Читать онлайн книгу «Паспорт человека мира. Путешествие сквозь 196 стран» автора Альберт Поделл, книга из серии «На грани возможного. Дикие истории экстремальных путешествий»

Моим любимым матери и отцу, да покоятся они с миром и да простят меня за то, что я утверждал, что им не о чем волноваться.

Предисловие

Это лучшая книга про приключения и путешествия, написанная за весь молодой пока век. Это сильная, суровая, глубокая, смешная, беспутная, мудрая, пугающая, легко читающаяся сага о том, как мой лучший попутчик Альберт Поделл преодолел разнообразные препятствия в своем стремлении к мечте – посетить все страны мира.

В книге есть все – приключения, катастрофы, победы, мудрость, интересные факты, удивительные персонажи, точные наблюдения, географические описания, история, география, культура, политика, революция, война, интриги, шпионы, грехи, секс, змеи и акулы – под соусом из легкого, плавного, увлекательного стиля, так что вы чувствуете себя рядом с Алом, который выпутывается из одной переделки и тут же попадает в другую.

Эта удивительная книга берет нас в путешествие по невероятным достижениям человека. Насколько я знаю, нет другой истории, написанной автором, живым или мертвым, который бы достиг такого уровня настойчивости, изобретательности и храбрости на своем пути.

Это не гид, но путешественник может последовать примеру Ала. И это совсем не традиционная книга об исследователях или завоеваниях – Ал не бывал там, где не ступала нога человека, но во всех странах его сердце было храбрым, взгляд – внимательным, а разум – ясным, благодаря чему он и смог сделать такие точные наблюдения и завязать крепкие отношения, – и обо всем этом он рассказал ярким, живым и захватывающим языком.

Для посещения всех стран мира Алу потребовалось 102 разных путешествия, 50 лет и примерно миллион миль. Он рассказывает о самых необычных переделках, суровых войнах, срывах, грабежах, сложных проблемах, склоках, опасностях, окольных путях, недопониманиях, психах и странных работах, которые ему пришлось пережить, чтобы пройти путь по 196 странам. Здесь описаны самые захватывающие путешествия и события и только те страны, которые лежали вдали от накатанной дорожки обычных туристов – например, Науру и Лесото, Бенин и Тувалу, Палау и Восточный Тимор, Саудовская Аравия и Гвинея, Северная Корея и Сомали, Конго, Руанда, Йемен.

Эта книга, полная фактов, позволит вам увидеть жертвенные ритуалы вуду, огромные волны, плотоядных летучих мышей, кубинских агентов контрразведки, гиппопотамов-убийц, гаванских проституток, сплав по реке Замбези, сэндборды в Калахари, прыжки с тарзанкой, странную еду, караваны верблюдов, работорговлю, нежных лемуров, пингвинов, исламских политиков, тонущие народы, армию сопротивления, знакомство с гориллой, охоту с кочевниками и многое, многое, многое другое.

Хотя в основном это книга о приключениях, из нее также можно узнать много нового о современном мире и его опасностях, красотах, войнах, странностях, политике, проблемах и людях.

Ал первым бы признал, что это вовсе не история о выдающемся героизме, хотя бы потому, что множество опасных ситуаций, в которые он попадал, и жутких приключений, которые он пережил, происходили с ним не потому, что он специально старался поставить себя в такое положение, а просто потому, что ему не повезло, или он зря кому-то доверился, или был неосторожен, глуп или непрошибаем, ну или просто так сложилось. Стоит сказать, что это и не книга о чудесах, потому что Ал заплатил большую цену за свои приключения – ранениями, болезнями, расходами и девушками, которые не дождались его из поездок.

Эта книга – о преданности, настойчивости и неукротимой воле человека, который большую часть своей жизни провел, преследуя свою цель на разваливающихся самолетах третьего мира, перегруженных иностранных паромах, сломанных переполненных маршрутках, за рулем которых сидели дети, никогда даже не видевшие водительских прав. Он раскладывал спальник у границ, в кемпингах, на обочинах, в джунглях, на ледниках, на полу аэропортов, в бунгало, в палатках, трейлерах, на деревьях, у знакомых, в машинах, в караванах, пустынях и ночлежках, то замерзая, то потея, страдая днем от москитов Денге, а ночью – от малярийных комаров, таская на себе в некоторых поездках 130 фунтов весу, а в некоторых – выживая в сандалиях и плавках, проехав 203 страны (семь из которых сейчас не существуют), чтобы в итоге получить в анамнезе 196 официально признанных стран.

Это чертовски хорошая книга! Лучшая со времен Марко Поло. Мы узнали, каков мир на самом деле, и начинаем понимать, как он работает. Мы живем, несмотря на миллионы неудач год за годом; и не опуская рук, будучи настойчивыми многие годы подряд, вы сможете достичь невозможной мечты.

Гарольд Стивенс – автор 24 книг о путешествиях и приключениях. Совместно с Альбертом Поделлом он был предводителем экспедиции Trans World Record и соавтором книги «Кому нужна дорога?», которая издается во многих странах до сих пор, спустя целых 50 лет. Около 40 страниц этой книги в том или ином виде использованы в главах со второй по пятую и в седьмой главе.

Глава I. Из огня да в полымя

Яуже тогда начал осуществление своего плана по посещению всех стран мира, но попал из огня да в полымя.

Я только что добрался до внутренней части дельты Окаванго в Ботсване – тут одна из самых могучих рек Африки врезается в пески пустыни Калахари. Позади осталась двухчасовая поездка на древнем «Лэндкрузере» и двухчасовой сплав через цветущие лилии и высокий тростник на мокоро, выдолбленном каноэ, похожем по форме (да и шириной тоже) на большой банан. Закончилось это часовой прогулкой по лесу к месту, где, по обещаниям гида, я должен был увидеть большое количество безопасных и очень красивых травоядных животных.

Я стоял на коленях, делая то, что делает каждый подписчик журнала «Аутсайд», когда не купил последнего выпуска, – копается в куче экскрементов животных. Какашка среднего размера с острым кончиком явно принадлежала дикобразу. Большие лепешки полупереваренной травы, ветвей деревьев и пальмовых орехов явно были слоновьими. Черные круглые катышки – антилопа гну. Крохотные шарики – антилопа-прыгун. Фекалии размером с мячик для гольфа с шерстью и косточками мышей принадлежали либо сервалу, либо каракалу, и – черт возьми! – свеженькие блины были очень похожи на дерьмо африканского буйвола, самого злобного и опасного животного в Африке, про которого я думал, что тут он не водится. Но копрологические доказательства были налицо – говно африканского буйвола имеет некоторые отличительные особенности, и, что еще хуже, оно было теплым, почти горячим, примерно получасовой давности.

Я решил скорее убираться оттуда, встал на ноги и… замер. Примерно в 75 метрах от меня в невысокой траве стояли 15 африканских буйволов и злобно смотрели в мою сторону. Учитывая, что агрессию этих животных спровоцировать несложно – они живут под девизом «Лучшая защита – это нападение», атакуют, лишь только завидев предполагаемого противника, и используют длинные рога с удивительной точностью, я, конечно, занервничал. Очень сильно занервничал.

Несколько секунд я размышлял над тем, что бы сделал Индиана Джонс в таком случае. Ответ был очевиден – он бы забрался на дерево. Проблема заключалась в том, что деревья в южной части дельты Окаванго немногочисленны, скромной высоты и отстоят далеко друг от друга. От меня до ближайшего дерева было метров сорок, но и дерево было плохим вариантом, потому что зверюги стали бы бодать его и в итоге свалили бы добычу (то есть меня) на землю. Они печально известны своей настойчивостью. Если уж они решают до тебя добраться, то могут стоять у дерева день и больше, дождавшись, пока ты не свалишься от обезвоживания и недосыпа.

Тогда я подумал: «Что бы сделал Крокодил Данди?» Ответ был очевиден. Я попытался как можно спокойнее, тише и незаметнее отойти подальше от буйволов – к круглой арке, где я бы оказался на подветренной стороне и не очень далеко от своего мокоро.

Через десять минут тихого побега я наткнулся на большой пруд, где с одной стороны плескалась семья гиппопотамов, а с другой – несколько крокодилов. Гиппопотам-самец заметил меня и широко открыл рот. Это было похоже на зевок, но на самом деле это являлось предупреждением, и тут же рядом начали энергично шевелиться крокодилы.

Памятуя о том, что африканский буйвол – самое неприятное животное в Африке, гиппопотамы ежегодно убивают больше людей (включая обычных туристов), чем любой другой зверь на этом континенте, а страшноглазые рептилии агрессивнее американского аллигатора, я попал в переплет.

Несколько секунд я думал: «Что бы в этой ситуации сделал тучный вожатый отряда бойскаутов?» Ответ был очевиден: пообедал бы и пустил все на самотек. Я лег в высокую траву, где буйволы не могли меня учуять, а гиппопотамы и крокодилы – увидеть, благо, что их обоняние гораздо менее острое, и пересмотрел запасы: у меня был сэндвич с ветчиной, сыром и горчицей, жареная куриная ножка, яблоко и чертовски пустой желудок.

Закончив обед, я огляделся: гиппопотамы и крокодилы все еще смотрели туда, где я недавно стоял. Я подумал: «Что бы мой старый попутчик, Гарольд Стивенс, сделал в такой ситуации?» И ответ был ясен: вздремнул бы под полуденным солнцем, под безоблачным зимним небом Ботсваны. Я был вполне уверен, что гиппопотамы не станут преодолевать сотню метров ради того, чтобы меня поймать, крокодилы меня не видят, да и их должны устраивать импалы, куду, личи и гну, пришедшие на водопой, так что человечиной они не прельстятся, а африканские буйволы не нападают на мертвых и, как я оптимистично надеялся, на спящих. Я также вспомнил, что читал когда-то (читал ли?) о том, что буйволам тяжело пользоваться рогами по отношению к добыче, лежащей ничком на земле. Так что, возможно, я мог и поспать.

Я резко очнулся через 30 минут, вспомнив еще один весьма уместный факт о буйволах – если они не могли поднять жертву рогами, они просто затаптывали ее насмерть копытами. Сон как рукой сняло.

Я прополз по достаточно высокой жухлой траве и с облегчением увидел, что гиппопотамы плещутся в пруду, не выказывая ко мне никакого интереса, крокодилы дремлют под солнцем, а буйволы куда-то делись. Наконец я добрался до мокоро, не понеся никаких потерь – только руки пованивали фекалиями.

Конечно, вы меня еще не знаете и скептически относитесь к этой истории или думаете, что я преувеличиваю, но позвольте мне вас уверить – если бы я описывал «настоящие приключения», как я делал, когда работал редактором в журналах Argosy, Blue и в Modern Man, рассказ был бы куда более впечатляющим. Например, таким:

«Африканский буйвол всхрапнул и посмотрел прямо мне в глаза. Я рванулся к одному из немногих деревьев в дельте и забрался на него как раз вовремя, так что острый рог буйвола не дотянулся до моей ноги буквально пары сантиметров. Зверь стал безумно биться о дерево, пока то не упало, сбросив меня в пруд. Вынырнув, я, к своему ужасу, увидел четырех крокодилов, мчащихся прямо на меня. Я поднырнул под самого быстрого и вскарабкался ему на спину, воткнув пальцы ему в глазные впадины и направив к берегу. Самец гиппопотама распахнул пасть, окатив меня зловонным дыханием, – он мог перекусить меня пополам! На берегу меня поджидал львиный прайд, и вот, когда я думал, что судьба моя предрешена, огромный слон спустился на водопой к пруду. Я схватился за его хобот и был спасен».

Позже два ботсванских егеря объяснили мне, что 15 буйволов не так опасны, как один. Дело в том, что африканский буйвол нападает всегда, когда чувствует опасность, а так как в группе товарищей опасность гораздо меньше, они нападают гораздо реже. Егерь уверял, что по-настоящему опасен лишь одинокий самец, который, потеряв ощущение безопасности, будет нападать, чтобы защитить себя.

Конечно, такие слова хороши, но хватило бы всего одного бунтаря в этой компании, чтобы подпортить мне денек. В группе из 15 особей риск встретить такого сумасброда выше, так что я бы предпочел одного буйвола. Или лучше ни одного.

Возможно, сейчас вам интересно: «Что ж такой парень, как ты, делает в таком ужасном месте?»

Глава II. Поздний старт

Все началось с книги «На дороге» Джека Керуака. Я заглотил ее за один длинный день в конце зимнего семестра 1959 года в университете Чикаго, когда учился на последнем курсе международных отношений. На следующее утро я выскочил из мрачных готических башен академии и отправился в путь, радостно скача на юго-запад по старой трассе 66, Великой Дороге, через Тованду, Тульсу, Тукумкари, Гэллоп, Кингман, через пустыню Мохаве в город Ангелов, а потом по невероятной прибрежной дороге в Сан-Франциско – не умея утолить жажду странствий.

Через три года, когда мне было уже почти 25, я первый раз выехал за границу, хотя Канаду так можно назвать с натяжкой.

Мои родители путешествовали редко, ни разу не выбравшись из Бруклина дальше Бостона (раз в четыре года мы ездили в гости к родственникам отца), потому что наша семья была бедной – мама секретарь, а папа официант в нескольких кошерных магазинах на грани банкротства, в которых он никогда не зарабатывал больше 70 долларов в неделю, и потому, что родители не находили никакой радости в путешествиях. В юности они оба преодолели долгий путь на поезде из деревень, опустошенных погромами и нищетой, расположенных в Белоруссии, до бурлящих городов Западной Европы. 12 дней они плыли в тесных купе грязных переполненных кораблей на остров Эллис – через шторма и ветра. Для них этого путешествия хватило на всю жизнь. Все, чего после этого хотел мой отец, – «крепкой крыши над головой, много еды на столе и теплой кровати с твоей мамой под боком». Их нежелание ездить подстегивало меня еще сильнее.

