Читать онлайн книгу «Збиг: Стратегия и политика Збигнева Бжезинского» автора Чарльз Гати

В своей книге «Храня веру: Мемуары президента» я описывал Збигнева Бжезинского как моего самого любимого собеседника (за исключением некоторых членов моей семьи) во время длительных поездок, потому что «мы могли спорить, но мне никогда не было с ним скучно». Надеюсь, авторы этой книги согласятся со мной в этом, как и в том, что Збиг обладает высочайшим интеллектом, склонностью к проницательному анализу и умением преподносить материал в провокационной манере. В бытность моим советником по национальной безопасности он постоянно излагал мне самые разнообразные свежие и непривычные идеи, иногда даже чересчур непривычные. Но именно это мне и было необходимо, поскольку в обыденных и заурядных советах, предлагаемых Государственным департаментом, недостатка не наблюдалось.

Я знал, что ожидать от Збига. Впервые мы с ним встретились в 1973 году, когда я вступил в Трёхстороннюю комиссию, – тогда он был её исполнительным директором. Это была организация из пятидесяти представителей Северной Америки, Западной Европы и Японии. Меня пригласили в неё как губернатора, признававшего приоритет растущих торговых связей. Мне также хотелось плотнее ознакомиться с международными вопросами, и я внимательно прислушивался к выступлениям на каждом заседании. На следующий год, когда я выдвинул свою кандидатуру на должность президента, Збиг написал мне и предложил свою помощь. Возможно, он и не ожидал от меня многого, поскольку национальные средства массовой информации изображали меня аутсайдером президентской гонки, но я охотно согласился на его предложение. В 1975 году он исполнял роль моего ведущего советника по внешней политике. После победы на выборах 1976 года я спросил, не хочет ли он занять должность главного советника по национальной безопасности. Он предложил мне ряд альтернатив, но я знал, что хочу видеть на этой должности именно его.

Он подобрал под своим началом блестящий кадровый состав, оказывавший неоценимую помощь как ему, так и мне. Но, конечно же, основным источником информации и основным советником оставался он сам. Первым пунктом моего ежедневного президентского совещания неизменно было его выступление. Обычно он выступал и на других совещаниях в течение дня. Когда требовались какие-то специальные сведения по тому или иному делу, он вызывал нужных людей – своих подчинённых или других сотрудников администрации. Это был настоящий руководитель, чрезвычайно умелый и эффективный.

Збиг всегда выполнял мои поручения, а иногда я просил его помочь и в делах, лежащих вне компетенции советника. Предполагалось, что главным лицом, освещающим вопросы моей внешней политики, должен быть мой государственный секретарь Сайрус Вэнс. Но оказалось, что ему не всегда нравится выступать именно в этой роли. Збиг с гораздо большей охотой объяснял нашу политику, и иногда я советовал ему заниматься именно этим. Для одного крайне деликатного вопроса – нормализации отношений с Китаем – я решил привлечь ресурсы Белого дома. После неудачи со стороны Государственного департамента, я послал к Дэну Сяопину самого Збига, чтобы тот напрямую изложил ему мой взгляд на проблему. Его визит закончился успехом.

Он также был ключевой фигурой американской делегации во время израильско-египетских переговоров на саммите в Кэмп-Дэвиде, ставших беспрецедентным событием в истории дипломатии. Я лично руководил процессом и работал непосредственно с президентом Египта Анваром Садатом и премьер-министром Израиля Менахемом Бегином, но члены всех трёх делегаций также играли важные роли в переговорах, длившихся тринадцать дней и закончившихся подписанием Кэмп-Дэвидских соглашений.

В начале моего президентского срока Збиг составил список задач для нашей внешней политики – довольно масштабный и смелый, но как раз такой, какой мне и хотелось. Установление прочного мира на Ближнем Востоке и восстановление дипломатических отношений с Китайской Народной Республикой были всего лишь двумя из десяти намеченных нами больших целей. Особое внимание мы уделяли защите прав человека по всему миру и договору о сокращении ядерных вооружений с Советским Союзом. Я горжусь тем, чего мы достигли, хотя признаю критику в адрес спорных решений во внутренней политике, сопровождавшихся различными скандалами. Особенный ущерб моей репутации нанесли договоры о Панамском канале, но мы были совершенно правы, настаивая на их заключении, и в конечном счёте они послужили на пользу как Соединённым Штатам, так и странам Латинской Америки.

Какие бы задачи ни вставали на президентской повестке дня, Збигу всегда приходилось сталкиваться с непредвиденными обстоятельствами во внешней политике. Одна из обязанностей советника по национальной безопасности – всегда быть готовым ко всему. Збиг всегда поддерживал меня во время кризисов. Нам удалось пережить два главных испытания – советское вторжение в Афганистан и Иранскую революцию – при этом избежав вовлечения в войну и добившись того, чтобы Советский Союз не получил выгоду от обоих событий. Некоторые критики, как в то время, так и впоследствии, обвиняли Збига в том, что он возродил холодную войну. Да, он действительно был главным скептиком среди моих советников в отношении Советского Союза, но я не согласен с утверждением, что именно он убедил меня отойти от политики разрядки. Действия Советского Союза в любом случае требовали реакции. Тем не менее мы продолжали соблюдать положения Договора об ограничении стратегических вооружений, несмотря на то, что он в силу политических причин так и не был ратифицирован. Соблюдать их продолжал даже мой преемник на посту президента вплоть до конца своего срока, несмотря на то, что сам же и подвергал этот договор критике. Советское руководство того времени приняло действительно катастрофические решения, потребовавшие от нас занять более жёсткую позицию.

Збиг продолжал помогать мне и после моего президентского срока. В 1982 году, когда я решил основать Центр Картера, он присутствовал на встрече на острове Сапело в Джорджии и давал ценные советы. Он принял участие в нескольких наших проектах, а за неделю до того, как я написал это предисловие, посетил меня в Калифорнии, чтобы напомнить нашим финансовым помощникам некоторые неопубликованные подробности переговоров в Кэмп-Дэвиде. Я искренне благодарен ему за его услуги.

Такая книга должна была выйти уже давно. Это один из наиболее влиятельных мыслителей и политиков на международной сцене конца двадцатого и начала двадцать первого веков.

Предисловие Чарльза Гати

Збигнев Бжезинский давно стал знаменитостью. Его останавливают на улицах и в аэропортах. Люди интересуются, как поживает он сам и как поживает его дочь, ведущая новостей Мика. Когда он говорит о политической обстановке в мире и в Америке, на ум приходит старая телевизионная реклама. «Когда говорит Э. Ф. Хаттон, люди слушают». Брокерская фирма Э. Ф. Хаттона давно прекратила своё существование, но Бжезинский – выглядящий бодрым, остроумным и полным сил в свои восемьдесят с лишним лет – до сих пор выступает по телевидению, издаёт по бестселлеру каждые три-четыре года и путешествует по всему свету, читая лекции и встречаясь с сильными мира сего. Сегодня даже больше, чем прежде, когда Бжезинский говорит, люди слушают.

Он до сих пор обладает неоспоримым авторитетом в международной политике. Когда глава какого-нибудь государства посещает с визитом Вашингтон, Бжезинского часто приглашают на официальный обед или ужин. После таких мероприятий многих особенно интересует, что по тому или иному вопросу высказал Бжезинский. Несколько десятилетий назад его путали с Генри Киссинджером; я сам лично слышал, как у Колумбийского университета в Нью-Йорке водитель такси обратился к нему «доктор Киссинджер». В наши дни такое вряд ли возможно. Совсем недавно управляющий одного ресторана в Вашингтоне обратился к нему с предложением прийти как-нибудь вместе с Микой, и тогда их обслужат бесплатно. Было заметно, что Бжезинский гордится своей дочерью.

Своим статусом «звезды» он прежде всего обязан своим проницательным комментариям во время частых выступлений по телевидению. Ещё более важно то, что он с самого начала был настроен против войны в Ираке, в то время как большинство демократов ещё сомневались, стоит ли им поддерживать администрацию Буша в вопросах внешней политики; тогда такая позиция воспринималась как весьма откровенная, и даже смелая. Бжезинского возмутила ложь, с помощью которой пытались придать разумное обоснование войне, и поскольку он уже не претендовал ни на какую роль в правительстве США, то он не так сдерживался, как в прошлом, демонстрируя свой прямолинейный и даже в чём-то дерзкий нрав. Сколько ещё влиятельных персон из Вашингтона называли Джо Скарборо – более известного как «Утренний Джо» (по названию его телепередачи), популярного телеведущего и напарника Мики Бжезински – «потрясающе поверхностным»? Сколько ещё демократов осмелилось заявить, что Обама в арабо-израильском конфликте «поддался политическому давлению»?

Чрезмерная озабоченность Америки вопросами внутренней безопасности после теракта 11 сентября заставила его посмеяться над ненужными мерами предосторожности в Белом доме – однажды при посещении административного корпуса в Вашингтоне он отметился под именем «Усама бен Ладен», и никто его не остановил. Предполагалось, что этот инцидент должен шокировать, но он послужил метафорой нерешительности сбитой с толку Америки, которая сама не может выяснить, что для неё важно, а что нет. Вот почему «новый» Бжезинский, обеспокоенный будущим, предпочитает называть вещи своими именами – по контрасту с Бжезинским прежнего столетия, который и раньше отличался прямотой, но старался держаться в русле той внешней политики, которую задавала вашингтонская элита. Бжезинского двадцать первого века гораздо меньше заботят мейнстрим или общепринятые представления текущего момента. Он не настроен увязать в хитросплетениях дипломатического языка и говорит всё, как есть (или, по крайней мере, как это кажется ему). Его высказывания столь же просты, сколь сложно решение главного вопроса: Америка переживает системный кризис. Некогда безграничный оптимист, веривший в то, что Америка обязательно преодолеет любой домашний кризис и одержит победу над своими зарубежными противниками, ныне он гораздо больше ценит то, что Америка способна добиться в действительности. Бжезинский не превратился ни в пессимиста, ни в проповедника «упаднических настроений», но начиная с конца холодной войны заметно, что он менее склонен поддерживать американскую военную машину, особенно на Ближнем Востоке. И его взгляды как нельзя лучше согласуются со взглядами его аудитории.

После успешной преподавательской карьеры в Гарварде, Колумбийском университете и Школе передовых международных исследований Пола Нитце Университета Джонса Хопкинса (SAIS) Бжезинский в настоящее время работает в Центре стратегических и международных исследований (CSIS), известном вашингтонском «мозговом центре». Он зарабатывает себе на жизнь как писатель и лектор. Выступает ли он перед группой специалистов по международной политике, перед бизнесменами или перед студентами университета, он умеет настроиться на нужную волну, вставляя в своё выступление несколько известных деталей – но всякий раз в свежем контексте, с безупречным логическим анализом, проницательными формулировками и чётким изложением. Он всегда тщательно подбирает слова для лекций, длительностью от сорока до сорока пяти минут, и говорит идеальными абзацами. Обычно он начинает с какой-нибудь истории, служащей иллюстрацией своего главного тезиса. Так, например, он рассказывает о том, как во времена Карибского кризиса 1962 года президент Джон Кеннеди попросил Дина Ачесона, бывшего государственного секретаря при Гарри Трумэне, предъявить Шарлю де Голлю материалы, оправдывающие военные действия США. Но французский президент даже не посмотрел на документы, которые хотел показать ему почтенный посланник Кеннеди. Де Голль, недолюбливавший Кеннеди, высказался в том духе, что одних лишь слов американского президента достаточно, чтобы оценить обстановку, и тут же уверил его в поддержке со стороны Франции. Этой историей Бжезинский иллюстрирует, насколько с тех пор Соединённые Штаты утратили доверие мира, – и с некоторой мечтательностью добавляет, что его следовало бы восстановить.

В последнее время лекции, эссе, книги, телевизионные выступления и комментарии в прессе Бжезинского гораздо чаще, чем прежде, посвящены домашним делам Америки, и все они демонстрируют его озабоченность делением на политические лагеря, поляризацией и проистекающим из них политическим параличом. Его беспокоит растущая пропасть между богатыми и бедными, как и тот факт, что на американский образ жизни всё больше влияет жадность. Но, пожалуй, гораздо сильнее его волнуют шаткие перспективы мира и стабильности во всё более нестабильном и неохраняемом мире. Временами он даже высказывает недовольство своей аудиторией. Со своего рода профессорским высокомерием он обвиняет многих присутствующих в том, что они не изучали географию, потому что в большинстве школ она не входит в число обязательных предметов. И всё же аудитория встречает его хорошо. Аплодисменты раздаются не только из вежливости, они бывают совершенно искренними. Когда в 2008 году Бжезинский выступал на крупном политическом митинге в Вашингтоне, вслед за ним на подиум поднялся сенатор Джо Байден, будущий вице-президент. Обычно Байден за словом в карман не лезет, но на этот раз он несколько секунд неуютно молчал, а потом повернулся к организаторам и пожаловался: «Вы же мне не сказали, что я должен выступать сразу после Збига, правда?» Собравшиеся засмеялись и захлопали.

И всё же Бжезинский остаётся противоречивой фигурой. Многие республиканцы не доверяют ему, потому что он демократ и потому что он одним из первых стал критиковать внешнюю политику президента Джорджа Буша-младшего и войну в Ираке. Некоторые демократы не могут простить ему активное участие в холодной войне, «русофобию» и поддержку войны во Вьетнаме, а есть и такие, кто ставит ему в укор открытую поддержку республиканского кандидата на президентских выборах 1988 года. Влиятельные лица из Вашингтона с особо крепкой памятью до сих пор вспоминают, что Бжезинский, будучи советником президента Джимми Картера по национальной безопасности, одержал победу (пусть и справедливо) в бюрократической борьбе за право контролировать международную повестку дня с не столь решительно настроенным государственным секретарём Сайрусом Вэнсом. Неоконсерваторы, как и многие другие, заявляют, что его предложение урегулирования арабо-израильского конфликта не учитывало уязвимые и чувствительные места Израиля, и задаются вопросом, почему он не вынудил палестинцев по меньшей мере признать право Израиля на существование. Приверженцы американской политики, основанной на признании прав человека, считают, что активная поддержка сближения США с Китаем, в целом, и фактическое признание коммунистического правления, в частности, говорят если не о лицемерии, то о каких-то сомнениях в искренности высказываний Бжезинского о защите универсальных прав человека.

Но, несмотря на такое восхищение и громкую полемику, это первая книга о Бжезинском. Генри Киссинджеру посвящены десятки исследований; много публикаций вышло о Дине Ачесоне и Джоне Фостере Даллесе; сравнительно большое число о Джордже Фросте Кеннане (хотя его известность в академических кругах превышает реальное влияние на политику, завершившееся в 1950-х годах); немало изданий посвящено Мадлен Олбрайт, Джеймсу Уильяму Фулбрайту, Генри Джексону «Скупу», Уолтеру Липпману и Кондолизе Райс – но ни одного Бжезинскому. Скудная библиография в конце книги может похвастаться лишь парой исследований на польском языке, что отражает его происхождение и влияние на Польшу во время холодной войны. Среди посвящённых ему неопубликованных академических исследований и диссертаций можно выделить работы Жюстина Ваиса (на французском) и Патрика Вогана (на польском); также запланирован их выход на английском. (К счастью, каждый из них внёс свой вклад в данную книгу. Написанная Ваисом глава 1 представляет собой сравнительный анализ жизненных путей Киссинджера и Бжезинского, двух натурализованных граждан США, достигших политических высот во внешней политике, некогда считавшихся едва ли не зарезервированными исключительно для финансовых и юридических светил англосаксонского происхождения с большими связями. Глава 10, написанная Воганом, предоставляет подробные доказательства любопытного сотрудничества советника по национальной безопасности США польского происхождения и рождённого в Польше папы Иоанна Павла II в стремлении свергнуть польский коммунистический режим.) Таким образом, данная книга призвана ликвидировать пробел в почти несуществующей литературе о Бжезинском и описать все его академические и политические достижения, начиная с тех времён, когда он был советологом в Гарварде и Колумбийском университете. Она охватывает время, проведённое им в Белом доме в администрации Картера, и его сочинения 1980-х годов, и эпоху 1990-х, когда развалился Советский Союз с его сферой влияния и начался переход к чему-то иному; охватывает его критику войны в Ираке и последние книги и статьи, подтвердившие его репутацию выдающегося стратега в области международной политики.

Идею этой книги мне предложили декан Джессика Эйнхорн со своими коллегами из SAIS. После того как Бжезинский закончил читать там регулярные лекции, Эйнхорн спросила, не хочу ли я составить сборник оригинальных статей, посвящённых его карьере. Я согласился, но мы вместе пришли к мнению, что книга не должна представлять собой череду одних лишь восхвалений. Бжезинский, несомненно, заслуживает такой книги, состоящей из одних славословий в его адрес, но её редактировать мне было бы неинтересно. Вряд ли бы у неё нашлось много читателей, да и сам Бжезинский наверняка не прочитал бы её до конца. При поддержке декана я добился права полного редакторского контроля над выбранными авторами. Я также редактировал каждую статью и следил за тем, чтобы не наблюдалось повторений. Я потребовал, чтобы стиль каждой статьи был «уважительным, но не лишённым критики». В двух-трёх случаях мне пришлось попросить авторов умерить критику или неуёмную похвалу, но я не стал отговаривать четырёх из его бывших коллег по Совету национальной безопасности (главы 6–9) и одного коллегу в академической сфере (глава 16) от описаний и историй, выставляющих Бжезинского в выгодном для него свете. В целом я считаю, что книга – написанная ведущими исследователями и экспертами, некоторые из которых знали его лично, а некоторые никогда не встречались с ним, – состоит из серьёзных, документально подтверждённых статей. Моей целью было подготовить первое широкое и взвешенное исследование карьеры Бжезинского в роли политолога, политика, общественного деятеля и комментатора, а также коллеги.

Что касается моих личных отношений с Бжезинским, то я не спрашивал его совета по поводу того, кому поручать конкретную статью о том или ином аспекте его деятельности. Когда уже был готов список содержания, я показал его ему, но он заранее, до публикации, не читал ни одну из глав. Единственное очевидное исключение – глава 17, сжатое изложение двух наших посвящённых ему бесед; он просмотрел ее и отредактировал свои ответы на мои вопросы.

Начиная со своего поступления в Гарвард в начале 1950-х, Бжезинский воспринимался как одарённый и целеустремлённый исследователь. Другим одарённым и целеустремлённым исследователем был Генри Киссинджер, как это подчёркивается в главе 1, посвящённой сходству и различию между ними. Вопреки распространённому мнению той и последующих эпох, всё свидетельствует о том, что они, оставаясь соперниками, не были врагами. Глава 2 посвящена Бжезинскому как советологу – в частности, автору сравнительных исследований о тоталитарных чертах фашистских, нацистских и особенно коммунистических диктатур двадцатого века. В отличие от старых авторитарных режимов, которые полагались только на запреты – предписания их гражданам по поводу того, чего не следует делать, – новые тоталитарные режимы двадцатого века постулировали как запреты, так и обязанности («императивы») – предписания по поводу того, что гражданам следует делать. Другими словами, тоталитарные режимы не просто подавляют и контролируют своих граждан, они ещё и стремятся мобилизовать их на достижение как внутренних, так и международных целей. В своих обширных работах с точными определениями и академическим жаргоном Бжезинский утверждал, что само существование таких режимов связано с захватом политической власти, с её консолидацией у себя дома и последующим распространением вовне. Вот почему после падения фашизма и нацизма такую серьёзную угрозу для американских интересов и ценностей представляли коммунистические тоталитарные режимы.

В ответ на эту угрозу, как довольно подробно показано в главе 3, Бжезинский старался совместить политологические исследования Советского Союза и стран Восточной Европы с политическими рекомендациями; интеллектуалы Лиги Плюща должны были заручиться поддержкой нью-йоркской финансовой и юридической элиты – в этом и состояли карьерные устремления Бжезинского. Он постепенно становился «публичным интеллектуалом». В 1960 году вышла его книга «Советский блок» – первое крупное исследование коммунистических политических систем, в котором он ещё не давал открытых практических рекомендаций. Другие опубликованные им на протяжении 1960–1970-х годов книги и статьи также представляли собой академические исследования, но уже имели целью повлиять на внешнюю политику США. Более того, после того как в 1960 году Бжезинский перебрался из Гарварда в Колумбийский университет, он мог пользоваться, и в полной мере пользовался располагавшимся в Нью-Йорке Советом по международным отношениям и недавно образованной Трёхсторонней комиссией как платформами для проповедования более динамичной – хотя и не обязательно более агрессивной – внешней политики с целью ослабить советское «имперское» влияние посредством внесения разлада между Москвой и странами Восточной Европы.

Какое-то время, пока Збигнев с женой Эмилией (Мушкой) растили троих своих детей – Яна, Марка и Мику в Нью-Джерси, он работал в Нью-Джерси, присматриваясь к Вашингтону. Оттачивая своё мастерство чёткого изложения тезисов, он обращался почти ко всем потенциальным кандидатам в президенты от демократов, предлагая помощь и советы. В частности, он поддерживал связи с Джоном Ф. Кеннеди, Хьюбертом Х. Хамфри, Линдоном Б. Джонсом, Генри Джексоном «Скупом» и Эдмундом Маски; пожалуй, ближе всего он был к Хамфри, победителю праймериз 1968 года. Помимо идеологической близости – по определению той эпохи, как Хамфри, так и Бжезинского можно было назвать либералами во внутренней политике и убеждёнными антикоммунистами во внешней – они разделяли почти фаталистическую веру в обязанность Америки вести за собой весь остальной мир. Оба полагали, что лучший мир будущего возникнет в результате преобразования и конечного падения коммунизма – того, что позже Бжезинский назовёт его «большим провалом». Важно отметить, что ни Хамфри, ни Бжезинский не считали, что борьба с коммунизмом на международной арене должна каким-то образом определять внутреннюю борьбу с коммунистами, реальными или вымышленными, как это было в случае с Ричардом Никсоном и, конечно, с сенатором Джозефом Маккарти.

