – молодцы, управились сами. Теперь, сменив десятый этаж на четырнадцатый, они, как и Алёна, тревожились, кто же будет соседкой.

Тревогам пришёл конец, девушки стали обживаться. Кому спать на той кровати, что у окна? Алёна хотела вызваться, но подумала: не поставит ли этим себя выше других? Когда она четыре года назад ездила в детский лагерь, место возле окна считалось у них самым «зачётным». Ейто, честно говоря, плевать на эти условности, а вот девочкам? Кто же знает…

Пока она колебалась, Галя спокойно сказала:

– Ну, давайте я.

И вопрос отпал легко, словно в детстве молочный зуб. Алёне с Наташей достались две кровати у длинной стены. Нужна ли между ними эта страшная тумбочка? – задумалась Алёна; и Наташа, судя по взгляду, размышляла о том же. Затем она посмотрела наверх:

– На головы нам не свалится эта фигня, как думаешь?

Алёна осторожно коснулась бра:

– Да вроде, крепко висит, – но трогать тумбочку расхотела: пускай уж лучше на неё свалится.

Галя, тем временем, открыла шкаф:

– Слушайте, чего тут только нет! Обогреватель, и приёмник какой-то старый. Тетради, книги!.. Даже пылесос…

8

Через несколько дней Алёне казалось, что она знает Наталью всегда. Сама эта фразочка, неправильная с точки зрения грамматики, была вполне в Наташином стиле. Несколько вечеров Алёна заглядывала в прошлое – пробовала найти там место, где они с Наташей могли бы познакомиться. В школе?… Алёна, стоя под душем, вспенила на голове шампунь и в раздумье пришлёпнула лужицу на дне ванны… Почему бы и нет? Когда им говорили, что последнего урока не будет, и весь класс на цыпочках, чтобы не спугнуть удачу, пробирался к выходу, – кто, как не Наталья, шептал на ухо: ведь рада же? Не притворяйся, сделай лицо проще… Или на занятиях испанским танцем, когда Нина Валентиновна, изгибая ученицу в нужную сторону, ворчала: «Что это за барыня у тебя, что за казачок?» – снова Наталья подбивала Алёну сложить руки кренделем и отставить в сторону каблук. И сама Алёна, читая незадолго до выпускного «Троих в лодке», в некоторых местах смеялась совсем по-Наташиному. Когда герои садятся на яичницу или запихивают масло в чайник, например…

Да, она убедила себя, что Наташа всегда была рядом, но лишь теперь, по воле судьбы и коменданта общаги, материализовалась. Подружилась Алёна и с Галей, но не так близко. Галя со всеми держала дистанцию: с кем-то больше, с соседками – маленькую, не шире её ладони, но твёрдую. Она даже намёком не дала понять, например, есть ли у неё в Омске мальчик. Ну, Алёна и не любопытничала, раз человек не хочет говорить.

Галя до сих пор переживала, что не смогла поступить на бюджетное отделение: не хватило одного балла, по математике. Узнав об этом, она хотела сразу ехать домой, чтобы вернуться через год во всеоружии, но родители по телефону и Наташа с глазу на глаз убедили, что терять год незачем. Есть возможность остаться – надо использовать. А на бюджет можно и перевестись, если отлично учиться.

Алёна последнему утверждению не очень верила. Она-то сдала все экзамены на отлично – и что? Но может быть, может быть… Кто же знает, как всё сложится?

А Наталья – та была рада, что получилось хотя бы так. И, кстати, она же первая обмолвилась: «Идёмте домой», – разумея комнату на четырнадцатом этаже, где успели появиться тюлевые занавески, электрический чайник и новенький проигрыватель для компакт-дисков.

– Наташа, – сказала Алёна в тот вечер, – давай я тебя научу танцевать фламенко.

– Меня? Ты что! Я тут всё посшибаю.

– Ну, давай попробуем, это ведь не трудно!.. Руки в позицию, пальцами пощёлкаем ритмично. Смотри, это называется pitos… Сейчас музыку поставлю.

Музыка у Алёны была – восемь дисков, привезённых из дома, и два, купленные здесь. Наталья слушала их с удовольствием, но едва начала двигаться, как на неё напал беспричинный и неодолимый смех: раз, другой и третий… В конце концов, она махнула рукой:

– Это защитная эта, реакция, не обижайся. У меня так всегда, если что-то новое… Давай потом попробуем.

– Да я не обижаюсь совсем. Как захочешь, предлагай сама, договорились, – ответила Алёна.

Прошла ещё пара дней – и у подруг, с недельным опозданием, родилась идея отметить новоселье. Наташа вознамерилась испечь торт.

– А ты сумеешь на плитке? – спросила Алёна.

– Да чего там уметь. Элементарно Ватсон. – Наташа не выделила обращение, отчего расхожая фраза прозвучала непривычно, будто имя и фамилия. – Хочешь, тебя научу.

– Может, проще купить?

– Не-е. Покупать – это как-то… ну, короче…

– Мой папа говорит: неспортивно, – подсказала Алёна.

– Вот, оно самое. Всё получится, не парься.

Они купили в ближайшем магазине муку, яйца, масло, две банки сгущёнки; испекли коржи, намазали кремом, истёрли шоколадную плитку и обсыпали изделие крошками. Всё действительно получилось – кривобоко слегка, но вкусно. Позвали соседок, и Наташа, прищурив глаз, удивительно точно разрезала торт большим ножом на пять частей. Свои доли Алёна с Наташей приговорили в минуту, и Алёна, как всегда после сладостей, собралась качать пресс. Наташа села рядом с ней на пол и так же засунула ноги под кровать, потом вскочила, запустила на проигрывателе диск «Раммштайна» и вновь изготовилась. «Начинаем? – спросила Алёна. – Раз, два, три!» Сцепив руки на затылке, она стала откидываться назад и подниматься, каждый раз доставая локтями колени. По ходу дела она отодвигалась от кровати, прорабатывая нижние мышцы, подтягивала себя к ней, чтобы нагрузить верхние, и совмещала наклоны с поворотами: влево – вправо, раз – два, сено – солома… Наташа вскоре отстала от неё, затем от музыки, а потом вовсе улеглась на пол, раскинув руки.

– Всё, бобик сдох…

– Сколько сделала? – поинтересовалась Алёна.

– Пятьдесят восемь. А ты?

– Чуть больше, – сказала Алёна. Она насчитала себе сто пятьдесят, и если вдруг ошиблась, то в меньшую сторону. Но огорчать подругу не хотелось.

– Ага, «чуть больше», – передразнила Наташа. – Фигачит, как эта, швейная машинка. Но животик у тебя классный, я тоже такой хочу. Продолжаем, поехали!

Она со стоном поднялась, сделала громче звук, попробовала ещё раз и расхохоталась:

– Нет, всё, больше не могу!

Алёна, приглушив музыку, сказала:

– Я и отжиматься умею.

– Да это я уже видела.

– Так, девочки, отжиматься в сад! Все в сад! – обернулась к ним Галя. Она сидела за столом перед двумя конспектами, чашкой кофе и блюдцем, на котором ещё оставалась половина куска торта. – Сами ничего не делаете, так не мешайте другим.

Алёна с Наташей поднялись, вынули из шкафа полотенца, чистое бельё – и отправились не в сад, а в ванную. Галя права, хватит валять дурака. Вчера Марина Викторовна с места в карьер задала составить своё будущее резюме на английском. Надо учиться.

9

…Учиться оказалось интересно и на первых порах не так трудно, как Алёна ожидала. Очень нравилось то, что корпуса Университета разбежались по городу и подруги в разные дни ходили пешком на Владимирский проспект, ездили на метро к Петроградской и на трамвае – к Московским воротам. Алёна, привыкшая рано вставать, каждое утро идти в класс и садиться за парту, первую неделю и не видела большой разницы со школой, кроме этих расстояний. Не видела – пока тёплым сентябрьским днём не встретила Учителя, о котором не могла и мечтать.

Он вошёл в аудиторию, где сидело три десятка первокурсников: почти двухметровый, черноволосый с малой сединой, в тёмно-синем костюме, сшитом по фигуре, – это авторитетно сказала Галя. Придавали внушительности ему очки с золотой оправой на римском носу и свободно завязанный, шёлковый, в косую полоску галстук.

– Здравствуйте, коллеги, – сказал преподаватель мягким басом, в котором слышались ум, и сила, и лёгкая смешинка. – Меня зовут Виктор Александрович Рунин, я кандидат физико-математических наук, доцент. Заместитель заведующего кафедрой менеджмента организации. Это, как вы понимаете, наша профильная специальность. Сегодня у нас финансы и кредит, но будет ещё много всего интересного. Мы в одной лодке до последнего курса. Некоторые, если очень постараются, будут и диплом защищать у меня. Так что готовьтесь заранее.

«Я буду!» – Алёна едва не вскочила, как школьница, с поднятой рукой.

– А сколько вам лет? – спросила Наталья, соседка не только по комнате в общаге, но и по парте.

– Сорок пять, ещё молодой. Будем взрослеть вместе.

Итак, пристёгиваемся, открываем тетради…

Главными его словами оказались вот эти: «будем взрослеть». Алёна впервые так чётко осознала их, приложила к себе и мысленно ахнула. Вот она, разница между школой и Универом! Разница – в будущем. Учась в школе, ты знаешь, что впереди у тебя ещё пять беззаботных лет, а что после них – о, это скрыто в таком тумане, что ни один фонарь не поможет разглядеть.

Но теперь-то этого времени нет. Всё, каких-то четыре с половиной года – и наступит самостоятельная жизнь, которая вчера ещё казалось далёкой, почти невозможной. Вот он – посланник из будущего, а, может быть, и оно само, – изучающе глядит на притихший первый курс. Сколько их он уже повидал? Алёна была уверена, что сколько бы ни было – он каждого помнит; ну, а то, что его никто не забыл – само собой разумеется.

– Все готовы? – спросил Рунин. – Тогда вперёд!

На первой лекции Виктор Александрович завалил студентов формулами, задачами, примерами из жизни, вопросами на засыпку, где ответ был вовсе не так очевиден, как казалось на первый взгляд, и простыми вопросами, в которых ребята с огнём и песнями искали второе дно. Алёна удивилась, что её не утомило такое количество знаний, и более того – назавтра они остались в памяти живыми. Наверное, дело было в том, что Рунин искусно менял ритм лекций, умел переключить внимание с одной работы на другую, мог и повеселить группу в нужное мгновение, когда Алёне казалось, что вот-вот распухнет голова.

Дочка Виктора Александровича, Марина, сама немногим старше первокурсников, с первого дня вела у них деловой английский язык – столь же плотно и нескучно, как и отец. «Это у них наследственное», – решила Алёна; так и написала домой.

Глава вторая

Лодочная прогулка

1

Длинный, длинный эскалатор станции метро «Площадь Ленина». Тащится, будто столетний питон… Алёна, считая фонари, ползущие навстречу, едва не уснула. Она хотела для бодрости взойти по ступенькам туда, к Финляндскому вокзалу, но, взглянув на рюкзак Андрея – едва не больше хозяина, – поняла, что он не протиснется сквозь народ. Ещё подумает, что она хочет сбежать. Ну, когда же вы закончитесь?… Двадцать семь фонарей, двадцать восемь, двадцать девять… Всё, наконец, приехали.

Наверху их ждал Георгий Шумилов, извечный спутник летних странствий Андрея. Алёна видела его на фотографии в папке «Родная Ладога» и дважды встречала самого: в театре и на корпоративной попойке, где Андрей выступал и вёл программу. Георгий, специалист по гражданскому праву, устроил другу эту подработку; пригласили за компанию Алёну – она поколебалась, да и пошла. На том вечере она сидела за одним столиком с Георгием и даже танцевала с ним под хитрую музыку: Андрей поставил диск с записанными барабанами, басом, струнными и вживую под готовый фон пел и играл на эстрадной гитаре:

Нам возвращает память исподволь

Наши дни давние,

Они сегодня словно издали

Видятся заново…[2]

Он умел первым же словом накрыть весь зал: не сразу и поймёшь, откуда звучит голос, и хоть прозрачный тембр, никуда от него не денешься. Даже микрофон и колонки не портили впечатление. Ещё Алёне нравилась манера Андрея чётко, даже щеголевато попадать в ноты – тем более обаятельная, что он вряд ли думал о щегольстве, пел себе да пел.

Да разве можно всё забыть,

Забыть, как падала звезда?…

И на припеве пощипывало в носу, и Алёна видела мерцающий след, забывая о нотах, словах, о том, что Георгий сбивается с ритма и ей самой надо вести, и что даже на каблуках она едва достаёт партнёру до плеча.

Тогда он был в тёмно-сером костюме, прилизанный, выбритый, пахнущий дорогим одеколоном; теперь же – лохматый, в джинсовой робе с кожаными заплатками и с рюкзаком, похожим на разношенный ботинок задником кверху. Высоченный, худой и плечистый, с длинным острым лицом, в тонких очках и с кепкой, наполовину торчащей из кармана – сегодня Георгий показался Алёне куда моложе и симпатичнее.

Он пожал компаньонам руки.

– Ещё не готовы? – спросил Андрей, глянув вниз, и пояснил Алёне: – Ждёт, когда они станут полностью кожаными.

– По моим расчётам, года через два, – ответил Георгий, ущипнув пятнистую штанину, и все рассмеялись. – А Лёха там, – он кивнул на стеклянные двери вокзала, – отошёл газеты посмотреть.

И даже здесь Алёна ничего не заподозрила. Но когда они вошли в огромный зал с расписанием на дальней стене, первый, кто попался навстречу, был… надо же, Алексей! Обалдеть… Алёна едва не подпрыгнула: она ведь знает его! Он приходил к ним в общагу, поставил новые розетки в прихожей, починил дверной замок. Сидел за столом в её комнате, Алёна угощала его чаем с вареньем, а однажды он принёс им всем пива. С Лёшей было интересно разговаривать… а потом он исчез. Сколько же они не виделись? Наташа Петрова как-то весной сказала, что встретила его в Универе – или кого-то очень похожего, точно не знает, линзы оставила дома. Но тогда голова у Алёны была занята совсем другим. Она отложила эти слова про запас, на дальнюю полку памяти.

«Так они братья! Надо же… А мне ведь казалось, что Юра кого-то напоминает».

Алексей, завидев Алёну, чуть подсел, точно изготовился рвануться к ней и крепко, воскликнув: «Сколько лет, сколько зим!» – пожать руку. Или даже обнять… Алёна успела незаметно для других коснуться пальцем губ и кивнуть одними веками: подожди немного, найдём время поговорить. Она вмиг почувствовала себя на равных с Андреем. Он везёт её неизвестно куда, где водятся его друзья, а Алёна никого не знает? На здоровье. Там будет эта улыбчивая блондинка, что умеет играть на гитаре и руками ломает сосновые поленья? Пускай будет: у Алёны отныне тоже есть тайна. Вот рядом идёт человек, с которым Алёна знакома дольше, чем с Андреем, – а Андрей об этом не имеет понятия. И никто не имеет понятия, кроме Алёны и этого человека.

Думать так было куда веселее, чем сию минуту начинать разговор.