Я был в Форт Драм, около Уотертауна в Нью-Йорке. В то время я служил сержантом в резерве сухопутных войск на летней стажировке. Под моим началом находилась группа, которую я учил работать с ядерной пушкой, огромной машиной, способной выстреливать ядерный снаряд примерно на 35 километров (как раз столько оттуда до канадской границы, не то чтобы я на что-то намекаю). В конце двух недель упражнений с пушкой (но без ядерных снарядов) шестеро из нас кое-как утрамбовались в старую машину капрала и направились через реку Святого Лаврентия к ближайшему большому городу. Это была Оттава, столица Канады, – аккуратный, чистый правительственный город.

Канада показалась мне похожей на США, но чуть чище и тише, со светлым небом и зеленой травой, и населенная только белыми людьми, которые ходили и говорили медленнее, были дружелюбнее и вежливее, чем ньюйоркцы, среди которых я вырос. Проблема была в том, что они были совершенно неспособны вдохновить на дальнейшее движение тех людей, которые только пробовали путешествия за границу.

Следующую попытку я предпринял через год, когда работал редактором в Argosy. Кинопродюсер заманил меня в Мадрид, за пределами которого он воздвиг точную гипсокартонную копию Древнего Рима в полный рост, чтобы снять «Падение Римской империи».

Бесплатная недельная поездка в Мадрид могла разжечь аппетит к путешествиям у кого угодно, но на меня больше всего повлиял один день пересадки в Париже с самолета на самолет – первый из десятков последующих дней. Я бросил сумку в недорогом пансионе на бульваре де ла Тур-Мобур, но в кровать так и не лег – все следующие 22 часа я пешком бродил по Городу Света – Лувр, Эйфелева башня, Дом Инвалидов, Тюильри, площадь Согласия, Пантеон, Люксембургский сад, Рив-Гош, Рив-Друа, банк American Express (снять денег), Монпарнас, Сорбонна, Нотр-Дам, вечер с художниками на Монмартре, ночь с дамами на Пляс-Пигаль в Фоли-Бержер и невероятная утренняя заря над сияющим городом с вершины холма у базилики Сакре-Кер.

Оттава была моим первым, смущенным, робким поцелуем, Мадрид был настойчивее, а вот Париж стал настоящей любовью. Я подсел на путешествия и жаждал настоящих приключений.

Если смотреть на ситуацию прагматично, то на тот момент у меня была великолепная работа, отличное здоровье, квартира на модной 55-й улице, я встречался с самыми сексуальными моделями и актрисами в городе (наследие тех времен, когда я был редактором Playboy), у меня было достаточно накоплений, чтобы вложиться в портфель ценных бумаг, и еще около сотни причин никуда не ездить. Но я уже четыре года служил редактором в Argosy и хотел прекратить постоянно находиться вне центра событий. Я посылал писателей и фотографов в разные поездки, экспедиции и походы – на собачьих упряжках по Гренландии, на Кокосовые острова и на Бора-Бора, на поиски золота инков в Перу, за пиратскими сокровищами на Карибы, на велосипеде от Каира до Кейптауна, даже дал первое задание молодому и немного безумному Хантеру Томпсону – и очень хотел сам поучаствовать в таком приключении.

В декабре 1964-го я связался с Гарольдом Стивенсом, приключенческим писателем и бывшим моряком, чтобы попробовать побить рекорд по самому длинному прямому путешествию вокруг света по земле. Мы хотели достичь этого с помощью переезда из Парижа в Пекин (который вскоре рассек «железный занавес»), а потом двинуться на юг по пустыням Северной Африки, через Средний Восток, по пути Марко Поло через Центральную Азию, через Индию и Юго-Восточную Азию в Сингапур, потом через Индонезию и Австралию, через Панаму – и вернуться в Нью-Йорк.

До нас проводилось четыре кругосветных автоэкспедиции, но все они были короче. Великая Гонка 1908-го пролегла от Нью-Йорка на Аляску, во Владивосток, в Москву, затем через Европу в Париж. Экспедиция Уандервелл 1919–1925 годов тоже славно поплутала по карте, но основной путь на Ford T лежал из Испании через Италию, Грецию, Турцию в Индию, Японию и Сан-Франциско. Экспедиция Оксфорда и Кембриджа 1955 года на Дальний Восток прошла на «Лэндровере» первой серии от Лондона в Сингапур через Австрию, Югославию и Турцию, но планету целиком не обогнула. Одиночная поездка Питера Таундсена в 1956 году была описана в книге «Мир, мой друг». Он проехал на «Лэндровере» все по тому же пути, но дошел до конца, в том числе и потому, что так он пытался оправиться после того, как британская королевская семья помешала его роману с принцессой Маргарет Роуз и отказалась дать разрешение на свадьбу, поскольку он был разведен – до истории с Ди, Чарльзом и Камиллой это было не принято.

Все эти экспедиции, за вычетом разворотов, возвращений, катаний по городам, покрывали от 16 000 до 18 000 миль. Из-за того, что мы подъедем ближе к экватору, то есть к самой длинной огибающей Землю дуге, и проедем по Индонезии, Австралии и далее от Панамы, мы сможем проехать на 6000 миль больше, таким образом поставив несомненный рекорд по самому длинному широтному кругосветному путешествию. Я оптимистически назвал нашу экспедицию «Всемирной рекордной экспедицией».

Я не был богат, как и Стив (только его мама могла называть его Гарольдом), так что нам нужны были спонсоры, которые бы купили нам оборудование и дали бы наличных на восьмимесячную поездку. В течение шести недель обзвона клиентов времен моей работы редактором мы получили 30 хороших спонсоров, включая Toyota, Dow, Du-Pont, Union Carbide, Firestone Tire, American Cyanamid, Thermos, Hat Corporation, обувь Thom McAn, Sea & Ski, институт Bourbon, SC Johnson и Manischewitz. Все они хотели, чтобы мы сфотографировали, как делимся их мацой с арабскими погонщиками верблюдов на фоне пирамиды Хеопса в Египте.

У нас появились спонсоры для почти всего, что нам было нужно, с некоторыми исключениями. Я не мог найти компанию, которая предоставит нам бензин, потому что ни у одной компании не было заправок по всему маршруту. Также нам отказала компания – производитель туалетной бумаги, потому что я не смог найти приемлемого способа фотографировать их продукцию во время использования в разных экзотических местах.

Несколько корпораций, не сделавшись официальными спонсорами, тем не менее выслали нам свои продукты: Upjohn, понимая, что мы не сможем хорошо питаться, прислали нам три тысячи витаминок, Johnson & Johnson прислали набор первой помощи и лекарства, которые помогают при укусе змеи, выразив пожелание, что нам не придется использовать ни тот, ни другой, Allied Chemical выразили как надежду, так и пессимистические настроения, обеспечив нас набором надувных фиксаторов сломанных костей, а Travelers Insurance, испугавшись гарантии освобождения от ответственности, прислали нам шесть красных зонтов (полезная штука, а?).

В итоге у нас было все оборудование, деньги и мы были готовы отправляться.

24 марта 1965 года мы смотрели с палубы Queen Elizabeth на то, как наш «Лэндкрузер» и полтонны продуктов и снаряжения поднимают на борт на пути во Францию. Передо мной лежали 26 стран и целый мир приключений.

Глава III. Страна тысячи ужасов

В Шербурге мы сгрузили свою машину и встретились с тремя мужчинами, которые присоединились к нашей экспедиции: с Вилли Мелтером, фотографом из Швейцарии, Вудро Кеком, газетным журналистом со Среднего Запада, и Ману Боларом, испанским журналистом. К сожалению, никто из них не дошел с нами до самого конца: Ману и Вудро сошли с дистанции из-за задержек в экспедиции и болезней, а Вилли схватили и убили вьетконговцы[1] в Камбодже. Но в самом начале, во Франции, Андорре, Испании и Марокко, наш путь был в целом светел – и омрачен лишь несколькими серьезными проблемами.

Мы застряли в апрельском снегопаде в Пиренеях в Андорре и случайно разбили экстренную стоянку над тайником контрабандистов. Мы задержались на несколько недель, ожидая припасов, заблудившихся в аэропортах в Кадисе, у нас оторвались колеса трейлера на одной из не очень хороших проселочных дорог Испании, и еще на два дня мы застряли из-за того, что испанцы бастовали против 250-летней блокады Гибралтара британцами. Но по сравнению с тем, что нам предстояло, это были лишь мелкие неудобства.

Из хорошего – в Южной Испании мы подобрали старый джип Стива и маленький трейлер, в котором везли продукты и троих миленьких, смелых, отдыхающих медсестер из Новой Зеландии – Лиз, Барбару и Миру, которые решили сопроводить нас до Северной Африки.

Марокко мы пересекли без происшествий и въехали в Алжир, опоздав лишь на ночь. Там, на первом же свободном пятачке, мы решили разбить лагерь. Приграничная зона была полна вооруженных солдат, бетонных препятствий для танков и колючей проволоки, но буквально в нескольких метрах мы нашли пустое поле и растянули тент и палатку примерно в 40 ярдах от дороги. Через несколько минут мы уже спали.

– Attention! Attention! – кричал кто-то по-французски через мегафон. Было совсем рано, и я с трудом мог продрать глаза.

– Arrêtez! Arrêtez!! – это кричал офицер алжирской армии, стоявший чуть выше по дороге.

– Он говорит, мы не должны двигаться. Мы в центре минного поля!

– Минного поля? Я надеялся, что от них уже избавились, – ответил я.

– Избавились от чего? – спросил Вудро, который только что проснулся.

– От мин. Я редактировал статью о минах в Argosy. По всему Алжиру заложено около семи миллионов мин – в основном это делали мятежники, чтобы подорвать французские войска и их оружие во время алжирской войны за независимость. После войны уже невозможно было вспомнить, куда делись мины. Около половины смогли вырыть, но примерно три миллиона осталось, и несколько из этих трех миллионов явно где-то рядом с нами.

– Ну и что нам делать? – спросил Стив у Вилли, который стал нашим переводчиком.

– Он говорит, нам надо тут остаться. У него нет миноискателя. Примерно через четыре-пять дней один из саперов должен вернуться сюда. Еще он говорит, что мы отбитые тупицы, которые даже не могут прочитать предупреждения.

Ниже по дороге стоял знак с черепом и костями, подмигивая нам под утренним солнцем.

На четыре дня мы не могли задержаться, да и к тому же нас было восемь – мы ели, спали, ходили и всячески отвечали на зов природы в не очень безопасном месте.

Самый безопасный путь был тот, которым мы сюда приехали, но на твердой земле не осталось следов наших шин. Стив попробовал тактику, которой мы научились у моряков. Он взял одну из наших стрел (которую тоже предоставил спонсор), привязал к ней длинную леску, привязал леску к веревке, а веревку прикрепил к лебедке на нашей машине. Затем достал один из луков (тот же спонсор) и выстрелил в сторону дороги, где офицер в итоге поймал стрелу, леску, веревку и, наконец, лебедку, с которой можно было работать.

Следуя громогласным инструкциям Стива, офицер нашел достаточно большой камень, около 20 килограммов весом. С помощью нескольких кочевников, которые остановились посмотреть на то, как взорвутся чужеземцы, он подкатил булыжник к дороге и обвязал вокруг него лебедку.

Когда Стив завел двигатель и лебедка начала подтягивать камень, мы все спрятались за трейлером, а сам Стив остался в машине, держа ногу на педали – почти как минный тральщик. Булыжник полз по земле с трудом, оставляя борозду – и уж точно бы обезвредил любую мину. С громким щелчком камень ударился о бампер. Путь был свободен.

Но был ли? Булыжник проделал борозду, достаточно широкую для пешехода, но недостаточно широкую для машины и трейлера. Мы один за другим прошли по борозде, я шел последним. Когда мы дошли до дороги, я обвязал веревку вокруг еще одного камня, и Стив потащил его на лебедке параллельно первой борозде.

Примерно на половине пути под камнем взорвалась мина. Мир перевернулся. Я оглох от грохота. Камни и грязь взметнулись к небу и осели на наших машинах. Но больше никаких последствий не было – мы были живы, машины не повреждены, и группа вернулась на дорогу.

Два дня спустя я ехал впереди на «Тойоте», а Стив ехал за мной на джипе, и тут нас обогнал голубой «Ситроен», на скорости примерно 130 километров в час по узкой дороге. Он успел вписаться прямо передо мной, избежав столкновения со встречной машиной. На выезде из деревни сумасшедший водитель просвистел мимо меня и без предупреждения свернул прямо перед моим бампером. Я резко вывернул руль влево и ударил по тормозам, и в итоге «Тойота» с трейлером остановились буквально в сантиметрах от чокнутого «Ситроена».

Мы вылезли из машин и стали орать на водителя «Ситроена», который отвечал нам французскими проклятиями. Ману, который обычно был достаточно флегматичен, выступил с заявлением, увенчавшимся обещанием оторвать руки водителю, на что водитель «Ситроена» ответил: «Держись от меня подальше!»

Жители деревни рванули к дороге, их было около сорока. Думаю, всем им было очевидно (по положению машин), что виноват «Ситроен». Тем не менее все они приняли его сторону, словно бы боялись других вариантов.