Когда президент Картер назначил Бжезинского своим советником по национальной безопасности, тот переехал в Вашингтон. Глава 4 представляет собой подробный и одновременно критический обзор того, что было достигнуто и что не было достигнуто за эти четыре года в Белом доме. Авторы главы 5 повествуют о нормализации отношений США с Китаем. Они признают и хвалят результаты переговоров Бжезинского, но критикуют его за склонность закрывать глаза на положение с правами человека в Китае и готовность обменять полный суверенитет Тайваня на псевдосоюз с Китаем против Советского Союза; также они критикуют его отношение к государственному секретарю Вэнсу и его коллегам из Государственного департамента. Главы 6–9, написанные коллегами Бжезинского по СНБ, изображают эти события с совершенно другой точки зрения. Авторы этих четырёх статей выступают невольными (поскольку они не читали предыдущие статьи) защитниками своего уважаемого начальника, политику которого они убеждённо поддерживали. Пусть читатель сам составит своё мнение!

Что касается политики администрации Картера в отношении Китая, то споры по поводу Бжезинского затрагивают два основных вопроса.

Во-первых, был ли он прав, затягивая переговоры с Москвой по разоружению до тех пор, пока не будут нормализованы отношения США с Китаем? Позиция Госдепартамента, которая благодаря утечкам в среднем руководящем составе стала достоянием элитной прессы западных столиц, состояла в том, что любая договорённость лучше, чем ничего, что Москва уже готова пойти на небольшие сделки и что заключить их следует как можно скорее. Президент Картер, выступавший в отличие от Никсона и Киссинджера против пошагового подхода, хотел добиться решительного прорыва и побуждал Вэнса оказывать давление на руководство СССР, пока не будет заключено соглашение о значительном сокращении ядерных арсеналов двух стран. Бжезинский же сначала во многом разделял мнение Вэнса, но потом изменил свою точку зрения, полагая, что Москва согласится на значительное сокращение только после того, как США и Китай договорятся об установлении нормальных отношений. В итоге этих разногласий поездка Вэнса в Москву 1977 года закончилась провалом, отчасти из-за смены администрации в США и из-за того, что советское руководство сомневалось в мотивации незнакомой команды в Вашингтоне. Последующая миссия Вэнса в Пекин также обернулась неудачей, отчасти из-за того, что настроенное против Советского Союза китайское руководство предпочло бы иметь дело с антисоветски настроенным Бжезинским, чем с Вэнсом, который, предположительно, выступал за разрядку.

Во-вторых, сражался ли Бжезинский за принципы или за свой статус? В своих мемуарах и в предисловии к этой книге президент Картер принимает сторону Бжезинского. В письме, опубликованном в журнале «Форин афферс» в 1999 году, он писал, что посоветовал Бжезинскому приступить к переговорам с Китаем без полномасштабных консультаций с представителями Госдепартамента. В своей неожиданно прямой отповеди критикам Бжезинского, части из которых цитируются в главе 5, Картер писал:

«Мне не очень хотелось направлять свои предложения через Госдепартамент, потому что я не был уверен в его полной поддержке, и ещё потому что он на тот момент, как и сейчас, представлял собой невероятно бюрократическую структуру, которая не может, а иногда и не хочет хранить секреты. Мне казалось очевидным, что преждевременное раскрытие наших усиливающихся дипломатических попыток приведёт к бурной реакции со стороны тех, кто считал, что Тайвань должен был оставаться «единственным Китаем». Я решил, что никаких указаний по переговорам послу [в Пекине] Леонарду Вудкоку поступать через Госдепартамент не будет; их следует направлять непосредственно из Белого дома».

Как и многие (если не все) его предшественники, Картер также разочаровался в качестве политических рекомендаций Госдепартамента и в его медлительности. В противоположность ему СНБ под руководством Бжезинского подготавливал рекомендации президенту в срок и подстраивался под способ администрирования, предпочитаемый президентом. Более того, памятуя о том, что республиканцы критикуют демократов за их слабость в вопросах национальной безопасности, Картер, похоже, предпочитал конфронтационный стиль Бжезинского соглашательскому подходу Вэнса, старавшегося примириться с республиканцами. Иначе говоря, между «уличным бойцом», как Бжезинского назвал Лесли Гелб, и учтивым Вэнсом, который гораздо комфортнее чувствовал себя в роли посредника, действительно шла бюрократическая борьба; но наблюдалась ещё и разница в политических приоритетах. Для Вэнса договор о контроле над вооружениями с Советским Союзом – страной, у которой было достаточно ядерных запасов, чтобы уничтожить весь мир, – значил более всего остального, за исключением возможного укрепления трансатлантических отношений. Бжезинский же не был против переговоров с Москвой, но и не стремился договариваться во что бы то ни стало. Его беспокоило то, что позиции Соединённых Штатов ослабли после Вьетнама (и Уотергейта), а советское руководство казалось уверенным в себе и вряд ли пошло бы на уступки. По этой причине он предпочитал подождать, пока соглашение США с Китаем сделает Москву более сговорчивой. Бжезинский верил, что его главная цель будет достигнута в той степени, в какой дружественные отношения США с Китаем окажут дополнительное давление на Советский Союз.

После Белого дома Бжезинский продолжал защищать тот тип политики, которого придерживался в СНБ. В 1980-х годах, как показано в главе 10, он был довольно плотно связан с вопросами, касающимися Польши. Он тесно сотрудничал с папой Иоанном Павлом II, американскими профсоюзами и радио «Свободная Европа» с целью дестабилизировать обстановку в Польше времён военного положения. В каком-то смысле заявления советского руководства о «плане» освобождения Польши от коммунистического правления были верны, поскольку за закрытыми дверями действительно шла работа по координации различных групп и отдельных лиц. Из своего кабинета Бжезинский осуществлял довольно активную деятельность. В главе 11 очевидец описывает свои впечатления от визита Бжезинского в Москву в 1989 году, в канун падения коммунистических режимов Советского блока. Он принимал участие в неофициальном диалоге американских и советских экспертов о будущем Восточной Европы. Хозяева конференции предчувствовали неминуемый распад блока и дали ему – известному «антисоветчику» Бжезинскому – возможность обратиться к сотням высокопоставленных лиц с речью о том, как мирно перейти к неопределённому, но некоммунистическому будущему. Американский стратег польского происхождения воздержался от «чтения лекций» своей аудитории, но, скорее всего, в глубине души поздравил себя за то, что внёс свой вклад в происходящее – в величайший провал советской политики и окончательное освобождение Польши.

В 1990-х годах Бжезинского более всего заботил вопрос расширения НАТО в Центральной и Восточной Европе, но не забывал он и о ситуации на Ближнем Востоке. В главе 12 представлены подробные описание и анализ его недвусмысленной критики политики США в отношении Ирака. Превратился ли он в «голубя», как предполагает подзаголовок статьи? По сути, Бжезинский не удовлетворяет определениям ни «голубя» в конце холодной войны, ни «ястреба» во время холодной войны. «Я всегда отстаивал политику, которая позволила бы нам победить в холодной войне – посредством того, что назвал «мирным вовлечением»», – заметил он во время нашей беседы, изложенной в главе 17. И всё же, что касается относительного положения Америки в двадцать первом веке, ясно, что он умерил свои ожидания, особенно в отношении военных интервенций. Глава 13 показывает, что он последовательно ратовал за более активное дипломатическое участие США в арабо-израильском конфликте; его поддержка двухгосударственного решения уходит корнями в середину 1970-х годов. В качестве основы для серьезных договорённостей между израильтянами и палестинцами он выдвинул план из четырёх частей. В своих недавних высказываниях Бжезинский до сих пор называет Вашингтон – и, в частности, президента – ключевым фактором, который позволит сблизить стороны и избежать широкомасштабного конфликта на Ближнем Востоке; однако похоже, что он уже оставил идею, что Соединённые Штаты смогут заставить их договориться.

Критика президента Обамы в этом отношении (см. главу 17) делает голос Бжезинского одним из немногих умеренных голосов, поддерживающих различные позиции обеих партий среди громких разрушительных дебатов непримиримых противников, определяющих политический ландшафт Америки. Помимо умеренности и сдержанности Бжезинский руководствуется тем стратегическим принципом, что у каждого действия или бездействия имеются свои последствия. Его всегда заботило будущее, и он пытался предвидеть, что будет иметь значение, а что нет. В одной из своих книг он описывал грядущую «технотронную» эру и её последствия для международной политики. В другой он анализировал «большой провал» коммунизма и его последствия. В «Стратегическом взгляде» главной темой стали внутренние проблемы Америки, включая политический кризис и его последствия для внешней политики. Похоже, что будущее для Бжезинского – это история, которую должны писать здравомыслящие и мудрые люди, прислушивающиеся к советам специалистов и не теряющие голову в связи с очередными выборами. Либеральный в других отношениях, Бжезинский в этом, пожалуй, ближе всего к консерватору Эдмунду Бёрку, выдвинувшему теорию представительства, согласно которой политиков следует избирать, чтобы они делали то, что они сами считают наилучшим для своей страны и своих избирателей. Это своего рода зеркальное отражение идей большинства американцев, как консерваторов, так и либералов, которые считают, что политики должны как можно лучше воплощать взгляды своих избирателей.

В четвёртой, самой краткой части книги, в главе 15 Бжезинский изображён как профессор, занимавшийся преподавательской деятельностью на протяжении более полувека. Хотя некоторые из его студентов предпочли бы, чтобы их преподаватель проявлял к ним побольше внимания, те из них, кто получил отметку «А», были на седьмом небе от счастья от того, что заслужили одобрение очень требовательного и внешне холодного профессора. В главе 16 Фрэнсис Фукуяма, его известнейший и уважаемый коллега, описывает обеды-семинары Бжезинского с участием некоторых тщательно отобранных специалистов из мыслительных «мозговых центров» и представителей SAIS. На этих собраниях всегда выступал какой-нибудь оратор-гость, описывавший текущие события и их возможные последствия, а затем следовала дискуссия под руководством Бжезинского. Наконец, глава 17 предлагает сокращённую и отредактированную версию наших двух бесед весной 2012 года. В них Бжезинский откровенно говорил о себе и о людях, сыгравших в его жизни большую роль, о папе Иоанне Павле II и о президенте Картере. С большими, чем прежде, подробностями он также отвечал на обвинения в том, что с некоторой предвзятостью к Израилю его заставляет относиться «польско-католическое» происхождение и, возможно, даже подсознательный антисемитизм. По собственному признанию Бжезинского, из всех посещённых им иностранных государств, почти как дома после Польши он ощущает себя именно в Израиле. Он также объясняет, почему не переделал свои имя и фамилию на английский лад, когда у него была такая возможность. Это необычная беседа для довольно замкнутого человека, который предпочитает обсуждать политику, а не личные вопросы.

Каково же место Збигнева Бжезинского в пантеоне ведущих американских политологов, как теоретиков, так и практиков? Было бы небольшим преувеличением сказать, что по меньшей мере с окончания Второй мировой войны политику США определяли, с одной стороны, практическое преследование своих интересов, а с другой – риторический идеализм. Такие влиятельные мыслители, как Уолтер Липпман, Ганс Моргентау, Джордж Кеннан, Дж. Уильям Фулбрайт, Генри Киссинджер и Збигнев Бжезинский, считали основополагающим принципом соблюдение национальных интересов, и все они в то или иное время предостерегали против чрезмерного использования Америкой своей силы. Ещё в 1943 году Липпман выразил это в своём памятном высказывании: «Государство должно поддерживать в равновесии свои задачи и свою силу; намеченные цели должны соответствовать средствам, а средства – целям; взятые на себя обязательства должны соответствовать ресурсам, а ресурсы – взятым на себя обязательствам». Моргентау, рассуждая в 1951 году примерно в том же духе, призывал американцев «позабыть об идеях крестовых походов и о том, что любая нация, какой бы доблестной и могущественной она ни была, не вправе взять на себя задачу переделать мир по своему подобию», а также помнить о том, что «ни у одного государства не бывает безграничных сил, и, следовательно, его политика должна строиться на уважении сил и интересов других». Труднее охарактеризовать позицию Джорджа Кеннана. Его известная статья за подписью «X» 1947 года прозвучала боевым кличем, оправдывающим использование военной силы где угодно и когда угодно, чтобы противостоять советской экспансии, а в 1948 году он представил агрессивную программу тайной войны против Советского Союза. Тем не менее после того, как Липпман подверг его критике в ряде статей, Кеннан утверждал, что его неправильно поняли – в частности, что его описанная в статье с подписью «X» стратегия сдерживания не подразумевала использование военной силы против коммунизма. Впоследствии он перешёл на умеренные позиции Липпмана.

Похоже, что для самого Бжезинского расхождение между практикой продуманного выбора ограниченных целей и риторикой политического авантюризма и выдачи желаемого за действительное стало очевидным в середине 1950-х. Это было время, когда администрация Эйзенхауэра, особенно госсекретарь Джон Фостер Даллес, произносили одну речь за другой, обещая «освобождение» Восточной Европы от советского владычества. Как республиканцы, так и демократы особенно увлечённо разглагольствовали об «отпоре» советской мощи в годы выборов. Между тем за кулисами вице-президент Никсон в середине 1956 года назвал предполагаемое советское вторжение в Восточную Европу (подобно интервенции в Венгрию позже в том же году) «не таким уж чистым злом», поскольку оно послужило бы хорошим поводом для пропаганды на Западе. Именно тогда Бжезинский, больше заинтересованный в конкретных достижениях, нежели в пропагандистских победах, начал разрабатывать свою концепцию мирного вовлечения. Это было развитие концепции сдерживания («сдерживание-плюс») и реакция на то, как в шутку на Западе воспринимали советскую концепцию мирного сосуществования: «Что моё – моё, что ваше – об этом ещё можно поторговаться». Бжезинский, похоже, заявлял: если Москва собирается состязаться с Западом за пределами Советского блока, то Запад должен состязаться с ней внутри Советского блока.

За исключением нескольких статей во время Вьетнамской войны, в которых Бжезинский поддерживал «глобализм» администрации Джонсона, Бжезинский последовательно придерживался парадигмы «сдерживания-плюс». Придерживаясь общепризнанного толкования сдерживания в том смысле, что цель такого сдерживания заключается в том, чтобы обеспечить равновесие сил с небольшим уклоном в сторону Соединённых Штатов, Бжезинский признавал советские слабости. Он считал, что, будучи военным гигантом, Советский Союз остаётся карликом в экономическом и политическом отношениях. Ни одна самостоятельная нация, вроде балтийских государств или Грузии, как и ни одна страна Восточной Европы, такие как Польша или Венгрия, не присоединились к СССР или Советскому блоку добровольно. Их интеграция прошла не полностью, если не сказать безуспешно. Общие их институты не отличались эффективностью. Постоянный недостаток товаров первой необходимости подтверждал изъяны центральной плановой экономики.

Для того, чтобы воспользоваться этими слабостями, Бжезинский предложил концепцию «мирного вовлечения», также называемую «дифференциацией», принятой администрациями Джонсона и Кеннеди. В Восточной Европе – на «заднем дворе Москвы» – она подразумевала создание сильной оппозиции коммунистическому правлению в сочетании с экономическими обещаниями и обменами в области образования, призванными взрастить интеллектуалов, жаждущих возобновления контактов с Западом; предлагалось даже давать поблажки коммунистическим режимам, демонстрирующим хотя бы признаки либерализации или самое скромное несогласие с политикой Москвы. Таким образом ставились ограниченные цели: либерализация вместо освобождения, разнообразие вместо демократии, частичное несогласие с Советским Союзом вместо полного отхода от него и по возможности поддержка националистических настроений. Бжезинский предложил реалистичную, эволюционную альтернативу пустой политической риторике.

Возможность применить эту альтернативу по отношению к Китаю стала главным тестом «реальной политики» Бжезинского. Принятый на вооружение Белым домом принцип Бжезинского, воплощённый в поговорке «враг моего врага – мой друг», оказался настолько же самоочевидным, сколько и простым. В конце концов Китай сошёл с советской орбиты ещё в начале 1960-х – около 15 лет до этого – и теперь был готов сотрудничать с Соединёнными Штатами против «гегемонии» Москвы. После впитанного с детства антисоветизма и длительного изучения тоталитарных режимов, в частности советской системы, решение пойти на примирение с Китаем далось относительно легко. В конце концов это был выбор стратега, подходившего к каждому вопросу с учётом долгосрочных интересов Америки, как до этого, так и впоследствии.

Часть I. Из Лиги Плюща

Глава 1. Збиг, Генри и новая внешнеполитическая элита США

Жюстен Ваис

«Дорогой Збиг! В последнем выпуске журнала «Лук» я только что прочитал о том, что вас выбрали одним из Десяти выдающихся [молодых] людей года. Я знал, что вы выдающийся, но никогда не думал о вас, как о молодом. Неудивительно, что Мушка предпочитает вас мне.

Позвольте мне воспользоваться этим поводом, чтобы поздравить вас с Мушкой с рождением ещё одного ребёнка.

P.S. – На мой взгляд, ваша статья в «Нью лидер» великолепна. У меня только одно замечание: вы действительно считаете, что немцы достаточно умны для вашей политики? Она может показаться слишком утончённой. Давайте это как-нибудь обсудим».

«Дорогой «Выдающийся человек-58». Мушка предпочитает меня, потому что я урожая 1963 года. Говорят, этот год отличался неплохим плодородием.

Я искал вас вчера в Кембридже, но вас там не было. Жаль, я хотел обсудить с вами состояние мира – иными словами, ускоряющийся процесс разрушения американской внешней политики.

С тёплыми пожеланиями, искренне ваш, Збигнев Бжезинский»[1].

Это явно не переписка между двумя недоброжелателями. По всем меркам это свидетельство взаимного уважения, признание интеллектуального труда и выражение личной симпатии. Исследователи ошибаются, говоря о «долговременном периоде прохладных отношений» между Збигневом Бжезинским и Генри Киссинджером. Ещё более они ошибаются, изображая их противниками, испытывающими друг к другу «тлеющую неприязнь», или заклятыми врагами, ведущими битву за славу и влияние в послевоенной Америке. Типичный приверженец такой точки зрения – Уолтер Айзексон, изобразивший Збигнева Бжезинского в роли «давнего противника Киссинджера по Гарварду» в своей эпохальной биографии Генри Киссинджера[2].

Возможно, между уроженцем Германии Киссинджером, поступившим в Гарвард в 1947 году, и поляком Бжезинским, поступившим в 1950 году, помимо товарищеских отношений действительно наблюдались некоторые трения. Оба отличались усердием и честолюбивыми устремлениями. Пусть они и не вращались в одних и тех же кругах (Киссинджер занимался международными исследованиями, а Бжезинский обучался на советолога в Русском центре), оба они стремились к одной и той же цели – быстро занять достойное место в гарвардской иерархии, громко заявить о себе и добиться признания за стенами академии. В 1950-х коллеги описывали Киссинджера как блестящего аспиранта, но неуклюжего и немного высокомерного человека. Однажды в середине 1950-х Бжезинский вместе со Стэнли Хоффманом (другим подающим надежды эмигрантом из Центральной Европы, уроженцем Вены) сидел у двери в кабинет своего научного руководителя Карла Фридриха. Тут появился Киссинджер, уверенно пересёк коридор, постучал в дверь и, не дожидаясь ответа, открыл её. Прежде чем войти, он обернулся, перехватил разгневанный взгляд Бжезинского и сказал со своим немецким акцентом: «Збиг, вот так нужно обращаться с младшими сотрудниками»[3].

Но подобные трения вряд ли могут стать поводом для настоящей вражды, тем более что есть свидетельства и их дружеского сотрудничества. В 1956 и 1957 годах Бжезинский обращался к Генри, предлагая кандидатуры из поляков для участия в Гарвардском Международном семинаре на тему холодной войны в рамках летней программы для европейцев и азиатов, разработанной Киссинджером и его научным руководителем, профессором Уильямом Янделлом Эллиотом (о соперничестве которого с Карлом Фридрихом на факультете государственного управления было широко известно) и получившей неплохие отзывы[4]. Оба отрицают, что воспринимали друг друга соперниками в Гарварде, и если Бжезинский со своей стороны и воспринимал его как конкурента, то только потому, что, по словам Киссинджера, такой дух «был частью системы, в том смысле, что я был аспирантом на два-три года старше его и занимал положение, которое он сам надеялся занять. Я получал работы, которые он сам хотел получить – и заслуженно – причём вовсе не за его счёт, но это подталкивало его к соревнованию и побуждало как-то проявлять себя и чем-то отличаться»[5].

Вслед за этим Киссинджер предлагает вторую причину возникновения широко известных слухов об их предполагаемом «напряжённом соперничестве»: удивительное сходство их биографий. Киссинджер, родившийся в 1923 году в Фюрте, был на пять лет старше Бжезинского, родившегося в 1928 году в Варшаве. Оба вместе с семьями приплыли из Европы в Нью-Йорк осенью 1938 года – Киссинджер как еврейский беженец, надеявшийся избежать преследований со стороны Третьего рейха, а Бжезинский как сын польского дипломата, которого назначили генеральным консулом в Монреале. Оба обучались в Гарварде и быстро заслужили признание благодаря своему интеллекту и умению разбираться в политике. Несмотря на свои акценты оба поднялись на вершину американского общества, и во многом этому способствовала потребность в хороших специалистах, которую испытывала вступавшая в эпоху глобализма Америка.