Они купили билеты, вышли из-под крыши на платформу: там было по-утреннему туманно и зябко. Георгий взглянул на Алёну с недоверием, даже как будто с усмешкой, так ей почудилось. Да она знала, что кажется слишком хрупкой для туристических поездок: за четыре года не изменилась внешне, осталась той же семнадцатилетней школьницей. Тепличный цветок – впечатление это дополняли белые кроссовки, модные джинсы с низким поясом и пушистый бежевый свитер, несмотря на который она все-таки слегка замёрзла.

Но спутник Алёны всем видом говорил: со мной не пропадёшь. Он вошёл в вагон электрички так же уверенно, как к себе домой, забросил рюкзак на верхнюю багажную сетку, задвинул под скамейку ведро, положил на деревянное сиденье пенку для Алёны. Проделав это всё, Андрей, наконец, сел и поставил на колени гитару. Алёна прислонилась к его горячему боку и закрыла глаза. Прошло минут десять: электричка зашипела, свистнула и покатила на Приозерск.

2

После Сосново народ в вагоне поредел, и друзья заняли четыре скамьи. Шумиловы, перейдя на другой борт, поставили между собой рюкзак и завели картёжную баталию. Старший из них, Георгий, последние годы жил отдельно, братья нечасто виделись, и теперь им было о чём и поговорить, и помолчать. Алёна села напротив Андрея, разулась и положила на его скамью ножки в бледно-розовых носках. Андрей вынул из чехла гитару и тихо заиграл что-то джазовое одной левой, переставляя её по грифу с такой силой, что струны звенели от нажатий, в то время как правая отстукивала на деке ритм. Алёна, давно привычная к этим фокусам, всё-таки не могла отвести глаз.

– У меня есть тайна, – принялась она напевать, чтобы настроить его на свою волну; в песне этой Алёна знала только первую строку и повторяла её на разные лады.

Андрей повторил её фразу и вернулся к своему.

– У меня есть тайна… Парам пам, пам пам пам… Ну, кончай смеяться!

Вагон покачивался и гремел на стыках, по обеим его сторонам лес проходил парадом. Туман рассеялся, верхушки сосен и берёз наполовину растаяли в утренних лучах, даже бетонные столбы заблестели серебром. Они летели назад, и какой-то один провод, слабо натянутый, всё капал и капал, и не мог достать до земли… Тень вагона скользила рядом, гладя прозрачной ладонью белые, жёлтые, лиловые островки, а потом, на едва заметном повороте, исчезла. Поезд ещё добавил хода. Краски сливались, мельтешили – но если быстро скосить глаза против движения, увидишь моментальную, очень чёткую фотографию, и она долго будет жить сама по себе, проступая сквозь Андрея с его музыкой, сквозь двери в тамбур, сквозь контролёров, проверяющих билеты…

– Знаешь, что я заметил? – сказал Андрей, не прекращая играть, но глядя в окно. – Когда едешь в Выборг, лес по пути в основном низенький, чахлый, болотный такой. А вот по нашей ветке – совсем другое дело. Богатырский лес.

– Зато Выборг красивый. Знаешь, как называются эти цветы? – спросила она Андрея, кивнув на поляну. – Вон там, где маленькое озеро, в тени.

– Это таволга. Очень приятно пахнет. А вон там, фиолетовые – это кипрей. Или, проще, иван-чай.

– Я знаю иван-чай. А почему такое название?

– Из его листьев можно делать чай не хуже цейлонского. И, говорят, очень полезный для мужчин. Знакомая на Ладоге его замечательно… – и тут Андрей запнулся.

– Опять твоя знакомая на Ладоге. Ты даже здесь думаешь о ней, да? – Алёна хотела обидеться, но вспомнила, что у неё же есть тайна. Ну и пусть едет к своей знакомой. Алёна тряхнула головой, отбрасывая назад волосы.

«Тьфу ты, сорок три несчастья!..» – подумала она, задев человека, сидевшего позади. Это был конопатый мальчишка лет тринадцати, вылитый книжно-экранный хулиган. Одновременно обернувшись, они встретились глазами. «Извините», – смущённо сказала Алёна, а парень, не издав ни звука, вдруг стал малиновым с вишнёвыми брызгами веснушек. Алёна заметила хмурый взгляд женщины напротив него, угадала в ней маму и, перед тем как отвернуться, мысленно извинилась ещё раз.

Солнце поднималось, и вскоре Алёна, как бабочка, сидела в одном большом луче. Чихнула, и ещё раз чихнула, закрываясь ладонью…

– Ну что такое? Светит прямо в нос. Андрей… Сделай что-нибудь, ты же мужчина.

– Давай пересядем, – предложил он и заиграл нормально, всеми руками, мелодию прогноза погоды, но не ту, где герой просит девушку за что-то его простить, а уже подзабытую, ночную, дорожную.

– Не годится, – сказала Алёна. – Думай ещё.

Поезд изогнулся на повороте, из окна первого вагона показался хвост. Солнце перелетело на другую сторону, Юра Шумилов принял подачу и заморгал. Рядом с Алёной вновь побежала тень, уже более густая и крутолобая.

– Молодец, – похвалила Алёна. – Как это у тебя получилось?

Андрей молча пожал плечами.

– Всё равно жарко, – Алёна сняла через голову пушистый свитер и, оставшись в коротенькой белой майке, протянула его Андрею:

– Убери к себе, пожалуйста.

Андрей, отложив гитару, снял с багажной полки рюкзачище, поставил на сиденье, открыл и стал запихивать свитер.

– Ну что ты делаешь? – сказала Алёна. – Помнёшь ведь, дай сюда.

Она встала на свои кроссовки и потянулась к верхней полке за своим же лёгким, брусничного цвета рюкзачком. Поезд тормозил, проползая мимо грузных рыбаков в плащ-палатках, болотных сапожищах, со спиннингами, телегами, бесформенными котомками – человек пять, а заняли всю платформу. Алёна задержалась у окна, демонстрируя худенький, будто лакированный живот, полоску голой кожи между джинсами и майкой с аккуратным пупком посередине.

– Петяярви, – по слогам прочитала она название станции и хмыкнула: – Какой ещё Петя? Кто выдумал эти названия?

– Финский Петя, – ответил Андрей. – А ярви – это озеро. Здесь много таких названий. Будет ещё Мюллюпельто…

– И наша любимая остановка – Синяково, – вставил Георгий Шумилов, звучно щёлкнув себя по горлу. Алёна с недоумением взглянула на него.

– Врёт он всё, – объяснил Алексей. – Синёво.

– Да ну вас, запутали бедного ребёнка.

– Это вообще наши места, – сказал Андрей. – Если ехать на машине, там у дороги есть и Шумилово, и Соловьёво.

– А Стахурово?

– Пока не видел.

– Значит, надо построить, а то прямо несправедливость какая-то. Правда, Лёша?

– Что? – повернул голову Алексей.

– Нет, ничего. Потом скажу.

Андрей, ладонью стерев ухмылку, пустился в воспоминания:

– Одна моя знакомая… не та, о которой ты думаешь…

– Я вообще ни о ком не думаю, – тут же отозвалась Алёна.

– …она и не со мной ехала, просто в одной компании, так вот она очень боялась замёрзнуть в палатке. И она сделала печку. Представляешь такой алюминиевый электрический чайник? Она выломала спираль, и в дырку хотела совать веточки, шишки, чтобы там внутри горели, а нос – это как бы труба, на него надеть шланг и вывести наружу. Показала в вагоне: смотри, хорошо я придумала? Друг её сперва не понял, говорит: зачем? у нас же есть котелки. Тут она всё объяснила.

– И что? – спросила Алёна.

– Никогда я больше не слышал такого смеха. В том числе моего собственного.

– Вам бы лишь поиздеваться над девушкой. Я негодую.

– Чайник оставили под скамейкой, может кому-то пригодится. У тебя, часом, ничего такого нет? – Андрей очень серьёзно кивнул на её брусничный рюкзачок.

– Нет. – Алёна прикрыла глаза, и лишь подрагивающие уголки губ, как ни пыталась их удержать, могли выдать её мысли. Занимательная походология… Примерно то же самое, что своими руками сделать карету из тыквы, это вам не город построить. Нет, ей до такого не додуматься… Вот Наташа бы – легко.

3

Первой питерской осенью у них случилось подобие ссоры – как позже решила Алёна, оттого что они слишком быстро стали сближаться и с обеих сторон проскочили какие-то пункты, где лучше было бы постоять, вглядеться друг в дружку внимательнее. В тот день Наташа, обещав что-то показать, цепкими пальцами обхватила запястье Алёны, повела её к лифту, нажала кнопку последнего, шестнадцатого этажа и там, не давая опомниться, проводила на балкон. Стальные перила были девушкам по пояс. Сырой и серый ветер покачнул дом. Внутри у Алёны похолодело: как высоко они взлетели над городом! Когда глядишь из окна комнаты на четырнадцатом, впечатление совсем другое.

– Я не хочу, – сказала Алёна и спрятала лицо в ладони. – Мне страшно!..

– Не бойся я с тобой, – в своей манере, без паузы произнесла Наташа. – Вот здесь стой, прислонись к стене и смотри.

Алёна с опаской открыла глаза, крепче упёрлась каблуками в пол. Наталья, разбойничьи прищурившись, разворачивала на весу глянцевую карту Петербурга. Вот здесь их дом. Вынув из-за уха карандаш, она поставила на карте точку. Они лицом к городу. Ей сказали, что отсюда видно пять куполов.

– Ты сколько видишь, Алёнка? Давай считать.

Алёна, превозмогая дурноту, вгляделась в раскинувшуюся перед ней панораму. Купола больших соборов, медленно поворачиваясь, плыли вровень с балконом по слоистым коричневато-сизым облакам. Наташа, сверяясь с картой, отмечала: синие – Троицкий собор, золотые, блестящие даже в непогоду – Никольский…

– Знаешь, что я думаю, Алён? – вдруг сказала она. – Может это, в последний раз так с тобой смотрим. Скоро привыкнем, станем настоящими петербуржками. Не будем замечать эту красоту.

– Петербурженками, – машинально поправила Алёна. Ещё Исаакиевский вижу, сама узнала…

Карта затрепетала на ветру, рванулась на волю. Наталья громко, на вдохе ахнула. Алёна поймала лист и через мгновение удручённо поднесла к лицу оставшийся в пальцах уголок.

– Блин! – Наташа с досады хлопнула себя по ноге. – Чужая, хоть бы в окно влетела кому… Нет, всё, за угол унесло. Что я за человек, всё неладно!

Алёна, не решившись сдуть обрывок за перила, сунула его в карман. Почему-то здесь, на высоте, она вспомнила, что у неё тоже не всё ладно, хоть Наталья об этом пока не знает. Вот удивится, если сказать ей, что Алёна делала последние два дня перед заселением в общагу… Ничего не делала, просто ничего. Хмурая сидела у тёти Любы и гладила кошек. Ей казалось, что письма Сергея стали холоднее и суше. Почему Алёна так решила? Если бы он присылал живые письма, она бы сказала: по почерку. Но и с электронными было что-то не то, она и хотела ошибиться, да не могла. Алёна, читая их, представляла Серёжкин голос, будто он всё это произносит, – и какие-то едва уловимые интонации в нём изменилось. Или что-то изменилось в ней. А когда она в те же дни позвонила ему с почты, не застала дома. И плакала ночью – точно как тогда, в самолёте, только небо за окном было бледно-серым, и мама далеко, и ещё этот кошачий запах…

Теперь, стоя над городом, Алёна вдруг поняла, в чём суть этой перемены. Раньше она отвечала Сергею, а теперь – он ей, только и всего. Он добросовестно, не халтуря, отвечает… но почему-то это неприятно. И неправильно.

– Ты чего так загрузилась? – тронув её, спросила Наташа. – Из-за карты, что ли? Да ладно тебе, новую куплю, и всё.

– Смотри, там ещё Спас-на Крови, – ответила Алёна. – Тебе стена закрывает, я из угла вижу. Мы с мамой там гуляли, покупали зенитовские футболки брату и племянникам.

– Сейчас поглядим, – Наталья высунулась за ограждение и вытянула шею, рукой придерживая кофту на пояснице. – Классно! Ух ты, какой ветер!.. Осторожно, вылезаю, – и она, как-то хитро извернувшись, оказалась лицом к Алёне – румяная, с круглыми от восторга глазами и слезинкой на щеке. – Обалденно, вообще!

– Пусти-ка. – Алёна отстранила её и навалилась боком на холодные перила. Разноцветный Спас казался ей красивей всех соборов – и своей нарядностью, и тем, что чувство высоты притупилось не до конца, кружило голову и покалывало в солнечном сплетении…

– Алёнка, слышь! – сказала Наташа и взяла её за локоть. Алёна вскрикнула и обеими руками вцепилась в прутья. Оглянулась, через плечо увидела растерянное лицо соседки.

– Алёна… – виновато произнесла Наташа. – Ты испугалась… Ну, прости, пожалуйста, я только хотела узнать…

– Дура, что ли! – через силу выдохнула Алёна, выскочила на лестницу и побежала вниз.

На лестнице тусовалась компания из тех, что курят не табак и время от времени оставляют в углах пустые шприцы. Алёна уже знала, что здесь есть такие, и держалась от них подальше, объезжала на лифте, обходила за несколько коридоров – скорее из брезгливости, чем из страха. Все они были для неё, как зомби, на одно лицо. Но теперь она пронеслась по ступенькам, едва не растолкав сборище, пробежала коридор и влетела в комнату.

– Что с тобой? – спросила Галя.

Алёна молчала. В её голове разворачивалась пропасть с маленькими деревьями и машинами на дне. Они стремительно отдалялись, и это было куда страшнее падения. Наверху нет ничего, там холодно, и оттуда всё равно придётся падать. Надо только поймать это мгновение, когда начнёшь падать, и встряхнуть головой…

– Алён, извини, – Наталья села рядом и пыталась заглянуть ей в лицо. – Я дура, согласна. Сделай, что хочешь, можешь меня побить…

Алёна отворачивалась. Весь следующий день она не разговаривала с Наташей и затылком ощущала виноватый взгляд. Как-то вдруг Алёна осознала, на какой чудовищной высоте живёт; и ночью, стоило закрыть глаза, дом начинал медленно и неотвратимо раскачиваться… Но ещё через день страх отступил, а пять куполов остались в памяти.

Вечером, чтобы до конца успокоиться, Алёна пошла в ближний к общежитию клуб – небольшой, переделанный из бомбоубежища военных времён; студенты называли его бункером. Если туда набивались жители общаги, ни для кого другого места уже не хватало. Вот и теперь внутри было не протолкнуться: расклеенные на стендах афиши обещали ди-джея с невероятным именем – нечто, вроде Пандемос Трэш. Алёна ещё не бывала здесь, её подбила сходить Саня, знаток вечерней и ночной, клубной, но удивительно – и музейной тоже, жизни города. Они пришли заранее и с порога увидели в баре Наташу: та сидела в компании старшекурсников и маленькими глотками прихлёбывала пиво из бокала.

«И нечего удивляться, – думала Алёна, пробираясь к столу. – Наталья-то быстрее тебя разведает злачные места…»

Наташа, завидев её, вскочила навстречу; они помирились, поклялись дружить вечно и так отметили это событие, что едва не затянули песню по дороге назад. Алёне и надо было немного, от полутора бокалов уже весело… И пиво ей понравилось: не такое тёмное и горькое, как те сорта, что она пробовала дома.

