Элмайра, штат Нью-Йорк

Июнь 1889 года

В 1889 году Редьярду Киплингу двадцать три, хотя на вид ему скорее дашь сорок. 28 мая он прибывает в Сан-Франциско после двадцатидневного плавания из Японии.

Он жаден до жизни. Он становится очевидцем перестрелки в Чайнатауне, ловит пятикилограммового лосося в Орегоне, встречается с ковбоями в Монтане, приходит в ужас от Чикаго и влюбляется в свою будущую жену в Бивере, городке в северной Пенсильвании.

Он твердо намерен не уезжать из Соединенных Штатов, пока не повидает своего кумира – Марка Твена. Он отправляется вдогонку за Твеном – в Буффало, оттуда в Торонто, оттуда в Бостон – и, наконец, выслеживает его в Элмайре, где полицейский говорит ему, что видел Твена или «кого-то очень похожего», который проезжал там вчера в коляске. «Он живет вон там, в Ист-Хилле, в трех милях отсюда».

В Ист-Хилле ему говорят, что Твен гостит у шурина в городе. Он находит дом и звонит в дверь, но тут его обуревают сомнения. «Я в первый раз подумал о том, что Марк Твен может быть занят другими делами, помимо приема у себя сбежавших из Индии психов».

Его приводят в большую и темную гостиную. Там, в огромном кресле, он видит пятидесятитрехлетнего автора Тома Сойера с «гривой пепельных волос, коричневыми усами, которые прикрывали изящные, словно женские, губы, сильной квадратной ладонью, которая сжала мою, и самым тихим, самым спокойным, самым ровным в мире голосом… Я пожимал его руку. Я курил его сигару и слушал, как он говорит – этот человек, которого я полюбил на расстоянии четырнадцати тысяч миль».

Киплинг потрясен. «Это был незабываемый миг; двенадцатифунтовый лосось – ничто по сравнению с этим. Я подцепил Марка Твена, и он обращался со мною так, будто при некоторых обстоятельствах я мог быть ему ровней».

Они обсуждают проблемы авторского права, затем переходят к творчеству Твена. «Набравшись смелости и чувствуя за спиной поддержку тысяч человек, я спросил, женился ли Том Сойер на дочери судьи Тэтчер и услышим ли мы когда-нибудь о взрослом Томе Сойере».

Твен встает, набивает трубку и расхаживает по комнате в домашних туфлях.

– Я еще не решил. Я обдумывал продолжение «Тома Сойера» в двух разных вариантах. В одном я веду его к величайшим почестям и делаю конгрессменом, а в другом я его вешаю. Тогда и друзья, и враги книги могли бы сделать выбор.

Киплинг возражает: для него Том Сойер настоящий.

– Да, он настоящий. Он – это все мальчишки, которых я знал и помню; но это было бы хорошее окончание книги, потому что, если подумать, ни религия, ни воспитание, ни образование, неспособны устоять перед силой обстоятельств, движущих человеком. Допустим, мы взяли двадцать четыре года последующей жизни Тома Сойера и слегка перетасовали управляющие им обстоятельства. Исходя из логики и этой перетасовки, он станет либо негодяем, либо ангелом.

– И вы в это верите?

– Я так думаю; не это ли называют роком?

– Да, но не тасуйте его дважды и покажите результат, потому что он больше вам не принадлежит. Он наш.

Твен смеется. Они переходят к его автобиографии.

– По-моему, человеку невозможно рассказать правду о себе или не произвести на читателя впечатление правдой о своей персоне, – говорит Твен. – Как-то я проделал опыт. Я взял одного друга – человека, неизменно правдивого в любых обстоятельствах, которому и не приснится, будто он врет, – и попросил его написать автобиографию ради нашего с ним развлечения… И каким бы добропорядочным и честным человеком он ни был во всех известных мне подробностях его жизни, на бумаге он оказался совершенным вруном. Он ничего не мог с этим поделать[6].