Оба рано заняли высокое положение в академической сфере: Киссинджер как штатный профессор Гарварда в 1956 году, а Бжезинский как штатный профессор Колумбийского университета в 1960 году, поскольку на факультете государственного управления в Гарварде было столько талантливых молодых людей, что предоставить им всем постоянную работу было бы невозможно. В то время его воспринимали исключительно как блестящего советолога из Лиги Плюща, «гарвардского профессора с невероятным именем Збигнев Бжезинский, который читает газету «Правда» за утренним кофе и с удовольствием следит за хитросплетениями кремлёвской политики», выражаясь словами статьи, опубликованной в газете «Уолл-стрит джорнал» в 1960 году[6]. Обоих рано приняли в состав Совета по международным отношениям, широко известного как просто «Совет». Киссинджер опубликовал свою первую статью в журнале Совета «Форин афферс» в возрасте 32 лет, Бжезинский – в возрасте 33 лет, и оба стали одними из самых плодовитых авторов журнала за всю его историю[7]. Как видно из примера их переписки в начале этой главы, Молодёжная торговая палата США не преминула обратить своё внимание на подающих надежды политологов, выбрав Киссинджера одним из «Десяти выдающихся молодых людей года» в 1958 году, в возрасте 35 лет, и Бжезинского в 1963 году, также в возрасте 35 лет. После первого опыта работы в Совете национальной безопасности при президенте Кеннеди (примерно в возрасте 38 лет) Киссинджер в 1968 году был назначен советником по национальной безопасности при президенте Никсоне. Бжезинский же, работавший в Совете планирования Государственного департамента при Линдоне Джонсоне (также примерно в возрасте 38 лет), был назначен советником по национальной безопасности при президенте Джимми Картере в 1976 году. Оба регулярно публиковали широко обсуждавшиеся книги, и оба сохранили своё значительное интеллектуальное и политическое влияние вплоть до выхода на покой, что оба долго отказывались принимать. И как же после этого такие «близнецы», титаны американской внешней политики не могут быть соперниками?

Но, пожалуй, вопрос об их отношениях не следует задавать в первую очередь. И, возможно, их параллельные биографии – нечто более важное, чем любопытные истории успеха двух иммигрантов. Ибо Киссинджер и Бжезинский не просто вписываются в известную схему «социального лифта». Они стали исследователями неизведанной территории международной политики, пионерами новой модели, принятой на вооружение американской внешнеполитической элитой. И если Киссинджеру выпала участь стать самым первым, поскольку, как он говорил сам, был старше, то Бжезинский узаконил ныне хорошо известный путь, проходя по которому получивший академическое образование интеллектуал становится вашингтонским стратегом и дипломатом.

Чтобы понять такую трансформацию, полезно обозначить некую точку отсчёта в существовавшем до них мире. В снежный декабрьский день 1960 года только что избранный на пост президента Джон Ф. Кеннеди пригласил на обед в своём доме в Джорджтауне банкира Роберта Ловетта 1895 года рождения, сына председателя Объединённой Тихоокеанской железной дороги. Он следовал по проторенному cursus honorum (карьерному «пути чести») белой англосаксонской протестантской элиты: Хиллскул, Йельский университет, общество «Череп и кости», Гарвард, выгодный брак. Будучи партнёром влиятельного нью-йоркского инвестиционного банка Браун бразерс, «Харриман энд компани», Роберт Ловетт служил воплощением внешнеполитического истеблишмента и его ценностей: умеренность, нежелание «светиться» на публике и рекламировать себя, исполнение общественного долга. Он разбирался в международной политике благодаря занятию бизнесом и поскольку служил командиром первой авиационной эскадрильи ВМФ во время Первой мировой войны, специальным помощником по авиации военного министра США Генри Стимсона во время Второй мировой войны, заместителем государственного секретаря Джорджа К. Маршалла и, наконец, четвёртым министром обороны. Несмотря на то, что он был республиканцем, Кеннеди предложил ему не одну, а целых три министерских должности на выбор: министра обороны, государственного секретаря и министра финансов. Но Ловетт отказался от предложения, сославшись на плохое здоровье, и посоветовал вместо себя назначить в Пентагон Роберта Макнамару, Дина Раска в «Туманное дно» (Государственный департамент) и Дугласа Диллона в Казначейство. Все трое были наняты[8].

Такова была власть и могущество истеблишмента – «мудрецов», определявших политику Америки в середине двадцатого века, включая Генри Стимсона, Дина Ачесона, Аверелла Гарримана, Джона Маклоя и Чипа Болена[9]. Но к концу «тревожных 1960-х» разработка внешнеполитического курса коренным образом изменилась, и эта социальная трансформация выразилась в назначении иммигранта, доктора наук Генри Киссинджера на пост советника по национальной безопасности, за восемь лет до того, как тот же пост в Белом доме занял иммигрант и доктор наук Збигнев Бжезинский. Любопытно, что оба соревновались за влияние с государственными секретарями, олицетворявшими старый истеблишмент (и над которыми они, что характерно, одержали верх): Уильямом Роджерсом в случае с Киссинджером и Сайрусом Вэнсом в случае Бжезинского – с двумя юристами из Нью-Йорка, англосаксонскими протестантами, игравшими по старым правилам.

Старая элита, естественно, получала власть благодаря своим связям и высокопоставленному положению; Киссинджеру и Бжезинскому приходилось всего добиваться самим, и они играли по новым правилам. Оба отличались честолюбием, усердием и беспардонным стремлением заявить о себе; оба полагались на три ключевых фактора, определивших политическое развитие в послевоенные десятилетия: появление Университета холодной войны; размывание границ между академическими исследованиями и практическим определением политического курса, на которое всё большее влияние оказывали политические организации и «мозговые центры»; а также усиливавшаяся политизация в выборе должностных лиц, ответственных за международные отношения. Не они создали все эти факторы, но они первыми воспользовались ими в полном объёме – и тем самым сделали Вашингтон таким, каким мы его знаем сегодня.

Гарвард, в который поступили Киссинджер и Бжезинский – в 1947 и 1950 годах соответственно, – уже не был сонным элитным учебным заведением из Лиги Плюща. Он стал ярким воплощением концепции Университета холодной войны[10]. В результате послевоенного разделения мира на два враждующих лагеря и начала холодной войны Соединённые Штаты вдруг обнаружили, что им крайне необходимы высокообразованные специалисты в самых разных областях, от ядерной физики до экономики и иностранных языков – чтобы разрабатывать ядерные бомбы, развивать экономику стран третьего мира и управлять далёкими территориями. Как следствие, правительство обратило внимание на университеты, щедро выделяя федеральные деньги таким заведениям, как Гарвард, Колумбия и Стэнфорд. В результате обильных финансовых потоков ведущие университеты превратились в мощные исследовательские институты (иногда в ущерб преподавательской деятельности), обеспечив внушительный прорыв Соединённых Штатов во многих сферах. Финансирование также изменило сам характер академической работы: «Свободный университет, по исторической традиции источник свободных идей и научных открытий, пережил революцию», – говорил президент Эйзенхауэр в своём известном прощальном обращении 1961 года, в котором предупреждал об опасности усиления военно-промышленного комплекса. «Перспектива подчинения ученых страны федеральному диктату, выделения средств под проекты и утверждения власти денег существует постоянно, и ее следует рассматривать со всей серьезностью»[11].

Именно против таких «скомпрометировавших себя кампусов» с федеральным денежным довольствием и тесными связями с правительством протестовали бунтовавшие студенты 1960-х[12]. Но для Киссинджера и Бжезинского Университет холодной войны с его прямым сообщением с Вашингтоном и ориентацией на политические исследования стал идеальным местом для раскрытия потенциала. Объём знаний в них определяли потребности ведения войны или сохранения мира в удалённых странах, знания разных языков и проведения междисциплинарных исследований, посвящённых конкретному региону. В 1946 году в Колумбийском университете при финансовой поддержке Фонда Рокфеллера открылся Русский институт, директором которого стал бывший сотрудник Управления стратегических служб Джероид Робинсон. В 1948 году Русский центр открылся в Гарварде при финансовой поддержке корпорации Карнеги и федерального правительства (включая ВВС, Государственный департамент и Центральное разведывательное управление)[13]. Летом 1950 года, когда выпускник Университета Макгилла Бжезинский из-за нехватки денег не мог себе позволить поступить в Гарвард, Мерл Фейнсод предложил ему работу стажёра-ассистента у Алекса Инкелеса, известного социолога из «Русского исследовательского центра», благодаря чему у Бжезинского появилась возможность отправиться в Кембридж, штат Массачусетс[14]. Там Бжезинский провёл целое десятилетие, получив в 1953 году степень доктора наук и став научным сотрудником, а позже и аналитиком центра, всегда участвовавшим в его общих исследовательских проектах[15]. Там он не только защитил опубликованную в 1956 году диссертацию («Постоянная чистка»), но также в соавторстве с Карлом Фридрихом выпустил посвящённое тоталитаризму исследование (1956), сделавшее его заметной фигурой в советологии, и подготовил первое издание своей самой важной работы «Советский блок: единство и конфликт» (1960)[16].

Киссинджер же воспользовался тем, что исследования международных отношений оформились в отдельную дисциплину с упором на реализм и особенным вниманием к формированию образа Америки за рубежом. В 1950–1951 годах Эллиот и Киссинджер основали упомянутый выше Международный семинар, целью которого было противостоять идеологическому влиянию коммунизма тем, чтобы собрать сорок молодых студентов и общественных деятелей из Европы и Азии, которые бы посещали занятия в Гарварде и проводили летние встречи в Вашингтоне[17]. Финансовую поддержку как семинара, благодаря которому Киссинджер завёл множество пригодившихся ему впоследствии полезных связей, так и сопровождавшего его журнала «Конфлуэнс» («Слияние»), в котором публиковались известные интеллектуалы (Рейнгольд Нибур, Раймон Арон, Джеймс Бёрнхем, Ханна Арендт)[18], оказывали частные фонды и ЦРУ – этот факт получил огласку только в 1960-х годах. Так велась типичная борьба за умы и сердца эпохи холодной войны.

Университет холодной войны также стал инкубатором многих исследовательских центров, посвящённых международным отношениям, исследования в которых велись с уклоном в политику. Как Киссинджер, так и Бжезинский были вовлечены в создание Центра международных отношений при Гарвардском университете (CFIA, позже WCFIA) в 1958 году[19]. За рождением центра при содействии Фонда Форда наблюдал Макджордж Банди, декан факультета наук и искусств. Он предложил стать деканом центра Роберту Боуи, директору Совета планирования Государственного департамента в 1953–1957 годах; восходящей звезде Киссинджеру Банди предложил стать заместителем декана. Оба сразу же не поладили между собой, и их противостояние стало легендой[20]. При этом Боуи искренне нравился более молодой Бжезинский, который в 1958–1960 годах работал над своей книгой «Советский блок» при содействии как «Русского исследовательского центра», так и CFIA; при этом он находил время на общение с зарубежными гостями, приезжавшими по приглашению Боуи и Киссинджера каждый учебный год. CFIA был довольно впечатляющим местом: в конце 1950-х и в начале 1960-х здесь можно было встретить таких людей, как Томас Шеллинг, Сэмюэл Хантингтон, Стэнли Хоффман, Джозеф Най, Мортон Халперин, Уолт Ростоу и Кеннет Уолтц. Несмотря на попытки Роберта Боуи и Мерла Фейнсода оставить Бжезинского в Гарварде, декан Банди не смог в 1959 году выделить для него профессорскую вакансию, и в 1960 году Бжезинскому пришлось отправиться в Колумбийский университет по стопам своего коллеги Сэмюэла Хантингтона (который через несколько лет вернулся в Гарвард, тогда как Бжезинский дважды отклонил предложение, как и Киссинджер в 1977 году)[21].

Таким образом, начиная с 1950-х годов Университет холодной войны породил целое поколение молодых профессионалов, настоящих экспертов в области международных отношений, а не «любителей», вроде представителей старой элиты; и эти молодые профессионалы прежде всего ориентировались на политику. Но самые честолюбивые из них, вроде Киссинджера и Бжезинского, не желали довольствоваться ролью исследователей и стремились приблизиться к власти, чтобы самим участвовать в изучаемых ими процессах. Поворотным годом для Бжезинского стал 1960, когда он решил отправиться в Колумбийский университет. Позже он объяснял: «Если бы мне предложили постоянную должность в Гарварде, я бы с радостью согласился и остался бы. Но так я был вынужден задуматься – а кем же я хочу стать на самом деле? Мне не хотелось ходить из года в год в твидовом пиджаке по одним и тем же коридорам с папкой «Лекция 7» под мышкой, повторять «прошлогоднюю шутку», следить за «реакцией аудитории». Мне хотелось влиять на мир, определять американскую политику. А для этого лучше подходил Нью-Йорк»[22]. За четыре года до этого к такому же выводу пришёл Киссинджер: «утончённый мир академии казался не настолько привлекательным, как пропитанные властью кварталы Манхэттена. Осознание того, что жизнь профессора не удовлетворит его амбиции, стало ключевым моментом в карьере Киссинджера», – пишет Уолтер Айзексон[23]. Благодаря рекомендации Артура Шлезингера-младшего Киссинджер в 1955 году занял пост директора по исследованиям в области ядерного оружия в нью-йоркском Совете по международным отношениям. Два года спустя он опубликовал основанную на обсуждениях в Совете книгу «Ядерное оружие и внешняя политика». Книга эта неожиданно стала бестселлером и прославила имя Киссинджера, в немалой степени поспособствовав тому, что в 1958 году его избрали заместителем директора CFIA[24].

И это вторая важная особенность послевоенных десятилетий: создание обширной «серой зоны» между академическими исследованиями и практической политикой в области международных отношений – целый мир «мозговых центров», журналов, средств массовой информации и политических организаций. Киссинджер и Бжезинский не только стали одними из первопроходцев этого мира, но и удачно воспользовались им в своих целях.

В 1960-х и 1970-х годах заявили о себе «мозговые центры» (аналитические центры), по сравнению с университетскими исследовательскими центрами стоящие на шаг ближе к настоящей политике. Старые, вроде Брукингского института, упрочили свою репутацию в области международных отношений; влияние молодых, вроде RAND, росло; появились и совсем новые, вроде Центра стратегических и международных исследований (CSIS). Но в 1950-х и начале 1960-х годов безраздельно господствовал нью-йоркский Совет по международным отношениям. Созданный после отказа США ратифицировать Версальский договор, он воплощал собой внешнюю политику истеблишмента – его предпочтения (интернационализм, атлантизм и осмотрительное, но не вызывающее сомнений лидерство Америки), его социальные ценности (консенсус, рассудительность, ответственность) и его связи с ориентированным на международную арену нью-йоркским сообществом крупнейших инвестиционных банков и юридических фирм. Совет был членской организацией, но при условии достаточных рекомендаций вполне мог открыть двери перед новыми талантами, как это видно на примере Киссинджера, извлёкшего огромнейшие преимущества от вступления в него. Бжезинский стал его членом в 1961 году. Когда он прибыл в Нью-Йорк, его взял под свою опеку Гамильтон Фиш Армстронг, легендарный редактор журнала «Форин афферс»; Армстронг посоветовал Бжезинскому написать ряд статей, укрепивших его растущую репутацию специалиста по Восточной Европе и Советскому блоку[25].

В 1964 году Совет попросил Бжезинского и Киссинджера провести ряд семинаров по трансатлантическим отношениям и опубликовать свои соображения по их поводу. Год спустя в результате этой инициативы вышли две оказавшие большое влияние книги[26]. В «Омрачённом партнёрстве», посвящённом политическим и стратегическим вопросам внутри НАТО, Киссинджер призывал американцев постараться лучше понять дипломатические позиции европейцев, особенно французов и немцев, сетовал на склонность Америки чрезмерно упрощать особенности европейской политики или вовсе не обращать на них внимания и подвергал резкой критике идею ядерных многосторонних сил, предлагаемую его соперником Робертом Боуи. В «Альтернативе разделению» Бжезинский развивал концепцию мирного вовлечения в дела Восточной Европы, которую изложил четырьмя годами ранее в «Форин афферс»[27]. Поскольку идеи «отката» и «освобождения» стран Восточной Европы от советского влияния по своей сути были лишь химерами, а смирение с создавшимся положением оставалось неприемлемым вариантом, то, как утверждал Бжезинский, США следовало бы сблизиться с восточноевропейскими странами и взять их под свою опеку, поощряя культурный и экономический обмен с целью уменьшения натянутости в отношениях времён холодной войны, а заодно и усилить внутренние противоречия и центробежные стремления внутри Советского блока (хотя последнее предположение и не было изложено явно, оно легко читалось между строк).

Помимо Совета, который служил Киссинджеру и Бжезинскому солидной платформой для привлечения внимания к своим персонам, получения качественной информации и заведения полезных знакомств, они охотно сотрудничали и с другими «мозговыми центрами». Киссинджер работал с корпорацией RAND[28], в которой Бжезинский давал консультации в середине 1960-х годов. Бжезинский принимал участие в нескольких внешнеполитических инициативах Брукингского института под руководством Генри Оуэна – особенно это касается группы по изучению израильско-палестинского конфликта в 1974–1975 годах, ратовавшей за самоопределение палестинцев (при условии признания палестинцами суверенности и целостности Израиля), что привело бы либо к образованию независимого палестинского государства, либо к автономному палестинскому самоуправлению в районе реки Иордан[29]. Огромную роль в усилении роли аналитических центров и расширения этого «промежуточного мира» играли фонды. Фонд Форда не только помог в развитии Университета холодной войны, в том числе международных семинаров Киссинджера и исследовательского Института по вопросам коммунизма Бжезинского при Колумбийском университете, но и финансировал важные семинары по внешней политике в своём центре в Белладжо в Италии, которые посещали оба политолога. Он же предоставил Бжезинскому грант на посещение Японии в 1971 году, что привело к созданию Трёхсторонней комиссии.

Учреждение Трёхсторонней комиссии иллюстрирует ещё один аспект рождавшегося промежуточного мира внешней политики, в котором так уверенно чувствовали себя Киссинджер и Бжезинский, – образование политических групп и целой сети связей в Соединённых Штатах и за их пределами. Как мы видели, Киссинджер создал обширную сеть зарубежных контактов на Гарвардском Международном семинаре, которым руководил с 1951 по 1965 год (и ещё раз в 1967 году). Его карьерный рост также ускорила работа в Фонде братьев Рокфеллеров в качестве директора Проекта специальных исследований фонда; немало пользы принесло и знакомство с губернатором штата Нью-Йорк и кандидатом в президенты Нельсоном Рокфеллером. Бжезинский поддерживал выгодное знакомство с другим Рокфеллером, братом Нельсона Дэвидом, председателем банка «Чейз Манхэттен Банк» и председателем Совета по международным отношениям (с 1970 года). В 1972 году Дэвид Рокфеллер и Бжезинский вместе с Робертом Боуи, Генри Оуэном, Макджорджем Банди и другими договорились об учреждении Трёхсторонней комиссии – частной организации представителей элит Европы, Северной Америки и Японии с целью обсуждения и поиска решений мировых проблем, возникающих в связи с растущей зависимостью государств друг от друга. Любопытно, что поводом для создания этой комиссии отчасти стало нежелание другой организации, созданной в разгар холодной войны Бильдербергской группы, или Бильдербергского клуба, принимать в свои ряды японцев для обсуждения трансатлантических вопросов[30]. Как Киссинджер, так и Бжезинский, конечно же, посещали некоторые заседания Бильдербергского клуба, на которых присутствовали влиятельные европейцы и американцы, и были частью этой трансатлантической сети, созданной в послевоенные десятилетия, которая включала в себя Атлантический совет, Институт Аспена, Зальцбургские семинары и Мюнхенскую конференцию по военным вопросам.

Если в ведущих кругах старого истеблишмента до сих пор ценились скрытность и конфиденциальность, то ситуация быстро менялась. В 1960-х и 1970-х годах ещё одним ключевым фактором той среды, в которой вращались Киссинджер и Бжезинский, стали средства массовой информации. Если вопросы международных отношений раньше освещались, преимущественно, в «высокой прессе» – примером тому служат Уолтер Липпман или Джозеф Элсоп, – то со временем большое влияние обрели радио и телевидение. Средства массовой информации становились всё более активными и даже агрессивными, не стеснявшимися выражать свою точку зрения (переломными моментами здесь можно назвать Вьетнамскую войну и Уотергейт) – например, в эту эпоху возникли редакционные статьи и колонки комментаторов. Киссинджер и Бжезинский высоко ценились, как комментаторы по международным отношениям, не только в «Форин афферс», но и писали статьи для таких изданий, как «Нью Рипаблик», «Ньюсуик» и, конечно же, «Вашингтон пост» и «Нью-Йорк таймс». Они умели увлечь читателя, чётко изложить суть вопроса и привести запоминающуюся цитату. И, конечно же, им нравилось внимание публики, способствующее их известности.

Оба рано начали выступать по телевидению. Например, в июне 1965 года Бжезинский выступил в прямом эфире на канале Си-би-эс вместе с исследователем из RAND, чтобы помочь бывшему декану Гарварда Макджорджу Банди, на тот момент советнику по национальной безопасности при президенте Линдоне Джонсоне, привести аргументы в пользу войны во Вьетнаме. Всем троим противостоял Ганс Мортентау, известный профессор Чикагского университета и основатель реалистичной школы международных отношений, при содействии двух других настроенных против войны экспертов[31]. Двумя годами ранее между Киссинджером и Бжезинским произошёл забавный обмен мнениями. Киссинджер жаловался: «Я слышал, что вы советуете нью-йоркской образовательной передаче пригласить меня в качестве проповедника «жёсткой» позиции [в американо-советских отношениях]. Я, разумеется, польщён таким вниманием ко мне. Но мне не нравится навешивание ярлыков, и я не знал, что вы, оказывается, гораздо мягче меня. К тому же, как я могу надеяться сохранить свою репутацию здравомыслящего [wize] человека, если вы не позволите мне хотя бы сделать вид, что я занимаю взвешенную среднюю позицию?» Через несколько дней Бжезинский отправил свой ироничный ответ: «В том смысле, в каком Эрих Фромм называет некоторые типы «мягкими», вы, несомненно, служите образцом «твёрдого», то есть трезвого, свойственного государственному деятелю реалистичного подхода. Я только собирался сделать небольшое умеренное вступление, чтобы заложить основы для разгрома «мягкотелых». Так что ваша репутация здравомыслящего (кстати, в Колумбии мы пишем это слово [wise] через букву s, как в словах ‘Soviet’ и ‘Stalin’) человека нисколько бы не пострадала»[32].