4

Через неделю, когда они уже со смехом вспоминали происшествие на балконе, Наташа получила денежный перевод от родителей и захотела сводить подруг в какое-нибудь уютное место, где текут кофейные речки в пирожных берегах.

– Спасибо, но давайте лучше вы вдвоём, – сказала Галя.

– Почему? – Наташа чуть надула губы.

– Да что-то голова побаливает.

– Так пройдет же до завтра. Давай! – и Наташа взяла её под руку, словно завтра уже наступило. Галя мягко освободилась:

– Нет же, я устала. Ну, почему надо всё объяснять? Просто не хочу, разве этого мало? – и несколько секунд они глядели друг дружке в глаза.

– Ну, как знаешь, – сдалась Наталья. – Мы и с Алёнкой нормально погуляем.

Воскресенье родилось безоблачным, золотисто-голубым, и подругам было жалко запирать такой день в кафе, как в тюрьме. С утра прибравшись в комнате, постирав кое-что из вещей, Алёна с Наташей стали бросать жребий. Разложили на кровати новую карту, взяли монету: куда упадёт вверх орлом, туда и двинем. Наталья закинула рубль под стол, затем угодила в Петергоф, но кверху решкой. Жаль… За дело взялась Алёна и первым же броском выбрала Российскую Национальную библиотеку.

– Ну-у, блин, – сказала Наташа. – Вот и погуляли.

– Подожди-ка. – Алёна вгляделась в переплетение улиц. – Смотри, здесь рядом Парк Победы. Вот он, через Московский проспект. Давай туда?

Наталья ворчала, что так нечестно, но деваться было некуда, жребий придумала сама. Успокоилась она только через два часа, когда соседки, в нарядных кожаных куртках, едва закрывающих поясницу, вошли в тенистый парк. У Алёны похолодела спина при виде колеса обозрения, уносящего в синее небо плоские разноцветные корытца, где сидели ничтожные, микроскопические люди. Она вовсе не хотела представлять себя одной из них, это вышло помимо воли.

– Хочешь прокатиться? – кивнула Наташа.

– Не сейчас. Может, весной соберусь с духом.

– Тогда пошли искать лодки, – и Наташа повела рукой на пруд. Девушки стояли на берегу, мимо то и дело проплывали вёсельные и, как одна, весёлые компании; с воды долетали смех, визг, обрывки песен. Одиночек не было: двое, трое, а то и пятеро людей умещались в маленьких лодках.

Наташа купила себе и подруге мороженое; они расспросили продавщицу, нашли водную станцию и взяли лодку на час. Кассирша потребовала залог, и Наталья достала из сумочки мобильный телефон.

– Ты потратилась, тогда я буду грести, – сказала Алёна.

– А ты умеешь?

Алёна пожала плечами:

– Пробовала раза два, уже забыла. Но разве долго вспомнить? Идём.

У воды было ветрено и сыро, перед глазами вились недошлёпанные летом комары. Пластиковые, вблизи не такие уж и маленькие лодки налезали кормой на деревянный настил причала. Девушки подошли к той, на которую указал работник станции. Наташа разместилась на задней банке, лицом к пруду. Алёна, держась за её плечо, за локоть, за кисть и балансируя свободной рукой, прошла на середину и села лицом к Наташе. Хмурый парень в оранжевой безрукавке поверх свитера протянул вёсла, и Алёна вставила уключины в отверстия. Взялась за рукоятки, отполированные тысячами шершавых, нежных, тёплых, прохладных, разных ладоней.

– Готовы? – мрачно спросил парень. Алёна кивнула.

– Тогда запускаю, – и он внезапно пихнул лодку ногой. Наталья, не видевшая толчка, взвизгнула и схватилась за борт. Весло прыгнуло из руки Алёны и едва не заехало по подбородку. Корма хлопнула по воде, как бомба, и обдала ноги парня брызгами. «Так тебе и надо! – подумала Алёна. – Придурок или голубой, кто же девушек толкает!»

Подруги летели к середине пруда; толчок отправил их на чистую воду – спасибо и на том. Алёна быстро вспомнила, что и как делать. Упираясь подошвами в выступ под Наташиным сиденьем, она всем телом откидывалась назад, ровно дышала и не топила лопасти глубже, чем на две трети. Гребки выходили свободными, длинными, подруги обогнали несколько лодок и водный велосипед. Наташа, видя такую лёгкость, решила, что сможет грести сама, и затеяла смену мест. «Осторожнее, не качай!..» Наконец добравшись до середины, она попробовала, но вёсла у неё, то по одному, то оба разом, вылетали из воды. Они слушались её примерно так же, как ноги – новорождённого жеребёнка, Алёне казалось, что Наташа вот-вот умудрится завязать их узлом. Пытаясь увернуться от брызг, Алёна ёрзала на корме и раскачивала посудину.

– Ты спиной работай, спиной! – учила она гребца и показывала, как наклоняться. Наташа сгибала и разгибала только руки и выдохлась через десять минут – и, вдобавок, она не могла уяснить, каким веслом надо работать, чтобы повернуть в нужную сторону.

– Тьфу ты, блин! – крикнула Наталья, в сотый раз вильнув с курса: теперь подругам не повезло, они гулко ударили в борт встречную лодку. – Ну, кто это выдумал сидеть задом наперёд?!

В другой лодке катались двое парней и маленькая девушка в очках. От столкновения она качнулась и схватилась за руку сидящего рядом молодого человека. Наташино весло окатило их водой, а стриженного наголо гребца задело по плечу. Алёна крепче взялась за сиденье и приготовилась отбивать грубости. Ой, сейчас полетят!.. Это вам не брызги. Но гребец неожиданно засмеялся и назвал девушек пиратками, а пассажир, придержав их лодку за борт, выразил готовность сдаться в плен.

– Антон, – представился он, протянув руку. Алёна осторожно пожала её: ладонь была тёплая, расслабленная и в ответ едва шевельнулась.

– Сдавайся-сдавайся! – сказала маленькая девушка, назвавшаяся Машей. – Мы справимся без тебя.

Обе лодки медленно дрейфовали к берегу. Там, под кроной необъятной ивы, стояли, хихикая, какие-то школьники. Алёна переглянулась с Наташей: парень с виду нормальный, люди вокруг… И, когда Антон, не отпуская их лодку, обещал прокатить с ветерком, девушки решились.

– Давайте, – сказала Наталья и пересела на корму, забыв даже показать, как страшно идти по шаткому днищу.

Антон ловко перебрался к ним, взмахнул вёслами. Лодка полетела, стало заметно прохладнее. Антон грёб без напряжения и при этом разговаривал. Наташа оживлённо поддерживала беседу, Алёна не вслушивалась: от неожиданности всего происшествия она будто впала в ступор. Именно от неожиданности, – уверилась она чуть погодя, – а не от красоты нового знакомого. Он правда был красив, но не броско, по-романному, когда героиня с первого взгляда теряет язык и чувствует этих пошлых бабочек. Алёна ничего такого не чувствовала, и вообще… вот прошли под мостом; на берегу нового пруда – разлапистый клён, маленькая церковь. Антон, кивнув на неё, сказал, что раньше тут стоял кирпичный завод, а пруды были карьерами, в них добывали глину. «А где он теперь?» – спросила Наташа. Ответ Алёна пропустила, но отметила приятный мягкий голос, чистое лицо, прямые, не тёмные и не светлые, волосы, большие серые глаза, тонкий нос… И, вспомнив о Сергее, стала глядеть на берег, на показавшийся из-за мыса причал.

Антон, первым выйдя на причал, протянул им сразу обе руки. Он заплатил за сорок минут, что они накатали сверх нормы, проводил до метро, спросил телефонные номера, и девушки назвали: не жалко, пусть знает. Алёна уже вполне пришла в себя. Ступив на эскалатор впереди Наташи, она развернулась к подруге лицом и вопросительно кивнула.

– Нормальный, симпатичный, – сказала Наташа. – Только мне больше нравятся эти… более дикие, что ли. Вот такие, – и, сложив пальцы в две хэви-металлические козы, помахала перед лицом. – А тебе как? – спросила она.

Алёна задумчиво пожала плечами.

– Позвонит, как думаешь? – спросила Наталья.

– Может быть. Тебе.

– А сколько ему лет?

– Двадцать четыре… двадцать пять… Короче, не знаю, но где-то так.

Наталья взялась за резиновый поручень, но, зашипев, отдёрнула ладонь:

– Блин, натёрла! И спина будет болеть. Только недавно пузо прошло… Это всё ты: греби спиной, греби спиной! – передразнила она.

Алёна, улыбнувшись, выставила перед собой ногу:

– Садись, бедняга! – и похлопала по обтянутому джинсами бедру. Недавно она видала парочку на эскалаторе, застывшую в таком положении. Если поставить ногу на две ступеньки выше, получится скамейка – должно быть, удобная.

– Да сейчас приедем, – ответила Наташа.

– Всё равно, хоть минуту отдохнёшь.

Наталья отрицательно мотнула головой. Алёна одёрнула у неё на талии короткий свитер:

– Весь бок холодный. Ещё не хватало заболеть.

– Не заболею, я это, заболённая… тьфу, закалённая сибирячка. Всё, поворачивайся. Уже приехали.

Алёна взглянула через плечо: и правда, эскалатор здесь короче, и намного, чем на Лиговском.

5

Антон позвонил в пятницу: именно Алёне, хотя в день знакомства не обменялся с ней даже несколькими фразами.

Теперь она шла домой – так уже все подруги называли своё общежитие – из магазина. В мешке несла батон, увесистый треугольник сыра, банку растворимого кофе, пачку сахара; там же, на случай если в гости заглянут однокурсники, затаились две бутылки пива. В этом магазине у студентов, даже у тех, кто был на вид скорее школьником, редко спрашивали паспорта. «Это разведчики, – подумала о бутылках Алёна, – молчат, молчат, а вдруг донесут маме, чем я тут занимаюсь?…»

Когда в сумочке запел телефон, Алёне пришлось ставить всё хозяйство на скамью, и здесь-то бутылки недовольно крякнули. Не разбить бы… кому я ещё нужна?…

Она расстегнула сумку. На дисплее высвечивался номер, а не чьё-то знакомое имя. «Ошиблись», – подумала Алёна и поднесла телефон к уху:

– Да, я слушаю.

Голос Антона, приятный мягкий баритон, она узнала сразу и удивилась: вроде, думать забыла, а едва он сказал «Привет», – и кажется, будто столкнулись вчера. Антон пригласил её на свой день рождения, завтра вечером.

«В небольшой избранный круг», – сказал он очень серьёзно, почти торжественно.

Алёна настолько не ждала звонка, что в первый миг даже не подумала о неловкости: куда и зачем она пойдёт? и что незнакомому человеку делать в избранном кругу? Там, наверное, все будут взрослые, короли да слоны… и она среди них, как маленькая чёрная пешка.

– И сколько тебе исполнится? – спросила она.

– Уже вчера исполнилось. Двадцать девять.

– Я думала, меньше. Поздравляю.

– Спасибо. Все говорят, хорошо сохранился. Так как, ждать тебя завтра?…

Кажется, Алёна ощутила в его голосе волнение.

– Я занята вечером, извини, – сказала она и нахмурилась: «Ты что, не можешь без отговорок? Маленький он, что ли, плакать будет?»

Антон не заплакал и даже не удивился:

– Да я особо и не надеялся, позвал наудачу: а вдруг?… Но ты, вроде, не посылаешь сразу и далеко. Так что, можно, я ещё раз позвоню?

– А почему не Наташе? – задала глупый вопрос Алёна. – Ты ведь с ней тогда разговаривал…

– Откуда же я знаю. Разговаривал с ней, а запомнил тебя. Так иногда бывает… Я ещё звякну, хорошо?

В его тоне отчётливо звучала улыбка.

– Да конечно, звони, – сказала Алёна, определённо досадуя на себя: мало того, что соврала, её вдобавок и видят насквозь. Как медузу… Пять лет подряд, когда ей было от девяти до тринадцати, Алёна в августе ездила с родителями на Чёрное море, под Евпаторию. Впервые увидев огромную стеклянистую медузу с голубыми щупальцами, свисающими из-под купола, и тёмным пятном внутри, Алёна спросила маму: «Почему?» «Она недавно пообедала, – ответила мама, – съела рыбу, вот мы её и видим». Алёна ладонями закрыла живот: она тоже недавно пообедала, вдруг и у неё в желудке кто-то разглядит копчёную ставриду?…

От этих воспоминаний Алёна повеселела и, придя домой, никому – первым делом, разумеется, Наташе – не сказала о странном звонке. Но осталась неловкость от собственного обмана, и Алёна была рада найти занятие на субботний вечер, чтобы оправдать себя хотя бы задним числом.

И занятие нашлось: Наташа позвала её в очень хороший, по уверениям бывалых ребят и девочек со второго курса, ночной клуб. Туда собралась целая компания гулять до утра – вместе будет не скучно и не страшно, если что вдруг… Алёна сомневалась: можно ли ей до утра, если восемнадцать будет только в январе, но Наташа успокоила:

– А мне в декабре. Что ты это, как маленькая, кто там смотрит? Главное – зайти вечером, а там уж никто не выгонит.

– Ну, хорошо, – сказала Алёна. – А ты знаешь, что туда надевают?…

Клуб ей понравился. Изнутри он был отделан в морском стиле и напоминал сказочный парусник; по стенам, подсвеченным огнями, перекатывались синие волны, балконы были украшены спасательными кругами с надписью «Секрет», к деревянным перилам тянулись от потолка верёвочные лесенки. Вокруг Алёны были весёлые лица, и музыка играла лёгкая, не бьющая по ушам грубыми барабанами… Алёна провела там всю ночь. Иногда казалось, что пол у неё под ногами качается, как палуба, хотя Алёна не выпила ни капли спиртного и уж тем более обошлась без энергетических коктейлей и «колёс», о которых была наслышана. Она даже не узнала, есть ли они в этом клубе. Ближе к полуночи, когда уже стало понятно, что никто подруг не выгонит, ди-джей устроил конкурс самодеятельных певцов под караоке. Пели о море, и Алёна знала почти весь репертуар. Ей понравилась одна девушка, ровесница на вид, с голоском тихим и звонким; но победила не она, а парень в дырявой майке, прооравший песню Юрия Антонова: «Над тобой встают, как зори, нашей юности надежды», – громко и мимо всех нот… Публика очень смеялась.

– Наташ, – Алёна подтолкнула подругу локтем, – давай ты. Дома ведь хорошо напеваешь.

– Ты что? Я волнуюсь, когда смотрят. Забуду эти, слова и мелодию сразу. А ты?

– Я-то? – Алёна в раздумье тронула себя за ухо. – Эх… слух у меня есть; когда кто-то фальшивит, сразу замечаю. Наверное, и голос есть… но они друг с другом не знакомы, живут в разных городах, так мама говорит. Координация слабая, потому и не пою.