Из дома, во двор которого заворачивал «Ситроен», выбежала женщина со шваброй. Она кричала на французском:

– Убирайтесь! Убирайтесь, иностранцы! Чертовы иностранцы! Всегда от вас одни проблемы. Оставьте моего мужа в покое!

Владелец «Ситроена» раскрыл рот от удивления, но не пошевелился.

– Я сказал – покажите мне права! – закричал я, подходя к нему.

– Вот, вот они! – ответил он на французском, помахивая карточкой, которую он достал из кармана.

– Это не права, и вы это знаете! – закричал я в ответ, увидев, что на карте написано «Министерство общественных работ». – Там сказано, что вы либо копаете канализацию, либо дерьмо вывозите. Вам такая карточка подходит, но я хочу ваши права увидеть. И сделать так, чтобы вы больше за руль не сели никогда. – Я подошел к машине и записал номер.

Это сработало! Владелец «Ситроена» впал в ярость. Он побежал ко мне. Я толкнул и отпрянул от него. Вилли пнул его по ноге. Толпа начала двигаться. Стив вмешался, чтобы остановить драку. Мы не могли понять, почему же водитель «Ситроена» не хочет просто вежливо извиниться и избавиться от нас, но сейчас он был явно не в настроении просить прощения, а мы не могли противостоять всей деревне.

Два офицера в форме вмешались в нашу потасовку. Они были немного растеряны, но склонялись к тому, что прав «Ситроен». Один из них говорил на английском, и ситуация стала проясняться – водитель «Ситроена» был большой шишкой – полицейским комиссаром всего округа (карта, которую он мне показывал, разрешала ему не копать канализацию, а арестовывать людей – такую работу он получил, будучи свирепым предводителем партизан в войне против французских колониалистов). Он был совершенно отчаянным начальником, и его небезопасное вождение обычно игнорировали из-за уважения к его должности. Мы же вызвали некий диссонанс, указав ему на ошибку. Единственный способ восстановить его статус и уважение всей деревни заключался в признании нашей вины и извинениях.

Во дворе комиссара полиции разожгли костер, на котором женщины грели суп и мясо. Комиссар пожертвовал пять галлонов вина. Мы все стали друзьями, и комиссар был счастлив – он показал нам открытку с Манхэттеном, которую ему прислал его племянник, и спросил нас, бывали ли мы там хоть раз. Он рассказал, что во время революции подорвал поезд и убил как минимум пятнадцать французских поселенцев. Он вытащил ружье и трижды выстрелил в ночь для подтверждения своих слов. Он пил, пока вино не полилось у него по груди. Он бегал за Барбарой вокруг костра, тщетно пытаясь ущипнуть ее за зад, а мы пытались понять, как угомонить товарища, не обидев его. Он пел французские песни и сотрясался от хохота.

Затем ситуация внезапно изменилась – он попросил нас о том, на что мы согласиться не могли.

– Я бы хотел, – сказал он, – купить у вас эту девушку. – Он показал на Барбару – фигуристую сияющую блондинку.

Я в принципе не мог его винить, но нам нужно было выбраться оттуда, не разозлив комиссара – потому что человек, убивший пятнадцать французов, вряд ли стал бы дважды думать о том, убивать нас или нет, если бы вдруг решил, что американцы его оскорбляют.

– Сколько вы за нее заплатите? – спросил я, изображая араба, предлагающего жену.

– А сколько бы вы хотели? – ответил он, тоже следуя традиции, и я почувствовал, что с ним придется знатно поторговаться. И еще я почувствовал, что сиять Барбара перестала.

Я спросил его, что он считает хорошей ценой, и он предложил полторы тысячи долларов – золотом или наличными.

– Что ж, неплохое начало, – ответил я, – но только для средней женщины. Для нее этого недостаточно. Барбара исключительна. – Исключительно бледна, как мне показалось.

– Ну что ж, мы не сможем расстаться с ней дешевле, чем за три тысячи долларов. Она необычная! Гладкие волосы, приятная фигура и…

– И много мяса, – хмыкнул комиссар, – хорошо, я дам вам две тысячи. Это слишком много для женщины, но раз уж вы мои хорошие друзья, я согласен.

– Извините, но меньше трех тысяч мы принять не можем, даже от хорошего друга. Мы не согласились даже на 2700 в Марракеше от брата султана. Часть денег мы должны отправить ее матери.

– Вы ничего не понимаете в удачных сделках, месье.

– Три тысячи долларов – это настоящая цена за такую красотку, как Барбара.

Мы были в ужасе! Мой план провалился. Я не мог даже представить, чтобы кто-то заплатил три тысячи долларов за женщину в наше время, но вот он стоял передо мной. Барбара уже была готова потерять сознание, но тут я продолжил:

– Забыл кое-что упомянуть, милый друг. Знаете, мы планировали продать всех трех женщин одному человеку. Они идут только группой. И потому, что вы – наш друг, мы предлагаем вам отличную сделку – по 2000 долларов за двух оставшихся. Семь тысяч долларов за троих.

– Остальных двух не хочу. Они тощие. Смотри, – сказал он, ущипнув Лиз. Та взвизгнула. – Мяса нет, сплошные кости. Как больной верблюд. За нее от погонщиков и двух сотен не получишь. Я хочу только большую.

– Знаете, мы должны продать их вместе. Та, которая вам понравилась, – настоящая находка. У вас прекрасный вкус. Вы можете понять, почему мы хотим продать их втроем – иначе этих двоих никто не купит. Давайте, специально для вас – всего 7000 за троих.

Мы задержали дыхание, пока он обдумывал сделку.

Мы выдохнули и двинулись в Алжир. Новозеландки сидели в машине и во все горло пели «Марш победы батальона маори»[2].

Алжир гудел и приятного впечатления не производил вовсе. Из-за президента Бена Беллы[3] он стал центром антиамериканской пропаганды и политики. Мы слышали, как по радио американцев называют «империалистами, эксплуататорами, фашистами и колониалистами». Бен Белла открыл Алжир для международных революционных групп. Улицы его были полны повстанцами из освободительного фронта Мозамбика и Народного движения за освобождение Анголы. Весь город пестрел знаками и рекламами, прославляющими самопожертвование, возвышающими социализм, приветствующими СССР, восхваляющими КНДР и проклинающими Америку.

За флагами и слоганами можно было разглядеть беспорядки и недовольство. Высокие цены, низкие доходы, полупустые животы и разочарование – вот что было главным. Как и ружья, как и колючая проволока. Дворец Бена Беллы был окружен бетонными ловушками для танков и стенами, которые охраняли полсотни солдат, вооруженных русскими автоматами.

В путеводителях мы искали какие-нибудь места, где можно разбить лагерь, но и эти места пали жертвами войны за независимость, которая оставила после себя на побережье Алжира колючую проволоку, минные поля и сторожевые башни. Чтобы найти чистый пляж, нам пришлось проехать пятнадцать миль, где мы разбили лагерь и ринулись к Средиземному морю – смыть пот и песок после недели поездки.

Стив прыгнул первым – и остановил нас воплем. Вода кишела пиявками – извивающимися, скользкими, размером с мою ногу – тысячи голодных черных кровососов. Мы немедленно выбежали, но Стив забежал слишком далеко. Когда он выбрался на берег, две пиявки размером с хот-дог уже присосались к его ноге, а одна, размером с сосиску, сосала кровь из его спины. Я оторвал их и промыл раны. В лагерь мы вернулись в подавленном настроении.

Позднее мы сидели в нашем лагере уныния и готовились к долгому перегону в Каир. Стив изучал карты, я выбирал фотографии для спонсоров, а медсестры собирали рюкзаки. В нескольких километрах от нас в спокойном воздухе сияли огни Алжира, но вне города царила абсолютная темнота, которую нарушали только наши шипящие газовые фонари.

Вдруг Вудро вскочил, крича и держась за шею. Кто-то его укусил, и так сильно, что из ранки текла кровь. Но кто? Что за создание может незаметно вцепиться в шею на южноафриканском пляже?

Когда я перевязывал Вудро, в нескольких метрах я услышал слабый звук, похожий на шипение гремучей змеи, но пониже тоном. Я повернулся к источнику звука и увидел размытое черное пятно, прыгнувшее в мою сторону. Оно погасило газовый фонарь и исчезло. Стало жутковато. Позже в этом сумасшедшем путешествии мы видели и слоновий гон, и тарантулов в наших штанах, но сейчас мы не знали, что за демон напал на нас, а ведь нет ничего страшнее неизвестности.

Мы ждали, потея от напряжения: две минуты, пять, десять. И снова черное пятно прыгнуло. Оно задело Стива за грудь, он сбил его на песок и придавил ногой. Пожалуй, это было самое безобразное создание из всех тварей божьих. Оно было примерно сантиметров десять в длину, темно-коричневое, с большими передними клешнями и маленькими лапками по бокам. Оно было, в общем, похоже на краба, но волосатое, как паук, с крыльями, которые поднимали его на пару метров вверх и позволяли прыгать метров на пять в длину. Это был крепкий орешек: Стиву пришлось раз десять шмякнуть его лопатой, пока создание не подохло.

Лучи фонарей высветили множество этих тварей, ползущих к нам, но мы заметили это лишь после того, как одна из них прихватила мою руку. Их привлекал свет, так что мы затушили фонари и сидели в темноте, пока не провалились в тяжелую дремоту, полную минных полей, пиявок и летающих монстров.

Утром лучше не стало – пришли толпы немытых невоспитанных детей. Они хотели посмотреть на иностранцев, живущих на пляже, и, если получится, что-нибудь у них украсть. Хорошо, что к моменту, когда мы решили провести инвентаризацию автомобилей и трейлера с оборудованием вечером, пропали только открывашка и пачка бумажных платков.

Пропали и медсестры, хоть и не из-за воришек: им нужно было возвращаться в больницу в Лондоне. Грустно было смотреть, как пароход увозит их в Марсель. Наша поездка мало была похожа на романтическую прогулку, но новозеландки с честью выдержали испытание. Остальные жаловались на солнце, песок, жуков, еду и летающих крабов, а вот Барбара, Мира и Лиз не теряли духа, чувства юмора, веры в родину и в свое призвание.

Ночью нас посетил незваный гость – он разрезал брезент на маленьком трейлере и украл чемодан с зимней одеждой, оборудованием для скалолазания и фотоаппаратурой. Мы заявили о краже в полицию, та обратилась в армию, которую, однако, воры заинтересовали меньше, чем информация о том, что какие-то иностранцы сидят на пляже с веревками, кошками и телеобъективами. Нас отпустили только через несколько часов допросов.

Учитывая агрессивных животных, воров и не очень дружелюбную атмосферу, мы не особо хотели оставаться в Алжире, но нам пришлось – трещины в трейлере требовалось залатать, а сломанный генератор джипа – пересобрать. Мы с трудом нашли человека, достаточно компетентного для такой работы, потому что почти все хорошие автомеханики либо улетели во Францию, либо погибли на войне среди прочих 130 000 погибших и миллиона иммигрировавших. После нескольких часов поисков мы нашли сварочную мастерскую для трейлера и техника, который заново пересобрал генератор, предупредив нас, что революция близка.

Хотя мы сомневались в том, что воры могут вернуться, все же это было вполне возможно. Так что, чтобы нас не застигли врасплох, мы воткнули ветки вокруг машины и трейлера, пропустили через них кусок веревки, опустив его концы в банку, наполовину заполненную камнями. Банка балансировала на ветке в яме под трейлером, за которым мы со Стивом раскатали спальники. Если бы кто-то подошел к оборудованию, он бы задел веревку и банка бы затряслась, грохоча, и мы бы проснулись. Теоретически.

Под трейлером было черно и тесно, я был уверен, что кусачие монстры нас найдут, но все-таки заснул. Через несколько часов раздался какой-то звук, но это была не банка – кто-то открывал окна в «Лэндкрузере». Стив проснулся – и передал мне наш револьвер. Мы выскользнули из-под трейлера и замерли.

Стив включил большой фонарь. Луч выхватил из темноты троих мужчин, несущих наше оборудование. Я закричал, чтобы они положили все обратно.

Один из них так и сделал, но потом они все втроем убежали во тьму. Мы бросились вдогонку. Я крикнул, чтобы они остановились, иначе я начну стрелять. Они бежали. Я дважды выстрелил в воздух, но они не останавливались. Я выстрелил в них, пытаясь попасть по ногам, но в безлунную ночь прицелиться сложно. После третьего выстрела я услышал стон, мне показалось, что кто-то упал. Мы кинулись туда и рядом с летающим крабом нашли панаму Стива, наш бинокль и часть нашей одежды. Свет фонарика попал на три цепочки следов, уходящих к пляжу, – человека посередине явно тащили на себе – там и тут попадались пятна, похожие на кровь.

Я убил кого-то? Или просто ранил? Сильно ли? Вернется ли он со своей бандой, чтобы нам отомстить? Если он умер, сообщат ли его родственники и друзья в полицию?

Мы сами пойти в полицию не могли – они уже косились на нас подозрительно и вряд ли хорошо отнесутся к американцу, подстрелившему алжирца по какому бы то ни было поводу. Более того, на границе мы утверждали, что у нас не было огнестрельного оружия, потому что, если бы мы сообщили о пистолете, его бы конфисковали. Одного только владения незадекларированным оружием было достаточно, чтобы попасть в тюрьму, а это было последним местом, где нам бы хотелось оказаться, учитывая революционные настроения в стране. Мы решили прояснить все и сразу.