Роберт Ловетт или Джон Маклой ни за что бы не согласились выступить по телевидению, но представители новой элиты состязались между собой за право быть увиденными и услышанными в новой среде, в которой освещение международной ситуации средствами массовой информации становилось всё более и более важным. В этой новой социальной системе социальные связи и публичность дополняли и усиливали друг друга. Человек, опубликовавший книгу и какую-нибудь более специализированную статью в «Форин афферс», привлекал к себе внимание как потенциальный автор «Нью-Йорк таймс». Колонка комментатора в «Таймс» или статья в «Ньюсуик» (где Бжезинский публиковался с 1970 года) могла попасться на глаза администрации и послужить поводом для общения. После этого какой-нибудь из «мозговых центров» мог пригласить его в свой штат, а Бильдербергский клуб принять в свои ряды, благодаря чему у автора появлялись новые знакомства и он становился ценным сотрудником, потенциальным университетским профессором или влиятельным общественным экспертом. Благодаря своей работе в Совете по международным отношениям, а также публикации книг и статей, Киссинджер, как уже было сказано, в 1958 году был назначен Макджорджем Банди заместителем директора CFIA, а после ему предложили временную должность консультанта Совета по национальной безопасности (впрочем, с этим вышло не всё благополучно, поскольку в 1961 году Банди постарался отстранить Киссинджера). На основании примерно того же опыта Генри Оуэн, тогдашний директор Совета планирования Государственного департамента, и Уолт Ростоу, сменивший Банди на посту советника по национальной безопасности, предложили Бжезинскому должность в Совете планирования в 1966–1968 годах.

Но чтобы занять ведущие позиции и по-настоящему определять внешнюю политику США, а не просто выполнять второстепенную роль помощников истеблишмента, необходим был успех в другой области – в избирательных кампаниях. Ещё в 1960 году Кеннеди по-прежнему предлагал ключевые позиции в своём кабинете Роберту Ловетту и другим представителям старой элиты, обладающим престижем и связями, причём вне зависимости от партийной принадлежности. Но эта эпоха подходила к концу, и сам Кеннеди начал нанимать новых профессионалов, таких как Уолт Ростоу, – профессоров и экспертов, служивших ему советниками во время предвыборной кампании.

Киссинджер и Бжезинский довольно рано стали советниками по международной политике и, обладая такими незаурядными талантами, предлагали свои услуги разным кандидатам. Киссинджер, как было отмечено, в своё время работал на Нельсона Рокфеллера, безуспешно пытавшегося выдвинуть свою кандидатуру от Республиканской партии в 1960, 1965 и 1968 годах. После проигрыша кампании 1968 года помощники вице-президента и кандидата от демократов Хьюберта Хамфри через его главного советника по международной политике Бжезинского спросили Киссинджера, не соблаговолит ли он поделиться так называемым «досье Никсона» – различными компрометирующими материалами на главного оппонента Рокфеллера. Киссинджер ответил согласием, продемонстрировав тем самым стремление к сотрудничеству – таким образом, он в какой-то степени мог бы поспособствовать победе демократов. Но когда Бжезинский договорился о передаче материалов в Центре Рокфеллера, встречу отменили. Киссинджера официально назначили советником Никсона по внешней политике[33]. Девять лет спустя, на церемонии в честь Хьюберта Хамфри в сенате США, Бжезинский в своей речи намёками упомянул об этом эпизоде. «Участие в вашей кампании 1968 года было для меня величайшей честью, – сказал он, обращаясь к Хамфри, а затем, повернувшись к Киссинджеру, добавил: – И я хочу во всеуслышание поблагодарить доктора Киссинджера за его помощь в этой кампании»[34]. Но это еще не всё. Прежде чем стать официальным советником Никсона, Киссинджер, будучи одно время консультантом и даже эмиссаром администрации Джонсона во Вьетнаме и обладая хорошими связями с делегацией США в Париже, возглавляемой Авереллом Гарриманом, передал людям Никсона инсайдерскую информацию об идущих переговорах с Северным Вьетнамом[35].

Таким образом, Киссинджеру в каком-то смысле удалось принять участие в трёх кампаниях, невзирая на партийную принадлежность. Это принесло свои плоды, когда через несколько недель Никсон предложил ему должность советника по национальной безопасности. Это ключевое назначение в конце 1968 года ознаменовало собой переход власти от старого истеблишмента к новой элите в области международной политики. Многие такого не ожидали, и это известие удивило даже Бжезинского.

«В 68 году я работал на Хьюберта Хамфри. Был его главным советником по внешней политике… Чтобы дать представление о том… насколько скромными были мои притязания, я думал, что, возможно, мне удастся стать помощником государственного секретаря по Европе. Да, это странно, но я не был готов к большему, и подстегнул мои ожидания только Генри. Победив, Никсон назначил Генри. Я и не думал, что он так поступит. Когда я был советником Хамфри, я никогда не думал, что займу должность советника по национальной безопасности. Согласно моим представлениям об Америке того времени это было невозможно»[36].

Во время работы в Совете планирования Бжезинский познакомился с вице-президентом и принял его предложение возглавить отделение его предвыборного штаба по внешней политике. После поражения Хамфри Бжезинский продолжал помогать ему в вопросах внешней политики, и когда Хамфри снова выдвинул свою кандидатуру от Демократической партии на выборах 1972 года, Бжезинский пересылал ему аналитические статьи, тезисы и советы через Дэвида Фромкина и Макса Кэмпелмана, которые заведовали внешней политикой во время этой кампании[37]. Пусть он на этот раз и не находился настолько близко к Хамфри, как в 1968 году, но это компенсировал тот факт, что он содействовал и другим кандидатам. Некоторые статьи и тезисы, которые он отсылал Хамфри, были копией того, что он предоставлял Эдмунду Маски и Теду Кеннеди в более старой версии, и ещё он предоставлял материалы Генри Джексону «Скупу»[38]. Как и Киссинджер за четыре года до этого, Бжезинский распределял свои ставки (хотя и в одной партии), но никто из кандидатов, кроме Хамфри, на самом деле ему не нравился. И особенно он критиковал главного кандидата, Джорджа Макговерна, который, по его мнению, занимал слишком левые позиции по международным вопросам. Некоторые из советников сенаторов, тем не менее, попытались заручиться поддержкой Бжезинского в августе 1972 года, но он по-прежнему проявлял осторожность и даже отослал открытое письмо редактору «Вашингтон пост», в котором писал, что он вовсе не сторонник Макговерна, как предполагали некоторые[39]. Несколько недель спустя Макговерн потерпел сокрушительное поражение в борьбе с Никсоном, как и предсказывал Бжезинский, и тем самым укрепил позиции Киссинджера (вскоре тот получил назначение на пост государственного секретаря).

Бжезинский же вернулся к преподавательской деятельности в Колумбийском университете, писал статьи о международном положении и руководил нарождающейся Трёхсторонней комиссией, воплощением новой политической элиты. Вместе с тем в 1970-х годах Бжезинский значительно расширил свои горизонты: помимо своей специализации по Советскому блоку и Европе он заинтересовался Азией (проведя 1971 год в Японии и написав книгу «Хрупкий цветок»)[40], а также постарался рассмотреть политику и дипломатию с более широкой социологической точки зрения на международные отношения, включая влияние технологии как на передовые страны, так и страны третьего мира (в книге 1970 года «Технотронная эра»)[41]. Участие в Трёхсторонней комиссии помимо чисто академической деятельности позволяло ему ещё сильнее погружаться в «промежуточный» мир.

Именно благодаря Трёхсторонней комиссии он познакомился с губернатором Джорджии Джимми Картером. В 1973 году, составляя список представителей от США, Бжезинский с коллегами решили включить в него какого-нибудь губернатора-демократа с быстро развивавшегося в промышленном направлении Юга; они выбрали Картера, который стал усердно посещать все конференции, поскольку ему недоставало опыта в международной политике. Бжезинский предложил ему (как и другим политикам) свои услуги, и на протяжении 1975 года присылал быстро постигающему премудрость Картеру свои статьи и заметки; в результате проницательность и сила губернатора настолько впечатлили Бжезинского, что он пообещал Картеру свою поддержку[42]. Впрочем, на этот раз тот был единственным, кому Бжезинский намеревался помогать в избирательной кампании. В начале 1976 года Бжезинский заявил о себе как о главном советнике по внешней политике Картера – в этом ему должен был помогать Ричард Гарднер, коллега по Трёхсторонней комиссии и профессор Колумбийского университета – и он провёл достаточно убедительную кампанию, которая способствовала ноябрьской победе Картера в борьбе с Джеральдом Фордом, проложившей ему дорогу в Белый дом.

Итак, получив подготовку в Университете холодной войны 1950-х годов и исследовав зарождающийся «промежуточный» мир международных отношений в 1960-х и 1970-х, удачно для себя приняв участие в нескольких избирательных кампаниях, Киссинджер и Бжезинский, дошедшие до Белого дома, способствовали созданию новой элиты американской внешней политики, отправив старый истеблишмент – уже дискредитировавший себя войной во Вьетнаме – в историю. Во второй главе своей книги 1984 года «Наш собственный худший враг» И. М. Дестлер, Лесли Гелб и Энтони Лейк описывают как раз такую смену караула и приход того, что они проницательно называют «профессиональной элитой»[43]. Это описание и по сию пору остаётся лучшим среди прочих, и, кроме того, оно выполнено отчасти в автобиографическом ключе: Гелб и Лейк сами принадлежали к той самой профессиональной элите. Но при более пристальном рассмотрении Киссинджер и Бжезинский были не совсем типичными представителями этого нового класса. Их, скорее, можно назвать первопроходцами и образцами для подражания, задавшими высокий стандарт будущим поколениям, особенно в области интеллектуальной отдачи. По крайней мере, одна биографическая черта сближает Киссинджера и Бжезинского, отделяя их от остальной «профессиональной элиты»: их отношение к политике.

Оба, как мы видели, добились своего положения благодаря участию в избирательных кампаниях. Но ни тот, ни другой не были настолько уж убеждёнными сторонниками какого-то одного кандидата. Конечно, у Киссинджера были более консервативные взгляды, но он нисколько не смущался, работая на администрацию Кеннеди и Джонсона (пусть даже и опосредованно), и он поддерживал отношения с Нельсоном Рокфеллером, имя которого ассоциировалось с умеренным и даже либеральным крылом Республиканской партии («республиканцы Рокфеллера»). Несмотря на несогласие с неоконсерваторами и на то, что «новые правые» называли его отступником, он был достаточно гибок, чтобы намекать на сотрудничество с Рейганом, и даже произнёс жёсткую антисоветскую речь в фонде «Наследие». Пусть этого и не было достаточно для того, чтобы войти в администрацию Рейгана, но с ним поддерживал связи Джордж Г. У. Буш, лично его недолюбливавший, и это позволило Киссинджеру сохранять некоторый доступ ко всем администрациям республиканцев, особенно при Буше. Бжезинский же, со своей стороны, – традиционный либерал, долгое время поддерживавший Демократическую партию, насколько это соответствовало его взглядам на внутреннюю политику. Но реальное значение имеют его взгляды на международные отношения. Как мы видели, в 1972 году он не согласился поддержать Макговерна. Он поддерживал дружеские отношения с «ястребом» Рейганом и открыто поддержал Джорджа Г. У. Буша в кампании 1988 года, поскольку воспринимал Майкла Дукакиса как слишком левого (к разочарованию своей бывшей студентки по Колумбийскому университету и члена Совета национальной безопасности Мадлен Олбрайт, служившей советником Дукакиса по внешней политике) и как реинкарнацию Макговерна. В общей сложности он тем или иным образом имел отношение к каждому американскому президенту от Кеннеди до Обамы, за исключением Джорджа Г. У. Буша, которому противостоял.

Эти факты не совсем согласуются с отчётливой политизацией «новой элиты». Во многом это вопрос поколений. Если Киссинджер и Бжезинский родились в 1920-х годах, то основная масса профессиональной элиты родилась в 1940-х и после. Молодой Киссинджер принимал участие во Второй мировой войне, а Бжезинский хорошо помнил её подростком, пристально следившим за всеми событиями по радио и записывавшим свои размышления в дневнике. И именно эта война сформировала их политические взгляды. Но для новой профессиональной элиты формирующим событием стала война во Вьетнаме и бурные 1960-е, породившие новую эру идеологии и заставившие политологов разойтись по разным лагерям. Являются ли Соединённые Штаты государством, империалистическим по своей природе, которое слишком охотно применяет военную силу? Или это праведная нация, которую предаёт её собственная либеральная элита? Война во Вьетнаме усилила внутриамериканские политические разногласия, разделив левых (таких как Тони Лейк, Лесли Гелб, Ричард Холбрук и Мортон Халперин) и правых, часто происходивших из тех же демократических рядов (таких как Джин Киркпатрик, Ричард Перл, Пол Вулфовиц и Эллиот Абрамс). Промежуточный мир международных отношений быстро поляризовался, и правые аналитические центры и журналы (фонд «Наследие»; Американский институт предпринимательства; «Комментари» и т. д.) сражались со своими левыми соперниками (Фонд Карнеги; до некоторой степени Брукингский институт; «Форин полиси», представлявший, впрочем, довольно разные взгляды; «Уорл Полиси джорнал» и т. д.), тогда как Совет по международным отношениям старался преодолеть возникшую пропасть, широко открывая свои ряды в 1970-х, но с исчезновением старого истеблишмента его влияние падало.

Киссинджер и Бжезинский олицетворяли собой разрыв с традиционным истеблишментом, но они никогда полностью так и не слились с новой профессиональной элитой и не стали её неотъемлемой составной частью. В каком-то смысле можно утверждать, что они сами по себе составляют отдельную категорию – решающую переходную группу. И, возможно, это объясняет природу их личных отношений – они жили в одном и том же мире. В конце концов, несмотря на все свои разногласия и вполне обоснованное противостояние, между ними не наблюдалось яркой вражды, они не старались по любому поводу нападать друг на друга и не навешивали друг на друга ярлыки.

Более того, между собой их сближал и статус «аутсайдеров». «Несмотря на всю свою славу и всё своё влияние, Киссинджер в американском обществе оставался чужаком, – пишет Джереми Сури. – Его происхождение из немецких евреев сыграло свою роль в его карьере, но оно же мешало ему обрести полную легитимность в глазах общественности»[44]. Бжезинского тоже постоянно подозревали в том, что его взгляды на американо-советские отношения полностью определяются его польским происхождением. Нападки со стороны старого истеблишмента бывали порой очень болезненными. «Не следовало бы нам делать советником по национальной безопасности ненастоящего американца, – снисходительно заметил Роберт Ловетт после назначения Бжезинского в Белый дом. – Не могу представить, как он будет вести переговоры с русскими, с его-то предубеждениями и подозрительностью»[45]. Несколькими годами ранее, придерживаясь обычной для него в такой ситуации стратегии, Бжезинский написал едкое письмо ещё одной ключевой фигуре уходящего истеблишмента, Авереллу Гарриману (другу Ловетта)[46]:

Кое-какие мои знакомые сообщили о вашем высказывании, согласно которому моё польское происхождение мешает мне объективно оценивать американо-советские отношения… Поскольку вы человек прямой, позвольте и мне сказать прямо, что я вовсе не считаю, что происхождение Генри Киссинджера мешает ему эффективно заниматься ближневосточными проблемами, как я не думаю и то, что вы, будучи по происхождению капиталистом-миллионером, не можете руководствоваться разумом в отношениях с советскими коммунистами.

Позже Бжезинский и Гарриман примирились – до такой степени, что Гарриман в 1977 году пригласил только что назначенного советника по национальной безопасности пожить несколько месяцев в его вашингтонской квартире, пока тот занимался переездом своей семьи и вместе с Маршаллом Шульманом, Ричардом Холбруком и другими представителями администрации Картера устраивался на новом месте. Но сомнения по поводу его происхождения оставались, как они остаются и по сей день. 6 декабря 1973 года государственный секретарь Киссинджер принимал в Фогги-Боттом девять представителей академической среды, включая Маршалла Шульмана, Стэнли Хоффмана и Бжезинского. Обрисовав весьма мрачные перспективы изоляции Америки во враждебном мире на 1976–1980-е годы, он пошутил, что в любом случае будет рад, что Бжезинский унаследует его должность, потому что прецедент того, как выходец из другой страны успешно занимал такой высокий и престижный пост, уже есть. Бжезинский просто добавил: «Надеюсь, это станет прочной традицией!»[47]

Факт состоит в том, что Киссинджер и Бжезинский поддерживали неплохие отношения, несмотря на усиливавшиеся разногласия во взглядах и на само собой разумеющееся соперничество, из-за которого у них с 1969 по 1980 год возникали некоторые трения. Стороннему наблюдателю может показаться, что перед ним два заклятых врага. Но перед историком, имеющим доступ к их переписке и анализирующим сближавшие их социальные силы, предстаёт совсем иная картина.

Киссинджер регулярно принимал Бжезинского в Белом доме и в Государственном департаменте, часто наедине. Например, на обеде в июле 1969 года они говорили о насущных вопросах – о запланированном возобновлении отношений с Китаем, об отношениях с Москвой и, разумеется, о том, как быть с Вьетнамом. На следующий день по просьбе Киссинджера Бжезинский отослал свои идеи по поводу «значения мира» Никсону, и тот позже в том же месяце произнёс их в своём тосте в Нью-Дели[48]. В мае 1970 года оба долго обсуждали осложнения во внутренней политике в связи с вторжением в Камбоджу. Киссинджер выражал свои страхи по поводу внутреннего разделения – не столько в связи с возмущением левых, сколько в связи с возможным реакционным уклоном Никсона – и признавался, что подумывает о том, чтобы оставить должность до конца срока Никсона, но не собирается возвращаться в Гарвард. Ему не хотелось встречаться со своими прежними коллегами, которые, по его мнению, поддерживали студенческие волнения. Они также говорили о Ближнем Востоке, о Германии (оба не видели особых шансов на успех «Остполитики»), о ситуации с радио «Свободная Европа/Радио Свобода», активность которого власти Западной Германии собирались свернуть в угоду Москве[49].

Такие встречи проходили несмотря на критику, которой Бжезинский подвергал президентскую администрацию. Например, на следующий день после беседы с Киссинджером о камбоджийском кризисе, отослав конфиденциальные замечания по поводу выхода из кризиса, Бжезинский опубликовал комментаторскую статью в «Вашингтон пост», озаглавленную «Камбоджа подорвала наше столь необходимое доверие», в которой он критиковал отношение к проблеме со стороны интеллектуалов, но в ещё большей степени решение Никсона, как и «некоторых советников мистера Никсона». «В наши дни ситуация несравненно сложнее, и она требует более взвешенной оценки международных реалий», – писал он[50]. Но Киссинджер поблагодарил его за конфиденциальные заметки и в приписке пообещал «держать ситуацию с радио «Свободная Европа» под контролем»[51].

Конечно, в их отношениях могла быть некоторая доля расчётливости. Принимая регулярно Бжезинского, Киссинджер хотел убедиться в том, что его товарищ сохранит умеренность в своей критике, не перекроет себе доступ к администрации и продолжит информировать её о важных обстоятельствах и идеях. Бжезинский же, делясь своими заметками, идеями и советами с администрацией, получал информацию из первых рук. а также следил за тем, как решаются вопросы, представляющие для него особый интерес, такие как судьба и финансирование радио «Свободная Европа» – это был предмет его отдельной заботы в ходе холодной войны[52]. И всё же из их переписки видно, что их связывало не только соглашение о взаимовыгодном сотрудничестве.

Такие регулярные встречи продолжались до выборного 1976 года и проходили как в Вашингтоне, так и за границей. Например, в апреле 1973 года Киссинджер и Бжезинский вместе обедали в Сан-Суси под Берлином – Киссинджеру очень хотелось разузнать побольше о создаваемой Трёхсторонней комиссии[53]. Но иногда напряжение давало о себе знать. В своей известной «ведомости успеваемости», опубликованной в журнале «Форин полиси», Бжезинский поставил Никсону и Киссинджеру общую «B» (четвёрку) за лето 1971 года. Но в марте 1974 года он оценил их гораздо более критично. Киссинджера обеспокоила не столько общая оценка «C+» (тройка с плюсом), сколько нападки на политику разрядки и его личный стиль дипломатии. В своей острой статье Бжезинский заклеймил три чрезмерных предпочтения администрации (читай Киссинджера): «личное выше политического», «скрытое выше концептуального» и «акробатика выше архитектуры». Он утверждал, что дипломатия администрации не позволяет найти ответы на новые вызовы – не столько международные, сколько уже глобальные – особенно в отношениях Севера-Юга, а политика разрядки, по его мнению, походила на улицу с односторонним движением. Она отстраняла союзников-демократов и давала неоправданные преимущества СССР (Бжезинский писал о «восхищении врагами и скуке по отношению к друзьям» Киссинджера), в то время как Соединённые Штаты слишком мало получали в обмен на переговоры по ограничению стратегических вооружений (ОСВ), по Ближнему Востоку или по торговле[54].