– Жаль. Вот Галка у нас мастер, её бы ещё уговорить сюда прийти…

А потом заиграла новая музыка, и Алёна не заметила, как настало утро. Спать не хотелось, настроение было приподнятым и умиротворённым. Что интересно – и о звонке Антона она не забыла. Этот звонок, и сам Антон каким-то загадочным образом соединились в голове с впечатлениями этой ночи и, наверное, стали чуть ближе. Во всяком случае, странным его приглашение уже не казалось, и Алёна легко поведала о нем Наташе. «Ну, и правильно сделала, что не пошла, – одобрила Наталья. – Нечего это, так сразу соглашаться. Пускай помучается».

Алёна-то, разговаривая с ним, не думала ни о каких мучениях. Но кто знает, вдруг Наташа права, хотя бы отчасти?… А может, и не права – всё равно не проверишь, пока он молчит. И даже хорошо, что Алёна не запретила звонить. Да если задуматься… ведь не только ради проверки она ждала нового звонка?

6

Антон позвонил в четверг и пригласил Алёну в Петергоф, где знаменитые фонтаны Нижнего парка ещё не ушли в зимний отпуск. Алёна была бы рада пойти, но не могла, и в этот раз без обмана: она хотела устроиться на работу. «Промоутером в рекламное агентство», так это называлось, а если проще – раздавать на улице листовки с рекламой магазинов. Алёна поговорила с одной из таких девушек-промоутеров возле метро и всё узнала: работа по вечерам, три раза в неделю по нескольку часов. За день, не во вред учёбе, можно заработать двести рублей.

По пятницам в агентстве проходило собеседование. Надежды, что возьмут, у Алёны было немного – если только закроют глаза на три месяца, оставшиеся до совершеннолетия. Не закрыли: очень коротко стриженный молодой человек в лазурной рубашке и узеньком ядовито-лимонадном галстуке вежливо посоветовал ей зайти через те самые три месяца. Ну и ладно, – решила Алёна, – подождём.

О том, что не удалось поглядеть на фонтаны, она не жалела: была уверена, что Антон позвонит ещё раз, и ещё – сколько будет нужно. Алёна уже подписала его номер в телефоне как «Антон-2», – номер первый, исключительно по времени знакомства, был у одногруппника. Ну, а если не позвонит, так можно съездить и с Наташей…

В субботу Алёна забыла о фонтанах, агентствах и звонках. В общежитии был праздник: отмечала день рождения Таня – одна из соседок по номеру, четверокурсница.

«Сейшн» устроили в номере напротив, в такой же большой комнате, как и та, где жила Алёна. Собралась большая часть четырнадцатого этажа, и с других набежали гости; многих Алёна видела впервые. На трёх кроватях уместилось человек пятнадцать, из соседних комнат натащили стульев и табуреток – и старых, деревянных и скрипучих, и новеньких пластмассовых. Ребята, которым не хватило места, уселись на полу, постелив одеяла, и компания стала похожа на цыганский табор.

Алёна, Наташа и Галя сидели рядом, вмятые друг в дружку, как помидоры в банке. Стол, отодвинутый в угол возле окна, был заставлен угощениями. Кто-то протянул Алёне бутерброд с ветчиной и кирпичик томатного сока с торчащей трубочкой. Алёна благодарно кивнула и огляделась: много незнакомых! Словно открыла новую пьесу на титульном листе, где перечислены действующие лица, но ни о ком пока ничего не известно. Хотя сразу понятно, кто главная героиня, – Татьяна, маленькая, пёстро одетая и громогласная.

– Кто будет соседок обижать или спаивать, тот поимеет дело со мной! – объявила она и раздала соседкам по банану. Тут же два парня под аплодисменты и выкрики внесли шампанское и аккуратно, с хлопками, но без летающих пробок, открыли бутылки. Вино, пенясь, хлынуло в протянутые кружки: опытные люди брали их на вечеринку с собой. Подруги об этом не знали, и им передали бумажные стаканчики.

Когда шампанское закончилось, большая часть народа вышла в коридор покурить, остальные, перебивая друг друга, заговорили об учёбе, о компьютерах, о футболе. Таня сняла с гвоздя гитару, и худющий бледный парень забренчал на ней какую-то наркоманскую муть: «Дом вечного сна, крематорий. У-уу, дом вечного сна, крематореей…»

– У тебя гитара расстроена, – сказала Алёна, дотерпев до конца. Парень, не возражая, отдал ей инструмент, хозяйка комнаты нашла в столе камертон.

– Спой что-нибудь, – попросила Таня.

– Я не умею, – ответила Алёна, подкручивая колок. – Ни играть, ни петь, только настраивать.

– Жаль…

По рукам вновь разошлись кружки; Алёна выпила красное, кислющее вино и съела мандарин.

– Дай сюда балалайку! – сказала Наташа. – Галя, спой походную. Я же это, знаю, как ты можешь. Слышала.

– Ты когда слышала? – возмутилась Галя. – В школе. Я всё забыла с тех пор!

– Не ломайся, не ломайся! – прогудела именинница. Мужчины тоже стали просить, и Галя, поупиравшись немного, серебряным голосом запела что-то лесное, туристское: «Качнётся купол неба, большой и звёздно-снежный, как здорово, что все мы здесь сегодня собрались…»

За здоровье певицы вновь подняли стаканы и кружки, и тут Алёну осенило.

– У вас есть проигрыватель? – спросила она хозяйку. Та кивнула, и Алёна убежала в свою комнату. В шкафу висела юбка для фламенко – тёмно-красная, длиной почти до пола, с широкими воланами; Алёна привезла её из дома, но до сих пор не находила случая показать.

Вот он и случай! Алёна надела юбку и туфли со звонкими каблучками – год назад сама подбивала их кожей, потом ходила с ушибленным пальцем, даже ноготь посинел… Перебрала стопку дисков на книжной полке и в самом низу нашла «Малагенью» Эрнесто Лекуоны. То, что надо!

Она и не представляла, до чего соскучилась по танцам, пока не зазвучала гитара! Алёна кружилась посреди комнаты, отщёлкивая каблуками ритм; лица зрителей то сливались в одно, то рассыпались и становились похожими на буквы, но разобрать слово Алёна не успевала: подол юбки стирал его, пролетая на расстоянии тоньше гитарной струны… Она закончила под рёв, заглушивший музыку, залпом выпила ещё полстакана, крутанулась на бис и смахнула очки с носа парня, сидящего на кровати.

– Ой, извините!.. – воскликнула она. – Простите, пожалуйста, я не нарочно… Я сейчас найду.

– Вон они! – Наташа указала под ножку стола. И точно: они зацепились за неё дужкой. Алёна, упав на колени, поймала очки, встала и протёрла салфеткой.

– Я сама, – сказала Алёна и надела их на лицо полному блондину. Он сидел красный – не понять, от смущения или удовольствия…

– Всё хорошо? – спросила Алёна. – Правда?

Он закивал, по лбу скатилась капля пота. Алёна заметила, что стоит в одной туфле, правой. А левая?… Надо же, потерялась… Да вон она, тоже под столом! А стол почти опустел, и хорошо бы теперь скинуть и правую, забраться наверх и продолжить концерт… Но в этот миг её схватили за руку и дёрнули назад. Алёна села на колени парню в чёрной водолазке, тут же вскочила, но он опять потащил её к себе.

«Зацепился, – подумала она и осторожно попыталась вытянуть руку. – Да надо же, как крепко», – и, чтобы помочь человеку, стала разгибать жилистые пальцы на своём запястье.

– Эй! – сказал кто-то над ухом. – Пусти её.

Алёна вдруг оказалась свободна, и высокий старшекурсник взял её под локоть.

– Где ты живёшь? – спросил он. – Отведу домой. Да не бойся, не буду к пьяной девчонке приставать.

«Кто пьяный? – подумала Алёна. – Я, что ли?… А, ну да… наверное». Она засмеялась: удивительно, как не понимала до сих пор…

– Не трону я тебя, – говорил парень. – У меня есть подруга в Питере.

– У меня тоже дома есть друг, в Караганде, – призналась Алёна.

– Вот и молодец. Сейчас пойдёшь к себе и будешь думать о своём друге.

Алёна вдела ногу в туфлю, сказала всем: «До свидания», – и, не дожидаясь ответов, поплелась к себе. Когда она вошла в номер, голова кружилась какими-то странными восьмёрками, и выпитое вино подступало к горлу, так что пришлось завернуть в туалет, потом умыться холодной водой, почистить зубы… Но вот Алёна села на кровать и задержала взгляд на фотографии Сергея – друга, оставшегося дома. Большой, восемнадцать на двадцать четыре сантиметра, снимок; Алёна сама приклеила его над изголовьем, скотчем за уголки, обернув их предварительно бумагой, чтобы не испортить. Приклеила сразу, как только въехала в комнату и разложила вещи. Она сама и фотографировала Серёжку за месяц до школьного выпускного вечера. Сергей улыбался, показывая блестящие зубы, за его спиной, сливаясь на горизонте с небом, синел тёплый Иссык-Куль, над плечом радужно искрилась на солнце снежная полоса гор… Алёна, едва прикасаясь, погладила фотографию и уже не впервые спохватилась: где она увидела цвета? снимок-то чёрно-белый.

Не виделись три месяца, надо же… Алёна скучала, но чем больше видела новых людей, чем больше её нагружали в универе, тем скорее она привыкала к новой жизни, вкатывалась, притиралась. На воспоминания редко хватало времени и сил. Всё, что было раньше – всё, кроме папы с мамой, но они не были, а есть, – не блекло в памяти, но тихонько отодвигалось. Алёна, как и прежде, отсылала Серёже письма из интернет-клуба, чаще по душевному порыву, но иногда потому что надо. Договорились не реже трёх раз в неделю – значит, надо идти, пускай сегодня лень, устала, дождь за окном… И ответы становились короче – как сами письма, так и фразы, из которых они состояли.

Если честно, то главная причина была в Сергее, а не в Алёне. Когда она звонила ему с почты, и разговоры были не такими, как хотелось. Много необязательных слов: «Ну, хорошо… ага, ладно… всё понятно с тобой…» – и так почти все пятнадцать минут. И не потому, что не о чем было говорить; впечатлений Алёна накопила столько, что в самое неподходящее мгновение они создавали пробку и мешали друг другу на выходе. Сергей мог бы это понять, но он… Алёне казалось, будто он что-то от неё скрывает, не договаривает. Новые интонации появились в голосе – точно подшучивает над ней, с самого первого звонка. Ко всему, что бы она ни сказала, относится с иронией. Даже к тому, что родители Наташи, соседки по номеру – врачи, и она тоже разбирается в медицине. «Будет, кому тебя лечить, если что», – сказал на это Сергей. «С чего бы вдруг? – удивилась Алёна. – Я что, собираюсь болеть?»

Странно, что за три месяца всё так изменилось.

Теперь она захотела сделать что-нибудь такое, чтобы разом пролистать это время назад. «Жалко, что тебя здесь нет, – сказала Алёна и снова погладила снимок, – было бы ещё веселее»… И тут глаза стали закрываться.

Проснулась она, раздетая до белья, и сразу поняла, что это работа подруг. Они были здесь же: Наташа читала, лежа в постели, Галя сидела за столом. Алёна взглянула на дисплей телефона: двенадцатый час. Ну, ты и мастерица спать!..

– С добрым утром, – сказала Галя. – Чаю хочешь? Мы ушли через десять минут за тобой. Ничего интересного больше не было.

– А ты помнишь, что творила? – сделав круглые глаза, вступила Наталья. – Такой стриптиз устроила, ма-ама не горюй!..

Алёна кивнула: «помню», – и поморщилась. Она действительно помнила всё, что было вчера, и от ужасных Наташиных рассказов только отмахнулась. Нет, больше так не надо… Зато установила норму: как хочется танцевать на полу, это нормально, а вот на столе – уже лишнее.

– Алёнка, не грузись. – Наташа, дотянувшись, тронула её за плечо. – Жизнь прекрасна. Идём сегодня по Невскому гулять? Как этот, крокодил крокодилович.

Алёна кивнула куда бодрее. Галя уже наливала чай. Алёна встала, взглянула на фотографию и едва не села обратно: вместо Серёжи на неё глядел Антон. Правда, что ли?… Она протёрла глаза: нет, показалось. Но с чего бы вдруг?

7

И снова Антон позвонил через неделю. Алёна с Наташей только что принесли домой посылку с карагандинскими яблоками, взломали ящик и думали, чего ещё вкусного докупить, чтобы позвать соседок на вечер. И тут запел телефон. Антон – судя по голосу, уже почти не надеясь, – приглашал Алёну в Мариинский театр, на «Спящую красавицу». Причём сегодня же, до начала оставалось каких-то два часа. Алёна мгновенно согласилась.

– Посидите без меня, – бросила она и побежала в ванную, затем обратно в комнату одеваться.

– Счастливо погулять, – сказала Наташа, напрягая голос, чтобы перекрыть работающий на полную мощность фен.

– А ты не знаешь, в брюках можно в театр? – так же громко спросила Алёна. Все юбки, привезенные с собой, показались ей короткими, а танцевальная – слишком экстравагантной для выхода в свет.

– Кто тебя выгонит? – отозвалась Наталья. – Сейчас же не этот, не прошлый век.

– Логично.

Алёна достала из шкафа самые парадные брюки – светло-серые, свободные, из лёгкой шерсти; нашла кофту, подходящую по тону…

– Грудь одень, – велела Наташа.

– Думаешь, надо?

– К Рунину на лекции носишь? И не жужжишь.

– Всё-то она замечает, – буркнула Алёна, но послушалась и надела декоративный бюстгальтер. – Буду вводить человека в заблуждение.

Пока она красила ресницы и гляделась в зеркало, Наталья запихнула ей в сумочку три холодных крапчатых гольдена из посылки:

– Угостишь его.

Алёна кивнула, быстро обулась, набросила куртку и выскочила на лестницу. Времени не оставалось даже на то, чтобы дождаться лифта, и Алёна понеслась вниз бегом. На улице она тормознула машину. Водитель – седой, с мужественным профилем кавказец, узнав, куда едет девушка, взглянул на неё с уважением, так ей показалось. За время пути он несколько раз прикусывал сигарету и уже готовился её зажечь, но, покосившись на Алёну, прятал курево обратно в пачку.

Алёна доехала до театра за двадцать минут – успела!..

Антон, с тремя кремовыми розами, ждал её в фойе.

– Привет! Извини, что так внезапно тебя дёрнул, – заговорил он, взяв Алёну под руку. – Идём в гардероб… Хотел в выходной позвать. Но предложили два билета, я их тут же схватил. Помнишь Машу из лодки? Моя двоюродная сестра, учится в Консерватории. Она предложила.

– Спасибо ей, – ответила Алёна. – Я очень рада, что ты меня позвал, сама бы неизвестно когда выбралась.

Ей вновь, как и при первом звонке Антона, казалось, что она видела его вчера. Хотя он был не в джинсах и свитере, а в тёмно-сером, почти чёрном костюме без галстука; расстёгнутый ворот голубой рубашки открывал длинную шею с чуть выступающим кадыком. «Никак не больше двадцати трёх на вид, – подумала Алёна, – ну, максимум, двадцать пять…»

– Как прошёл день рождения? – спросила она. Антон пожал плечами:

– Нормально, скромно. Это детям интересны пышные торжества, а я уже не в том возрасте. Пришли несколько друзей, выпили, закусили, анекдоты рассказали, вспомнили школу… А ты была здесь раньше?