Если вор умер или заявил в полицию, полицейские должны были искать нас на восточном прибрежном шоссе в Тунис – самом известном пути из страны. На нем, по нашей информации, стояли алжирские войска – все из-за споров Бена Беллы с тунисскими соседями. Мы решили поехать на юг, в Сахару, где – мы были уверены – никто бы нас искать не стал. Но мы были не очень уверены в том, как же проехать через эту невероятную пустыню.

Когда мы, за день до этого, спрашивали на заправках о маршрутах через Сахару, никто не знал, в каком состоянии дороги и вообще – есть ли они там. Наша карта показывала только маленькие тропинки без покрытия, темно-серые линии, обозначенные словом «УЖАСНО», и лишь одна из них вела в Тунис. Она была помечена как дорога, которую часто перекрывает песчаными бурями, что означало, что нам придется ехать около 800 миль по пустыням и горам, пытаясь найти дорогу времен Второй мировой. Через Северный Алжир. К этому моменту у нас уже кончится бензин, но зато может начаться революция.

Все же мы собрали лагерь и двинулись в путь до рассвета. Восход застал нас в Атласских горах (естественный барьер, защищающий средиземноморскую часть Северной Африки от нашествия песчаного моря). Мы направлялись на юг, к Сахаре, которую арабы называют «страной тысячи ужасов», к самой большой и жаркой пустыне в мире – 9,4 миллиона квадратных километров, больше площади США, – растянувшейся от Красного моря до Атлантического океана.

Благодаря Голливуду я думал, что Сахара – это бесконечные, бессмысленные песчаные дюны, невыносимая жара днем и леденящий холод ночью, никакой воды, кроме нескольких оазисов – я представлял их как прекрасные голубые озера, окруженные восхитительными садами, в центре вечной пустыни, где жизнь не менялась и не поменяется. Спустя два дня после нашей первой встречи с пустыней стало понятно, что единственное, как можно было ее описать, – безмерная.

Движущиеся дюны, которые показывают в кино, составляют всего 15 % пустыни и находятся в двух-трех местах. Основная часть пустыни, то, что мы видели, – это гравий, песок, немного пожухлой травы. Помимо этого, в некоторых местах есть большие горы, высокие плато, вулканические образования, высохшие речные русла, темные долины, иссохшие соляные озера, холмы, сформировавшиеся под влиянием ветра, и просторные степи. В целом нельзя сказать, что Сахара бесполезна – нефть, газ, уголь, железо, медь, золото, олово, вольфрам, марганец добывают именно здесь.

Дневная жара не показалась нам невыносимой. Хотя температура поднималась выше 35 градусов еще до полудня и потом продолжала расти, жара не была безумной, потому что воздух был влажным и все время двигался, из-за этого пот мгновенно высыхал, так что нам было прохладно. Нам понадобились соляные таблетки и постоянный доступ к питьевой воде, но, когда мы привыкли к такому режиму, Сахара перестала казаться ужасной. Как только солнце садилось, пустыня мгновенно остывала. Песок почти сразу же терял весь жар из-за отсутствия облаков и потому, что вокруг не было воды, которая бы смягчила температурные изменения, но ниже 7 градусов температура никогда не падала.

Мы узнали также, что в Сахаре на самом деле достаточно воды, если знать, где искать, и что тут даже выпадают осадки – немного, четыре дюйма. Этого недостаточно, чтобы что-то выращивать, но хватает, чтобы позволить спящим зернам вырваться наружу, расцветив пустыню зелеными листьями и даже иногда цветами. В Сахаре нет озер и рек – горячий сухой воздух выпаривает воду с поверхности на глубину четыре метра в год.

Но под песками находится другой мир. Подземное королевство, которое подкармливают воды с Атласских гор, получает достаточно воды на протяжении многих веков, хоть и нельзя сказать, что этой воды много. Некоторые водоносные пласты, например родники и прудики, поднимаются вверх, создавая оазисы, но большинство вод лежали на глубине, неизвестные и не использованные примерно до 1950 года, когда геологи нашли их и подняли. Вдоль нашей дороги на юг вода залегала так близко к поверхности, что мы даже видели колодцы, где вода была всего на глубине 50 футов. Колодцы казались открытыми для любого жаждущего путешественника – рядом всегда стояло ведро или корзина из козьей шкуры, и не было ни заборов, ни запрещающих знаков.

Все мы пили очень много, примерно литр в час на человека и еще бутылку на 7,5 литра, которая принадлежала всем. Поэтому мы решили останавливаться каждые тридцать миль, чтобы пополнить запасы, так вот – колодец всегда был где-то поблизости. Дальше на юг их становилось все меньше, и они были глубже, но нам воды хватало.

Еще сильнее мои восторженные представления о Сахаре изменили оазисы. Как я уже говорил, я представлял их красивыми озерцами, окруженными роскошными садами. Издалека это казалось правдой. Сквозь чистый пустынный воздух мы видели изумрудные верхушки пальм. Но чем ближе мы подходили, тем лучше понимали, что это мираж. Мало что было зеленым на уровне глаз, не поднимая головы, можно было увидеть коричневые стволы деревьев, красно-коричневую почву и камни и страшные дома с колючей проволокой вокруг садов.

В оазисе вода стоила дорого и строго охранялась. Она била из источников, огороженных заборами, бежала по грязным арыкам вдоль улиц, попадала на маленькие частные наделы земли, заваленные камнями и гниющими досками и защищенные ржавеющей проволокой. Дома были сделаны из желтоватой глины или иссохшей грязи, некоторые слегка покрыты побелкой. Все было одето в коричневый плащ пыли и песка пустыни и неугомонного ветра.

Бледность пейзажа несколько разбавляли сады, то есть пучки травы или овощи. Сами садики были очень маленькими из-за того, что их поколениями передавали по наследству и все время делили между братьями и братьями и братьями братьев, и в итоге получились кусочки земли величиной метр на полтора. Самый большой участок был в лучшем случае 5,5 квадратного метра.

Очень многие молодые поселенцы отказывались принять этот стиль жизни в качестве воли Аллаха. Поговорив с европейцами, которые были тут проездом, услышав о современных чудесах науки и индустрии, понимая, что на попутном грузовике можно выбраться из пустыни за несколько дней, сотни молодых ребят направлялись к прибрежным городам в поисках лучшей жизни, а старики оставались одни – поддерживать умирающие сады и разваливающиеся дома.

Кочевники, которые веками сохраняли традиционный уклад жизни, тоже проходили через разного рода изменения, и их культура грозила остаться в прошлом – в середине века появились грузовики, значимость караванов резко упала, чему поспособствовало истощение золотых запасов пустыни, обнаружение дешевой соли в Европе и упадок спроса на страусиные перья. Добавили проблем и французские колонизаторы – они отменили доходную работорговлю и, соответственно, феодальные налоги, которые жители оазисов платили кочевникам. Тогда кочевники переключились на скотоводство в качестве источника дохода, но уменьшение важности караванов сильно подкосило рынок верблюдов, а засухи уменьшили овечьи стада.

Большие кочевые племена стали распадаться. Многие из них оставляли старые традиции, селились в оазисах, покупали пальмы и зерна, вливались в ранее презираемый стиль жизни, становились скорее крестьянами, чем гордыми путешественниками. Им пришлось присоединиться к революции, которая надвигалась на Сахару. Сама Сахара, в свою очередь, скоро будет пересечена дорогами, усеяна нефтяными вышками, перекопана трубопроводами, усыпана взлетными полосами, разрыта шахтами и высосана водными насосами. В последующие десятилетия в Сахаре произойдут ужасные, не всегда желательные изменения, и я рад тому, что видел Великую Пустыню непобежденной.

Мы ехали еще четыре дня и достигли самой восточной провинции Тебесса. Мы уже достаточно глубоко забрались на юг, Тунис был недалеко, и мы надеялись, что проедем, хотя у нас не было нормальных карт. Те карты, которые выдавали в официальных туристических пунктах, часто были неверными – красные и синие линии дорог были скорее украшением, чем отображением реальности. На месте верблюжьей тропы на карте могли, например, изобразить широченное шоссе.

Местные о состоянии дорог не могли рассказать ничего в силу того, что жители не уезжали дальше, чем за 80 километров от дома. Некоторые были настроены фаталистично и считали, что эта дорога кончается сразу за их оазисом и что без верблюда мы дальше не уедем. Другие хотели помочь и порадовать и советовали ехать в том же направлении, что и раньше, чтобы мы не подумали, что они считают, что мы вообще зря куда-то едем. Чаще всего люди просто не понимали ни слова из того, что мы спрашивали.

В Эль-Уэде мы повернули на северо-восток. Эль-Уэд – самый восточный из алжирских городов-оазисов, расположенный среди постоянно переливающихся дюн высотой в 120 метров. Они были так же живописны, как и их киноверсия, и я с замиранием сердца ждал появления воина в тюрбане и белом халате, с ятаганом, на арабском жеребце, скачущем по золотому песку. Но единственными воинами, нападавшими на нас, были прожорливые мухи.

В качестве символа уважения Великой Пустыни в последние дни ее безупречной славы мы остановили автомобили и вместе с Ману и Стивом побежали на вершину золотых холмов, спотыкаясь и падая вниз, смеясь и играя. Мы были в восторге от невероятной красоты.

Но как только мы останавливались, тут же прилетали мухи, огромные кусачие создания, в два раза больше, чем самый гигантский американский слепень. Их существование здесь, среди этих голых дюн, в нескольких километрах от еды и оазисов, в нескольких километрах от верблюдов (для мух они – еда и средство передвижения одновременно), стало для нас такой же удивительной загадкой, как и летающие крабы. Откуда они? Что они ели, пока мы не пришли? Как они выжили среди пустоты? Учитывая бесконечную их настойчивость, мы поняли, что были их единственной едой за последние месяцы. К счастью, они исчезли, как только зашло солнце, и, к сожалению, вернулись с рассветом, как будильник, но без функции «отложить».

То, что мухи исчезают с сумерками, позволяет путешественнику расслабиться и насладиться закатом, одним из самых красивых явлений. Так как облака редко формируются над пустыней, а влага в воздухе нечасто вызывает рефракцию, солнце похоже на сияющую, четкую, малиновую сферу. Примерно через пару минут дюны перестают сиять и приобретают мягкие, пастельные цвета, очертания скрадываются и становятся еще более изящными, а длинные пурпурные тени, похожие на прохладные водоемы, сменяют яркую остроту дня. Ночь приходит быстро, и многочисленные звезды освещают землю. На сотни километров не слышно ни звука, кроме шепота остывающих песков, вокруг нет людей, которые могли бы тебя спасти. Тогда я ясно почувствовал, как хочу, чтобы Сахара никогда не потеряла своей магии.

Дорога от Эль-Уэда к Тунису не была столь плоха, как мы боялись, но сильно нас не баловала. Местами она была асфальтированной, но с дырами, и там и тут стояли верблюды, не желавшие уходить с пути. Где-то дорога была занесена песком, по которому машина скользила, как по льду, поэтому мы двигались очень медленно. Свободно перемещающийся песок – смертельный враг путешественника по Сахаре. Камни могут испортить шины, дыры в дороге – поломать подвеску, грязь – помешать вашему продвижению, но нет ничего хуже песка пустыни, который одновременно мешает обзору, заметает дорогу, портит оборудование и жизнь лично вам.

Пограничная застава Туниса открывалась только в 8 утра, так что мы бродили вокруг нее и, к нашей радости, обнаружили трубу, из которой в бетонный бассейн текла чистая холодная вода. В бассейне купались верблюды. Мы поняли, что не мылись со времен алжирского Старого города. Сахара настолько сухая, а пот так быстро испаряется, что можно было бы не мыться неделями, но всему есть предел, особенно для людей, которым ежедневные гигиенические процедуры кажутся неотъемлемой частью жизни.

С диким ревом мы впятером ринулись к бассейну. Испуганные верблюды выскочили оттуда, все, кроме старого страшного альбиноса, которого мне пришлось хлопнуть по горбу. Около получаса мы со Стивом плескались под трубой, позволяя воде заполнять все высохшие поры наших тел, а Вилли нас фотографировал. Эта фотография появилась в «Нью-Йорк таймс» четыре месяца спустя, и это был первый и, возможно, последний раз, когда в «Таймс» на обложке появлялась фотография обнаженного мужчины в фас в полный рост. Опубликовали ее не потому, что мы редкие красавчики, а потому, что нас объявили пропавшими без вести во время эпидемии холеры в Афганистане.

Бассейн казался раем, пока верблюды не перегруппировались и, во главе с альбиносом, не вернулись, чтобы восстановить свое главенство. Теперь настала наша очередь отступать. Граница должна была скоро открыться, а мы хотели через нее пройти.

После таможни мы поехали по грязной дороге на восток и, когда солнце стало подниматься, почувствовали, что нам грозит обезвоживание. Глаза горели, губы сохли и трескались. В этой части пустыни не было ни колодцев, ни деревьев, ни даже камней, в тени которых можно было бы укрыться.

Мы ехали вперед в надежде, что наткнемся на какой-нибудь водоем. И, поднявшись на очередной холм, вдруг увидели вдалеке редкое пустынное озеро! Вскоре мы съехали с мягкого песка, и под колесами захрустел гравий, который обычно лежит на берегу озер. Но сама вода, чудесная, свежая вода, была все так же далеко, дальше, чем мы думали. Чем быстрее мы ехали, тем быстрее озеро отступало к горизонту… и в итоге стало ясно, что нас обдурили. Это был мираж, фата моргана, обычное явление в этих сияющих песках, но такое идеальное и детализированное, что мы в него поверили.