На этот раз Киссинджер ответил раздражённым письмом на три страницы с приписками «Лично» и «Не для печати»[55], которое начиналось так: «Поскольку сегодня вечером я улетаю в Москву, чтобы продолжить осуществление политики разрядки, либо с вашего одобрения, либо с вашего порицания (в зависимости от того Бжезинского, который читает эти строки), мои соображения будут как поспешно выраженными, так и краткими. Мне трудно смириться с тем, что автор «Мирного вовлечения в будущее Европы»[56] ныне утверждает, что до сих пор мы слишком мягко себя вели на переговорах по ограничению стратегических вооружений». Особенно Киссинджера озадачило то, что он воспринял как критику Бжезинским его же собственной стратегии на сближение с коммунистическими странами, о которой он писал в начале 1960-х годов и которая нашла воплощение в политике разрядки Киссинджера. Далее в письме разбиралась каждая конкретная претензия и высказывалось сожаление по поводу того, что в своей статье Бжезинский, похоже, принял на вооружение «тот же стиль нападок на политику разрядки, который до сих пор был достоянием крайне правых». Тем не менее письмо Киссинджер заканчивал на примирительной ноте. «Возможно, когда я вернусь из Москвы и когда у нас обоих будет больше времени на раздумья, мы сможем посидеть и более подробно обсудить наши кажущиеся разногласия. С тёплыми пожеланиями, Генри Киссинджер»[57].

Сходство между «мирным вовлечением» и политикой разрядки было лишь поверхностным, поскольку первая концепция подразумевала ослабление влияния Москвы на страны Восточной Европы, тогда как целью второй была стабилизация американо-советских отношений. И Бжезинский был прав, говоря об отсутствии взаимности и растущей уверенности Советского Союза: это стало постоянной темой критики до 1977 года (даже при «необходимости преодолеть некоторые разногласия», как позже выразился Киссинджер)[58]. В последующие семь месяцев не было никаких документированных встреч или писем – необычно долгий период. Но в декабре Киссинджера в Государственном департаменте посетила делегация европейцев, американцев и азиатов из возглавляемой Бжезинским Трёхсторонней комиссии, после чего регулярный обмен возобновился. В послесловии к своему тёплому благодарственному письму Бжезинский даже попросил об одолжении: «Возможно, вас позабавит, что такая просьба исходит от меня, но двое моих сыновей очень хотят получить ваш автограф… Их зовут Ян и Марк. В Гарварде я никогда не думал, что когда-нибудь попрошу вас об этом!»[59]

Несмотря на более тесное сближение в 1975 году («Уголь важен даже для тех из нас, кто живёт в Ньюкасле… Я всегда приветствую ваши наблюдения», – уверял Киссинджер[60]), отношения вновь охладели осенью и почти прекратились в 1976 году. Причину назвать легко: началась избирательная кампания, и Киссинджер был ключевой фигурой в поддержке Джеральда Форда. «В какой-то момент будет важно прямо заявить об ответственности Киссинджера за внешнюю политику, – советовал Бжезинский Джимми Картеру в конфиденциальной аналитической записке в конце октября 1975 года. – Сваливать её недостатки на Никсона или Форда не стоит, тем более что Киссинджер, по всей видимости, станет одним из основных агитаторов республиканцев. Точно так же следует прямо нападать и на внешнюю политику Киссинджера, подчёркивая его личную роль в её формировании, и морально-политические соображения должны быть основным фокусом такой речи»[61]. Неудивительно, что в таких условиях на протяжении 1976 года негодование Киссинджера постоянно росло, пока он конфиденциально не высказал единственное действительно достойное упоминания резкое замечание в адрес Бжезинского. Обсуждая политику кампании во время конференции с советником по национальной безопасности Брентом Скоукрофтом и двумя другими лицами, он воскликнул: «Бжезинский – настоящая шлюха. Побывал и с этой стороны и с той. То он пишет книгу о «мирном вовлечении», то критикует нас за то, что мы осуществляем на практике большинство из того, что было написано в его книге, и обвиняет нас в слабости»[62]. Но давление на Форда и Киссинджера продолжало расти. В течение 1976 года Картер выступил с двумя главными речами по поводу внешней политики. Первую он произнёс в марте, в чикагском отделении Совета по международным отношениям, и в ней он подвергал критике скрытность дипломатии Киссинджера. Джеймс Рестон, легендарный автор статей в «Нью-Йорк таймс» и доверенное лицо Киссинджера, защищал государственного секретаря и писал: «Произносил речь Картер, но главным её автором был Збигнев Бжезинский»[63] – вполне вероятно, что эти строки были написаны по предложению самого Киссинджера, как предполагал редактор «Таймс» (или как докладывал Бжезинский Картеру)[64]. Но главные нападки были высказаны в июньской речи в Нью-Йорке. «В администрации Никсона – Форда была разработана политика «одинокого рейнджера» – скрытая политика одиночек в отношении международных вопросов». Выражение «одинокий рейнджер» придумал, по всей видимости, не Бжезинский, а Джордж Болл, но оно укоренилось и разошлось в прессе, несмотря на возражения Бжезинского[65]. Любопытно, что после избрания Картера в ноябре, на волне антикиссинджеровских настроений высказывались голоса против назначения Бжезинского советником по национальной безопасности: многие опасались, что он станет таким же могущественным бюрократом, как и его предшественник на этом посту. И хотя в первый год в администрации Картера преобладали взаимодействие и равновесие сил, в дальнейшем примерно так и вышло. В годы правления Картера регулярные контакты между Бжезинским и Киссинджером продолжились. В конце концов Бжезинский и администрация Картера завершили многие из неуспешных дипломатических шагов, предпринятых ещё во время Киссинджера – договоры по Панамскому каналу, нормализация дипломатических отношений с Китаем, Кэмп-Дэвидские соглашения и даже договор ОСВ-II. Иногда, конечно, разногласия давали о себе знать. В 1979 году Дэвид Рокфеллер, Джон Макклой и Киссинджер лоббировали решение принять в Соединённых Штатах сбежавшего после Исламской революции иранского шаха – довольно щекотливое, поскольку новый режим в Тегеране считал это огромной провокацией. Но это был один из вопросов, по которому Бжезинский во многом соглашался с Киссинджером. Другими пунктами раздора были отношения с НАТО и договор ОСВ-II.

В целом же характер отношений сохранялся таким, каким он был на протяжении предыдущих восьми лет: поменявшись местами, оба продолжили сотрудничество. Иногда Киссинджер даже давал Бжезинскому ценные советы, как, например, после отставки Сайруса Вэнса в апреле 1980 года: «Теперь вы находитесь в том же положении, что и я, когда Джим Шлезингер был вынужден покинуть пост министра обороны, – предупреждал Киссинджер Бжезинского. – Пресса и все остальные считали виновным в этом исключительно меня и обрушились на меня со всей яростью. У вас же, Збиг, никогда не было такой поддержки прессы, как у меня, и поэтому вы ещё более уязвимы перед атаками, которые нацелятся на вас». «И он был как никогда прав», – отмечал Бжезинский в своих мемуарах[66].

В свете всего вышесказанного неудивительно, что оба на протяжении трёх следующих десятилетий продолжали поддерживать хорошие отношения, споря в телевизионных дебатах и посещая дни рождения друг друга. Возможно, их сходство даже мешало им стать по-настоящему близкими друзьями. Но, скорее всего, в глубине души знали, что несмотря на все свои разногласия, они разделяют общие черты и общие достижения. Оба они были иммигрантами, разработавшими новую модель, которая нашла многочисленных последователей, оба оставили значительный след в американской внешней политике, их влияние ощущается и по сию пору.

Оба до сих пор пользуются большим авторитетом как политические обозреватели – комментаторы на радио и телевидении, авторы аналитических статей или почётные гости в кулуарах власти. При этом Бжезинский регулярно читает российские веб-сайты и публикации, продолжая анализировать российскую политику и российское общество, как это подобает настоящему советологу, выпускнику университета Лиги Плюща, ведь именно эта среда помогла ему достичь вершин американской внешней политики.

Глава 2. Падение тоталитаризма и возвышение Збигнева Бжезинского

Дэвид К. Энгерман

Не так уж много наберётся исследователей, которых с полным правом можно назвать ответственными за распространение какой-то определённой академической терминологии или за снижение её популярности. Збигнев Бжезинский уникален тем, что он внёс решающий вклад как в формулировку концепции, так и в её развенчание. Конечно же, имеется в виду термин «тоталитаризм», доминировавший в американских (и в меньшей степени в западноевропейских) исследованиях Советского Союза в первые десятилетия холодной войны. Эта глава прослеживает роль Бжезинского в советологической полемике по поводу тоталитаризма с самого начала 1950-х годов до конца 1960-х – с момента введения этого термина в лексикон научной литературы до его спорного исключения примерно двумя десятилетиями позже. В ней показано, как Бжезинский старался учесть влияние происходивших в СССР изменений, а также концепции «индустриального общества» Вебера, в американских исследованиях противника по холодной войне. Кроме того, глава демонстрирует необычайную способность Бжезинского принимать на вооружение новые академические взгляды, не отказываясь от своих главных убеждений по поводу природы Советского Союза и его развития.

К 1950 году, когда на сцену взошёл Бжезинский, советология пребывала, можно сказать, в зачаточном состоянии. Только что были основаны ведущие исследовательские центры в Колумбийском и Гарвардском университетах, а основные проекты, характеризовавшие первый этап этой дисциплины, находились в стадии набросков. Русский институт Колумбийского университета учредил магистерскую программу «Русских исследований», привлёкшую широкую группу будущих политологов и правительственных экспертов. Этот же институт служил платформой для совместных проектов, таких как Объединённый комитет по славянским исследованиям, и издавал «Текущий дайджест советской прессы» (Current Digest of Soviet Press) – но ещё только нащупывал почву для серьёзной исследовательской программы. Гарвардский Русский исследовательский центр (деятельность которого началась не слишком удачно) занимался экономическими и политическими исследованиями, но главный его «Проект опроса беженцев» (Refugee Interview Project) ещё только собирал данные. Достойные программы изучения России/СССР предлагали и другие университеты – в частности, благодаря тому, что Фонд Рокфеллера, например, включил тему СССР в свой список грантов «Дальний Запад глядит на Дальний Восток». При этом ни одна из программ по охвату, ресурсам или влиянию не могла сравниться с программами университетов Лиги Плюща.

Тем временем к северу от границы, в монреальском Университете Макгилла Бжезинский защищал свою магистерскую диссертацию, посвящённую русскому национализму в СССР. Это была серьёзная, опередившая своё время работа, привлёкшая к себе заслуженное внимание академических кругов только десятилетия спустя. Исследования национализма в СССР в начале холодной войны затрагивали разве что национализм этнических групп, который мог бы ослабить влияние советской власти на многонациональную страну, но не национализм в самой России. В своей работе Бжезинский старался отойти от того, что иронически называл «покраской», то есть от такого стиля исследований, согласно которому всё рано или поздно становилось «либо ярко-красным, либо белоснежным» – иными словами, когда автор либо начинал симпатизировать СССР, либо сурово его обличать. Вместе с тем Бжезинский признавал, что «в настоящее время нелегко сохранять беспристрастность в отношении любой темы, связанной с Советским Союзом. Очень легко пасть жертвой своих предубеждений и предрасположенностей». Бжезинский надеялся избежать этой ловушки, сосредоточившись на политических функциях советского национализма, отмечая, в частности, интеграционную функцию, которой в Советском Союзе наделялся советский патриотизм. Придерживаясь психологического подхода к массовому обществу, набиравшего популярность в американской социологии, Бжезинский также рассматривал способы, которыми советский патриотизм предлагал населению психологическую выгоду, в то же время включая или перенаправляя русский национализм в непартийные институты, такие как православная церковь. Работа заканчивалась выводом, своего рода кивком в сторону западной политики, характерным для исследований раннего периода холодной войны – предположением о том, что русский советский национализм посредством отстранения других народностей может стать основой для «многонациональной антисоветской версии Коминтерна» и в конечном итоге «способствовать великому делу освобождения»[67].

В этой диссертации прослеживаются две особенности, характерные и для более поздних работ Бжезинского: во-первых, это попытка воспользоваться господствующими социально-научными концепциями и в то же время сохранить более широкий взгляд на политическую ситуацию в СССР времён холодной войны; во-вторых, это акцент на сложных отношениях между идеологией и институтами. Обе эти тенденции заметны в кратком вступлении, посвящённом эмигрантскому анализу партийной работы в Красной армии. Как и многие исследователи того времени – особенно находившиеся под влиянием гарвардского социолога Толкотта Парсонса, – Бжезинский подчёркивал тот факт, что тенденции к профессионализму могут привести к конфликту с советской властью. Таким образом офицерское понятие о чести представляло собой угрозу для советской системы – этот тезис вскоре повторится и в анализе данных Проекта опроса беженцев[68].

1956 год стал переломным, как для Советского Союза, так и для советологов, вроде Бжезинского. В начале февраля Никита Хрущёв упрочил свою власть, выступив с так называемым секретным докладом, посвящённым «преступлениям сталинской эпохи», о чём вскоре стало известно всему миру. В том же году, под влиянием ветра перемен из Москвы, произошли попытки ослабить партийное влияние в Польше (первоначальная «Польская весна») и в Венгрии. И если волнения в Польше скоро сошли на нет, то новое партийное руководство Венгрии потребовало вывода советских войск, что в конечном итоге привело к советскому вторжению в начале ноября. События февраля 1956 и ноября 1956 года определили новые принципы советской политики, включая доминирующую роль Коммунистической партии Советского Союза (КПСС), как в самом СССР, так и за его пределами. (Помимо громких событий в том же 1956 году, всего лишь через два дня после доклада Хрущёва, была основана первая организация, позволившая исследователям посещать СССР: Межуниверситетский комитет по грантам на поездки – предшественник IREX [Совета по международным исследованиям и обменам][69]).

В том же 1956 году положение Бжезинского в советологии радикально изменилось после выхода двух книг, когда ему было всего лишь 28 лет. Первой стала дебютная монография Бжезинского «Постоянная чистка», другой – «Тоталитарная диктатура и автократия», написанная в соавторстве с научным руководителем Бжезинского, гарвардским исследователем Карлом Фридрихом, и основанная на предыдущих посвящённых тоталитаризму работах Фридриха.

Сам термин «тоталитаризм» относится к 1920-м годам, когда Бенито Муссолини использовал его для описания целей итальянской фашисткой партии. В 1930-х он изредка появлялся в академических исследованиях и других неакадемических публикациях, сравнивающих между собой Советский Союз Сталина, Италию Муссолини и Германию Гитлера. Но широкое распространение этот термин получил в начале 1950-х годов, в свете растущей «советской угрозы» – после советских испытаний ядерной бомбы, создания Китайской Народной Республики (оба события произошли осенью 1949 года) и после нападения Северной Кореи на своего южного соседа. Эти события создали благоприятную почву для восторженного принятия новаторской работы Ханны Арендт «Истоки тоталитаризма». Благодаря книге Арендт разработанная Франкфуртской школой критики концепция тоталитаризма как разновидности современного общества стала достоянием американской политологии с её основным вниманием к СССР. Арендт объясняла распространение тоталитаризма упадком социальных институтов девятнадцатого века, таких как национальные государства, политические партии и наследственные классы. В результате возникло современное массовое общество, плохо приспособленное для самоуправления, но обладающее новейшими технологиями обеспечения власти. При тоталитаризме индивиды полностью атомизируются, то есть лишаются связей друг с другом; государство не просто доминирует, но становится единственной силой, определяющей структуру общества. Исторический анализ Арендт не совсем соответствовал советским реалиям, но это не уменьшало интереса к книге и не лишало её актуальности[70].

Карл Фридрих, политолог немецкого происхождения, преподаватель Гарварда и приятель Арендт, предложил своё определение тоталитаризма, переформулировав некоторые её идеи так, чтобы они лучше соответствовали ситуации в СССР. В 1930-х годах Фридрих планировал заниматься сравнительным анализом нацистской и советской политических систем, но ему помешала Вторая мировая война[71]. В 1953 году он вернулся к этой теме, организовав для этого впечатляющую группу исследователей и интеллектуалов, которая по иронии судьбы собралась в тот самый день, когда американские газеты объявили о смерти Сталина[72]. Вступительный доклад, подготовленный Фридрихом для конференции и послуживший основой для последующих обсуждений, перечислял пять основных отличительных черт тоталитарных обществ: наличие официальной идеологии, наличие «единственной массовой партии верных последователей», монополия как на средства насилия, так и на средства массовой коммуникации, и «система террористического полицейского контроля». Вслед за Арендт и Франкфуртской школой Фридрих определял тоталитаризм как синдром современного общества. Но во многих отношениях он отходит от концепции Арендт: Фридрих делал упор на системе контроля, оставляя в стороне – по крайней мере, в своём докладе – вопрос атомизации и признавая возможность (хотя и маловероятную) «эволюции», тогда как Арендт в тоталитарном обществе не видела почти никаких возможностей для перемен[73].

Три года спустя, в 1956 году, после смерти Сталина и прихода к власти Хрущёва, Фридрих в своей совместной с Бжезинским работе придерживался тех же представлений о тоталитаризме; также казалось, что он нисколько не учёл критику, которой встретили его выступление на конференции 1953 года. «Тоталитарная диктатура и автократия» мало чем отличалась в своих положениях от первоначальной статьи: тоталитаризм толковался как явно современный феномен, принявший в межвоенную эпоху фундаментально схожие формы в Германии, Италии и СССР; пять признаков тоталитаризма остались неизменными, хотя к ним присоединился шестой: тотальный контроль над экономикой. В процессе работы Фридрих и Бжезинский отказались от концепции других политологов, согласно которой определяющую роль в тоталитарном обществе играет идеология, назвав ей не чем иным, как «банальным переложением некоторых традиционных идей, бессистемно распределённых таким образом, благодаря которому они лучшим образом воздействуют на слабые умы». Конституция и правительственные структуры – центральная тема прерванного довоенного проекта Фридриха – обладают «крайне незначительным влиянием». Об обществе, как таковом, нет и речи; единственным «оазисом в море тоталитарной атомизации»[74] остаётся семья. В той степени, в какой «Тоталитарная диктатура и автократия» отражает идеи Фридриха, она предполагает сближение с позицией Арендт по поводу атомизации, но сохраняет старые формулировки, несмотря на очевидные изменения в советской политике после смерти Сталина.

Одно из нововведений книги, отсутствующее в оригинальной статье Фридриха, возможно, следует приписать Бжезинскому. Книга предлагает схему эволюции тоталитаризма со временем. Отходя от положений статьи Фридриха, эта работа включает понятие эволюции, которое предложил коллега Фридриха Мерл Фейнсод (другой наставник Бжезинского) в своём эпохальном исследовании «Как управляется Россия» (1953). Согласно Фейнсоду, большевистская революция не сразу установила тоталитаризм, хотя и подтолкнула Россию в этом направлении. Как писал Фейнсод, «из тоталитарного эмбриона со временем вырос полноценный тоталитаризм». Таким образом, тоталитарное будущее было предопределено заранее, поскольку было «заключено в идеологических, организационных и тактических предпосылках» большевизма[75]. Во многом в духе анализа Фейнсода «Тоталитарная диктатура и автократия» утверждает, что хотя после 1917 года тоталитаризм был неизбежен, «тоталитарный прорыв» произошёл только в конце 1920-х годов. А уже будучи установленной, тоталитарная диктатура может развиваться только в направлении «более тотальной»[76].

Первая написанная лично Бжезинским книга «Постоянная чистка» разделяла с «Тоталитарной диктатурой и автократией» не только дату публикации – 1956 год. Диссертацию, на которой была основана «Постоянная чистка», Бжезинский закончил в 1953 году, через месяц после смерти Сталина и посвящённой тоталитаризму конференции Фридриха. Несмотря на бурные события последующих трёх лет – включая борьбу за власть приспешника Сталина Лаврентия Берии и его казнь – опубликованная версия мало чем отличалась от диссертации. В книгу была добавлена глава о событиях после 1953 года, но изменений в общей концепции почти не наблюдалось, и даже сохранялся язык диссертации. В обоих вариантах, как и в написанной в соавторстве книге «Тоталитарная диктатура и автократия», тоталитаризм определялся на примере Советского Союза. «Постоянная чистка», как следовало из её названия, описывала чистки как суть советского тоталитаризма. Если некоторые исследователи считали чистки вспышками хаоса и иррациональности, то Бжезинский воспринимал их как «технику», используемую для «достижения определённых политических и социально-экономических целей». Точно так же и «разоблачения» не были следствием «извращения человеческой природы», а «рассчитанной попыткой реализовать честолюбивые устремления социального продвижения вверх». Поскольку чистки исполняли определённую функцию – служили политическим и экономическим потребностям, облегчая ротацию элит и предоставляя индивидуальные возможности восхождения по социальной лестнице, – то они и не могли прекратиться навсегда.

Если во многих широко известных описаниях советскую тиранию символизировали показательные процессы конца 1930-х (наиболее известное их описание даётся в книге Артура Кёстлера «Слепящая тьма», впервые опубликованной в 1940 году), то Бжезинский считал эти процессы всего лишь «украшением на торте», поскольку реальные чистки 1930-х годов к моменту показательных процессов против большевиков старой гвардии уже закончились. Более того, Бжезинский считал, что эти чистки способствовали преобразованию экономики (и поражению сколько-нибудь серьёзной оппозиции сталинской экономической политики), а также преобразованию партии по «сталинистской модели»[77]. Как и в своей магистерской работе, Бжезинский интересовался функцией таких экстремальных событий, как чистки. Он использовал чистки как метафору советского общества, но не для того, чтобы доказать их иррациональность, а чтобы измерить их утилитарность.

Признавая спад широкой волны чисток и публичных процессов с 1930-х годов, Бжезинский заявлял, что показательные чистки сменило то, что он назвал «тихой чисткой». Но он советовал не путать объём с сутью. Только из-за смягчения чисток «ожидать… фундаментального смягчения политической системы СССР [означало бы] демонстрировать полнейшее непонимание сути тоталитаризма и опасным образом недооценивать убедительную логику тоталитарного правления»[78].