– Нет, только в Малом Оперном. С мамой, в прошлом году и позапрошлом.

– Нам сюда, в партер. – Антон тронул её за плечо, поворачивая к двери, и протянул билеты пожилой контролёрше. Алёна решила, что обязательно сводит сюда маму, как только она приедет в Питер, а пока надо всё запомнить и подробно рассказать в письме. И перед тем как войти в зал, Алёна оглянулась и ненадолго забыла про Антона, который, стоя рядом, терпеливо дожидался возможности пропустить её вперёд.

Глава третья

Утро на Ладоге

1

Окраина леса редеет к Ладоге. Сосны расступаются, уходят за спину, брусничный ковёр сменяется мхом, голубикой, сиреневым вереском. Следом – обрывистый спуск и песчаная полоса, двадцать прыжков от леса к озеру, а обратно, в горку, будет побольше.

Пляж, отделяющий лес от воды, вразброс усеян валунами: стопудовая гиря, лежащий на боку слон, голова из «Руслана и Людмилы»… Все они гладко обкатаны, блестят слюдяными искрами, и кажется, что гуляют по берегу, из лета в лето переползая на новое место. На самом деле, это озеро дышит, линия воды меняется каждый год. Некоторым камням повезло: могут и искупаться, и погреться.

В этом году Ладога заметно поднялась. На пляж мерно накатывают сверкающие волны, со стороны леса над ним нависает мохнатый, зелёный, с сединой и чернью обрыв – человеческий рост, полтора, не выше. Он порос низенькими кустами ерника, обсыпан жёлтыми иголками и, как ступенями, прорезан твёрдыми сосновыми корнями. Над обрывом толпятся молодые пушистые сосны, высоко над ними качают кронами редкие большие деревья – родители, старшие братья. Между ними есть ровные, удобные для стоянки поляны.

Бухта, месяцем вогнутая от мыса до мыса, может показаться дикой – не сразу и найдёшь островки палаток, разбросанные над обрывом. Туристы ездят сюда уже десять лет, но даже не вытоптали мох, лишь проложили в нём тропинки. Сама природа поверила в их дружбу и, наверное, каждое лето радуется знакомым лицам. Маслята и волнушки выглядывают из-под опавшей хвои возле палаток – протяни руку да собирай, густой черничник подступает к кострам, сам дарит ягоды. Размытый утренним туманом, берег тих, незаметен, зато как обостряется взгляд, вырвавшись к горизонту, какой светлый раскрывается день! А вечер, полный дыма костров, незаметно перетекает в ночь, а там и утро близится – лёгкое, туманное.

Шелест волн почти не слышен в тихий день, но каждый звук на берегу – это немного шелест волн. Шторм оглушает рёвом, свистом, и где-то недалеко трещит сломанное дерево. Никто не ставит палатки возле дряхлых сосен… Шторм – это Ладога играет. Не советую мериться силами. Палатки на берегу собраны в несколько лагерей. Центральный разбит недалеко от перекрёстка узких дорог: одна из них ведёт через лес к шоссе, а другая – вдоль берега, повторяя его изгиб. Это лагерь Наташи Синицыной. Если встать лицом к Ладоге, то слева от него, метрах в сорока, окажется более крупная стоянка, а справа, на том же расстоянии, – маленькая, всего в две палатки. И там, и там обитают старожилы.

Правый угол бухты занят палаточным городком. Там проводит летние сборы секция рукопашного боя: два тренера, женщина-повар, и двадцать вечно голодных подростков. Все они здесь впервые.

Сердце каждого лагеря – конечно, очаг: костровище в кольце из валунов, брёвна для сидения вокруг, и плотный тент – сверху, для защиты от дождей, которые часто здесь хозяйничают. По утрам над очагами вьётся смолистый дым и булькают котлы, разливая в воздухе призывный запах гречневой, рисовой, пшеничной каши с тушёнкой. Вокруг нетерпеливо постукивают ложками голодные лесовики. Пора завтракать… но дежурный по костру, помешав своё варево, вновь опускает крышку на котёл, уже сдвинутый с огня. «Ещё не готово, – говорит он, хитро глядя на ожидающих. – Пусть немного постоит…»

2

Среднего роста, крепко сбитая круглолицая девушка танцевала самбу на поляне, укрытой от посторонних глаз молодым сосняком. Щёки девушки горели, подол её широкой майки был узлом завязан на талии, в сторону отброшены вьетнамки и кепка. Девушка без конца повторяла несколько базовых движений и шёпотом считала ритм:

«И – раз, и – а – два! И – раз, и – а – два!..».

Она с детства занималась бальными танцами. Ни одного дня, сколько помнила себя, не обходилась без тренировки, давно потеряла счёт соревнованиям и победам. Весной получила «А» класс – это то же самое, что первый спортивный разряд. Достигнув этой высоты, надо либо прощаться с танцами, собирать парашют и прыгать в обыкновенную жизнь, либо идти, не оглядываясь, дальше по дороге азарта, честолюбия, пахоты, а иногда – разочарований и жестоких обид. Весной девушка подумала, взвесила все за и против и выбрала второй путь.

Её движения ускорялись, взгляд становился всё более сосредоточенным. За годы занятий она научилась видеть себя как бы со стороны и профессионально оценивать каждый шаг. «Колени работают хорошо, – отметила она, – пора включать бёдра…»

– Вика! – донёсся от Наташиного костра голос хозяйки. Девушка на мгновение замерла, оценила интонацию зова и решила не откликаться.

– Виктория!! – взревела Наташа. Вот даёт, откуда у неё такая солдатская труба? Кажется, весь лес говорит Наташиным голосом…

– Ну что? – отозвалась Вика.

– Жрать иди, вот что!

– Наташ, я сейчас не хочу!

Вика говорила правду. Утром, пока все спали, она собрала два литровых ведёрка черники: одно оставила у костра, а другое аккуратно, стараясь не уронить под майку ни ягоды, высыпала себе в рот, съела, чуть посолив, горбушку и запила чаем, оставшимся с вечера.

– Ну, ты прямо как животное! – проворчала в ответ Наташа. – Хочу – ем!.. Не хочу – не ем!..

– Котёл всё равно мыть тебе! – это добавила мама.

– Да знаю! – ответила Вика, вновь принимаясь танцевать. Посуду у Наташи всегда мыли дети. Главный Котёл – полусфера из толстого алюминия, чёрная от вековой копоти снаружи и тускло блестящая внутри – с первого дня был поручен Виктории.

Рабочее настроение вмиг пропало. Если честно, мама и сама могла бы вымыть этот котёл. Она старше на семнадцать с половиной лет. Когда ей удобно, сразу большая. А иногда скажет: «Мы с дочкой одно поколение», – и попробуй не поверь. Ах, Леночка, неужели у тебя такая дочь? – раз за разом удивляются знакомые, даже те, кто прекрасно это знает. «Леночка» выглядит моложе своих небольших лет, она тонкая, с очень нежным лицом, и Вике уже два года назад были малы мамины туфли. Вика похожа на неё, такого же роста, но покрупнее, погрубее и, как почти все, кто с детства занимается бальными танцами, рано повзрослела. Ей никто не может дать четырнадцати. Да она ещё расцветёт: это говорят и Алина Александровна, тренер в танцевальном клубе, и Оля со Светой здесь, на берегу.

Викина мама и Наташа Синицына дружат чуть ли не с первого класса. Наташа давно ездит в эту бухту, а этим летом позвала с собой подругу. Вдвоём они установили в лагере матриархат и командуют всеми, кто подвернётся под руку. Папа Виктории, Володя, не против: он носит воду, пилит дрова, не прикасается к продуктам и втихомолку посмеивается. Виталик Синицын, Наташин муж, много работает и приезжает из города только на выходные – отдыхать.

Вике хотелось двигаться и общаться, но общаться не просто так, а по-солнечному – с громким смехом, брызгами и беготнёй по пляжу. Большую часть недели Виктория просидела под тентом у Наташиного костра. По тенту стучали тяжёлые капли, на огонёк заходили многие жители бухты и разговоры вели дождливые: кто когда и с кем поругался, кто на кого обиделся, кто и где слишком много выпил. Вика сама поддерживала эти беседы, вспоминала школьные ссоры и глупые слова одноклассников. Или как её весной засудили на конкурсе в Москве – не пустили в финал, вообще придурки, непонятно, каким местом смотрят… Но сейчас, первым за долгое время ясным утром, всё это казалось ей такой ерундой!

Пойти налево, к лагерю туристов?… Нет, она не пойдёт туда по доброй воле. Даже не потому, что там насмешливые ребята и все намного старше: у Вики острый язык, она может ответить на любую шутку. Но они в понедельник идут на Вуоксу и в ожидании похода целыми днями испытывают байдарки и катамаран. Вика тоже каталась на катамаране. Налегая на весло, в пробковом жилете и шлеме, в облаке брызг она пролетела над волнами и поняла, что ещё одна такая прогулка – и все мысли будут о походе. Можно было бы отпроситься у родителей, но в августе ждёт спортивный лагерь, а разделиться пополам и быть разом в лагере и на Вуоксе – нельзя. Чтобы лишний раз об этом не жалеть, надо держаться от туристов подальше. Пойти направо, к лагерю рукопашных бойцов?… Это можно, но чуть погодя. Ребята занимаются физической подготовкой, отвлекать их ни к чему. Потом, когда начнут бороться, она с удовольствием посмотрит. Есть там один, всегда побеждает. Он потрясающе двигается, такой пластичный, быстрый; его легко вообразить на паркете, в костюме, пусть только волосы отрастут… Интересно, как он относится к танцам? Если умный, вряд ли презирает.

3

Вика переоделась в купальник и спрыгнула на пляж. Как она и думала, бойцы тренировались возле дальнего правого мыса – южного окончания бухты. Они приседали, прыгали на песке, махали руками, бросали в озеро мелкие разноцветные камни. Руководил занятием двадцатилетний тренер Миша. По воде вместе с разноголосым чвоканьем камней далеко разносились его энергичные команды.

– Пифагор, что за халява?! – долетело до Виктории. – Уже крутой?! Десять отжиманий на кулаках – пошёл!

Пифагор – это и есть тот, который всех побеждает. Вот, куда надо пойти! – решила Вика. Напротив неё, рядом с лежащим наполовину в озере, наполовину на суше валуном-моржом, стирали бельё Ольга и Светлана, хозяйки маленького двухпалаточного лагеря. Одежды на них было ещё меньше, чем на Вике, – только нижние детали купальников: у Светы белого, у Оли – изумрудного, под цвет глаз. Вика представила её глаза: распахнутые, бесстрашные, и правый то слегка косит, то вдруг перестаёт. Тот, кто хорошо знает Олю, наверное, может по глазам понимать её мысли.

Что поражало Вику в подругах – так это их удивительно чистые ноги. Ходят босиком… поначалу она даже приглядывалась, касаются ли они вообще земли? Ещё как касаются, могут и споткнуться о корень. Могут наступить на сосновую шишку, захватить её длинными пальцами и, чуть подавшись вперёд, метнуть через голову сильно и точно, как рукой. И подошвы розовые, и на продолговатых ободках ногтей – ни пылинки. На третий ладожский день Вика взяла самую жёсткую щётку и отскоблилась до такого же состояния, но через полчаса вновь: там след раздавленной ягоды, тут что-то серое, да ещё измазалась углём у костра… Бесполезное занятие.

В остальном подруги были очень разными. Оля ездила в эту бухту так давно, что превратилась для её обитателей в «тётю Олю», хоть ей было немногим за двадцать. Быстрая, стриженная под мальчика, с прямым носом, густыми, но тонкими светло-русыми бровями и ямочкой на подбородке, она со всеми дружила, всем улыбалась и держалась подчёркнуто независимо. Любила мужскую работу, как будто в детстве, вместо прялки и куклы, положенным девочке, ей в колыбель по ошибке спрятали нож и стрелу. Или не ей, кому-то из далёких предков…

А Света гостила на озере впервые. Она сразу напомнила Вике девушку с одной старинной картины. «Ты тоже заметила? – сказала мама. – Я сразу поняла: Маша Лопухина, портрет Боровиковского. В учебнике есть, забыла?»

«Точно! – ответила Вика, – только более худенькая». Мама, кивнув, добавила: «Слишком красива, нереально, не для счастья в этом мире». Вика не спорила, но запомнила эти слова. «Кстати, – подумала она, – хорошо бы ей заняться танцами. Она бы здорово смотрелась на паркете».

Виктория, по многолетней привычке, мысленно переносила всех, кто ей нравился, на паркет. А куда ещё? Там настоящая жизнь.

Намыливая в ведре рубашку, Светлана сидела вполоборота к озеру, чтобы видеть сына – четырёхлетнего Никиту, который строил у воды город, опрокидывая ведёрко с песком. Здания в один этаж удавались на славу, но крепостные башни и стены никак не выходили. Малыш очень забавно сердился, рубил их лопаткой и начинал всё заново… совсем как Вика, когда у неё что-то не получалось на танцевальных тренировках.

«Вот и хорошо, – сказала себе Виктория, – помогу мелкому». Но едва она сделала шаг, её опередил невесть откуда взявшийся Денис, Наташин воспитанник. Детей у Наташи пока не было, но знакомые каждое лето присылали к ней на берег кого-нибудь из своих чад – для жизненной школы. Две-три недели на воздухе, когда надо топить костёр, мыть посуду, есть по распорядку и что дают, а на капризы никто не обращает внимания – круче воспитательного метода никто не придумал, честное слово. Да и сил на капризы не остаётся, и ребёнок вдруг понимает, что без них лучше. Знала Вика мальчика, сына маминой подруги, любителя бросать тарелки и с рёвом кататься по полу, давя макароны в луже супа. Два лета ездил к Наташе, и теперь другой человек.

Денису было двенадцать, и он проходил школу иного рода. Самый негодный возраст: уже тянет к девушкам, здоровья полно, а стеснения никакого.

Денис подскочил к Никите и схватил его второе, бесполезное ведёрко.

– Уйди! – закапризничал Никита. – Не надо! дай сюда!

– Зачем тебе два? – спросил Денис. – Я помогу, вместе построим. Давай…

– Сам буду! Уйди! – упрямился малыш.

– Никита! – строго сказала мама. – Что это за фокусы? Ты, что ли, хозяин берега? Хотят помочь – так сказал бы спасибо.

Никита взглянул на неё исподлобья и замолчал. Повисла очень неловкая пауза. Денис боялся Вики, прогнать его было бы пустяком, – но ведь скоро она перерастёт эти методы. Интересно узнать, как поведут себя взрослые и умные…

– Дэн, будь другом, – впервые подала голос Оля. Кстати, голоса у них со Светой были похожи: не видя, кто говорит, можно перепутать. – Сбегай к нашему костру, возьми, пожалуйста, крем от солнца. Он под сосной. Мешок с посудой висит, а под ним крем. Мы будем ждать.

– Ага, сейчас! – и Денис рванулся к обрыву, взметнув фонтаны песка.

– Это мой крем! – произнесла Светлана с интонацией актёра, заявляющего права на бифштекс.

– Знаю, – лениво отозвалась Оля, – тебя и намажем.

Намажем маму, Никита?

– Да! – звонко сказал малыш.

– Ну, конечно, – проворчала Света. – Тебя-то чего мазать, негритянку.