Под ногами лежали соль и песок, спрессованные и пересеченные крохотными трещинами – совершенно точно бывшее дно озера. Карта подтвердила факт – Эль-Джерид, самое большое соляное озеро в Сахаре, в половину Туниса по ширине, в половину озера Эри по длине, 70 футов ниже уровня моря, по площади размером с Коннектикут, абсолютно безводное и бесплодное в это время года. Мы даже забыли о жажде, думая об этом чуде, и смеялись над тем, как мы, уже опытные путешественники, могли так обмануться.

Мы решили положиться на компас и продолжить путь по дну озера – это было гораздо приятнее скольжения по песку и объездов дыр в покрытии, да и к тому же, как мы поняли, до нас здесь никто никогда не ездил и наши шины оставляли белые следы на девственной почве (20 лет спустя я увидел это странное место снова, в кинотеатре, но там оно называлось планетой Татуин, и по хрустящей поверхности ходили Люк Скайуокер, C-3PO, R2-D2 и голограмма принцессы Леи).

* * *

Добравшись до Ливии, мы возобновили путь по старой асфальтированной дороге по направлению к сохранившимся руинам римского города Сабрата III века, где было тихо, как пустынной ночью, безжизненно, как пустынным днем, а морской ветер и погода медленно уничтожали известняк, когда-то принадлежавший Риму. Я бродил по храмам Изиды и Сераписа, проходил мимо христианской базилики времен Юстиниана и стоял на мозаичных полах бань, смотрящих на море.

Я не мог прекратить думать о том, что это место когда-то было бурлящим городом в мощной империи, в цивилизации, которая правила большей частью мира более 400 лет, цивилизации, которая привела инженеров, акведуки, учителей и библиотеки в самые темные уголки мира, империи, которая была мощнее тогда, чем моя страна сейчас, империи, чьими единственными врагами были язычники на конях и кочевники на верблюдах, империи, от которой ныне остались лишь руины.

В Ливии нас приютил Мохаммед Сусси, владелец новенького сервиса «Тойоты» со штабом в Бенгази, и за неделю в его компании мы неплохо с ним подружились, пока он осматривал наш транспорт и чинил подвеску трейлера. В последнюю ночь он закатил прощальный ужин, и, когда остальные гости ушли, мы все сели на террасе с видом на город и говорили. Когда речь зашла о религии, он впустил нас в свой мир, сказав:

«Ислам придает смысл всей моей жизни. Я не могу без него жить. Он говорит мне, что делать, и рассказывает как. Это величайшая религия, единственная верная. Ваши религии – сказки с чудесами, сыновьями богов и этими триединствами. В исламе лишь один Бог, и у Него – вся власть. Мохаммед – единственный настоящий пророк Бога, и Его записи – единственный способ толкования божественного. Коран – это последнее откровение. Нам не нужно искать и не нужно принимать кого-то еще. Коран объясняет все о том, как жить и выполнять волю Бога.

Я никогда не волнуюсь. Никогда не пью алкоголь. Не смотрю на молоденьких девушек и парней. Я женюсь по совету своего отца. Я никогда не думаю о суициде или о наркотиках. В отличие от жителей Запада, я не обременен сомнениями и страхами. Я знаю, что Аллах видит все, что я делаю, и если я делаю все, как написано в Коране, я буду вознагражден. Я спокоен и живу в согласии с собой и миром. Я люблю восход, потому что это творение Бога, и люблю закат, потому что Он его придумал. И когда я молюсь, я уверен, что Он слышит мои молитвы. А ваш слышит?»

Из-за времени, потраченного на починку трейлера, в Лептис-Магна мы смогли остановиться очень ненадолго, хотя мне хотелось бы провести там неделю. Лептис-Магна, больше и прекраснее Сабраты, была лицом Римской империи, местом рождения императора Септимия Севера, прекрасный город колоннад, амфитеатров, собраний, фонтанов, ванн, базилик, форумов, библиотек, арок и около сорока других зданий. В отличие от Сабраты, которую построили из известняка, Лептис создали из невероятного разноцветного мрамора, который везли из Греции, Италии и Малой Азии, и этот удивительный камень сияет так же, как сиял еще до рождения Христа.

Когда мы уехали из Лептис-Магна, на протяжении многих миль мы не видели ничего, кроме крохотных деревень и абсолютно плоской пустыни. Дорога, по которой мы ехали, называлась La Strada Imperiale, ее в 1930-х построили итальянские фашисты. На ней все еще были видны шрамы Второй мировой, когда ее рушили танки, взрывали авиабомбы, подрывали мины и артиллерийские снаряды. Дыры на дороге были явно расположены продуманно, и избежать их было решительно невозможно. Кто бы ни придумал скороговорку «еду я по выбоинам, из выбоин не выеду я», он определенно был на этой дороге. Благодаря бесконечным ямам родилась даже шутка: «Что ты делаешь, когда видишь яму? Кричу, вдруг в ней кто-то сидит».

Обочина была усыпана останками огромных шин от грузовиков, изничтоженных колдобинами и жарким солнцем. Большинство шин были по метру в диаметре, усилены железными полосами и были настолько тяжелыми, что мы даже вдвоем не могли их поднять. Единственный плюс дороги был в том, что она была прямой, иногда шла 50–60 километров без поворотов и изгибов.

Пустыня поглотила нашу энергию и высушила тела. На нас обрушился гхибли, ужасный ветер Сахары, часто настигающий Ливию. Нас предупреждали о нем, но мы даже не представляли, насколько это пугающее явление. Это была волна чистого жара, похожая на выброс ракетного топлива. Внутри машин без кондиционера температура доходила до 50 градусов. Неважно, как мы ехали, медленно или быстро, спасения от ветра не было нигде. Он ослеплял нас, иссушал носы, засыпал песком глотки. Температура наша росла, пульс поднимался до 130 ударов в минуту. Любое усилие казалось последним: попытка дышать, двигаться, вести машину. Пустыня жарила нас заживо, и мы не могли никуда деться.

Гхибли – настоящее проклятие Ливии, за которое следует винить пустыню, составляющую 98 % территории страны. Благодаря орошению и удобрениям в песках могут зацвести цветы, но ничто не может справиться с гхибли. Цветущие поля вымирают за день, фермерские хозяйства уничтожаются за час. Лишь самые стойкие оливковые деревья и финиковые пальмы выживают в смертельном ветре. Из-за гхибли Ливия никак не может считаться развивающейся нацией: «Она развивается до тех пор, пока не придет гхибли. Как только начинается этот ветер, развивать становится нечего».

Мы медленно карабкались в сторону холмов Джебель аль-Ахдар, а костлявые козлы, овцы и верблюды жадно жевали пучки травы. Солнце беспощадно жарило затылки, и вокруг не было ни деревца, ни куста, которые бы дали тень. Мне было жаль животных и людей, которые никогда не укрывались в тени дерева, не лежали на цветочном лугу и не окунались в прохладный ручей. Я думал о храбрости моих родителей, переехавших из уютного штата в неизвестность, чтобы я смог родиться в самой процветающей стране, в то время как люди не столь удачливые рождались в нищете. Что, если бы мы, как и они, никогда бы не знали полного желудка, не знали бы дней без страха болезни и неуверенности, не знали бы беззаботной любви и полной жизни? Я убежден, что люди могут быть хозяевами своей судьбы, что, будучи амбициозным и настойчивым, можно добиться чего хочешь. Но будучи в той части света, я понял, что для многих, даже, наверное, для большей части человечества, нет ни возможностей, ни больших надежд, ни беззаботных дней, ни утешения – лишь ранняя смерть.

Вскоре я пожалел всех нас. Мы пережили еще одну поломку трейлера (который, как мы поняли, совершенно не подходил для подобных дорог) и трудились весь день, чтобы заменить ось. К ночи еда и вода закончились, осталась только коробка мацы, которую мы обещали сохранить для фотографии на фоне пирамид. Мы путешествовали почти без еды из-за завышенных цен в Бенгази и собирались пополнить запасы в Египте, а воду выпили уже через два часа после аварии. За весь день мимо нас прошла одна машина, и у них воды не было.

Мы уже были готовы к безводной и голодной ночи, когда рядом с нами затормозил военный джип, а из него выпрыгнул ливийский лейтенант, предложивший разделить с ним кусок хлеба. Ни один джинн, вылезающий из лампы, не мог бы появиться в лучшее время.

Лейтенант, представившийся Ихабом, был инструктором в лагере около египетской границы, где-то в 50 милях к востоку, где он учил партизан военным действиям, мерам по подавлению восстаний, сносу зданий, расставлению ловушек и саботажу. В Бенгази он был в увольнении, навещал жену. На данный момент он как раз возвращался обратно.

Я спросил, есть ли у него еда. Он секунду подумал, потом показал на юг.

– Мы возьмем еду у кочевников. Они проходят недалеко отсюда как раз по дороге к летнему пастбищу в холмах. Я был в их поселении несколько дней назад.

– А разве кочевники не опасны? – спросил Вудро. – Разве они не избивают незнакомцев и не воруют у них деньги?

– Только те кочевники, у которых пятистенные палатки, – они это делают, даже если вы держитесь от них подальше. Но эти не такие, со мной у вас проблем не будет.

– Хотите сказать, они военных боятся? – спросил я.

– Вовсе нет. Контролировать их мы не можем. Когда мы получили независимость, король сказал кочевникам, что они могут приходить и уходить когда угодно и что они могут продолжать носить оружие. У них нет паспортов. Они переходят границы, как хотят. Наша страна пытается склонить их к оседлой жизни и фермерству, но это займет годы. Сложно построить нацию, когда половина населения все время перемещается. Но они слишком гордые, чтобы делать то, что им скажут. Именно их дальние предки разрушили города вдоль побережья после ухода римлян, а тысячу лет назад именно их овцы и верблюды паслись на наших фермах, съели всю траву, уничтожили леса и превратили землю в пустыню.

Легенды говорят, что когда-то человек мог всю дорогу от Триполи до Танжера пройти в тени деревьев и садов. Но кочевники уничтожили всю растительность, и после они не хотят ничего менять. Каждый год их умирает все больше. Когда нет дождя и травы, везде лежат кости ягнят и козлят. Стада становятся меньше с каждым годом. У многих семей осталось только то, что помогает выживать.

– Как же они тогда нам помогут? – спросил Ману.

– У местных бедуинов все хорошо. Они живут рядом с Киреной и холмами, где все-таки случаются дожди и растет трава. Их козлы и овцы выживают.

– Почему тогда остальные бедуины не придут сюда?

– Это запрещено. Будет война. Каждое племя пасет скот там же, где пасли свои стада их предки на протяжении тысяч лет. У каждого племени есть границы. Если кто-то на своих пастбищах находит другое племя, нарушителей убивают.

– Не очень похоже на доброжелательные отношения, – сказал Вудро.

– Ну так и бедуины – не дети из воскресной школы.

– Тогда почему ты думаешь, что они дадут нам еды? – спросил Стив.

– Вы дадите им подарок, конечно же. Одежда и украшения идут хорошо, но возьмите ружья – надо показать кочевникам, что вы вооружены, чтобы они не ограбили вас ночью.

– Мы можем отдать только ботинки, а ружей у нас нет, только луки и стрелы, – сообщил я.

– Сойдет. Кочевники носят обувь. И будут уважать вас, как воинов, если вы вооружитесь луками – потому что их отцы носили луки до того, как британцы дали кочевникам огнестрельное оружие.

Все, кроме нас со Стивом, остались охранять трейлер, а мы проехали четыре мили к югу по пустыне, где Ихаб и остановил нас:

– Остаток пути мы пройдем пешком, чтобы не испугать их животных.

В черной пустынной ночи я увидел черные шатры. Пространство между шатрами было пересечено канатами, и когда мы начали между ними пробираться, все уже поняли, что в лагерь кто-то пришел. Овцы и козлы прятались где-то вдалеке, курицы и дети бегали перед нами, а верблюды похрапывали в больших палатках. Воздух был наполнен ароматом чая и свежего хлеба.

Ихаб вел нас к палатке шарифа[4], у входа в которую мы сложили луки, чтобы показать, что мы пришли с миром, и поклонились улыбающемуся старику, пригласившему нас войти. Мы оставили обувь снаружи, всю, кроме той пары, которую принесли на обмен. После витиеватых арабских приветствий лейтенант объяснил цель нашего визита, показывая на наш подарок. Шариф указал на луки у входа в шатер, и прошло еще много времени, прежде чем они пришли к какому-то соглашению.

Я рассмотрел на удивление комфортабельный шатер. Он был около двенадцати метров в диаметре и пяти метров в высоту, земляной пол был покрыт толстыми коврами, лежащими на соломенных циновках. Конусообразный потолок с большими дырами для вентиляции и освещения не был водонепроницаемым, но в стране, где иногда дождя не бывает годами, это не было большой проблемой. Когда мы вошли, кто-то задернул занавеску в дальнем конце шатра, где располагалась женская часть и кухня. Когда приходят незнакомцы, женщины не должны их видеть и никто не должен видеть их.

Больше всего в шатре меня впечатлили сокровища: они занимали примерно полстены и возвышались на высоту около метра. Это были ковры тончайшей работы, каждый из которых стоил целое состояние. Ковры бережно расстелили перед нами. Я заметил, что что-то, похожее на приклад, высовывается из-под одного из них. Кочевники перехватили мой взгляд и вытащили старинное итальянское ружье. Нам показали на центральный шатер – его пересекали веревки, с которых свисали другие ружья. Я заметил, что под сиденьем предводителя лежит еще одно ружье. Четыре или пять сундуков стояли за коврами, каждый был сложным образом изукрашен. Я мог только догадываться, что же в них лежало.