За разговором Твен ходит взад-вперед, пуская клубы дыма, и Киплинг ловит себя на остром желании покурить его кукурузную трубку. «Я понял, почему дикари некоторых племен жаждут заполучить печень павших в бою храбрых воинов. Эта трубка придала бы мне, быть может, хоть малую долю его умения читать в человеческой душе. Но он ни разу не отложил ее в сторону так, чтобы я мог ее незаметно украсть».

Твен говорит о книгах, которые любит читать.

– Я никогда не любил беллетристики и романов. Я предпочитаю читать о всевозможных фактах. Пусть это даже факты о выращивании редиски, все равно меня это интересует. Например, только что, перед вашим приходом, я читал статью о математике. Совершенно чистой математике. Мои познания в ней заканчиваются тем, сколько будет двенадцать на двенадцать, однако статья доставила мне огромное наслаждение. Я не понял из нее ни слова; но факты, или то, что нам кажется фактами, всегда восхитительны.

Через два часа беседа подходит к концу. Великий человек, который всегда не прочь поговорить, уверяет своего последователя, что тот ему ничуть не помешал[7].

Семнадцать лет спустя Редьярд Киплинг знаменит на весь мир. Твен с ностальгией вспоминает часы, проведенные в его обществе. «Думаю, он знал больше всех остальных людей, с которыми мне доводилось встречаться, а он знал, что я знаю меньше всех людей, с которыми ему доводилось встречаться… После его ухода мистер Лэнгдон спросил, кто это был. Я сказал: «Он мне чужой, но это замечательный человек – как и я. Мы вдвоем обладаем всей мудростью мира; он знает все, что можно узнать, а я знаю остальное».

Твен, уже семидесятилетний, с энтузиазмом читает все написанное Киплингом. Он каждый день перечитывает «Кима», «и так я без усилий возвращаюсь в Индию… Я плохо знаю свои собственные книги, но знаю книги Киплинга. Для меня они никогда не поблекнут; они по-прежнему яркие, по-прежнему свежие».

Предмет поклонения сам стал поклонником.

МАРК ТВЕН в последний раз встречается с ХЕЛЕН КЕЛЛЕР

Когда коляска Хелен Келлер подъезжает к внушительным гранитным колоннам дома Марка Твена, самый почитаемый в Америке автор уже встречает ее там, хотя она не может ни слышать его, ни видеть. Ее компаньонка Энни Салливан – глаза и уши Хелен – говорит ей, что он весь в белом, его красивые седые волосы блестят в лучах предвечернего солнца, «как изморозь на серых валунах».

Твен и Келлер впервые встретились пятнадцать лет назад, когда ему было пятьдесят восемь, а ей всего четырнадцать. В возрасте полутора лет Хелен лишилась слуха и зрения из-за менингита и благодаря сильной воле нашла иной способ общения: она кладет пальцы на губы, гортань и нос человека, и так понимает, что ей говорят, или просит Энни по буквам писать слова на ее ладони.

Сильные мира сего считают Хелен чудом[8], и с Твеном ее связывает особая дружба. «В тот миг, когда я сжала его руку в своей, я поняла, что он мой друг. Он смешил меня и делал совершенно счастливой тем, что рассказывал всякие интересные истории, которые я читала по его губам… Благодаря уверенной и острой интуиции он многое понял обо мне, о том, каково быть слепой и не поспевать за быстрыми, – то, что другие понимали нескоро или не понимали вообще. Он ни разу не поставил меня в неловкое положение словами, как ужасно быть слепой или как скучна должна быть жизнь, которую проводишь в кромешном мраке».

В отличие от всех остальных, Твен никогда не относился к ней покровительственно. «Он никогда не внушал мне чувство, будто мое мнение ничего не стоит, как бывало с многими. Он сознавал, что разум не в глазах и ушах и что наши мыслительные способности не измеряются пятью органами чувств. Говоря, он никогда не забывал обо мне и относился ко мне как к полноправному человеку. Вот почему я любила его…»

Твен, со своей стороны, испытывает к ней чувство благоговения. «Она стоит в одном ряду с Цезарем, Александром, Наполеоном, Гомером, Шекспиром и прочими бессмертными фигурами. Слава ее не поблекнет и через тысячу лет». Вскоре после первой встречи Твен образовал кружок, чтобы собрать деньги на ее обучение в Рэдклифф-колледже, благодаря чему в 22 года она опубликовала автобиографию, что, в свою очередь, сделало ее почти такой же знаменитой, как сам Твен.