Оля бронзовела с каждой проведённой на Ладоге минутой. Даже за дождливую неделю Олина кожа стала темнее белокурых от природы волос.

– Да… Меня надо просто отмыть, – согласилась она.

– Темнокожая киска, – глядя на горизонт, сказала Светлана.

– Что? Не поняла: какая киска?

– Ты – темнокожая киска. Чего тут непонятного может… Уи-и!

В грудь Светлане полетела пригоршня воды. Света с визгом вскочила, отпрыгнула в сторону. Оля тоже поднялась и, обернувшись к ней спиной, выразительно поскребла ногой по песку, отряхнула… Виктория согнулась пополам от смеха.

На пляж, потягиваясь и зевая, спустился Виталий, Наташин муж. Вике он казался смешным – похожим на стриженого ёжиком Паганини. Он приехал, когда Виктория уже спала; утром она видела возле синего папиного «Гольфа» тёмно-зелёную девятку с наклейками на заднем стекле.

– Девчонки! – воскликнул Синицын и поднял над головой тёмную торпеду пива. Оля отказалась, собрала с валуна выполосканные вещи и унесла к палатке. Света сделала маленький глоток и сморщила нос.

– Вот это дело, – сказал Виталий. – Идите искупайтесь. Я ночью купался. Такая вода, никаких курортов не надо.

– Разрешаешь? – спросила Светлана. – А Никита?

– Не волнуйся, присмотрю.

– Ну, тогда… Вика, идём со мной? Я одна плавать не умею.

– Если хочешь, научу.

– Только осторожно, запасной меня у Никиты нет.

Увлечённая на глубину, Света старательно гребла по-собачьи, взбивая ногами бурунчики. Вика поддерживала её на плаву, время от времени убирала руки и вновь подхватывала, стараясь не попасть ладонью на обнажённую грудь. Несколько раз задела, но это не считается, случайные издержки обучения. Света вряд ли даже заметила…

– Ну вот, уже умеешь, – сказала Вика. – Сколько? десять метров точно проплыла. Сама.

– Хватит… больше не могу. Держи!

– Да вставай на дно. Тут мне по шею, а тебе ещё меньше.

– У тебя надёжные руки. А я всё же не водный человек, – сказала Света, выпрыгивая над водой, чтобы отдышаться. – Тренер в бассейне учил, Оля учила, ты… А в итоге – десять метров.

– Сегодня десять, завтра двадцать. Я тоже когда-то не умела, а теперь смотри. – Вика набрала в лёгкие воздуха, зажмурилась, подтянула колени к подбородку и принялась кувыркаться, загребая воду растопыренными в стороны руками. Раз, два, три… десять… четырнадцать.

– И это не предел, – сказала она, отфыркиваясь.

– Молодец. Над водой голова – попа, голова – попа…

Я со счёту сбилась.

– Ещё поплаваем?

– Подожди минуту, ладно? Смотри, чем они там занимаются?…

Никита оживлённо разговаривал с Виталием, сидящим на песке, затем вдруг отбросил ведро с лопаткой и вслед за Синицыным захлопал себя по животу.

– Учат какой-то танец, – предположила Светлана. – Вика, ты профи. Как он называется?

– Танец голодных барабанщиков. Слушай, мне показалось, или Оля на самом деле какая-то хмурая сегодня?

Света пожала плечами:

– Может быть. Ничего страшного, пройдёт. Бывают разные дни, ты ведь знаешь… Ну давай, держи меня. Плывём к берегу, малого пора кормить.

Едва они вышли из воды, Никита подбежал к маме и выпалил: «Барабанщик сдох, он объелся блох!»

– Угадала! – сказала Светлана, обернувшись к Вике, и обе рассмеялись.

– А покажи, что это был за барабанщик, – попросил Виталий. – Как он играл, пока не сдох?

И Никита азартно захлопал себя по животу.

– Спасибо, добрый человек! – сказала Света. – Научил. Теперь этот барабанщик будет членом семьи, вместо дядьки злого. И спать без него не ляжем, и на горшок не пойдём…

– А дядька злой – это кто? – спросила Вика.

– Мы так называем «Звёздные войны», – улыбнулась Света. – Никита, если твой барабан выдерживает такую музыку, значит, ты хочешь есть. Я права?

– Да! – звонко сказал Никита.

– Тогда догоняй!

И Света побежала наверх, легко выдёргивая ноги из песка. Вика упала на живот; держа руками волосы, несколько раз перекатилась по песку, пока он не облепил её всю. На солнце он быстро осыпался, и через пару минут Виктория была сухой, тёплой и довольной. Она лежала, глядя на рыбацкий траулер, едва заметную точку у края Земли.

– Верещаге-е-ен! – закричал Виталий. – Уходи с баркаса!!

Он с разбегу бросился в воду, поднятая им волна разрушила остатки Никитиных трудов. Вика опустила голову на руки, затихла…

– А где они? – раздался над ней голос Дениса.

– Ушли, закатай губу. Тебя только за смертью посылать.

– Что я, виноват? Меня Наташка припахала. Заставила мыть твой котёл, между прочим!

– Мне неинтересно – веришь, нет?

– Тебе оставили каши. Дай, намажу кремом. Зря, что ли, ходил?

– Иди отсюда!..

4

Позавтракали вроде и давно, обедать было рано. Как всегда в это время, народ собрался у Наташиного костра, начались разговоры за чисткой картошки, рыбы и пока немногих найденных грибов. Привычно заплакала семилетняя Надя – сестра Дениса, – а сам он куда-то пропал. На вопрос Виктории: «Что с тобой?» – Надя ответила:

«Я скучаю по маме».

«Не понимаешь, что ли? совсем глупая?» – прочитала Вика в Надиных глазах. Как и вчера, и позавчера, Виктория усадила девчушку на качели, привязанные Лёней Часовым к суку высоченной сосны. Толкнула раз, другой… Надя сперва хныкала, что у неё кружится голова, но вскоре вошла в азарт и со смехом взлетала на высоту второго этажа.

Ольга приготовила свой знаменитый на побережье, полезный для мужчин напиток. Чтобы его получить, нужна всего одна трава – кипрей узколистный, он же иван-чай. Длинные, тёмные листья кипрея можно собирать всё лето; их скатывают в небольшие плотные колбаски – так, чтобы склеились от сока, – затем их надо день подержать в тени, нарезать и высушить. Секрета из своего умения Оля не делала, но её чай всегда был самым густым и душистым в бухте: другим то ли не хватало терпения в работе, то ли они не знали заклинание, которое надо бормотать, скатывая листья.

– Оленька, прошу, – Виталий Синицын протянул ей гитару, и Оля, склонив голову к плечу, проверила чистоту октав. Но, вопреки обыкновению, первый взятый ею аккорд оказался минорным. Ольга, знавшая наизусть Умку и Янку, «Ночных снайперов» и «Белую гвардию», битлов, Доменико Модуньо и даже немного Лаэртского, задумчиво теребила струны и напевала в ритме меланхоличной босановы:

Помнишь, я была тогда с тобою, и горел закат?

Помнишь, словно парус, над землёю шелестел наш сад?

Помнишь, посадили мы с тобой рябину в том саду?

Теперь, как прежде, я тебя здесь жду.

И снова надо мной кружит, кружит листва,

И снова жёлтый дождь унёс твои слова.

А я хочу войти в тот давний день и сад,

И там найти твой взгляд…[3]

– Что-то новенькое. Это Йовин или Тэм? – присев рядом, спросила беременная Женя Часова, маленькая, как птичка, в круглых толстых очках.

– А с платформы говорят… – ответила Оля. – Не, до них ещё время дойдёт, это советская эстрада. Я слышала по «Маяку» в раннем детстве, запомнила мелодию, некоторые слова. Весной нашла в музыкальной библиотеке и выучила.

– Мне очень нравится. И ему, надеюсь, тоже. – Женя погладила себя по животу. – Родится с хорошим вкусом.

– Точно знаешь, что ему? Вдруг ей?

– Ай, неважно, – Женя махнула рукой. – Кто родится, тот и сгодится.

В это мгновение с каким-то жалобным выстрелом лопнула третья струна, и конец захлестнулся вокруг Олиного запястья.

– Больно?

– Да ерунда, – ответила Оля. – Переживу.

– Вон Светка идёт. Она тебя пожалеет, и будешь как новенькая.

Виталий забрал гитару в ремонт и очень скоро вернул с новой струной, такой чужой своим серебряным блеском среди потёртой латуни соседей. К костру подошла Светлана в голубой, вылинявшей от стирок майке «Юты Джаз» и серых шортах, которые в своей прошлой, городской жизни были брюками. Рядом вприпрыжку бежал Никита в длинных, почти до колен, тёмно-синих трусах.

– Привет, кого не видела! – сказала Света. Никита повторил: «Привет» и тут же поправился: «Здравствуйте».

– Ну, здорово! – отозвалась Наташа. – Никитос! Есть хочешь?

– Не-а! – звонко ответил Никита.

– Молодец, правильная мама. За всё время ни разу не видела твоего парня голодным… А пряник? – вновь спросила она Никиту, который, услышав это слово, взглянул на маму.

– Бери, если предлагают. Я разрешаю.

– Спасибо! – не забыл сказать Никита и получил впридачу к прянику мандарин.

– И вы тоже держите, – Наташа протянула по мандарину Ольге и Светлане.

– Спасибо. – Оля вмиг очистила свой, съела, бросила шкурку в огонь, подержала испачканную руку на весу и, не отыскав более подходящего предмета, вытерла о собственную пятку.

– Классно, я тоже так буду делать, – сказала Виктория.

– Оранжевые ноги бежали по дороге… – пропела Лена, её мама.

– И ехало за ними колесо, – закончил папа Володя, обросший за две недели окладистой каштановой бородкой и похожий на папу дяди Фёдора из Простоквашина, только без трубки.

– Сам ты колесо! – возмутилась Женя Часова. – Оленька, вытяни ноги. И где ты видел колесо? Посмотри, какое чудо.

– Да ладно. Колесо у нас – это фигура речи, – сказала Оля и несколько раз, в ритме быстрого подмигивания, напрягла загорелые икры.

– Супер, я тоже такие хочу. – Вика, взглядом спросив разрешения, потрогала самое выпуклое место. – Ух ты, вообще как камень!

– Да у тебя всё и так великолепно.

– Дожили, – покачал лысеющей головой Лёня, – девушки хотят стать как камень…

– Правильно-правильно, – перебила его Женя. – Мягкими надо быть в других местах. В каких, я тебе, Вика, не скажу, ты уж извини. Подрастёшь, сама догадаешься.

– Да я уже всё знаю давно, – смеясь, отвечала Вика.

– Оль, а теперь нашу, золотые сундуки, – попросила Света. – Не забыла?

– Нет, я что угодно забуду, только не её.

Оля запела про сундуки, сначала тихо, как бы пробуя берег на звук, но потом глубже вдохнула, прикрыла глаза, и уже к концу вокализа-вступления эхо её голоса звенело и перекатывалось в лесу.

В море ветер, в море буря,

В море воют ураганы…

Никита, в отличие от мальчика из мультфильма, был очень даже не против стать королём: он поворачивался на бревне, не смущаясь взглядов, поправлял воображаемую корону, подкручивал усы, а когда песня стихла, поклонился со сдержанным достоинством.

– А теперь цыганочку, – заказал Лёня Часов.

– Вот её забыла.

– Ничего, Андрон приедет, напомнит. Вместе споёте. Я ему звонил, перед тем как ехать, он вроде сегодня хотел.

– Может быть…

Светлана подтолкнула Ольгу плечом:

– Что за цыганочка? С выходом?

– Не, – Оля покачала головой. – Совсем другая. Да ты слышала на дне рождения своём. Вот эта, – и она почти шёпотом пропела:

Tell me all about him, Zingara,

I'm no good without him, Zingara.

I'm not really living,

Till my heart I'm giving…

И резко заглушила струны.

– Нет, не то настроение. Не приедет, есть у меня чувство.

– Кто? Тот парень, о котором ты ничего не рассказываешь?…

– Да. Он меня этой песне и научил, на мою же голову. Мне кажется, не сегодня, так и вообще его больше не увижу.

Света незаметно пожала её руку:

– Не переживай. Всё будет хорошо, точно говорю.

Глава четвёртая

Улетели

1

Пригородный автобус, болезненно кряхтя и припадая на бок, затормозил у путевого столба. Андрей спрыгнул на землю и один за другим принял три громадных рюкзака. За рюкзаками последовали вёдра, за вёдрами – гитара в чёрном чехле, за гитарой – моргнувшая от пыльного ветра Алёна. Андрей протянул ей руку, но вдруг передумал, вынул Алёну из автобусного брюха и закружил по обочине, поросшей одуванчиками, крапивой, кипреем, малиной, лопухом и огромным, как лопух, подорожником.

Через дорогу на опушке стоял низкий, косой дом, построенный наполовину из камня, наполовину из брёвен. Дырявая дощатая крыша, в окнах ни одного стекла, и рядом – такой же сарай, который давно бы упал, не привались он боком к могучей вековой берёзе. Неподалёку – котлован под фундамент нового строения, накрытые плёнкой поддоны с кирпичом; и весь участок обнесён сетчатым забором.

– Цивилизация, блин, – произнёс Георгий, глядя на стройку. – Лет через пять выгонят нас из бухты. Лес вырубят, понастроят коттеджей…

– Ничего, ты отсудишь, – отозвался Алексей.

– Да не будет никто вырубать, как можно, – сказал Андрей, и деревья отозвались эхом. – А если кто начнёт, мы ему голову отвернём, а ты защитишь.

Алёна глядела вслед ушедшему автобусу. Над асфальтовой дорогой клубилась пыль и звучало, медленно затихая, эхо мотора. Шоссе одновременно взбиралось на холм, поворачивало влево и чуть наклонялось, прежде чем скрыться за густым хвойным мысом. Интересно, дальше оно выпрямится или наоборот, закрутится петлёй? И автобус покажется из-за спины в каком-то неавтобусном и даже неземном обличье?… Но за спиной раздалось мычание, звон колокольчика, и Алёна, обернувшись, увидела пятнистых коров, неторопливо идущих без пастуха по затенённой обочине.

– Зачем нам ковбой? – проследив за её взглядом, сказал Алексей. – Ковбой нам не нужен.

– Ты не устала? – спросил Андрей.

– Устала сидеть в вагоне. Прошла бы с удовольствием километров сто.

– Сто не сто, но два километра обещаю.

– Ну что, погнали наши городских? – сказал Георгий. – То наши спереди, то городские сзади…

– Что? – Алёна обернулась к нему и вдруг расхохоталась: – Ой, надо же!.. Дошло. Наши спереди… Ха-ха-ха!.. Городские сзади!..

– Ты что, впервые услышала? – удивился Андрей.

– Но ты же не говорил такого.

– Я думал, ты знаешь.

– Теперь знаю, – сказала Алёна с ударением на первом слове. – Погнали городских!

Они подняли на плечи рюкзаки, взяли в руки мелкую поклажу, перешли дорогу и по узкой просеке двинулись в лес, встретивший их свежим, терпким запахом хвои и черники. Светлые берёзы шелестели над головой, земля впитала недавние дожди и была влажной, но без луж. Братья Шумиловы отмеряли метр за метром длинными, кривоватыми ногами. Алёна старалась идти в ногу с Алексеем, но то и дело сбивалась: в среднем пять её шагов приходилось на четыре Лёшиных.