Шариф открыл маленький сундук и достал оттуда коробочку, внутри которой что-то блестело, а потом мы услышали звон монет. Из коробочки он достал четыре маленьких стаканчика с орнаментом по краям.

Одна из его жен вошла в шатер из-за занавески. В руках у нее была старая британская фляга, наполненная кипящей водой. Ее лицо было спрятано лишь частично, она, видимо, была слишком любопытна, чтобы скрываться целиком. Девушке было около шестнадцати, она была одета в алую юбку и белую блузку, а на тонких ее запястьях и лодыжках позванивали золотые браслеты. Она кипела жизнью и была очень привлекательной, не считая синеющей на щеках и между бровями татуировки. Сложно было спрятать мое восхищение и легкую зависть от ее мужа. Что-то невероятно захватывающее чудилось мне в кочевой жизни старика. Это была другая сторона экзистенциальной медали – жизнь без границ, без начальников, без дедлайнов, без встреч и конференций. Они двигались за солнцем, шли вместе с ветром, страстно любили в просторном шатре в пустыне под покрывалом бриллиантовых звезд.

Шариф провел сложнейший ритуал, наливая чай с высоты в несколько футов в маленькие стаканчики, очевидно наслаждаясь процессом. Когда он наконец решил, что все готово, чай был сладким, как мед, тягучим, как ликер, и обжигающим, как огонь. Сам шариф пил чай, не подождав, пока он остынет, и Ихаб уговорил нас последовать его примеру. Чай обжигал губы, плавил зубы и согревал душу. Шариф налил нам еще, потом еще. Отказать было невозможно.

Когда мы закончили, шариф хлопнул в ладоши. Еще две жены вышли из-за занавески, на этот раз с едой, которую они поставили к нашим ногам: большой фарфоровый кувшин густого козьего молока, коричневый хлеб и металлическая чаша с парой десятков маленьких яиц.

– Выгодный обмен за пару ботинок, – сказал я лейтенанту, – вы умеете заключать сделки.

– Боюсь, я пообещал больше, чем пару ботинок.

Как он объяснил, кочевники хотели, чтобы мы помогли им в охоте на газель. В это время года им не хотелось резать овец или коз, но мяса хотелось. Пешком охотиться на газелей было невозможно – стрелки бы не смогли подобраться достаточно близко. С верблюдов охота бы тоже не удалась – газели были намного быстрее. Так что шариф сказал Ихабу, что хочет охотиться с нашего джипа.

– Вы не можете отказаться, или кочевники разозлятся. Я уже сказал им, что вы – лучшие американские охотники. Шариф ждет, что вы вернетесь, как только передадите еду своим людям. Но не волнуйтесь, я пойду с вами. Я бы предложил кочевникам свой «Лэндровер», но у меня верх не убирается, а шариф хочет стрелять прямо с машины. Кроме того, в армии меня уже предупрежда… э-э-э… возьмите молока.

Мы вернулись на дорогу с едой для Ману, Вилли и Вудро, сняли холщовый верх с «Лэндкрузера», взяли запасы и оставили остальных охранять трейлеры и оборудование. Когда мы вернулись в лагерь, кочевники радостно прыгали. Буквально за секунду девять кочевников запрыгнули в открытый кузов, встали, стали шутить, фыркать и плеваться. Пахли они так, как будто на ужин ели исключительно чеснок, а мылись при этом около года назад. Все они были готовы к охоте, и наша машина ощетинилась ружьями. Все вместе мы были похожи на красного дикобраза.

У них были образцы почти всего оружия, созданного за век, а у шарифа был блестящий новенький «Экспресс Магнум», который мог с легкостью завалить слона. Один старый кочевник, который из-за длинной бороды и красного одеяния казался мне похожим на диснеевского гнома Ворчуна, принес древний мушкетон, который выглядел так, как будто последний раз из него стреляли во время войны 1812 года. Места сзади он не нашел и поэтому устроился за моим сиденьем, а его мушкетон маячил где-то над моей головой, пока мы углублялись в пустыню.

Стив вел машину, я сел на место пассажира, а Ихаб занял позицию между нами, показывая дорогу сквозь облако сигарного дыма.

Когда я пожаловался ему, что мне не кажется этичным стрелять в животное с движущейся машины, то все, что я получил в ответ на свои сомнения, была лекция о законе пустыни и выживании, о том, что дикие звери принадлежали кочевникам и что американцы не могут ничего понять, потому что они толстые и богатые.

Я уже собирался ответить, что эти кочевники явно не голодали, да и их состояние позволяло им купить контрольный пакет акций в IBM, когда Ихаб выключил фары. По его словам, в прозрачном воздухе пустыни свет был виден на 15–20 миль, так что важно было никого не спугнуть. Правда, мы, к сожалению, ослепли, потому что убывающая луна давала так мало света, что Стиву приходилось ехать, ориентируясь не на зрение, а на осязание, и в результате он, казалось, натыкался на каждый камушек, выбоину, холмик, куст и яму к западу от Египта. Он сбросил скорость до 15 миль в час, но лучше не стало. Стив был пристегнут, но его все равно бросало из стороны в сторону, а Ворчун все время возникал над моей головой, просыпая порох мне на спину.

После трясущейся вечности где-то вдалеке мы заметили газелей – силуэты на фоне ночного неба. Стив ускорился, фары были все еще выключены, и мне было очень жаль, что на бампер мы вместо лебедки не установили радар. Когда кочевники открыли огонь, мне показалось, что началось извержение вулкана. Ворчун достал мушкетон, и все заволокло дымом, запахом пороха и шумом – это был истинный Везувий.

Кочевники вынуждали нас ехать все дальше, но, учитывая жуткую качку и темноту, я не понимал, как они собираются попасть во что-то съедобное. Половина их выстрелов улетала куда-то в небо, часть взрывала землю перед нами. Из-за дыма я ничего не видел, но был уверен, что газели были в безопасности.

Позже, когда мы ехали к трейлеру, я спросил у Ихаба, не слишком ли шариф расстроился, не убив ни одной газели.

– Не думаю, – улыбнулся он. – Он всегда хотел покататься на автомобиле. И вот еще: он спрашивает, нет ли у тебя другой пары ботинок, поменьше размером.

Весь следующий день мы работали под палящим солнцем, собирая вещи и выпрямляя все погнутое в машине после жуткой поездки. На следующее утро Стив отвез ось и вал в сварочную в Тобруке. Когда работа была окончена и мы были готовы, уже начинался вечер. Мы потеряли два полных дня, и в трейлере все еще были трещины, которые надо было заделать в Каире, но мы хотя бы вернулись на дорогу.

Когда мы уже уезжали, в наш лагерь приехал Ворчун на верблюде. Его послал шариф с вопросом: нет ли у нас крема для обуви? Коричневого?

Глава IV. Вниз, к земле египетской

Пока мы подбирались к приграничному египетскому городу Саллуму, закатная Сахара с неуемным аппетитом пожирала огромный алый шар солнца. Сумерки – лучшее время, чтобы подъехать к пограничному посту. Если приехать позже, пост может закрыться на ночь, если раньше – у пограничников будет время на то, чтобы затянуть процесс осмотра. А вот если приехать к вечеру, пограничники уже хотят пойти домой и не очень тщательно обыскивают багаж. Нам не очень хотелось нарываться на тщательный осмотр, потому что у нас был незаконный револьвер, сотни незадекларированных долларов и полбутылки бурбона. Я волновался еще и потому, что при въезде в Египет требовалось доказать, что вы не еврей, а я этого сделать не мог.

Мы поднялись на гладкую круглую гору, и перед нами раскинулся Египет – дорога убегала вперед в тускнеющем свете солнца. Слева до горизонта темное Средиземное море окатывало белый песок черными волнами. Справа от него был пляж, Саллум и узкая полоска асфальта, ведущая в Александрию. Еще правее были видны старые, иссеченные холмы, геологическая стрела, направленная на юго-восток. С самого краю, едва различимый, лежал материковый Египет, миля за милей песка, безжизненного и безнадежного.

Мы поехали к подножью гор, где пограничник попросил нас съехать на обочину к пункту проверки паспортов. Комната, полная сигарного дыма, была достаточно мрачной. Она была уставлена старыми деревянными столами, потрескавшимися кожаными креслами, на стенах висели две фотографии президента Гамаля Абделя Насера, две фотографии со строительства Асуанской дамбы и четыре фотографии офицеров. (В большинстве развитых стран паспортный контроль проводят специальные гражданские подразделения, но в Египте и во многих других арабских странах границы контролируют военные.) Офицеры были одеты в рубашки, и в душной комнате пот струился по их толстым рукам и лицам. Они были надменны и подозрительны. И совершенно не торопились домой.

После того как они поняли, что трое из нас – американцы, в течение часа они игнорировали нас и курили кубинские сигары. Потом начался допрос. Где мы были? Почему приехали в Объединенную Арабскую Республику (тогда так назывался союз Сирии и Египта)? Где мы будем ночевать? Сколько у нас с собой денег? Собираемся ли мы фотографировать палестинских беженцев? Где мы работаем? Где родились наши родители? Мы как-то связаны с американским правительством? Зачем нам большой трейлер? (И правда, зачем?) Мы когда-то еще были в Египте? А в Израиле? Мы собираемся в Израиль?

Меня это начало раздражать, но я понимал, что офицеры ждут, пока кто-нибудь из нас не взбесится. Когда несколько недель назад мы делали визы, мы заполняли все возможные анкеты и уже отвечали на бесконечные вопросы. Паспорта наши были в идеальном порядке, но офицеры хотели продолжать игру.

– Я арт-директор, – ответил я, следуя легенде, которую мы всегда рассказывали в тех странах, в которые не пускали иностранных журналистов. Такая легенда отлично объясняла, зачем нам так много пленки и профессиональные камеры.

Потом они начали спрашивать о нашей вере. Мы все назвали разные христианские конфессии, и никто, кроме меня, не соврал. Я очень много читал о протестантской религии и даже выучил несколько молитв и всю теорию, но мои губы, конечно, все равно тряслись, когда я отвечал. Офицер пристально смотрел на мое лицо. В Северной Африке мой нос, темные глаза и оливковая кожа часто сходили за арабские. В таких случаях я обычно скромно кивал, поздравлял собеседника с его наблюдательностью и сообщал, что мой дорогой отец родился в такой-то арабской стране, обычно выбирая ту, с которой у нашей страны пребывания были дружественные отношения. Но в этот раз все не должно было быть так просто.

В Египте не различали израильтян и евреев, и нас предупреждали, что там требовали, чтобы туристы брали с собой рекомендательные письма из своих церквей. Я предполагал, что мне влегкую сочинит такое письмо какой-нибудь чиновник или священник, который захочет выступить против религиозной дискриминации, но мне все отказали.

Когда солдат спросил у меня, есть ли у меня такое письмо, Стив, чтобы его отвлечь, специально, с подозрительным видом, направился к двери.

– Ты! – закричал солдат на Стива. – Иди сюда. Покажи письмо.

– Куда вы направляетесь? – спросил он у Стива.

– Сначала в Александрию, затем в Каир, затем в Иорданию.

Стив сказал ему, что мы собираемся поехать из Каира через Суэцкий канал, а потом – на Синайский полуостров.

– На Синай ехать запрещено. Никого не пускают. Там война. Не забывайте, что мы воюем с Израилем. Приезжайте снова в следующем году и сможете поехать в Иорданию. В следующем году не будет Израиля.

Наконец офицер неохотно проштамповал наши паспорта, и мы могли двигаться дальше – 20 метров до таможни.

Нам говорили, что египетская таможня сурова, но мы все равно были не готовы к тому, что нас ожидало. В залитой ярчайшим светом комнате за стойкой сидели четыре клерка и обыскивали багаж и людей. Они вытряхивали вещи из чемоданов на пол, развязывали узлы, открывали коробки, вскрывали упаковки с чаем и печеньем, открывали все крышки, искали двойное дно, проверяли все нашивки, искали в карманах, штанах и ботинках.

В маленькой комнате справа меняли иностранную валюту на египетские фунты по очень высокой официальной цене. Хотя на свободном рынке в Нью-Йорке и Бейруте десять американских долларов были равны восьми-девяти египетским фунтам, и примерно таков же был курс на черном рынке в Египте, правительство предлагало только четыре с половиной фунта, при этом въезд или выезд с большим количеством денег, чем было задекларировано, строго наказывался. Мы планировали удвоить египетский бюджет, обменяв доллары на черном рынке, но мы рисковали тем, что удвоим и срок пребывания в Египте – правда, за решеткой.

Перед офисом таможни на дороге, где мы припарковали автомобили, два офицера с фонариками обыскивали машины перед нами. Они проверяли дно, смотрели под ковриками, шарили за сиденьями, обыскали весь багажник, прутом пошерудили в баке и искали в подголовниках. В государстве со слабой валютой и скудным импортом контрабанда была очень выгодным делом.

Мы ждали очереди около двадцати минут. Почти у всех впереди стоящих были проблемы – у половины из них что-то конфисковали, а половине пришлось платить налог. Все это были какие-то мелкие нарушения, типа банки фруктов из Марокко или нового одеяла, сделанного не в Египте. Что же случится, если у нас найдут пистолет, бурбон и незадекларированные наличные? Ночь была жаркой, и потели мы знатно.