Как и книга, написанная Бжезинским в соавторстве с Фридрихом, «Постоянная чистка» подверглась критике со стороны академических обозревателей. Один из них отмечал, что эмпирический – без попыток теоретизирования – материал представляет собой дальнейшее опровержение представления о том, что тоталитарные государства статичны по форме и функции. Другой сомневался в том, что Бжезинский выбрал подходящий объект для анализа – саму систему, а не её индивидуального лидера Сталина[79]. Тем не менее совершенно ясно, что, несмотря на важные совпадения, взгляд Бжезинского на тоталитаризм в 1956 году уже отличался от взглядов его наставника и соавтора. Бжезинского интересовали неизбежные проявления тоталитаризма, а также структура и функции таких основополагающих институтов, как чистка. Последующие события в СССР и в странах Восточной Европы, а также дальнейшие исследования в области советологии развели Бжезинского и Фридриха в разных направлениях.

Пожалуй, для такого представителя гарвардского Русского исследовательского центра, как Бжезинский, было неизбежно сближение с социологическим, или «веберианским», направлением советологии, доминирующим в центре в тот период. Это же социологическое направление было основополагающим для Проекта опроса беженцев. Как позже выразился Реймонд Бауэр, директор практических исследований проекта: «Советский Союз представляет собой современное индустриальное общество (или, по крайней мере, находится на ведущей к нему стадии развития), а у всех индустриальных обществ много схожего»[80]. Такие принятые в проекте взгляды на советское общество противоречили получавшей всё большее признание концепции тоталитаризма, особенно в понимании Арендт, поскольку Арендт даже не допускала понятия «общества» в тоталитарной политике. Но Бауэр и другие лидеры проекта опроса, такие как антрополог Клайд Клакхон и социолог Алекс Инкелес, в книге «Как работает советская система» настаивали на том, что Советский Союз, с точки зрения социальной организации, «напоминает… крупномасштабное индустриальное общество Запада». Отмечая «изрядную долю разочарования», они, тем не менее, признавали наличие «очень малого недовольства и ещё менее выраженной активной оппозиции». Отсутствие оппозиции объяснялось не только эффективной работой тайной полиции. «Как работает советская система» настаивала на том, что для советских граждан центральную роль играют «способы приспособления». Клакхон, Инкелес и Бауэр утверждали, что в СССР принципы расслоения общества примерно те же, что и в Америке – по социальному и экономическому статусу[81]. Когда Бауэр и Инкелес опубликовали свои окончательные выводы по данным проекта опроса, они назвали своё исследование вкладом в изучение «общей социальной психологии индустриального общества»; тот же факт, что они рассматривали недемократическое общество и противника Америки по холодной войне, был второстепенным[82].

Если руководители проекта не высказывали никаких предположений по поводу будущего Советского Союза – помимо утверждений, что СССР вовсе не находится на грани развала, – другие исследователи в начале 1950-х годов утверждали, что потребность индустриального общества (даже СССР) в «технической рациональности» может поставить под угрозу власть коммунистической партии. Британский писатель Исаак Дойчер ожидал, что репрессивные проявления системы будут уменьшаться по мере увеличения промышленного производства и повышения уровня образования[83]. Более важен вклад Баррингтона Мура-младшего, гарвардского социолога и первого (хотя и не слишком заинтересованного) участника в проекте опроса, который, тем не менее, пытался воспользоваться данными этого проекта для размышлений о возможном будущем СССР. В своей книге 1954 года «Террор и прогресс» Мур утверждал, что советским руководителям при строительстве современной индустриальной системы придётся столкнуться с проблемами сохранения власти. Он перечислил три тенденции, которые, возможно, определят будущее Советского Союза: стремление к власти, потребность в технической рациональности и то, что Мур называл «традиционализмом». Как и другие эксперты по России того времени, Мур рассматривал советский террор как важный барометр будущего. Постсталинский режим «по-прежнему нуждается в терроре, как в основополагающем аспекте своей власти», но террор порождает неопределённость, а неопределённость ведёт к неэффективности. Более рациональная система, согласно Муру, сохранила бы власть, но не посредством террора, а посредством «следования кодексу законов». Мур описал все три возможных сценария для будущего Советского Союза – основанные на власти, технической рациональности или традиционализме, – но больше внимания уделял второму, а именно тому, что советская система «адаптируется под технические требования» современного индустриального общества, «даже с некоторым ущербом для политического контроля».

Мур задавался вопросом, как выглядело бы советское общество, более отзывчивое к требованиям индустриального развития. Согласно его мнению, оно бы сменило политические цели на «технические и рациональные критерии», которые позволили бы сохранить быстрый экономический рост и при этом помогли бы экономике избавиться от роли «служанки» политической системы. Общество по-прежнему было бы централизованным, но уже не полагавшимся на организованный террор. Оно могло бы даже эволюционировать в «технократию – правление технических специалистов», включая набирающую силу «технократическую аристократию» внутри политической элиты. Повышение роли «технических и рациональных критериев в поведении и организации по определению… подразумевало бы уменьшение подчёркивания власти диктатора». Мур делал вывод, что рациональность могла бы «действовать как эрозия советского тоталитарного здания»[84]. В более поздней статье Мур уже отказывался от неопределённости «Террора и прогресса» и утверждал, что СССР совершенно точно встал на путь технической рациональности[85].

Учитывая важность этой работы для политологии, следует отметить, что техническую рациональность Мур рассматривал как внутреннюю потребность, а не как противопоставление сохраняющейся власти коммунистической партии. Приоритеты партийной элиты могут смениться, но сама партия ни за что не откажется от власти. Мур предполагал, что потребности современного индустриального общества, существующего в сложном международном окружении, будут не только способствовать переменам, но даже вынуждать пойти на них. Такие индустриальные потребности приведут к ослаблению «тоталитаризма» и превращению его в менее строгий деспотизм, или, возможно, в более стабильную и рациональную форму однопартийной системы. Мур продолжил рассматривать отношение между тоталитаризмом и индустриальным развитием в своих последующих работах, в том числе в прославленном исследовании «Социальные истоки диктатуры и демократии» (1966) – изначально он называл это исследованием того, «как… промышленное развитие определяет структуру власти и возможности свободы в современном обществе»[86]. Вслед за Муром американские исследователи часто возвращались к этой теме, особенно на примере СССР. Таким образом, дискуссии о слиянии «американского» и «советского», популярные в 1960-х, проистекали от утверждения Мура и других социологов о том, что в конечном счете тоталитаризм станет несовместимым с индустриальным обществом.

Бжезинский начал учитывать положения «вебстерианской» социологии вскоре после выхода книги Мура. И в самом деле, ещё во второй половине 1956 года, даже до выхода «Тоталитарной диктатуры и автократии», Бжезинский опубликовал свои развёрнутые размышления по поводу «Тоталитаризма и рациональности». Выделив аргументы Дойчера для отдельной критики и похвалив Мура в примечании, Бжезинский оспорил концепцию «эрозии» (присутствовавшую как у Дойчера, так и у Мура), согласно которой техническая рациональность подтачивает здание тоталитаризма. Бжезинский утверждал, что такое предсказание не принимает во внимание «проблему власти»: в конце концов, «рациональное завтра, если оно наступит, не станет переходом к демократической форме правления, а останется всего стадией в дальнейшей эволюции тоталитаризма»[87]. По мнению Бжезинского, пусть индустриальная организация и способна внести какие-то перемены в советское общество, но не она определяет советскую политику.

В начале 1960-х Бжезинский расширил эти идеи в двух важных работах. Первая вышла в 1961 году, в выпуске «Славик ревью», главного журнала Американской ассоциации распространения славянских исследований. Редакторы «Славик ревью» создали раздел «Обсуждения», в котором предполагали печатать исследовательские статьи и отзывы на них. Открыла раздел статья Бжезинского под заголовком «Природа советской системы», которая во многих отношениях была развитием «Тоталитаризма и рациональности», и некоторые параграфы перешли в неё почти в неизменном виде. Но «Природа советской системы» продемонстрировала также продолжающиеся попытки Бжезинского совместить описывающие советскую систему социально-научные концепции со своими собственными представлениями. Основываясь на своей эволюционной схеме 1956 года, он описывал четыре стадии советского правления. Первая фаза, ленинизм, подготовила почву для второй – сталинского «тоталитарного прорыва», который Бжезинский определял как «всесторонние попытки разрушить основные институты старого порядка и создать, по меньшей мере, каркас нового». Поздний сталинизм, начиная с конца Второй мировой войны до смерти диктатора, был «повторением… и расширением» политики довоенных лет: реконструкцией советского общества, проявившейся в принижении роли партии и повышения роли тайной полиции. Четвёртая стадия – постсталинизм, – по мнению Бжезинского, представлял собой «дозревание» тоталитаризма в виде ликвидации альтернативных «локусов власти» предыдущих стадий, «проложившей дорогу для относительной мягкости», определявшей ситуацию в СССР после 1953 года[88].

Признавая смягчение сталинских методов в 1950-х годах, Бжезинский не питал никаких иллюзий по поводу того, что советское руководство уступит свою власть. Как он писал в «Постоянной чистке», угрозы будущих чисток достаточно, чтобы поддерживать бдительность всех социальных деятелей. И действительно, снижение ставок на идеологическую мобилизацию подразумевало, что активисты и интеллектуалы, спорившие со Сталиным до Второй мировой войны, уступили место умеренным технократам; если в предвоенное десятилетие Сталин сражался с «блестящим и красноречивым Бухариным», то послевоенным аналогом этого противника стал «неуклюжий, угрюмый, совершенно не похожий на энергичного человека Каганович». По мнению Бжезинского, снижение качества лидеров означало упадок системы[89].

Изучая неравномерную «оттепель» после смерти Сталина, Бжезинский выделил значительные преимущества, обеспечивающие эффективность советской системы; опять же, его интересовали социальные и политические функции различных форм правления. Отмечая снижение террора, как «доминирующего признака системы», Бжезинский утверждал, что «волюнтаристский тоталитаризм может быть эффективнее [предыдущего] террористического». При этом трансформация «терроризма» в «волюнтаризм» была всего лишь внутренним изменением, а не отходом от тоталитаризма. Он критиковал исследователей, которые анализировали оттепель в терминах «либерализации» или «демократизации» – то есть в категориях, которые, как уточнял Бжезинский, определяли трансформацию «западных обществ в совершенно других условиях». Согласно его мнению, у руля советского общества по-прежнему находилась партия, и какие бы в обществе ни происходили социально-экономические перемены, «политика оставалась на первом месте». В той степени, в какой социально-экономические перемены порождают разные конкурирующие взгляды внутри советской системы, результатом их должна стать «эрозия», а не трансформация. (Бжезинский, написавший эту статью сразу же после завершения своей знаменательной книги «Советский блок» – которой посвящена глава 3 этого сборника, – высказывал примерно такое же мнение и в отношении растущего идеологического разнообразия Восточной Европы.) «Релятивизация идеологии» внутри страны и за её пределами, как предсказывал Бжезинский, будет иметь «опасные последствия» для советской власти[90].

Два ведущих советолога, Альфред Мейер и Роберт Ч. Такер, ответили на статью Бжезинского, призвав к дальнейшим, более тщательным сравнениям и теоретическим построениям. Статья Мейера «СССР, Инкорпорейтед» перечисляла возможные аналогии между Советским Союзом и американскими институтами. На восьми страницах Мейер сравнивал советское руководство с «властвующей элитой» Чарльза Райта Миллса, с советом директоров западной корпорации и – в совершенно другом ключе – с европейскими правителями эпохи абсолютизма; он также проводил аналогии между советским обществом и «промышленным посёлком» или «производственной бюрократией». По мнению Мейера, все эти многочисленные аналогии указывали на то, что Бжезинский, по меньшей мере, преувеличивал роль политики в советском будущем и «уделял недостаточное внимание важности… индустриального развития, как движущей силе советской системы». Короче говоря, Мейер выдвигал тот же аргумент, который критиковал Бжезинский в своей статье[91]. Такер же критиковал концепцию тоталитаризма в целом, в том виде, в каком она использовалась в социологии того времени, и в статье Бжезинского в частности[92]. Но и здесь Бжезинский стоял на своём, отстаивая необходимость понятия тоталитаризма как категории политического анализа.

Но через несколько лет Бжезинский учёл по меньшей мере критику Такера, если не Мейера. В книге «Политическая власть, США/СССР», написанной в соавторстве со своим первым коллегой Сэмюэлем Хантингтоном, Бжезинский полностью отказывался от терминов «тоталитаризм» и «тоталитарный». Авторы сравнивали двух антагонистов холодной войны, затрагивая тему слияния советской и американской моделей – идею, подразумеваемую в концепции «технической рациональности». Если логика современного индустриального общества приводит к возникновению определённых социальных структур (бюрократическая организация), приоритетов (экономическая эффективность) и умонастроений (ориентация на производство), то в будущем все современные индустриальные общества будут всё более и более походить друг на друга. Работу над «Политической властью» Хантингтон и Бжезинский начинали как раз в таком ключе, но в итоге выдвинули совершенно иной тезис: слияние возможно только в результате «коренного изменения курса». И в самом деле, авторы пришли к мнению, что если рассматривать «недраматический сценарий», то в будущем возможна «эволюция двух систем», но не их слияние. Пожалуй, ещё более поразителен тот факт, что в книге для описания СССР ни разу не использовано слово «тоталитаризм»[93]. Не то чтобы Бжезинский вдруг усомнился в намерении советского руководства оставаться у власти, но он решил, что термин «тоталитаризм» мешает анализу советской системы.

Сомнения по поводу термина «тоталитаризм» были заметны и в другом. В начале 1960-х годов Бжезинский отклонил предложение Карла Фридриха поработать над новым изданием «Тоталитарной диктатуры и автократии». Фридриху пришлось трудиться одному. Несмотря на показательные перемены, произошедшие в Советском Союзе при правлении Хрущёва, Фридрих видел мало причин менять свою теорию. По мнению Фридриха, попытки Хрущёва «десталинизировать общество» подтверждали тезис о тоталитаризме, поскольку были всего лишь способом сохранить или упрочить власть. Говоря вкратце, Фридрих внёс очень мало поправок в свою теорию тоталитаризма как аналитической категории[94]. В прессе он объяснил, что Бжезинский не может работать вместе с ним из-за других «неотложных обязательств», хотя и намекнул, что между ними наблюдается растущее расхождение во взглядах[95]. Бжезинский гораздо позже вспоминал, что мог бы придерживаться прежних позиций «с очень большой натяжкой», поскольку за десятилетие, прошедшее с момента первой публикации, советская система претерпела эволюцию.

Отказавшись от понятия тоталитаризма, Бжезинский сосредоточился на «вопросе власти», учитывая растущий корпус работ, посвящённых изменениям в советских социально-экономических структурах. Кульминацией его исследований стала статья, определившая направление советологических дебатов в конце 1960-х, после отставки Хрущёва и прихода к власти Леонида Брежнева. Статья, озаглавленная «Советская политическая система: Трансформация или разложение?», вышла в журнале «Проблемс оф коммьюнизм» в начале 1966 года[96]. Этот журнал, финансируемый Государственным департаментом, публиковал как статьи академических исследователей, так и комментарии на политические темы. Статья Бжезинского вызвала почти два десятка комментариев, которые неизменно печатались на страницах «Проблемс оф коммьюнизм» с 1966 до 1968 года.

В этой статье Бжезинский постарался проанализировать как приход к власти Брежнева, так и растущий интерес исследователей к индустриальным обществам. Бжезинский соглашался с мнением, согласно которому Советский Союз представлял собой «всё более современное и индустриальное общество». Но индустриализация, по его мнению (что отражает его взгляды 1961 года), не приводит к либерализации, демократизации или к каким бы то ни было другим политическим трансформациям; результатом её может стать только разложение. Как утверждает Бжезинский, поддержка «доктринальной диктатуры» в индустриальном обществе «уже способствовала повторному появлению разрыва, существовавшего в дореволюционной России между политической системой и обществом». (Здесь Бжезинский явно имел в виду работу своего коллеги по Колумбийскому университету Леопольда Хеймсона, который незадолго до этого опубликовал в журнале «Славик ревью» ряд статей «Проблемы политической и социальной стабильности в городской России на заре революции и войны»). По мнению Бжезинского, наилучший способ, каким советское руководство могло бы преодолеть этот разрыв, – это смена пожилых функционеров и «предоставление более широких возможностей социальным талантам», то есть учёным, экономистам и управленцам на вершине власти. Но, не ожидая такого радикального перераспределения власти и привилегий, Бжезинский прогнозировал «начало стерильной бюрократической фазы», то есть стагнации (застоя). Как и в своих ранних работах, Бжезинский связывал ухудшающееся качество советского руководства с ухудшением перспектив для возглавляемого ими государства. В одном достойном внимания примечании Бжезинский противопоставлял Льва Троцкого Георгию Маленкову и задавался вопросом, как выглядела бы трилогия о карьере Маленкова, если написать её по модели трилогии Исаака Дойчера о Троцком: «Вооружённый пророк», «Разоружённый пророк» и «Изгнанный пророк». Лучшее, на что мог бы надеяться Маленков, это «Повышение аппаратчика», «Триумф аппаратчика» и «Аппаратчик на пенсии»[97].

В целом Бжезинский отказался от модели тоталитаризма, не отказываясь от концепции партийного контроля. Он решил «проблему власти» аналитически, но сомневался, что советское руководство сможет решить её практически. Таким образом Бжезинский отреагировал на растущую потребность пересмотра понятия тоталитаризма и вернулся к основной теме социологии: власти.

Разнообразие ответов на статью Бжезинского о «трансформации или разложении» даёт представление о том, как американские советологи понимали советскую политику в конце 1960-х годов. Среди респондентов были ведущие академические исследователи и правительственные эксперты, в том числе Фредерик Баргхорн, Роберт Конквест, Мерл Фейнсод и Карл Фридрих. В своей ответной статье Бжезинский построил наглядную диаграмму ожиданий эволюционных и революционных перемен. Две трети респондентов находились на «эволюционном» конце шкалы. Четыре респондента даже называли наиболее вероятным исходом «реновационную трансформацию, и ещё четыре называли её возможной. Другими словами, довольно большое количество советологов считали вполне возможным, что советский режим потеряет власть без необходимости «выхватывать её из его рук», согласно памятному высказыванию Мерла Фейнсода[98].

В конце 1960-х Бжезинский отошёл от таких распространённых взглядов и настаивал на том, что любые социально-экономические перемены будут способствовать только разложению, то есть ухудшению эффективности и распаду советской политической системы, а не трансформации. В наши дни вывод, к какому Бжезинский пришёл о будущем в своей статье, опубликованной в «Проблемс оф коммьюнизм», кажется довольно подходящим описанием путинской России. Распад советской власти, по мнению Бжезинского, мог легко привести к «достаточно уверенной идеологически-националистической реакции, основанной на коалиции тайной полиции, военных и идеологически настроенного комплекса тяжёлой промышленности»[99].

Глава 3. В ожидании Большого провала

Марк Крамер

Советский вариант коммунизма был доминирующим мотивом в публикациях Збигнева Бжезинского с середины 1960-х годов и до конца 1980-х, то есть в тот период, когда он четыре года занимал должность советника по национальной безопасности при президенте Джимми Картере (1977–1981). В своих многочисленных книгах и статьях этого периода Бжезинский отошёл от модели тоталитаризма, которую ранее разрабатывал с Карлом Фридрихом, и сосредоточился на эмпирическом анализе системных недостатков коммунистического правления в СССР и странах Восточной Европы. И хотя некоторые из работ Бжезинского включали в себя предсказания различных событий (событий, на которые повлияли отчасти сознательные действия отдельных лиц и групп, а отчасти случайные обстоятельства), основное внимание здесь уделяется его оценке лежащих в основе этих событий процессов и тенденций советской системы, которые потенциально могли привести к значительным политическим изменениями или, напротив, к её упадку.

Какую бы утилитарную роль идейная модель тоталитаризма ни играла в анализе диктатуры Иосифа Сталина, эта модель показала свою несостоятельность в изучении постсталинской эпохи. Поначалу Бжезинский пытался сохранить основную структуру концепции с небольшими изменениями, но в 1960-х годах и в начале 1970-х годов заменил старую парадигму новой, более жизнеспособной схемой, отражающей основополагающие черты советской системы, эволюционировавшей на протяжении своей истории. Новая концепция Бжезинского сохраняла некоторые элементы тоталитарной модели и использовала их для объяснения превращения СССР в бюрократическое государство с «окаменевшей» политикой. Глядя в будущее, Бжезинский утверждал, что ключевым вопросом является вопрос, удастся ли Советскому Союзу осуществить «трансформацию» и обновление, или же он будет переживать процесс постепенного упадка и «разложения».

В своей эпохальной статье, опубликованной в начале 1966 года в журнале «Проблемс оф коммьюнизм»[100], Бжезинский первым заявил, что перед Советским Союзом в будущем лежат два альтернативных пути – «трансформация или разложение». Статья породила длинную серию статей в том же журнале, служивших ответом на его размышления и оценивавших перспективы далеко идущих перемен в советской политической системе. Бжезинский играл активную роль в обмене идей и на основе своей первоначальной статьи (в слегка изменённой форме), тринадцати ответов и своих «итоговых размышлений» составил книгу «Дилеммы изменений в советской политике»[101].