Зелёный рюкзак Андрея шагал впереди, покачиваясь на ухабах и насвистывая: «Эх, Ладога, родная Ладога, метели, штормы, грозная волна…»

– Удивительное чувство, знаешь, – сказал Алексей. – Как будто весь год съёжился в памяти до одного дня. Вот, кажется, позавчера уехали в магазин, а сегодня вернулись. И ничего в лесу не изменилось. Смотри: вон за той сосной точно будет гриб, и я даже знаю, что мухомор.

– Я проверю, – Алёна забежала за дерево, наклонилась и крикнула: – Не угадал! Сыроежка.

– И знаешь, что, – продолжал Алексей, когда она догнала его. – Стоп! Замри…

Он осторожно снял со щеки Алёны комара.

– Всё, можешь двигаться. О чём я хотел сказать?

– Не знаю. Смотри, можжевельник. Синие ягодки. Хочешь попробовать?

Она сорвала десяток и отсыпала половину в ладонь Алексея.

– Спасибо, – сказал он. На самом деле, это шишки, похожие на ягоды. Из них делают джин.

– Слышала. Но не пробовала. Сладкая… Андрей, нам ещё долго идти? – громко спросила Алёна.

– Меньше половины осталось, – обернувшись, ответил Андрей. – Развилку прошли, впереди ещё одна. Потом два поворота, и мы на месте. Смотри, берёзы закончились. Одни сосны пошли – значит, скоро берег.

Вскоре миновали развилку и два поворота.

– Ладога впереди, – сказал Алексей. – Видишь, синяя полоса?

– Да, а почему такая высокая? Как будто цунами идёт.

– Тоже заметила? Не знаю, какой-то обман зрения, – Алексей пожал плечами, и его рюкзак прошуршал вверх-вниз по спине. – Когда видишь Ладогу издали сквозь лес, она стоит вертикально. Горизонт выше моей головы. Подходишь – ложится. Загадка.

И, подходя к озеру, Алёна вправду видела, как оно наклоняется. Медленно, медленно… Она хотела не упустить мгновение, когда Ладога ляжет – и, конечно, прозевала: очень не вовремя попался на глаза коренастый, с жёлтой шляпкой, моховик.

– Вот и пришли, – сказал Андрей. – Смотри, как здорово! – и он кивнул на поляну, заросшую брусникой: миллион глянцевых листьев, и каждый норовит пустить в глаза солнечного зайчика. Ладога вдруг стала необъятной, но её мощь не давила, не заставляла чувствовать себя букашкой; наоборот, маленький лагерь у перекрёстка под её защитой казался надёжнее крепости.

Тишину разорвал и скомкал заливистый лай: довольно рослая, похожая на колли рыжая собака неслась наперерез гостям.

– Смотрите, это Марта, – сказал Андрей. – Да как выросла. Последний раз в октябре видел. Марта, иди сюда! Ты что, не узнаёшь, что ли? Нюх потеряла?

– Прошлой весной её школьники хотели бросить в канал, придурки, – объяснил Алексей. – Тогда ей было не больше месяца. Наташка отбила и хотела назвать Муму, но потом раздумала и назвала Марта, потому что дело было в марте.

Марта бегала вокруг них, рычала, махала хвостом, пыталась на бегу рыть землю задними лапами…

– Вся в хозяйку, – заметил Андрей.

– Какая прелесть! – восхитилась Алёна. – Иди сюда, глупая!

Марта замерла, припав грудью к бруснике. Алёна наклонила голову – Марта сделала то же самое. Алёна шагнула вперёд – Марта отпрыгнула, чуть показала зубы, позволила себя погладить, но тут же встрепенулась и стала нарезать круги с тройным усердием.

– Марта, враги! – прозвучал с берега трубный голос, и Алёна узнала его по рассказам Андрея. – Взять их!

Молодец, молодец, охраняй! Ах ты, дурища! Иди к маме, глупое создание! Я дам тебе вкусных! собачьих! пиздюлей!

Алёна прыснула в ладошку. Марта громадными прыжками полетела к костру, путники подошли следом.

– Здорово, убогие странники! – продолжала буйствовать Наташа, раскрывая объятия. Она перецеловалась со всеми, познакомила их с Володей и Леной Кирсановыми, и Андрей представил спутницу.

– Очень приятно, – вежливо повторяла Алёна. – Очень приятно. Очень приятно…

– Вика, – сказала подошедшая Виктория, протянув ладошку.

– Наша атомная дочь, – добавила Лена.

– Дочь? – изумилась Алёна. – У вас? Такая большая?

– Четырнадцать лет. Я её родила, фактически, ещё в школе.

Алёна с удивлением разглядывала наряд Виктории, её немыслимые шорты, на которых было больше заплаток, чем родной ткани. Вика, перехватив этот взгляд, послала ответный – вызывающий, колючий, заставивший Алёну внутренне поёжиться.

– Свободная поляна есть? – спросил Георгий.

– Да ваша и свободна, вон там, за тётей Олей. Она, кстати, не одна в этом году. С подругой.

– Ну и замечательно, – сказал Андрей. Алёна заметила, как при словах Наташи его лицо мгновенно омрачилось и просветлело. Или это показалось? Может быть, тень скользнула…

– Сегодня делаем баню, – продолжала Наташа. – Хорошо, что приехали, мужская сила нужна. Завтра у нас шашлык на костре. Кто хочет участвовать, делайте взносы, господа! Делайте ставки! Делайте ноги! Делайте деньги!.. Марта! да иди же ты погуляй, наконец!..

– Сколько? Давай сразу решим. – Георгий полез в карман джинсовой куртки.

– Тебе понравится наша баня, – сказал Андрей.

– Да? – Алёна пожала плечами. – Ты прямо так заранее уверен?…

И громче спросила, обернувшись в сторону будущей стоянки:

– Ну, что, дальше гоним городских?

2

Оля и Светлана загорали возле своих палаток.

– Салют! – сказали ребята, проходя мимо.

– Привет, – добавила Алёна.

– Buongiorno! – отозвалась Оля. – Это Света, прошу любить и жаловать.

Света кивнула всем сразу, глядя выше их голов.

– Вы надолго? – спросила Оля.

– Мы на пару недель, – ответил Андрей.

– А я только на выходные, – сказал Георгий. – Но потом ещё вернусь.

Компания скрылась из виду и вскоре сбросила рюкзаки на соседней поляне.

– Вот и приехал, – прошептала Оля. – Лучше бы я его вообще не знала!..

Она упёрлась в плечо Светы горячим лбом.

– Это и есть твой Андрей? – так же шёпотом спросила Света. – На котором свет клином сошёлся?

– Да, – Оля шмыгнула носом, пытаясь удержать слезы. – Это он говорил, что на пару недель.

– Я догадалась. Приехал – значит уже половина камня с плеч. Подумаем, как остальное сбросить. Знаешь, Оля, я с первого взгляда не нашла в нём ничего особенного, чтобы столько времени переживать.

– Наверное, ты права. Так ведь ни в ком нет ничего особенного. У всех два глаза, два уха, две руки. Только одни тебе нужны, а другие нет, вот и всё. А почему… кто же его поймёт?

– Ты.

– Уже поздно. А тогда мне только исполнилось двадцать, ещё училась в институте. Много ли надо молодой дурочке, чтобы влюбиться? Это всё мой идиотский характер. Другая бы сто раз забыла, а я не могу. И не смогу. Ты видела его подругу?

– Почему ты решила, что именно его? Может, и не его.

– Я, конечно, дурная, но не настолько.

– Даже, если и так, подумаешь? Она тебе не ровня, обычная куколка.

– Нет, Света, не куколка. Яркая и интересная личность.

– Ты слушай меня. Я человек нейтральный.

– Спасибо тебе, – улыбнулась Оля. – Без шуток спасибо, все бы были такими нейтральными. Однако ты неправа. Он не мог выбрать обычную куколку.

– Может, и так. Но с чего ты взяла, что это он выбрал?

– А кто? – Оля вскинула недоумённый взгляд. Света пожала плечами:

– Ну… например, обстоятельства сложились.

– Слабо в это верится.

– Не понимаю, почему ты до сих пор ему ничего не сказала?

– Не могу навязываться. Он не видит во мне того, что я вижу в нём, а первое слово всё-таки должно быть его. Тупик.

– Тупик? Для тебя? Этого не может быть.

– Может. Я знаю, на что способна, – сказала Ольга, отодвигаясь и не сводя с собеседницы взгляда. – Легко сделать так, чтобы парень за тобой бегал. Но с ним… если это и выйдет, то вряд ли надолго. И вообще, я с ним так не хочу. Хочу по-настоящему. А других не надо.

– А как же у тебя был Вася?

– Почему был? Он есть, мы друзья.

– В городе его встречаешь? В смысле, Андрея.

– Иногда видимся на концертах, вкусы похожие. Здороваемся очень мило.

– Как вы познакомились?

– Я была тут с сестрой. Она отдыхала, я как менее ценный член общества занималась хозяйством.

– Как и со мной?

– Нет, что ты. Ты стараешься, а она не хотела ничего делать. Да я не обижалась, она и правда не для этого создана… Так вот, Андрея я впервые увидела утром, когда несла к палатке два ведра воды. Он приехал за компанию с Юрой, они очень давно знакомы. Наташка уже была здесь, все другие тоже. Спрыгнул с обрыва на пляж, сделав при этом сальто – представляешь картину? – а тут я с вёдрами выхожу из-за сосны. Приземлился в десяти метрах… Я чуть всё не уронила и поздоровалась по-итальянски от неожиданности. Не выругалась, как ни странно. Он смутился ужасно и предложил помочь, так и познакомились. Вечером собрались у костра, достали гитару, и я вообще попала.

– Так хорошо играл?

Оля кивнула и, чуть помедлив, продолжала:

– Ещё услышишь вечером. Я потом сама боялась играть, думала, как посмотрит: девочка, где твои куклы?… А ему понравилось. И вдвоём вышло здорово. С первого раза.

– Что вы пели?

– Всё подряд. Лирику, блатняка немного и про хоббитов… Оба всеядные.

Оля мимолетно улыбнулась воспоминанию, но тут же вновь загрустила:

– Напилась тогда, как дура. Последний раз в жизни. С тех пор ни капли, хотела быть достойной. И каждый год надеялась, что что-то произойдёт. Никому об этом не говорила, ты первая… Да какая теперь разница?… Всё, конец фильма. Завтра поеду домой.

– И бросишь нас с Никитой? Не падай духом, Оля, всё образуется.

– Не знаю. Схожу-ка искупаюсь, ладно? Ты купалась, я ещё нет.

Оля поднялась и босиком, не пугаясь камней и шишек, сбежала к воде. Вернулась она минут через двадцать, запыхавшаяся, но ни капли не повеселевшая, вытерлась махровым полотенцем, сменила купальные трусики на простые, синие в белую ромашку, вытащила из палатки коврик и улеглась на нём в тени, протянув руки вдоль тела.

– Ну, и как настроение? – спросила Света. Оля, хмыкнув что-то, пожала плечами.

– Знаешь, что? – продолжала Светлана. – У меня через неделю работа, а я разленилась. Дай потренируюсь, пока мелкий не проснулся. Ты не против?

– Спрашиваешь. Когда я была против?

– Вот и замечательно.

Света села на неё верхом и принялась сильными движениями растирать шею, плечи. Длинные пальцы пробежали по голове Оли, забрались в волосы, сжали уши, в которых не было серёжек и даже проколов для них не было. Оля закрыла глаза, глубоко вздохнула…

– Хочешь, расскажу историю? – спросила она.

– Давай, только расслабься, – Света встряхнула её за плечи. – Ты же умеешь. Говори, не зажимаясь.

– Попробую. Помнишь, у меня был Игорь, поклонник? В белой рубашке, весь такой менеджер… Мы ездили в Петергоф, помнишь? Прошлым летом.

– Ну?

– Пропал куда-то, не звонит… Да и ладно, не об этом речь. Я ему сказала месяца два назад: Игорёк, хватит страдать. Давай мы тебе найдём тётеньку, добрую и ласковую.

– А он что?

– Он вздохнул: давай, говорит, попробуем… Только где? и как? Я говорю: пригласи меня на «Ночных снайперов» – сама найдётся. Ты парень видный.

– И он пригласил?

– Да, пришли на снайперов, я убежала к сцене потанцевать, не отпугивать никого… Минут через десять оглянулась. Смотрю, у него на плечах сидит девчонка, вроде симпатичная. Ну и прекрасно, я о нём забыла. Когда вспомнила, гляжу: батюшки, уже другая. Ну, Игорь, ты даёшь! А та, первая, ходит кругами и взгляды бросает такие недобрые. Потом он спустил вторую на пол, а первая…

– Полезла драться?

– Если бы. Подошла к ней, стала обнимать, целовать, про Игоря тут же забыли… Бедняга, лучше бы он меня на шее катал, не так обидно.

– Да, это уж точно, – кивнула Света, работая всё энергичнее.

– Правда, я потяжелее буду, – сказала Оля, – лесбияночки махонькие…

И показала, какие именно, отмерив ладонью от коврика сантиметров десять, не больше.

3

Удивительно: как люди, оборудующие стоянку в лесу – да и не только стоянку в лесу, а любое жильё, – придают ему свои собственные черты. С прошлых лет на поляне осталось костровище, обведённое кольцом из валунов, и три бревна: два длинных и неровных и одно чуть короче, но такой толщины, что едва донесли втроём. Ребята так и присели с дороги – каждый на своё. Алёна посмотрела и хихикнула.

Но рассиживаться было некогда. Друзья взялись за работу и мигом установили две палатки – яркие, тугие полусферы на алюминиевых дугах; отыскали в чаще сухое дерево, распилили, раскололи. Принесли из озера чистой воды: чтобы запакостить Ладогу, человеческих сил пока не хватает, а когда хватит сил – достанет, наверное, и ума этого не делать.

Две рогатки воткнули в землю по сторонам от костра, на них положили перекладину, к ней на проволочных долларах подвесили котлы для каши и чая. Огонь горел, ветер дул, вода неспешно закипала, и это были все удобства, хотя Андрей ещё немного повозился – верёвкой и скотчем примотал к сосне умывальник из канистры с обрезанным дном и прожженным в крышке отверстием, заткнутым деревянной пробкой.

– Как тебе лесной воздух? – спросил Алёну Георгий.

– Здорово, даже голова немного кружится. Скоро привыкну.

– Здесь очень хорошо спать. Я два года назад приехал той же электричкой, тем же автобусом. Сколько времени? – он взглянул на часы, – двенадцать, да?… Минут пятьдесят мы уже здесь. Вот, считай, когда приехал. А ночью спал от силы час. Как разбил палатку, залез туда – и выбрался только следующим утром. Бодрый, голова ясная…

– Перезагрузился?

– Точно. Не зря потратил сутки.

– Я так не сумею, – сказала Алёна. – Хотя… на самом деле что-то меня рубит. Погляжу, как там внутри.