К счастью для нас, для таможенников это была тяжелая ночь. Было поздно, мы были последними в очереди, и уставший офицер не был столь внимателен. Мне кажется, он просто не хотел рыться в двух загруженных машинах и трейлерах, но диалог с ним убедил меня в том, что он думал, что американцы настолько богаты, что им не нужно никакой контрабанды. Он выдал нам несколько временных египетских удостоверений и закрыл офис.

Стив решил найти более подходящее место для пистолета, быстро поменял незадекларированные доллары и удивил команду, выпив весь бурбон. Я еще немного понервничал, а потом глубоко вздохнул: чтобы быть контрабандистом, вам нужно иметь не нервы, а стальные канаты.

Наступило ясное, сухое утро, и на выбеленное безоблачное небо вышло солнце. Средиземное море приветствовало нас голубыми волнами. Мы со Стивом не смогли удержаться – и помчались купаться, и даже Ману стряхнул с себя утреннее оцепенение и последовал за нами. Теплое, пенистое море обнимало нас, смывая грязь и пот прошлых дней, укачивая, утешая, унося в другой мир. С безоблачного потолка неба до чистых глубин бездонного моря воцарились красота и спокойствие. Мы были в полном согласии с природой – три крошечных пятнышка в дружелюбной бесконечности моря.

Перед тем как продолжать путь, мы отправились на британское кладбище времен Второй мировой недалеко от Саллума – огромный песчаный прямоугольник, покрытый тысячами простых надгробных камней, среди которых иногда пробивалось дерево или цветущий куст – результат неустанной заботы. За стенами не было ни деревьев, ни цветов, лишь мертвые пески. Могильщик пояснил, что за кладбищем следила комиссия по памятникам англо-египетской войне[5], как и за десятками других кладбищ, усыпавших североафриканскую пустыню от Триполи до Тобрука, и за большим захоронением в Эль-Аламейне. Там лежали останки 35 000 солдат Содружества, умерших, сражаясь с пустынной лисицей, пока Эрвин Роммель шел по Африке по направлению к Суэцу, пытаясь пересечься где-нибудь в Индии с японцами и завоевать мир. Поворот должен был произойти в Эль-Аламейне. Результаты лежали здесь, в Саллуме[6].

Мы прошли по аккуратным рядам одинаковых камней, сияющих белым в полуденном солнце. Здесь лежали водители и солдаты, пилоты и артиллеристы, рядовые и сержанты, канадцы и южноафриканцы. Все они приехали из далеких краев, чтобы лечь в этой негостеприимной земле. Мы прочитали надписи.

Передайте Англии те, кто идет мимо, что я умер за нее и этому рад.

Мы будем помнить тебя и тогда, когда весь мир забудет. Мама и сестра.

Если любовь можно было бы сохранить, ты бы не умер.

Ветер стонал над бесплодными холмами среди могил, встречая море. Вечное Средиземное море играло похоронный марш на клавишах побережья. Солнце спускалось все ниже и ниже в пустые земли. «Для храбреца вся земля – родина».

Мы склонили головы и в тишине пошли к воротам. Я посмотрел на последние надгробные камни и подумал о тех, кто любил этих мужчин, но никогда не видел места их упокоения. «В чужой земле лежит он, не уготован ему бесконечный отдых под родным небом».

Мы ушли с кладбища и стояли, смотря на дальние холмы, на шуршащие пески, на бесплодную землю. Лучи солнца лежали на дальней стороне горы, направляясь к закату. Ветер подхватывал жалобы природы, пока мы ехали к востоку, к Александрии. «Он отдал то, что важнее всего, – свою жизнь».

К следующему утру дорога превратилась в пыточную из белого гравия среди белизны пустыни. В один из самых жутких моментов явились, как призраки, около 60 феллахов[7] – в белых одеяниях, в тюрбанах, с запыленными лицами, – привязанные к своему бесконечному труду, склонившиеся над дорогой. Им тяжело живется – без тракторов, грейдеров или буров приходится атаковать камень. Сложно делать это только руками и примитивными инструментами, разбивать камни долотом, крушить их молотком, увозить валуны на спине, потея на жаре, – но эти потомки строителей пирамид живы, несмотря на все трудности.

В девяти милях к востоку от Эль-Аламейна дорога повернула ближе к морю. Мы остановились и погрузились в бледную воду, смывая с себя жаркую пыль египетской пустыни и ледяную пыль кладбищ. Вскоре мы направились к Александрии, жемчужине Средиземноморья.

Нет в мире такого города, как Александрия, и мир должен быть за это благодарен. Это настоящий Кони-Айленд, полный веселых мошенников, карнавал приветливых жуликов, собрание отсидевших. Ни одна метафора не может полностью показать беззаботную чувственность и криминальный дух города. Но звание жемчужины, пожалуй, осталось для города в прошлом.

Когда мы ехали по пригородам Александрии, город казался скрытым дымкой, со стальными мельницами и бетонными растениями в центре жилых секций. Прогнившие дома стояли за вырытыми в холмах пещерами, в которых тоже жили люди. Это была мешанина проводов, рельсов, уличных торговцев, сохнущего белья, дымовых труб, песка, грязных переулков, бесконечного шума и тысяч беспризорников.

Дети заметили нас, как только мы подошли к городу. Тут же они прыгнули на жесткую крышу одного трейлера, забрались на полотняные крыши машин, залезли на подножки, заползли на борта и пробовали просунуть руки в любую дырку, выпрашивая бакшиш и забирая все, что им хотелось. Как только мы их согнали, они снова вернулись, но уже с кусками овечьего дерьма, и стали хохотать, увидев, как мы улепетываем.

Чем ближе мы были к центру Александрии, тем старше становились нападающие. Их оружием было слово, а интересы были куда более продвинутыми, чем просто катание на трейлере.

– Псс, хотите хороший девочка? Девственница! – спросил косоглазый сутенер, когда мы проезжали мимо.

С другой стороны фургона его близнец спрашивал: «Хотите плохой девочка? Опытный!» Я поехал быстрее, но человек с галабеей на голове успел вскочить на подножку и дохнул мне в лицо чесноком: «Хочешь деньги менять? Хороший курс – пять фунт за десять доллар. Лучшая цена в Алекс. Сколько надо?»

Когда я поехал медленнее, чтобы столкнуть менялу, двое его соперников прыгнули на подножку и стали орать свои цены мне в ухо, пытаясь перекричать друг друга, но не предлагая ничего привлекательного. В то же время двое жуликов боролись за место на другой подножке, один предлагал продать все, что мы захотим, а второй – купить все, что мы захотим продать. Вилли представил их друг другу и спихнул с подножки.

Когда мы остановились на углу на светофоре, толпа орущих местных осадила нас, маша бутылками виски, фотографиями голых дам, пачками сигарет, нейлоновыми чулками, египетскими деньгами, гашишом, беспрестанно выкрикивая цены. Уже все знали, что пятеро иностранцев приехали на двух красных внедорожниках с двумя загруженными трейлерами, и все хотели поиметь с нас выгоду до того, как мы уловим суть Александрии.

Мы решили хотя бы до темноты отделиться от машин и трейлеров и потом уже поискать место для лагеря, чтобы весь город не следовал за нами. Мы припарковались на улице 26 Июля, самой роскошной улице города, на широком бульваре, который изгибами вился от моря. Мы решили поискать привлекательный ресторан, где мы могли бы: 1) хорошо поужинать, 2) отдохнуть от торговцев и сутенеров, 3) последить за машинами, чтобы ничего не украли, и 4) полюбоваться закатом над морем. Что-то из списка нам удалось – за закатом мы понаблюдали.

Торговцы не сдавались так просто, и когда наш официант выгонял одних, их место занимали новые. Мы случайно дали им надежду – Вилли купил 12 цветных носовых платков по отличной цене в 30 центов – и тут же покрасил нос в зеленый. Вудро купил часы за четыре доллара, которые предварительно изучил. Выяснилось, что изучал он демонстрационную модель, а продавец подсунул ему оболочку часов с начинкой из грязи. Ману купил купальный костюм у человека с четырьмя чемоданами одежды. Он был 36-го размера, как и обещалось, но внутри были трусы 24-го размера. Стив купил пачку «Честерфилда» не то чтобы дешево, но все же дешевле, чем в Америке, поджег сигарету и кашлял, пока другой торговец объяснял ему, что это особые египетские сигареты.

Все это происходило, пока мы пытались есть. Торговцы собрались у нашего стола с сумками и коробками, размахивая шелковыми трусами прямо перед нашими глазами, звеня медными браслетами над супом, что лишь улучшило его вкус – еда была омерзительной, и это учитывая, что это был мой первый полноценный обед за пять дней. Суп был неперевариваемый, салат – неразжевываемый, хлеб – несъедобный, мясо – неразрезаемое, а счет – невероятный. С нас, по словам официанта, взяли 50 % дополнительно (с и так высоких цен) за то, что мы ели на террасе. Взяли отдельную плату за хлеб, масло, соль и сахар. За скатерть. За пару цветов, которые один из торговцев стянул из вазы. Плюс добавили налоги, которые, как сказал невозмутимый официант, мы доплачивали за возраст официанта, за покраску кухни, в помощь экономике Египта и за расширение Суэцкого канала.

Только тогда мы поняли, как широко распространилось мошенничество в Александрии. Но все могло быть и хуже, ведь мы, по крайней мере, видели свои машины.

Когда мы подошли к ним, я увидел, что джип начинает наклоняться. Мы обошли его и увидели, что там сидят пятеро детей – трое снимали шины, четвертый сливал бензин, пятый пытался открыть замок на двери трейлера. Они были настолько наглыми, что даже не пытались сбежать и не обратили на нас внимания. Их предводитель лет пятнадцати сказал, что они работают в гараже и подумали, что это мы вызвали их на помощь. Я спросил, зачем тогда бензин сливать, а он ответил, что опасно работать с заправленной машиной. Мы нашли полицейского, но они с этой бандой были старыми друзьями, так что нам повезло, что нас не заставили заплатить за «работу». Шины все же удалось отбить.

Мы только начали снова надевать шины, как ухмыляющийся мужчина подошел к Стиву с порнографическими открытками. Стив отказался от подобного предложения, и мужчина вытащил из кармана несколько пузырьков с афродизиаком, сказав, что в состав входят шпанская мушка, абсент, сперма кита, толченый акулий плавник и перец. Стив попытался отказаться настойчивей.

– О^’кей. Не надо афро. Мунир понимать. Ты жеребец. Надо это. – Он подмигнул и вытащил из кармана россыпь презервативов разных цветов и размеров. Стив оттолкнул его и натравил на меня.

Только сейчас Вилли вернулся со стопкой египетских фунтов, полученных по курсу семь фунтов за 10 долларов, то есть на 35 % лучше официального курса. Вилли показал на толстого мужика в огромном пальто, стоящего около дерева недалеко от нас. Мужик улыбнулся, блеснув золотыми зубами, раскинул руки и раскрыл пальто, показав нам стопки денег, приколотые булавками: египетские фунты, доллары США, швейцарские франки, британские фунты, лиры, песеты, марки, дирхамы…

Вудро рванул к нему, маша десятидолларовой бумажкой.

– Что получил? – спросил Вилли, когда тот вернулся.

– Семь фунтов. Я дал ему десять, а он дал мне… Эй, тут только шесть фунтов! Мистер, вы дали мне шесть фунтов!

– Конечно, – закричал меняла, – марки! Фунт за марки. Марки черного рынка.

– Э-э-э, я о таком не знал. Марки с черного рынка. Ну тогда, это, вот что…

– Знаете, ребята, – сказал я, – вообще тут отлично, если правильно к этому относиться. Какой удивительный букет симпатичных мошенников! Это определенно мой город. Я сюда как-нибудь вернусь.

Подошли два человека и спросили, не хотим ли мы продать драгоценности или иностранные духи.

Я продал им пять бутылок репеллента от насекомых OFF! от нашего спонсора и добавил к ним «часы», которые купил Вудро.

Ману вернулся с бутылкой виски, крича, что купил «Катти Сарк» по отличной цене.

– «Катти Сарк»? Иди в жопу, это вода подкрашенная, – сказал я, попробовав продукт.

– Угу, как и пресс, которым они эту печать напечатали.

Я взял у него бутылку, потихоньку подсунул ее в сумку с бурбоном в «Лэндкрузере» и подождал. Минут через десять появился продавец, предлагавший «Чивас Ригал» за один египетский фунт.

– Перестань, мужик, – сказал я ему. – Ты не сможешь толкнуть нам эту водицу. Мы пьем только жидкий огонь, смотри, у нас целая сумка настоящего вискаря, который мы сегодня через границу протащили.

– Не сомневайся, мужик. Во, попробуй капельку. – Я налил ему шот «Уайлд Терки».

– Конечно. Эту бутылку могу за восемь фунтов отдать.

– М-м-м, хорошо, тогда бери «Катти Сарк» с печатью за три фунта.

Когда мы уехали, я долго смеялся над тем, что Александрия была единственной в своем роде, и слава богу.

Мы были не очень уверены, куда ехать. Изначально планировалось встать лагерем за пределами города, подальше от мошенников, а на следующее утро вернуться, чтобы посмотреть на Помпееву колонну, Маленького Сфинкса и катакомбы Ком-эль-Шукафа. Но за городом место найти было очень сложно, потому что мы уже добрались до дельты Нила. Исчезла бесплодная пустыня, в которой можно было раскинуть лагерь в любом месте. Здесь же любой кусочек земли либо возделывался, либо был просто залит водой. Именно там Нил, приближаясь к морю, разливался в огромный треугольник со стороной в сотню километров, с буйной зеленой растительностью, которая обеспечивала едой, одеждой, работой и надеждой большинство из 30 миллионов египтян. Лишь 50 тысяч отважных (или тронутых) человек жили на негостеприимных пространствах страны (составляющих 97 % ее площади). Оставшаяся часть зависела от Нила, вокруг которого не было ни одного свободного квадратного метра для лагеря.