Сравнивая политическую ситуацию при Сталине и после его смерти, Бжезинский отмечал удушающую роль советской бюрократии. Большевики пришли к власти с идеологией, подразумевающей отмирание государства, но в действительности советский режим с самых ранних своих дней принялся строить изощрённую бюрократическую систему. После смерти Сталина в руководстве СССР не осталось настолько всемогущего и харизматического лидера, который мог бы навязывать свою волю. Бжезинский утверждал, что сместившее Никиту Хрущёва в октябре 1964 года «новое поколение чиновников» – почти все из которых возвысились в иерархии в 1930-х и 1940-х годах благодаря сталинским чисткам, – рассматривали «бюрократическую стабильность» как «единственное солидное основание эффективного управления». По его мнению, уникальность Советского Союза заключалась в том, что им управляло «бюрократическое руководство с самого верха до самого низа», что выражалось в «чрезмерно централизованной и жёстко иерархичной бюрократической организации», которая «всё более застывала, подвергалась политической коррупции за годы безраздельной власти и выглядела гораздо более замкнутой, чем это обычно бывает, из-за того что её руководство придерживалось доктринёрской традиции, постепенно всё более превращающейся в ритуал». Бжезинский утверждал, что такое отсутствие гибкости представляет «в перспективе большую угрозу жизнеспособности любой политической системы», поскольку «упадок тут неминуем, а стабильность политической системы может быть поставлена под угрозу». В частности, «попытки сохранить доктринёрское диктаторское руководство над становящимся всё более современным и индустриальным обществом» приведут к «разложению» всей системы – по мнению Бжезинского, этой участи можно было избежать, только если бы бюрократическая коммунистическая диктатура [постепенно трансформировалась бы] в более плюралистичную и институализированную политическую систему, способную «решать основные внутренние проблемы» и удовлетворять требования «ключевых групп», «растущее самоутверждение» которых иначе грозило расшатать режим[102].

В этих рассуждениях Бжезинского стоит выделить пять основных пунктов.

Во-первых, он рассматривал «разложение» советской системы как исключительно политический феномен. По его мнению, процесс разложения должен возникнуть не вследствие экономической неэффективности или предполагаемого замедления экономического роста (о котором он даже не упоминал в своей первоначальной статье), но от удушающего влияния бюрократии, не допускавшей сколько-нибудь значимых политических высказываний со стороны рядовых граждан. В последующие годы взгляды Бжезинского на относительный вес политических и экономических факторов в упадке СССР изменились, но когда он только разрабатывал свою концепцию «трансформации или разложения» Советского Союза, он сосредотачивался исключительно на политическом аспекте проблемы, особенно на «растущей неспособности системы» решать множество серьёзных политических и социальных вопросов; на недостатке умных и способных специалистов, желающих занимать руководящие места в Коммунистической партии Советского Союза (КПСС), и на растущем разрыве между застывшей, жёсткой политической советской системой и всё более подвижным и динамичным советским обществом.

Во-вторых, среди «ключевых групп» Советского Союза, «растущее самоутверждение» которых, по мнению Бжезинского, представляло собой долгосрочную угрозу режиму, были «нерусские национальности». В то время западные аналитики очень редко писали о политическом влиянии различных национальных групп в Советском Союзе, но в своей первоначальной статье Бжезинский (пусть и кратко) поднял этот вопрос, а в последующей работе рассмотрел его подробнее, критикуя «стремление многих западных советологов принизить значение вопроса, который, по моему мнению, может стать взрывным для советской политики». Он писал:

«Мы до сих пор живём в эпоху национализма, и согласно моему очень обобщённому мнению, Советскому Союзу будет всё труднее следить за тем, чтобы его многочисленные национальные группы не проходили через стадию самоутверждающего национализма… [Эти национальности] могут потребовать политической автономии, конституциональных реформ, большей доли в национальном экономическом пироге и больших инвестиций, формально не выходя из Советского Союза. История учит, будь то в Алжире, Индонезии или Африке, что такие требования чаще всего только усиливаются, нежели ослабляются. Если их не удовлетворять или подавлять, то они становятся только острее и радикальнее. Если их удовлетворять, то они растут по мере роста аппетита. Честно говоря, я не представляю, как центральные власти Советского Союза смогут избежать длительного периода действительно сложных отношений с нерусскими национальностями»[103].

И хотя эта проблема остро проявилась только лет двадцать спустя, после того как политическая либерализация при Михаиле Горбачёве выплеснула национальное напряжение наружу, Бжезинский был прав, указывая на потенциальную опасность этой проблемы. В дальнейших своих работах он возвращался к национальному вопросу неоднократно.

В-третьих, Бжезинский на тот момент несколько неверно оценил динамику советского руководства после отставки Хрущёва. Утверждая, что «падение Хрущёва создаёт… важный прецедент на будущее», Бжезинский упустил тот факт, что советская система по-прежнему позволяла лидеру КПСС сосредоточить в своих руках индивидуальную власть и добиться несколько большего статуса, чем просто «первого среди равных». И хотя в первые несколько лет после отставки Хрущёва существовала форма «коллективного руководства», Леонид Брежнев, будучи генеральным секретарём КПСС, всегда считался самым главным руководителем, который со временем устранил всех своих основных соперников, добившись главенствующего положения и скончавшись на своей должности восемнадцать лет спустя. Как отмечал Майрон Раш в то время и позже, в высшей степени централизованный характер советской политики и отсутствие институализированных процедур преемственности позволили Брежневу и его последователям предупредить возможное повторение заговора, в результате которого был смещён Хрущёв[104]. Поскольку Бжезинский (делая общие выводы из отставки Хрущёва) ошибочно рассматривал столкновения в московском руководстве в самом начале постхрущёвской эры как «затянувшуюся бюрократическую борьбу» и «деперсонализированный политический конфликт», он пренебрег теми аспектами системы, которые по-прежнему позволяли сконцентрировать власть в руках одного лидера. Бжезинский утверждал, что с появлением «всё более осознающей прочность своего положения «контр-элиты»» лидеру будет труднее консолидировать свою власть, но события брежневской эпохи опровергли его утверждение. Положение этой «контр-элиты» не было таким уж «прочным», как предполагал Бжезинский, а консолидация власти после Хрущёва не только осложнилась, но и значительно упростилась. После того, что случилось с Хрущёвым, Брежнев и его последователи понимали, что должны постоянно быть начеку и предотвращать любые подобные попытки сместить их самих.

В-четвёртых, анализ Бжезинского отражал различные академические течения и был основан на разных теоретических конструкциях. Тезис о растущем разрыве между советским обществом и советским режимом отражал концепцию политического порядка, разработанную в середине 1960-х годов Сэмюэлом Хантингтоном, который впоследствии объединил многие свои идеи в книге 1968 года «Политический порядок в изменяющихся обществах». (Бжезинский и Хантингтон были друзьями и вместе написали книгу о сравнении американской и советской политических систем.) Хантингтон утверждал, что модернизирующиеся общества, то есть общества с более высокими показателями грамотности, образования, урбанизации, индустриализации, экономического роста, распространения средств массовой информации и других индикаторов, более подвержены политической нестабильности и насилию, если только в них не учреждены сильные политические институты по поддержанию порядка. Рассуждение Бжезинского о Советском Союзе в точности отражало эту динамику – образование того, что он рассматривал как опасный разрыв между советским режимом и советским обществом. Тезис Бжезинского также был созвучен работам других исследователей, которые изучали дерадикализацию революционных режимов. Поскольку Китай в то время охватил хаос жестокой культурной революции, контраст между революционным порывом Мао Цзэдуна и относительным консерватизмом советского руководства поражал. Некоторые исследователи, такие как Ричард Лёвенталь, утверждали, что пока режим советского стиля не пожелает навязать повторную «революцию сверху» (как это Мао сделал в Китае), проистекающее из экономического развития новое социальное расслоение будет побуждать ключевых индивидов и ключевые группы закреплять свои достижения и тем самым отходить от заявленных утопических целей[105]. Анализ Бжезинского походил на анализ Лёвенталя, хотя Бжезинский пошёл дальше и указал на то, что укрепление этих новых центров социальной власти (особенно в органах высшего руководства КПСС и центрального аппарата) представляет собой один из основных барьеров на пути политической модернизации и экономической гибкости в СССР.

В-пятых, многое из того, о чём Бжезинский писал по поводу СССР в конце 1960-х годов и после – включая политический и идеологический застой советской системы, отказ от массового террора, растущую неспособность советского руководства соревноваться с советским обществом и меняющуюся природу динамики советского руководства, – устраняло ключевые элементы тоталитарной модели, фактически делая эту модель устаревшей и пригодной разве что для описания «идеальной» диктатуры в духе Сталина. Роберт Такер в статье 1965 года писал, что изменения в советской политике после смерти Сталина означали, что систему «следует называть, хотя бы временно, посттоталитарной»[106]. Бжезинский к тому времени явно соглашался с таким утверждением. Как он сам объяснял позже, он пришёл ко взгляду на тоталитаризм, как на «отдельную стадию в отношениях системы и общества, при которой общество находится в почти полном подчинении власти. Эта стадия может продолжаться долго или недолго, в зависимости от обстоятельств»[107]. Что касается СССР, то тоталитарный период, согласно Бжезинскому, длился там с 1929 по 1953 год. После смерти Сталина «ограниченный отказ от политического контроля над обществом и обнажение социального давления снизу», по его мнению, означали вступление Советского Союза в посттоталитарную стадию[108]. Таким образом, ещё задолго до так называемой ревизионистской критики тоталитарной модели в конце 1970-х и начале 1980-х годов, сами проповедники этой модели признавали, что концепция тоталитаризма, даже в качестве идеального образца, не подходит для анализа постсталинского Советского Союза.

Бжезинский вернулся ко многим этим вопросам в обширной главе своей книги 1970 года «Между двух эпох». Книга, основанная на опубликованной двумя месяцами ранее статье в «Инкаунтер» («Схватка»), исследовала природу «технотронной» эпохи (эпохи, в которой общество «в культурном, психологическом, социальном и экономическом смысле определяется влиянием технологии и электроники, в частности сферой компьютеров и коммуникаций»), роль Соединённых Штатов в мире, изменяющуюся природу политических убеждений и идеологий, а также основные вызовы, встающие перед Соединёнными Штатами[109]. Самой главной среди заморских проблем была холодная война и соперничество с Советским блоком, и Бжезинский посвятил семнадцать страниц оценке СССР и других коммунистических стран после вторжения в Чехословакию в августе 1968 года.

Его диагноз фундаментальных проблем, с которыми сталкивался советский режим, строился преимущественно на основе его более ранней критики, но, кроме анализа тенденций советской власти, он проводил сравнение с западными странами (определённо не в пользу СССР) и предлагал несколько сценариев будущего Советского Союза[110]. Бжезинский признавал «уникальное достижение» КПСС в том, что она «превратила самую революционную доктрину нашей эпохи в скучное ортодоксальное социально-политическое учение». Он утверждал, что советская политическая система, будучи «в высшей степени централизованной и остановившейся в своём развитии», уже в самом СССР воспринимается как «всё более несоответствующая потребностям советского общества, как замороженная в идеологической позе, служащей ответом на вопросы совершенно другой эпохи». Политика, по его мнению, «стала главным препятствием на пути дальнейшей эволюции страны», «вызывая разлад между политической системой и обществом». Бжезинский предсказывал, что советскому режиму будет «всё труднее идеологически оправдывать» продолжающееся подчинение [советского общества] политической системе, воплощающей собой всё более нежизнеспособные доктрины девятнадцатого века.

Бжезинский подчёркивал различия Советского Союза и Соединённых Штатов, особенно в сфере экономики. Согласно его утверждению, «абсолютная пропасть между двумя странами будет расширяться и дальше». Советских экономических достижений, по его мнению, «будет недостаточно, чтобы удовлетворить растущие социальные амбиции» – амбиции, которые «определённо будут расти по мере того, как сравнение с Западом будет очевидно демонстрировать необычайную устарелость основных секторов советского общества». По его мнению, «советское отставание особенно заметно в сельском хозяйстве» и в сферах технотронной эры. Советский Союз, как он утверждал, «не смог произвести технологически развитую продукцию, способную проникнуть на выгодные мировые рынки и составить конкуренцию с Западом», или удовлетворить «нечто большее, чем элементарные потребности внутреннего потребления». Он подчёркивал недостатки советских научных исследований за пределами военной сферы: «Советский Союз однозначно отстаёт в компьютерах, транзисторах, лазерах, пульсарах и пластиках, а также в важных областях методов управления, трудовых отношений, психологии, социологии, экономической теории и системном анализе». Отсюда Бжезинский делал вывод, что «идеологически-политическая централизация» советской системы, удушающая инновации и способствовавшая изрядному интеллектуальному конформизму, давала в лучшем случае «непредсказуемые», а в худшем «катастрофичные» научные плоды.

Обозначив закоренелые проблемы Советского Союза, Бжезинский перечислил пять «альтернативных путей» или «вариантов развития» СССР:

1. Олигархическое окаменение. Высшие органы КПСС сохранят свой доминирующий «контроль над обществом без попыток внедрить крупные инновации». Такая «консервативная политика [будет скорее всего] маскироваться революционными лозунгами», но в основе своей представлять сохранение статус-кво.

2. Плюралистская эволюция. КПСС станет «менее монолитной организацией» и будет «более благосклонно относиться к открытому идеологическому диалогу и даже брожениям в своих рядах». Партия «перестанет рассматривать свои идеологические заявления, как непогрешимые» и вместо этого станет «источником инноваций и перемен».

3. Технологическая адаптация. КПСС станет «партией технократов», уделяющей основное внимание «научной экспертизе, эффективности и дисциплине». Партия будет использовать «кибернетику и компьютеры для социального контроля» и будет полагаться на «научные достижения в целях обеспечения государственной безопасности и промышленного роста».

4. Воинствующий фундаментализм. КПСС вернётся к марксистско-ленинской ортодоксии и предпримет нечто вроде культурной революции в Китае. Даже если СССР не вернётся к практике сталинского массового террора, и даже если он не погрузится в хаос, как Китай, жёсткая переориентация советской системы «по всей видимости… потребует применения силы для преодоления активного сопротивления и простой социальной инерции».

5. Политический распад. КПСС продолжит терять влияние на общество в условиях «внутреннего паралича правящей элиты, повышения самосознания различных ключевых групп внутри неё, раскола в вооружённых силах, волнений среди молодёжи и интеллектуалов и открытого недовольства со стороны нерусских национальностей». Утратив веру в «окаменелую идеологию» марксизма-ленинизма, советское руководство не сможет разработать «последовательный набор ценностей для согласованных действий» по преодолению системного кризиса[111].

Бжезинский утверждал, что «советское руководство станет стремиться к равновесию между первым и третьим вариантами» – то есть Политбюро КПСС постарается сохранить статус-кво в общем, но попробует поставить на ключевые позиции в партийном аппарате технических экспертов, создавая таким образом «новый тип «технотронного коммунизма»». Бжезинский не рисковал предсказывать долгосрочные перспективы Советского Союза, предпочитая сосредотачиваться на «ближайшем будущем», «1970-х годах» и «примерно следующем десятилетии». Он писал, что «в недолгой перспективе развитие в сторону плюралистской, идеологически более толерантной системы [в СССР] кажется маловероятным», отчасти потому, что советская «политическая система в ближайшем будущем вряд ли породит человека с достаточными волей и властью для демократизации советского общества», и отчасти потому, что советскому «обществу недостаёт сплочённости и нажима со стороны отдельных групп, необходимых для демократизации снизу». Согласно мнению Бжезинского, «советская проблема нерусских национальностей» поставит дополнительные препятствия на пути демократизации, поскольку «великорусское большинство будет неизбежно опасаться, что демократизация усилит желание нерусских народностей добиваться большей автономии, а затем и независимости».

Предсказывая, что «вектор советского социального развития и интересы нынешней правящей элиты» делают «маловероятным появление демократизирующей коалиции», Бжезинский уточнял, что он говорит только о 1970-х годах. Он предполагал, что какая-то минимальная демократизация будет возможна в 1980-х, после того как со сцены сойдут лидеры поколения Брежнева. «Вполне возможно, что возникающая политическая элита будет менее придерживаться той идеи, что социальное развитие требует сильной концентрации политической власти». Тем не менее он не ожидал, что либерализация зайдёт слишком далеко, поскольку «эволюции в плюралистскую систему, скорее всего, будет противостоять укоренившаяся политическая олигархия». Он делал вывод, что пока не появится советский лидер, искренне желающий провести «крупное преобразование системы в целом» – что, по его мнению, было маловероятно, – «наиболее вероятным вектором развития в 1980-е представляется незначительный сдвиг к комбинации второго (плюралистская эволюция) и третьего (технологическая адаптация) вариантов: ограниченный экономико-политический плюрализм и упор на технологическую компетенцию в контексте по-прежнему авторитарного управления». Хватит ли этого ограниченного сдвига для выхода из застывшей в «олигархическом окаменении» системы – насчёт этого он высказывал сомнения.

Что касается возврата к «воинствующему фундаментализму под руководством одного диктатора», то такой вариант Бжезинский считал «немногим более вероятным, чем плюралистская эволюция», но он не рассматривал его как наиболее вероятный, поскольку диктатору, попытавшемуся упрочить воинствующий идеологический режим, «придётся преодолеть огромную инерцию и сопротивление партийных олигархов, не желающих возврата к единоличному правлению». И хотя Бжезинский считал, что «не стоит сбрасывать со счетов фундаменталистскую альтернативу, особенно если она станет единственной альтернативой политическому распаду вследствие окаменения системы» или в случае китайско-советской войны (такой сценарий рассматривался в свете вооружённых столкновений 1969 года на китайско-советской границе), он не ожидал, что военный фундаментальный режим сможет установиться без таких экстремальных обстоятельств. Главный вывод состоял в том, что «в преобладающих в начале 1970-х годов условиях» наиболее вероятным вариантом будет «олигархическое окаменение» в сочетании с некоторой степенью «технологизации» советской политической системы, которая не изменит общие контуры политики СССР.

Обрисованный Бжезинским вектор развития подтвердился в 1970-х и в начале 1980-х годов, когда советская политическая система, казалось, застыла в окаменелой геронтократической форме, особенно в последние годы Леонида Брежнева и в краткий период при Константине Черненко. Бжезинский точно описал внушительные препятствия на пути серьёзных изменений. При этом он не ожидал появления Горбачёва и последующих коренных перемен, но в книге «Между двумя эпохами» не исключал такого поворота. Считая настоящую демократизацию и «внутреннюю стадию открытой интеллектуальной креативности и экспериментов» в лучшем случае маловероятной, он, тем не менее, никогда не сбрасывал со счетов такую возможность. Более того, он правильно указал последствия возможной «трансформации [советской] системы».

Менее точным Бжезинский был в своих предсказаниях по поводу того, каким именно образом будут осуществлены значимые политические перемены в СССР. Он утверждал, что перемены могут быть вызваны общественными волнениями, включая студенческие протесты вроде тех, что бушевали во многих странах мира в конце 1960-х и начале 1970-х годов. Бжезинский заявлял, что «в 1970-е годы Советский Союз могут сотрясать конвульсии, схожие с конвульсиями, сотрясавшими Испанию, Югославию, Мексику и Польшу в конце 1960-х». Он полагал, что только «случаи более заметного социально-политического напряжения», особенно «студенческие волнения», могут подтолкнуть руководство страны пойти по-настоящему другим курсом. Но ничего подобного не произошло. Никаких значимых студенческих протестов в Советском Союзе до эпохи Горбачёва не было, и в целом советское общество оставалось на удивление бездействующим на протяжении всех 1970-х годов и начала 1980-х. Даже в разгар движения «Солидарности» в Польше в 1980–1981 годах до Советского Союза доходили лишь его слабые отголоски. Стивен Коткин справедливо заметил, что в марте 1985 года, когда к власти пришёл Горбачёв, «Советский Союз вовсе не переживал никаких беспорядков. Националистический сепаратизм существовал, но даже отдалённо не угрожал советскому порядку. КГБ успешно подавлял малейшие диссидентские выступления. Многочисленная интеллигенция продолжала жаловаться на жизнь, но пользовалась государственными субсидиями, обеспечивающими общую лояльность»[112]. Вышло так, что предположение Бжезинского, согласно которому серьёзные перемены в Советском Союзе произойдут только в ответ на растущее общественное давление, указывало в совершенно противоположную сторону. В действительности именно далеко зашедшая в годы Горбачёва либерализация проложила дорогу протестам и массовым волнениям, а не наоборот.

Сноски

1

Генри Киссинджер Збигневу Бжезинскому, 23 января 1964 г.; Збигнев Бжезинский Генри Киссинджеру, 30 января 1964 г., папка «Киссинджер, Генри 1956–1969», ящик L16, Збигнев Бжезинский, Отдел рукописей, Библиотека Конгресса, Вашингтон D.C. (далее «Документы Бжезинского»). Упомянутая Киссинджером статья – «Опасность немецкого вето», New Leader, 20 января, 1964, 13-15.

2

Walter Isaacson, Kissinger: A Biography (New York: Simon and Schuster, 1992), 715 («взаимная холодность»), 699 («заклятый враг»), 80 («среди самых больших соперников»), 706 («тлеющая неприязнь»).

3

Стэнли Хоффман, интервью с автором, 4 декабря 2009 г.

4

Бжезинский Киссинджеру, 28 февраля 1956 г. и 16 февраля 1957 г.; Киссинджер Бжезинскому, 15 марта 1957 г., папка «Киссинджер, Генри 1956–1969», ящик L16, Документы Бжезинского.

5

Збигнев Бжезинский, интервью с автором, 22 июня 2010 г.; Генри Киссинджер, интервью с автором, 27 января 2012 г.

6

Robert Novak, «Kennedy’s Braintrust: More Professors Enlist but They Play Limited Policy-Making Role», Wall Street Journal, 4 августа 1960, 1.

7

Henry Kissinger, «Military Policy and Defense of the ‘Grey Areas’», Foreign Affairs, апрель 1955; Zbigniew Brzezinski, «The Challenge of Change in the Soviet Bloc», Foreign Affairs, апрель 1961.