Оставив кроссовки в предбаннике, она юркнула в палатку, застегнула за собой молнию и принялась наводить уют. Первым делом нужно было надуть матрас. Андрей зимой купил необыкновенный матрас – широкий, в свёрнутом виде компактный, не пахнущий резиной, – и с тех пор несколько раз надувал его в комнате, просил Алёну посидеть, полежать, попрыгать. Было на самом деле удобно, да и ей нравилось такое умение радоваться мелочам.

Теперь она поняла, что надуть матрас не так легко. Сев на него, Алёна ощутила под собой какую-то вёрткую бездну – а голова кружилась сильнее прежнего, и перед глазами плавали цветные мошки. «Эх… никуда вы не годитесь, м-мадам уже падают листья. Не то, что эта Оленька. Она как дунет!» – и Алёна рассмеялась. Ладно, нечего о ней думать. Будь, что будет.

Алёна разделась, аккуратно сложила в уголке джинсы, майку. Розовые носки не выдержали похода: на каждой пятке по большой дыре. Выбросить. Она легла на бок, вытряхнула перед собой содержимое рюкзачка: пушистый свитер, ещё один погрубее, чтобы носить на берегу, простые и шерстяные носки, колготки с начёсом, бордовый купальник, шорты, расчёску, мыло, зубную пасту и щётку, маникюрный набор, махровое полотенце, ещё одно гладкое, бельё в отдельном пакете, вьетнамки, складной ножик… Надо же, как только всё влезло?

– К вам можно? – раздался снаружи низкий голос Андрея.

– Ну, рискни.

Молния с треском разъехалась, и Андрей до пояса влез в палатку. Он был в одних плавках, успел искупаться – на короткие волосы то здесь, то там были наколоты алмазные капли – и уже где-то оцарапал плечо.

– Туфельки взяла? – деловито поинтересовался он.

– А надо? – спросила Алёна, тут же вспыхнула и ударила по матрасу кулачком: – Хватит издеваться!

– Больше не буду. Ты есть хочешь?

– Нет, только спать. Ночью всё-таки не выспалась. Андрей потянулся губами к матрасному ниппелю.

«Лежи, лежи», – успокоил он Алёну и тремя мощными выдохами сделал ей удобно.

– Здорово как! Если бы я была наглее, попросила бы ещё раз так же…

– Да легко, – и Андрей, открыв клапан, спустил матрас до половины и надул на бис. – Тогда отдыхай, а мы пойдём делать баню. Вот тебе ещё, держи.

Он положил рядом с Алёной большой полиэтиленовый мешок, поцеловал её в плечо, забрал что-то и исчез. Она вывернула мешок наизнанку – в нём было три других: с миской, ложкой и кружкой, с бежевой ветровкой и кепкой и с синими резиновыми сапожками тридцать шестого размера.

Разбирая новые вещи, Алёна слышала голоса компаньонов. Они удалялись в сторону берега, обсуждая готовящуюся баню. Каменку надо делать заново, старая вся потрескалась, развалилась…

4

«…Вот я и дома». Алёна вытянулась, закрыла глаза… Какой же яркий день: будто и нет сомкнутых век, двух слоёв палаточной ткани, леса… А если накрыть лицо полотенцем? Да, так хорошо.

Перед глазами тут же закружились фонари, сосны, кожаные заплатки, спелые тёмно-лиловые черничины на кустах. Накатила искристая волна, унесла всё с собой, и голый берег заполнили ожившие фотографии из компьютера Андрея: лица, руки, голоса… Алёна увидела, как из земли растут палатки, – сами, будто грибы. Она идёт к зелёной, но странная помеха, вроде солнечного ветра, сбивает с курса, и вместо прямой линии получается дуга… Алёна изо всех сил напрягла воображение, сжала кулаки, повторяя в мыслях: иди прямо, прямо… Она почти победила, уже наклонилась, чтобы открыть зелёную палатку, но чей-то голос звякнул на берегу, отвлёк. И Алёна оказалась в синей. Ладно, здесь тоже неплохо. Вот она и дома… И не было ничего удивительного в этой мысли. Привыкла носить дом с собой: где остановилась – там и хорошо. Вот только настоящего дома нет, не построено ещё Стахурово. Карагандинский, в котором она выросла?… эх, в другой жизни он был настоящим.

Алёна подробнейшим образом помнила октябрьский вечер, когда впервые об этом задумалась. Тот самый вечер, когда она так спешно убегала в театр, а потом долго, долго возвращалась.

5

– …Ну, как тебе, понравился спектакль? – спросил Антон, держа наготове, как ловчую сеть, кожаную куртку Алёны.

Алёна, стоя перед зеркалом в гардеробе, наизусть завязывала шейный платок. Расправила концы, шагнула назад, вытянув руки наудачу, и попалась. Антон за плечи подтянул куртку вверх… Кажется, он что-то спросил? Понравилось?… Конечно, – и Алёна кивнула несколько раз подряд. Они вышли на Театральную площадь. Люди вокруг торопились к машинам, хлопали дверцы, заводились моторы, вспыхивали фары, окликали друг друга мужские и женские голоса, слишком грубые, земные… Гремя и разбрызгивая искры, к остановке подъехал трамвай, и несколько человек побежало ему наперерез. Алёна и Антон миновали эту кутерьму и пешком направились к Садовой улице. Заморосил дождь, спутник раскрыл над Алёной зонт, едва различимый в потёмках, и взял её под руку.

Понравился ли ей спектакль? Только теперь Алёна осознала вопрос и удивилась: до чего же он неуместен. Это слово и сотой доли её впечатлений выразить не может, оно вообще из другого измерения.

Алёна была околдована. Перед ней как будто прокатилась гербовая карета из тех, что подаются королям. Прогремели по мостовой подковы, затрубили увертюру музыканты во фраках. Ослепили золочёные спицы, разожгла любопытство матовая темнота окон. Высокий парень в тёмном костюме спрыгнул с подножки и распахнул дверь. Алёна забралась внутрь, в полумрак и прохладу, экипаж тронулся – неторопливо, быстрее, быстрее – вот они оторвались от земли, пролетели над крышами, шпилями, куполами, запутались на мгновение в облаках, но облака закружились под звуки большого вальса и разлетелись множеством фигурок в белых пачках. И каждая из них уже не зависела от воображения Алёны, парила сама по себе, подчиняясь, может быть, лишь воле самого композитора. Ждала, пока Алёна освободит для неё уголок памяти, и можно будет туда лечь – как принцессе Авроре, до первого поцелуя… А, может быть, дело было в чашке кофе с вишнёвым ликёром, выпитой в антракте.

Алёна молчала и не глядела по сторонам, доверив себя направляющей руке Антона.

– Ну, что? – спросил он, когда они вышли на Садовую улицу. – Сохраняешь впечатления?

– Ага, – кивнула Алёна, – архивирую.

– Оставь свободное место. Найдём время, ещё куда-нибудь сходим.

…А пока спектакль укладывался в голове, Алёна вспомнила разные попутные мелочи, благодаря которым можно было понять, что этот вечер она провела всё-таки на земле. Например, целый ряд позади них с Антоном был занят китайцами или корейцами: они топали, шуршали, обменивались птичьими репликами и первое время раздражали Алёну, а потом вдруг куда-то делись. Замолкли, увлечённые зрелищем – а может быть, она перестала их замечать. Когда в антракте зрители стали выходить из зала, Антон кивнул на балконы верхних ярусов, нависавшие почти над сценой:

– Мне больше нравится там сидеть, – сказал он, – сбоку. Студенческая привычка: брали входные билеты и заявлялись компанией.

– А что там хорошего?

– На оперу надо туда ходить. Во-первых, лучше слышно, стены резонируют. Во-вторых… Поёт, например, герой, весь такой пылкий: «Я вас люблю, люблю безмерно», – а у самого двойные щёки. И те, что сзади, намазаны тёмным…

– Чтобы казаться худее?

– Точно. А ты сверху всё видишь.

Антон так умело и ко времени снизил торжественность момента, что Алёна рассмеялась.

– Как шпион. Давай туда поднимемся, – сказала она. – Найдём свободные места, а в следующем антракте вернёмся.

– А следующего не будет, лучше в другой раз. Знаешь, чем ещё хорош балкон? Туда можно принести мороженое, а в партер с ним не пустят. Поэтому идём в буфет.

Они вышли в фойе, и Алёна поискала на стенах портреты балерин, чьи фамилии были напечатаны в программке.

– Я бы тоже так могла танцевать, если бы с детства занималась, – сказала она, мигом найдя фею Сирени и Аврору – девушек без макияжа, с распущенными волосами, вовсе не похожих на свои театральные образы.

– Я не сомневаюсь, – серьёзно произнёс Антон, глядя на неё. Взгляд был не раздевающий, не липкий, полный такого восхищения, что Алёне стало неловко: кажется, она даёт ему надежду на большее, чем театр. Но ведь не нарочно, правда?…

– Ты говорил про студенческие времена, – напомнила Алёна в буфете. – А где учился?

– В том же университете, что и ты. И в общаге вашей был много раз.

– На каком факультете?

– Предпринимательства и финансов.

– Ух ты, это же здорово. Я на менеджменте. И ты доволен, что здесь учился? В жизни помогает?

– Да, конечно. Ни разу не пожалел.

– Чем сейчас занимаешься?

– Так, много чем. Сейчас занят одним серьёзным проектом, но есть и другие планы. Скучать некогда…

Тут раздался первый звонок, и Алёна так и не узнала о дальнейших планах, а после забыла спросить.

6

…Оказывается, они уже подошли к метро. Антон по-прежнему держал над Алёной зонт, а дождя, вроде, и не было. Ступив на шумную даже в поздний час, полную огней и движения Сенную площадь, Алёна взглянула на спутника. Он будто ждал её пробуждения и тут же заговорил:

– Давно хотел узнать… Тебя на самом деле зовут Алёна?

– Не совсем, – улыбнулась она. – По паспорту Елена Николаевна Стахурская.

– Красиво звучит. Наверное, дворянского рода?

– Может быть. Из украинских дворян… Но так уж с детства повелось – Алёна да Алёна, а я не против. Тем более, у меня брат Иван. Получается как в сказке.

– Сестрица Алёнушка? А сколько лет брату?

– Сколько и тебе.

– Большой уже, – раздумчиво произнёс Антон и будто бы спохватился: – Впрочем, как посмотреть…

– У него давно семья, уже вторая, трое детей…

– Тогда точно большой. А Питер тебе нравится? Ты здесь уже своя?

– Не совсем, опять же, – призналась Алёна. – Он такой огромный, никак не получается соединить в одно целое. И разный очень. Я когда-то читала, что мелкие животные воспринимают человека по частям. Рука – одно существо, доброе, она кормит. Голова – другое. А связать не хватает ума. Вот так пока и у меня здесь.

– А мне кажется, небольшой город, – сказал Антон. – Многое тут знаю, хотя, конечно, и не всё. Чтобы всё узнать, целой жизни не хватит… И ты освоишься.

– Надеюсь. Знаешь, когда я сюда впервые попала, меня поразил вид на Неву от Дворцового моста. Справа Эрмитаж, за спиной площадь – и везде такой простор, будто я вижу всё это сверху… Даже голова закружилась. Смеёшься?

– Нет, что ты. Просто улыбаюсь.

– А потом мы с мамой поехали домой. К родственнице, мы у неё гостили. Я спустилась в метро и думаю: неужели это тот же самый город? Толпа кругом, тесно, поезда ревут, тётки свирепые… А я размечталась: поедем на лодке, как в Венеции, с итальянскими песнями… Теперь составляю в одно целое из таких разных кусков.

– Я ещё люблю пригороды и область, – сказал Антон. – Часто бываю там, по работе и просто так. Если хочешь, могу тебе кое-что показать.

– Когда?

– Сейчас. Осень – хорошее время. Ещё более или менее тепло, на учёбе вас пока не сильно нагружают, верно?

– Не знаю. Не с чем сравнить.

– Когда нагрузят, поймёшь без всяких сравнений. Так что давай в выходные поездим? Покажу тебе местные красоты, хотя бы некоторые.

– Давай, конечно, – сказала Алёна.

– Так я тебе позвоню… в среду, хорошо? Договоримся, куда и во сколько.

– Буду ждать.

Они спустились под землю и шли теперь мимо киосков, газетных и продуктовых, закрытых и от этого казавшихся бездомными, спящими в неположенных местах. Поравнялись со входом в метро; Антон распахнул стеклянную дверь, и тёплый воздух, вылетев навстречу, разлохматил Алёне волосы.

– У тебя проездной? – спросил Антон.

– Да. – Она открыла сумочку, чтобы достать билет, и увидела свои яблоки. – Вот, кстати, держи, пока не забыла. Это из дома.

– Спасибо, такие больше всего люблю. А мне надо купить жетон, подождёшь минутку?

Алёна кивнула и поднесла к лицу букет. В голове её снова закружились белоснежные фигурки…

В следующий раз она выплыла из воспоминаний уже наверху. Дождя точно не было, но подул сильный ветер. Обгоняя пешеходов, по тротуару прокатилась мятая картонная коробка, так похожая на птицу, суматошно хлопающую крыльями, что Алёна вздрогнула от неожиданности и огляделась.

Они шли вдоль Лиговского проспекта. Антон, держа Алёну под руку, быстро набирал на мобильном телефоне какое-то послание.

– Это по работе, – объяснил он. – Завтра дела.

Алёна, подождав, пока он уберёт телефон в карман, сказала:

– Представляешь, это будет первый букет в нашей комнате. Первый личный букет, вернее. Ребята с курса дарили, но всем сразу, не кому-то одной. Ещё Галя, наша третья соседка, принесла из универа столетник полузасохший в горшке. Мы его откормили удобрениями – вроде, ожил… Странно, я думала, у Наташи будут первые цветы. Она у нас самая общительная.

– Да, это я заметил, – кивнул Антон.

– Галя – та серьёзная, и немножко сама по себе. А Наташа со всеми подружится, всех заговорит… Когда разволнуется, начинает слова путать, – вспомнила Алёна, – иногда очень забавно выходит…

– Тоже заметил. Рассказывала тогда, в лодке, как однажды каталась на вертолёте. «Настоящий вертолёт, – говорит, – летачий». Я спрашиваю: какой? – «Ну этот, летательный!..» Я думал, сейчас скажет: летальный.

– Нет, так не скажет. У неё мама врач. Педиатр.

Алёна собрала много забавных историй из общежитского быта – хватило бы на весь оставшийся путь и ещё на пару часов. Но рассказывать побоялась: вдруг они только ей кажутся весёлыми, а для взрослых – глупости.

Вот, к примеру, Наташа любит собак. Дома, в Омске, у неё живут сенбернар и мопс, она по ним очень скучает. И редкая неделя обходится без нытья: «Девчонки, давайте заведём в комнате щенка! Это же так классно, будем его кормить, воспитывать, гулять по очереди…» «Спятила? Нас всех и выгонят тут же», – отвечают соседки. «Так мы грозного щенка заведём, кавказскую овчарку. Кто придёт выгонять – на того и напустим…» А вчера привязала на верёвочку электрический обогреватель – наследство от прошлых жилиц, – возила его за собой по комнате, гладила: «Это мой Шарик…» Развеселилась даже Галя, а об Алёне и говорить нечего, полночи не могла уснуть.

Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию книги.

Примечания