Однако за это время судьба успела нанести Твену несколько тяжелых ударов. Одна из его дочерей умерла от менингита[9], другая – в ванне во время эпилептического припадка, а жена Ливи – от болезни сердца. Находясь рядом с Хелен, он, как обычно, делает вид, что он все тот же весельчак, но она чувствует у него в душе глубокую печаль.

«В нем было что-то от человека, который сильно страдал. Всякий раз, как я прикасалась к его лицу, оно было печально, даже когда он рассказывал что-то смешное. Он улыбался, но не ртом, а умом – движением души, а не лица».

Но сейчас он зовет их к себе на чай с поджаренным хлебом и маслом у камина. Потом он показывает им дом. Он приводит Хелен в свою любимую бильярдную комнату и говорит, что научит ее играть не хуже его друзей Пейна, Данна и Роджерса.

– О, мистер Клеменс, чтобы играть в бильярд, нужно видеть.

– Да, но только не в тот бильярд, в который играют Пейн, Данн и Роджерс. Даже слепой не мог бы играть хуже, – шутит он.

Они поднимаются наверх, где он показывает им свою спальню.

– Попробуйте представить себе, Хелен, что открывается нашим глазам из этих окон. Мы на вершине заснеженного холма. Внизу густой ельник, другие покрытые снегом холмы и пересекающие ландшафт каменные ограды, а надо всем белое волшебство зимы. Это наслаждение, дикое, привольное место с ароматом хвои.

Он провожает женщин в их комнаты. На каминной полке карточка для воров: там указано, где найти все ценное. Недавно в дом забрались, объясняет Твен, и эта записка для того, чтобы будущие взломщики ему наверняка не докучали.

За ужином Твен словоохотлив, «его речи пахнут табаком и пересыпаны сквернословием». Он объясняет: исходя из его опыта, гости недовольны ужином, если им постоянно приходится волноваться, что говорить. Это бремя должен брать на себя хозяин дома. «Он говорил восхитительно, дерзко, блестяще», – рассказывает Хелен. Ужин подходит к концу, но он продолжает рассуждать у камина. «Такое впечатление, что он вобрал в себя всю Америку. Его речь текла и текла, словно великая река Миссисипи, по белым пескам его мыслей, не встречая препятствий. Его голос будто журчал, как река: «Зачем спешить? Вечность нетороплива, океан может подождать».

Прежде чем Хелен покидает Стормфилд, Твен серьезнеет.

– Порой, когда я сижу у огня после отъезда друзей, мне очень одиноко. Я ухожу мыслями в прошлое. Я думаю о Ливи и Сюзи, как будто бреду, спотыкаясь, по темным извилинам запутанного сна…

Прощаясь, Хелен думает, встретятся ли они еще когда-нибудь. И снова чутье не подводит ее. Твен умирает в следующем году. Через некоторое время Хелен возвращается к месту, где когда-то стоял его старый дом; он сгорел, возвышается только покореженная труба. Хелен обращает свой невидящий взгляд к пейзажу, который он когда-то ей описал, и в этот миг чувствует, будто кто-то приблизился к ней. «Я протянула руку, и мои пальцы коснулись красного цветка герани. Его листья были засыпаны пеплом, и даже крепкий стебель сломался под обломками штукатурки. Но яркий цветок улыбался мне из-под пепла. Он как бы говорил мне: «Пожалуйста, не печалься».

Она пересаживает герань в солнечный уголок своего сада. «Кажется, будто он всегда говорит мне одно и то же: «Не печалься». Но я все равно печалюсь».

ХЕЛЕН КЕЛЛЕР и… МАРТА ГРЭМ