8

См. рассказ об этом в David Halberstam, The Best and the Brightest (New York: Random House, 1974), 3-10; Walter Isaacson and Evan Thomas, The Wise Men Six Friends and the World they Made (New York Simon and Schuster, 1986) 594, и I. M. Destler, Leslie Gelb and Anthony Lake, Our Own Worst Enemy: The Unmaking of American Foreign Policy (New York: Simon and Schuster, 1984), 92.

9

Лучшим описанием внешней политики истеблишмента остаётся книга Isaacson and Thomas, Wise Men.

10

Джереми Сури первым писал о Киссинджере и Университете холодной войны в книге Henry Kissinger and the American Century (Cambridge, MA: Harvard University Press, 2007), 102. Об Университете холодной войны помимо Сури см. книги, упомянутые в David Engeman, «Rethinking Cold War Universities, Some Recent Histories», Journal of Cold War Studies 5, номер 3 (лето 2003): 80–95.

11

Dwight D. Eisenhower, прощальная речь, 17 января 1961 г., http//nas.ucdavis.edu/Forbes/Efarewell.html

12

См. Sigmund Diamond, Compromised Campus: The Collaboration of Universities with the Intelligence Community, 1945–1955 (New York: Oxford University Press, 1992).

13

См. David Engerman, Know Your Enemy The Rise and Fall of America’s Soviet Experts (New York: Oxford University Press, 2009).

14

Реджинальд Фелпс Бжезинскому, 17 августа 1950 г., папка «Гарвардский университет 1950–1953, 1959–1960», ящик I.12, Документы Бжезинского.

15

Бжезинский профессору Уильяму Лангеру, 25 февраля 1958 г. (на самом деле 1959), папка «Гарвардский университет 1950–1953, 1959–1960», ящик I.12, Документы Бжезинского.

16

Zbigniew Brzezinski, The Permanent Purge Politics in Soviet Totalitarianism (Cambridge, MA: Harvard University Press, Russian Research Center Studies 2o, 1956), Zbigniew Brzezinski and Carl Friedrich, Totalitarian Dictatorship and Autocracy (Cambridge, MA: Harvard University Press, 1956), Zbigniew Brzezinski, The Soviet Bloc: Unity and Conflict (Cambrige, MA: Harvard University Press, 1960).

17

О Международном семинаре см. Isaacson, Kissinger, 70; и Suri, Kissinger and the American Century, 117.

18

О Confluence см. «Confluence Magazine: General Records, 1951–1969 (включительно)», ящики 1–8, UAV 813.141.75, Harvard University Archives.

19

О CFIA см. David Atkinson, In Theory and in Practice: Harvard’s Center for International Affairs, 1958–1983 (Cambridge, MA: Harvard University Press, 2007).

20

В 2009 году Роберт Боуи попросил меня перестать записывать нашу беседу, затронув тему его отношений с Киссинджером; Р. Боуи, интервью с автором, 7 июля 2009 г.

21

См. Бжезинский Альберту Мавринаку, 28 февраля 1959 г., папка «Мавринак, Альберт А., 1959–1965», ящик I.20, Документы Бжезинского.

22

Збигнев Бжезинский, интервью с автором, 2 июня 2011 г.

23

Isaacson, Kissinger, 83.

24

Henry Kissinger, Nuclear Weapons and Foreign Policy (New York: Harper, для Совета по международным отношениям, 1957).

25

Nabil Mikhail, «Zbigniew Brzezinski: The Scholar and the Statesman. A Study of the Thoughts and Policies of the National Security Adviser and His Staff in the Carter Administration» (докторская диссертация, University of Virginia, 1996), 92–93.

26

Henry Kissinger, The Troubled Partnership: A Re-appraisal of the Atlantic Alliance (New York: McGrau-Hill, для Совета по международным отношениям, Atlantic Policy Studies Series, 1965).

27

Zbigniew Brzezinski and William Griffith, «Peaceful Engagement in Eastern Europe», Foreign Affairs, July 1961.

28

Сокращение от Research and Development (исследования и разработки). – Прим. ред.

29

«Toward Peace in the Middle East – Reports of a Study Group» (Brookings, 1975). Выводы этого доклада воспроизведены в Zbigniew Brzezinski, Power and Principle: Memoirs of the National Security Adviser 1977–1981 (New York: Farrar, Straus, Giroux, 1983), 85–86.

30

Збигнев Бжезинский, интервью с автором, 2 июня 2011 г.; также «Minutes of the May 9th Meeting on the proposed Commission for Peace and Prosperity», в «Джордж Франклин Бжезинскому и другим», 11 мая 1972 г., папка «Корреспонденция: 5/11/72–2/28/73», ящик 33.1, Предоставленные исторические материалы, Коллекция Збигнева Бжезинского (33), Досье Трёхсторонней комиссии, Библиотека Джимми Картера, Атланта, GA. См. также David Rockefeller, Memoirs (New York: Random House, 2002), 416.

31

«The Debate», Time, неподписанная редакторская статья, 2 июля 1965 г.

32

Киссинджер Бжезинскому, 24 октября 1963 г.; Бжезинский Киссинджеру, 30 октября 1963 г., папка «Киссинджер, Генри 1956–1969», ящик I.16, Документы Бжезинского.

33

Ted Van Dyk, Heroes, Hacks and Fools: Memoirs from the Political Inside (Seattle: University of Washington Press, 2007), 101. В своей биографии Киссинджера (с. 133) Уолтер Айзексон упоминает о том, что Сэмюэл Хантингтон, ещё один эксперт, работавший на Хамфри во время избирательной кампании, тем летом также получил предложение поделиться документами по Никсону от Киссинджера на Мартас-Винъярд.

34

Isaacson, Kissinger, 133.

35

David Halberman, «The New Establishment: The Decline and Fall of the Eastern Empire», Vanity Fair, октябрь 1994. Источник Киссинджера подтверждает Richard Nixon, RN: The Memoirs of Richard Nixon (New York: Grosset and Dulnap, 1978), 323. Известно, что Генри Киссинджер не соглашался с такой интерпретацией его роли в кампании 1968 года.

36

Збигнев Бжезинский, интервью с автором, 15 февраля 2011 г.

37

См., например, Бжезинский Максу Кэмпелману, 16 марта 1972 г., и 6 мая 1972 г., включая черновик речи под названием «Сообщество индустриальных наций», папка «Президентские избирательные кампании 1972, Хамфри, Хьюберт Х. 1971–72, n.d.», ящик I.94, Документы Бжезинского.

38

См., например, Бжезинский Хамфри, 25 мая 1970 г., папка «Хамфри, Хьюберт Х. 1970–1977», ящик I.13; Бжезинский Маски, 26 мая 1970 г., папка «Маски, Эдмунд С., 1969–1975», ящик I.21; Бжезинский Эдварду Кеннеди, 3 июня 1970 г., папка «Кеннеди, Эдвард Мур, 1964–1976», ящик I.16, Документы Бжезинского. В 1972 году использование одних и тех же материалов для нескольких кандидатов было ограничено кандидатурами Маски и Хамфри; см. Бжезинский Максу Кэмпелману, 6 марта 1972 г., папка «Президентские избирательные кампании 1972, Хамфри, Хьюберт Х. 1971–72, n.d.», ящик I.94; и Бжезинский Тони Лейку, 6 марта 1972 г., папка «Президентские избирательные кампании 1972, Маски, Эдмунд М. 1972, nd.», ящик I.94, Документы Бжезинского.

39

Rowland Evans and Robert Novak, «McGovern’s Odd Braintrust», Washington Post, September 3, 1972, C7; и Zbigniew Brzezinski, «Not In Agreement» (письмо редактору), там же.

40

Zbigniew Brzezinski, The Fragile Blossom: Crisis and Change in Japan (New York: Harper and Row, 1972).

41

Zbigniew Brzezinski, Between Two Ages: America’s Role in the Technetronic Era (New York: Viking Press, 1970), 334.

42

См., например, Бжезинский Картеру, 17 декабря 1974 г., папка «Корреспонденция Збигнева Бжезинского: 12/1/74–12/31/74», ящик 33.7; Бжезинский Картеру, 17 июня 1975 г., папка «Хронологическое досье Збигнева Бжезинского: 6/1/75-6/30/75», ящик 33.6, Предоставленные исторические материалы, Коллекция Збигнева Бжезинского (33), Досье Трёхсторонней комиссии, Библиотека Джимми Картера, Атланта, GA.

43

Destler, Gelb, and Lake, Our Own Worst Enemy, глава 2.

44

Suri, Kissinger and the American Century, 11.

45

Isaacson and Thomas, Wise Men, 736.

46

Бжезинский Авереллу Гарриману, 21 июня 1974 г., папка «Гарриман, У. Аверелл 1964, 1974–1976», ящик I.12, Документы Бжезинского.

47

Среди девяти профессоров были Стэнли Хоффман, Маршалл Шульман, Дэвид Лэндес, Ник Валь, Ричард Улльман, Стивен Гробар, Роберт Пфальграфф, Уолтер Лакер и Бжезинский. Записка о беседе, «Meeting with Secretary of State, luncheon given by Henry Kissinger, Dec. 61973, 1:pm-3:15pm», папка «Киссинджер Генри 1970–1973», ящик I.16, Документы Бжезинского.

48

«Talk + dinner with Henry Kissinger», 14 июля 1969 г.; Бжезинский Киссинджеру, 15 июля 1969 г.; Киссинджер Бжезинскому, 22 июля 1969 г., папка «Киссинджер, Генри 1956–1969», ящик I.16, Документы Бжезинского.

49

Записка о беседе с Генри Киссинджером, 23 мая 1970 г., папка «Киссинджер, Генри 1970–1973», ящик I.16, Документы Бжезинского.

50

Записка «Камбоджийский кризис», 25 мая 1970 г., папка «Kissinger, Henry 1970–1973», ящик I.16, Документы Бжезинского; Zbigniew Brzezinski, «Cambodia Has Undermined Our Vital Credibility», Washington Post, May 24, 1970, 35.

51

Киссинджер Бжезинскому, 22 июня 1970 г., папка «Киссинджер, Генри 1970–1973», ящик I.16, Документы Бжезинского.

52

См., например, Киссинджер Бжезинскому, 14 ноября 1970 г., папка «Киссинджер, Генри 1970–1973», ящик I.16, Документы Бжезинского.

53

Zbigniew Brzezinski, «Half Past Nixon», Foreign Policy, номер 3 (лето 1971): 3-21. См. Также «The Balance of Power Delusion», Foreign Policy, номер 7 (лето 1972): 54–59.

54

Zbigniew Brzezinski, «The Deceptive Structure of Peace,» Foreign Policy, номер 14 (весна 1974): 35–55.

55

Выделение в оригинале.

56

Выделение в оригинале. Верное название статьи Бжезинского в журнале Foreign Affairs 1961 года, написанной в соавторстве с Уильямом Гриффитом: «Мирное вовлечение в Восточной Европе» (Peaceful Engagement in Eastern Europe).

57

Киссинджер Бжезинскому, 23 марта 1974 г., папка «Киссинджер, Генри 1974–1975, n.d». ящик I.16, Документы Бжезинского.

58

Бжезинский Киссинджеру, 16 апреля 1974 г., папка «Киссинджер, Генри 1974–1975, n.d.», ящик I.16, Документы Бжезинского.

59

Бжезинский Киссинджеру, 12 декабря 1974 г., папка «Корреспонденция Збигнева Бжезинского: 12/1/74–12/31/74», ящик 33.7, Предоставленные исторические материалы, Коллекция Збигнева Бжезинского (33), Досье Трёхсторонней комиссии, Библиотека Джимми Картера, Атланта, GA.

60

Киссинджер Бжезинскому, 21 апреля 1975 г., папка «Киссинджер, Генри 1974–1975, n.d.», ящик I.16, Документы Бжезинского.

61

Бжезинский Картеру, 28 октября 1975 г., папка «Международные записки 1975», ящик I.38, Документы Бжезинского.

62

«Записка о беседе, Вашингтон, 13 марта 1976 г., 10 a.m.», Отдел истории Государственного департамента, Международные отношения Соединённых Штатов, 1969–1976, том 37, Энергетический кризис, 1974–1980 (2012), 336. Доступны по адресу http://static.history.state.gov/frus/frus1969-76v37/pdf/frusi969-76v37.pdf.

63

James Reston, «When Jimmy Pretends», New York Times, 19 марта 1976 г., 32.

64

Бжезинский Картеру, 23 марта 1976 г., папка «Хронологическое досье Збигнева Бжезинского: 1/1/76–4/30/76», ящик 33.6, Предоставленные исторические материалы, Коллекция Збигнева Бжезинского (33), Досье Трёхсторонней комиссии, Библиотека Джимми Картера, Атланта, GA.

65

Brzezinski, Power and Principle, 8. Это подтверждается в Richard Gardner, Mission Italy: On the Front Lines of the Cold War (Lanham, MD: Rowman and Littlefield, 2005), 19.

66

Цитируется Бжезинским, там же, 502.

67

Zbigniew K. Brzezinski, «Russo-Soviet Nationalism» (магистерская диссертация, Универитет Макгилла, 1950), 2, 1, 145–146.

68

Zbigniew Brzezinski, введение к Political Controls in the Soviet Army (New York: Research Program on the Soviet Union, 1954); Clyde Kluckhohn, Raymond A. Bauer, and Alex Inkeles, «Strategic Psychological and Sociological Strengths and Vulnerabilities of the Soviet Social System,» окончательный доклад по ВВС (октябрь 1954) в «Докладах по Проекту опроса беженцев» (Архивы Гарвардского университета), Серия UAV759.175.75, ящик 5.

69

William Marvel, записка о беседе с Шайлером Уоллесом, 20 февраля 1956 г., Carnegie Corporation of New York Records (Библиотека Колумбийского университета), Серия III. A, ящик 514, папка 6.

70

Hannah Arendt, The Origins of Totalitarianism (New York: Harcourt, Brace, 1951); Abbott Gleason, Totalitarianism: The Inner History of the Cold War (Oxford: Oxford University Press, 1997), главы 2–3; Margaret Canovan, Hannah Arendt: A Reinterpretation of Her Political Thought (Cambridge: Cambridge University Press, 1992), глава 2.

71

Carl Friedrich and Zbigniew Brzezinski, Totalitarian Dictatorship and Autocracy (Cambridge, MA: Harvard University Press, 1956), vii; заявка на грант «Russian Constitutional and Administrative History in Modern Times and Its Relation to the Constitutional Development of the Rest of Europe» (1937–38), в Документах Карла Иоахима Фридриха (Архивы Гарвардского университета), Серия HUG (FP) 17.10.

72

Список приглашённых в Документах Фридриха, Серия HUG(FP) 17.12, ящик 33.

73

Carl Friedrich, «The Unique Character of Totalitarian Society», в Totalitarianism: Proceedings of a Conference Held at the American Academy of Arts and Sciences, March 1953, ed. Friedrich (Cambridge, MA: Harvard University Press, 1954), 52–53, 55–57.

74

Friedrich and Brzezinski, Totalitarian Dictatorship and Autocracy, 3, 7, 9–10, 81, 18, 246–247.

75

Merle Fainsod, How Russia Is Ruled (Cambridge, MA: Harvard University Press, 1953), 12, 47, 489, 31, 59.

76

Friedrich and Brzezinski, Totalitarian Dictatorship and Autocracy, 295–300.

77

Zbigniew Brzezinski, The Permanent Purge: Politics in Soviet Totalitarianism (Cambridge, MA: Harvard University Press, 1956), 8, 37, 89, 145, 62, 72; Brzezinski, «The Permanent Purge and Soviet Totalitarianism» (докторская диссертация, Harvard University, 1953).

78

Brzezinski, Permanent Purge, 8, 37, 89, 145, 165, 173.

79

John Stearns Gillespie, обзор The Permanent Purge, by Zbigniew Brzezinski, Journal of Politics 19, номер 2 (май 1957): 293–295; Robert M. Slusser, обзор The Permanent Purge, by Zbigniew Brzezinski, American Slavic and East European Review 15, номер 4 (декабрь 1956): 543–546.

80

Raymond A. Bauer, Nine Soviet Portraits (Cambridge, MA: MIT Press; New York: Wiley, 1955), xv, 173.

81

Raymond A. Bauer, Alex Inkeles, and Clyde Kluckhohn, How the Soviet System Works: Cultural, Psychological and Social Themes (Cambridge, MA: Harvard University Press, 1956), 230, 218, 27, глава 8, 12–13, 19.

82

Alex Inkeles and Raymond A. Bauer, The Soviet Citizen: Daily Life in a Totalitarian Society (Cambridge, MA: Harvard University Press, 1959), 3–4.

83

Isaac Deutscher, Russia: What Next? (Oxford: Oxford University Press, 1953).

84

Barrington Moore, Terror and Progress – USSR: Some Sources of Stability and Change in the Soviet Dictatorship (Cambridge, MA: Harvard University Press, 1954), 178, 224, 185, 224, 191, 189, 225–226, 231.

85

Barrington Moore, Terror and Progress – USSR: Some Sources of Stability and Change in the Soviet Dictatorship (Cambridge, MA: Harvard University Press, 1954), 288; Barrington Moore, «The Outlook», Annals of the American Academy of Political and Social Science 303 (январь 1956): 9–10.

86

Barrington Moore, «Dictatorship and Industrialism» (год не указан – 1953? 1954?), RRC Research Papers (Архивы Гарвардского университета), Серия UAV759.275, ящик 8.

87

Zbigniew Brzezinski, «Totalitarianism and Rationality», American Political Science Review 50, номер 3 (сентябрь 1956): 762, 761.

88

Zbigniew Brzezinski, «The Nature of the Soviet System», Slavic Review 20, номер 3 (октябрь 1961): 354–55, 357.

89

Zbigniew Brzezinski, «The Nature of the Soviet System», Slavic Review 20, номер 3 (октябрь 1961): 361, 365.

90

Zbigniew Brzezinski, «The Nature of the Soviet System», Slavic Review 20, номер 3 (октябрь 1961): 362, 367.

91

Alfred Meyer, «USSR, Incorporated», Slavic Review 20, номер 3 (октябрь 1961): 369–76. Zbigniew Brzezinski, «Reply», Slavic Review 20, номер 3 (октябрь 1961): 383–88.

92

Robert C. Tucker, «The Question of Totalitarianism», Slavic Review 20, номер 3 (октябрь 1961): 377–82.

93

Zbigniew Brzezinski and Samuel Huntington, Political Power: USA/USSR: Similarities and Contrasts, Convergence or Evolution (New York: Viking, 1964), xi, 436; H. Gordon Skilling, «Interest Groups and Communist Policy», World Politics 18, номер 3 (апрель 1966): 441n31.

94

Robert Burrowes, «Totalitarianism: The Revised Standard Version,» World Politics 21, номер 2 (январь 1969): 281–94.

95

Carl Friedrich, «Предисловие к переработанному изданию», Friedrich and Brzezinski, Totalitarian Dictatorship and Autocracy, 2-е издание, Revised by Friedrich (Cambridge, MA: Harvard University Press, 1965), vii-viii; Friedrich, «The Evolving Theory and Practice of Totalitarian Regimes», в Friedrich et al., Totalitarianism in Perspective: Three Views (New York: Praeger, 1969), 153.

96

Zbigniew Brzezinski, интервью с автором, 19 февраля 2004 г.

97

Zbigniew Brzezinski, «The Soviet Political System: Transformation or Degeneration» (1966) и «Concluding Reflections» (1968), обе статьи в Brzezinski, ed., Dilemmas of Change in Soviet Politics (New York: Columbia University Press, 1969), 31–33, 162, 153–154, 15n10.

98

Диаграмма, автор Edward McGowan в Brzezinski, «Concluding Reflections», 157.

99

Диаграмма, автор Edward McGowan в Brzezinski, «Concluding Reflections», 153–54.

100

Zbigniew Brzezinski, «The Soviet Political System: Transformation or Degeneration», Problems of Communism 15, номер 1 (январь-февраль 1966): 1–15.

101

Zbigniew Brzezinski, ed., Dilemmas of Change in Soviet Politics (New York: Columbia University Press, 1969).

102

Все цитаты здесь приводятся по указанным публикациям Бжезинского.

103

Brzezinski, «Concluding Reflections», в Dilemmas of Change, 160–161.

104

Myron Rush, Political Succession in the USSR (New York: Columbia University Press, 1965); Rush, How Communist States Change Their Rulers (Ithaca, NY: Cornell University Press, 1974); и Rush, «The Soviet Military Buildup and the Coming Succession», International Security 5, номер 4 (весна 1981): 169–185.

105

Richard Löwenthal, «Development vs. Utopia in Communist Policy,» в Change in Communist Systems, ed. Chalmers A. Johnson (Stanford: Stanford University Press, 1970), 33–116.

106

Robert C. Tucker, «The Dictator and Totalitarianism», World Politics 17, номер 4 (июль 1965): 555–83.

107

Zbigniew Brzezinski, «Soviet Politics: from the Future to the Past», в The Dynamics of Soviet Politics, ed. Paul Cocks, Robert V. Daniels, and Nancy Whittier Heer (Cambridge, MA: Harvard University Press, 1976), 341.

108

109

Zbigniew Brzezinski, Between Two Ages: America’s Role in the Technetronic Era (New York: Viking, 1970). Более ранняя статья – Zbigniew Brzezinski, «America in the Technetronic Age», Encounter 30, номер 1 (январь 1968): 16-26.

110

Если не указано иное, цитаты здесь приводятся по Brzezinski, Between Two Ages.

111

Between Two Ages, 164–166.

112

Stephen Kotkin, Armageddon Averted: The Soviet Collapse, 1970-2000 (New York: Oxford University Press, 2001), 27.

«Збиг: Стратегия и политика Збигнева Бжезинского» » Чарльз Гати » Политика

Чарльз Гати Збиг: Стратегия и политика Збигнева Бжезинского

Предисловие Джимми Картера