После того как мы достаточно извалялись в грязи и перешли вброд несколько потоков в темноте, мы остановились на ночлег на грязной дороге за старыми пальмами, окружавшими хлопковое поле. Здесь на нас первый раз в Африке напали москиты. Они были шумными и быстрыми, воздух пах навозом, но зато мошенники и жулики из Александрии не могли нас тут разыскать.

Вместо этого нас разыскала полиция. Как только мы разбили лагерь и были готовы укладываться, из поля вышли трое полицейских и показали, что хотят, чтобы мы ушли. Они не говорили по-английски, но показывали пальцами в темноту, говоря «клефти», и проводили пальцами по глотке со звуком «сссссссссссшшшшшшт», показывая, что, как только мы заснем, нам перережут горло. В этот момент мы уже были готовы поверить во все, что нам рассказывают об Александрии, так что разрешили им забраться в наши машины, чтобы показать путь к безопасному месту. Мы ехали почти по воде, ползли через старые мосты, пробирались по грязи и через полчаса достигли места, не сильно отличавшегося или удаленного от того, из которого мы уехали.

Мы поблагодарили ребят в голубом за помощь и за то, что они стали первыми честными людьми, которых мы встретили в Александрии. Они были словно друзья во вражеском лагере, и мы скучали по ним, когда они уехали.

Еще мы скучали по фонарику, экспонометру, гаечному ключу, ремню безопасности и пепельнице.

На следующее утро один из полицейских вернулся, постучав в дверь трейлера. Он показал жестами, что просит у нас зубную щетку, видимо, забыв утащить ее вчера. Мы были настолько ошеломлены, что отдали ее без комментариев.

Мы уехали из Александрии и проехали через дельту к Каиру по новой дороге. Машин было много, но ехали они быстро. Пустыня исчезла, ее затопила река. Влажные поля, много деревьев, мечети, дома, фабрики и рестораны выстроились вдоль дороги. Это был совершенно другой Египет, современный и механизированный.

Мимо пронесся Каир, восемь дней работы, переездов и нервов. Я помню отдельные моменты той недели – три дня на получение виз в Сирию, Ирак, Ливан, Индию и Пакистан, людные улицы, постоянное блуждание не на той стороне реки, мечети и памятники, музей Каира, где в темной могиле здания пряталась самая обширная в мире коллекция археологических находок, сваленная, как мешки муки на складе, Вудро заболел дизентерией, а Вилли и Ману – легкой формой каирской лихорадки, отель «Континенталь», остаток элегантности старого мира, с глубокими, покрытыми толстыми коврами залами и просторными комнатами, где мы впервые спали на постельном белье с момента приезда в Бенгази, то есть во второй раз за 77 дней.

Я помню, как мы всю неделю трудились, чтобы привести машины и оборудование в форму перед долгой поездкой по пустыням Среднего Востока, отвечали на десятки писем от друзей и спонсоров, которые, не зная о нас ничего со времен Испании, решили, что мы пропали, и прекрасную еду в Rex, удивительном бистро около отеля, где за десять центов можно было получить миску спагетти с овощами и хлебом. Но лучше всего, когда я вспоминаю Каир, я помню красивейших женщин, тоталитарную атмосферу и одного интересного погонщика верблюдов.

Каир был раем женщин – загорелых, грациозных, прекрасных – и недосягаемых. Во всем мусульманском мире они были самыми знойными – они сняли паранджу и переняли западную моду: короткие юбки, высокие каблуки и глубокие вырезы. В первый день я чуть шею не свернул, наблюдая за красотками. Будучи достопочтенными мусульманками, они не общались с иностранцами, даже с такими, которые, как я, могут сойти за араба, если постараются. И поверьте мне, я старался.

Но один из нас – позвольте назвать его Х – решил, что сможет преодолеть эту проблему и сорвать джекпот с Ифтитани, красивой уборщицей из «Континенталя». Это была девушка невероятной красоты – сексуальная, притягательная, голубоглазая, с длинными черными волосами, ниспадавшими ей на плечи, безупречной оливковой кожей и телом, которому позавидовала бы Нефертити. Мы все были очарованы, но Ифтитани ни слова не понимала по-английски. Х был все равно уверен, что он ей нравится, так что, когда на третий день она пришла прибирать его комнату, он пригласил ее на ужин. Используя пантомиму, он показал на нее, потом на себя, потом на свой рот, как будто ел. Что сделала Ифтитани? Вызвала официантов из ресторана.

Х решил попробовать прямой подход. После того как она вытерла пыль, он показал на себя, на свою кровать, поднял одеяло, разгладил простыни, показал на Ифтитани, потом на кровать. С третьей попытки она поняла. И кивнула в знак согласия! Он волновался, что дама разозлится из-за подобных прямолинейных намеков, но она улыбнулась.

Затем она пошла к выходу. Х подбежал к ней и показал на кровать. Ифтитани согласно кивнула и показала на часы, потом подошла к календарю, и так, не сказав ни слова, любовники договорились встретиться на следующий день в два часа.

Весь следующий день Х был невероятно счастлив, мы же безумно и скрытно завидовали его удаче. На следующее утро все, кроме Х, пошли в бистро, не для того, чтобы утолить голод, а потому, что не могли смотреть на подобную чужую радость.

В два часа Ифтитани, одетая в узкую голубую униформу, вошла в комнату Х и закрыла за собой дверь. Х не мог себя сдерживать. Она подошла к кровати и откинула одеяло. Она не тратила ни секунды, и Х это нравилось, так что он начал очень быстро раздеваться.

Х был в смятении, ведь он был абсолютно уверен, что он ей нравился и что она его желала. Вернувшись, мы ему посочувствовали, но внутри ликовали.

В тот же день, позже, явился управляющий, который жаловался на поведение Х. Кажется, невинная Ифтитани подумала, что гость просто хотел поменять белье.

После такого непонимания я осознал важную вещь, которая помогала мне на протяжении многих лет заграничных путешествий: если вы с собеседником говорите на разных языках, убедитесь, что вы пришли к соглашению. Будьте внимательны, если вы находитесь на более высоком социальном уровне, когда вы, например, приехали в отель. Никогда не думайте, что представитель чужой культуры с легкостью предпримет то, что запрещено в его или ее обществе. И избегайте мыслей о том, что, если человек беден, он сделает для вас все, пусть даже вы глава крупной трансконтинентальной компании.

Сложно было передвигаться по Каиру, не обращая внимания на признаки полицейского государства: армейские лагеря, артиллерийские склады и всякие установки для связи переполняли город. Все мосты и многие фабрики были украшены знаками, запрещающими фотографировать. Когда мы забрали почту в офисе «Американ Экспресс», большинство писем было вскрыто цензорами, а потом мы узнали, что письма, которые мы отправляли домой, тоже вскрывали и отправляли уже со штампами цензоров. Когда мы заселялись в «Континенталь», у нас на несколько дней забрали паспорта, потому что нас проверяли внутренние органы. Когда нам вернули пленку из проявки, фотографии, где был виден уровень бедности египтян, загадочным образом исчезли. Когда мы делали большие покупки, продавцы требовали доказательств того, что египетские фунты мы получили по официальному курсу, а плакаты с информацией о наказании за покупку валюты на черном рынке висели абсолютно везде. Газеты и радио поддерживали официальный курс правительства, и мы так и не увидели доказательств свободы печати или речи.

Но вы не можете не любить Египет, познакомившись с людьми вроде Ламия – Ламий Ибрагим Гонейм – величайшего, очаровательнейшего, харизматичного, фотогеничного погонщика верблюдов – он сам о себе так говорил.

Мы со Стивом как-то поехали к пирамидам, чтобы поискать места для спонсорских фотографий, которые мы должны были делать. Когда мы оглядывались, откуда-то появился толстенький седеющий араб в ярко-зеленой галабее, на верблюде, крича: «Здорово, ребята! Понимаешь? Это шок. Батюшки мои, кого я вижу!» Он объехал нас трижды, затем воскликнул: «Это ли не круто, чувак? Скажи, верблюд просто угар? Позвольте представиться, я Ламий, а это – Кэнада Драй». Он произнес это как рекламу газировки и дал Стиву карточку со множеством ошибок.

Мы все еще чувствовали себя напряженно после Александрии, но Ламий мгновенно завоевал наши сердца, перечисляя свои достижения на самом современном, по его мнению, жаргоне: «Я тут туристов возил сорок лет. Меня всем хитростям батя научил. На этом районе ни один чел дело лучше меня не знает. Если большая шишка сюда припирается, всякие толстозадые политики нанимают меня и Кэнаду Драй. Он самый супер, нежный, как ягненок, удобный, как диван. Эй, хошь посидеть? Шведские король с королевой сказали, что он мегакрутой. Во, зырь, это королева его шлепнула. Он стареет, но все равно лучший, братиш. На нем даже Черчилль ездил. Все европейские принцессы и графы, как сюда приедут, сразу ко мне. Даже ваш Рузвельт сказал, что это самый суперовый верблюд в мире. И знаете все эти туристические открытки с пирамидами и верблюдами? Так это мы, братиш. Все нас фоткают. Я дико фотогеничный. Даже Сесил Блаунт Демилль так говорит, я его любимый погонщик. Канеш, я его знаю, всех остальных продюсеров тоже. Кучу фоток наделал с Сесилом и прочей шушерой. Я в тридцати фильмах снимался, прикинь. Чем могу помочь?»

Ламий помог тем, что встретился с нами на следующее утро со своим братом, двумя верблюдами, тремя собаками и корзиной с костюмами для фото. Он установил всех на свои места, проверил, как падает свет, поправил одежды, сам попозировал для каждого фото и ввиду своей долгой кинокарьеры объяснил нам с Вилли, как фотографировать. Он был продюсером, режиссером, агентом и звездой в одном флаконе.

И он был невероятен. Он сиял, обмазываясь маслом для загара Sea&Ski, поменял тюрбан на соломенную ковбойскую шляпу Dobbs, позировал в рубашке Arrow, залил кварту спонсорского бензина в нашу «Тойоту» и в себя чашечку бурбона Bourbon Institute, который, по его утверждению с подмигиванием, был медицинским средством и совершенно не мешал его исламским убеждениям. Он позировал в ботинках Thom McAn, побрызгал Кэнаду Драй репеллентом от насекомых OFF! поджег сигарету зажигалкой на солнечных батарейках, снялся у нашего Thermos Poptent и с улыбкой сожрал коробку мацы Manischewitz.

После фотосессии, которую Ламий назвал «джентльменским удовольствием» и деньги за которую брать отказался, он позвал нас к себе в гости на чай и пирог. Стены были покрыты фотографиями Кэнады Драй с известными людьми на стене и рекламами, на которых Ламий улыбался на фоне пирамид. Он с гордостью показал нам письма от клиентов, а мы пока пытались спрятать деньги за фотосессию за подушками на диване. Он читал любимые моменты из писем, рассказывал о жизни и о возможном будущем сына-инвалида, выражал надежду на мир во всем мире и убеждал нас ему писать.

Прощаясь, мы чуть не плакали. Мы всегда будем помнить тебя, Ламий Ибрагим Гонейм. Надеюсь, с сыном все в порядке, жизнь твоя была долгой и счастливой, ты попал прямо в рай, и пусть Аллах всегда держит тебя на ладони.

Пора было отправляться в дорогу. Машины починили, на письма ответили, фото для спонсоров отправили, припасы сложили, сами отдохнули и подлечились. Впереди лежали пустыни Среднего Востока, сияющие в летнем свете. Пора было прощаться с Ламием и удивительными женщинами Каира, с переливчатым Средиземным морем, с веселыми мошенниками Александрии, со спагетти в Rex, с прохладными комнатами отеля, с невинной Ифтитани, с Северной Африкой.

Мы направились к востоку от Каира, планируя пересечь арабскую пустыню, потом Суэцкий канал, а потом отправиться по Синайскому полуострову к Иордании. Хоть нас и предупредили, что эта дорога запрещена, мы собирались рискнуть.

На полпути к каналу узкая дорога была перекрыта египетскими танками и солдатами. Нам не помогли крики о свободе передвижения. Мы не могли перейти через Суэц и Синай. Этот путь на Средний Восток закрылся. Нам пришлось пересмотреть маршрут и вернуться в Каир, где мы снова пытались убедить власти в том, чтобы дать нам разрешение на проезд в Иорданию. Нашу просьбу снова отклонили. «В следующем году, – говорил пограничник, – в следующем году, когда падет Израиль».

Нам сказали, что единственный способ продолжить путь – это сесть на корабль через Средиземное море в Бейрут.

Глава V. В зубы тигра

Пять месяцев спустя, после тяжелого, долгого похода по Ливану, Иордании, Сирии, Ираку, Ирану и Афганистану, я вел трейлер по перевалу Хайбер на Индостан. Примерно за 30 миль до Пешавара муссонный дождь, о котором мы начали догадываться прошлой ночью, ливанул со всей силы. В полдень небо потемнело, как ночью. Молнии раздирали небеса. Дождь безжалостно колотил по земле. Через тридцать минут дорогу размыло. Через час вода поднялась так высоко, что могла залить двигатель.

Даже без дождя дорога была не фонтан. Это была типичная дорога через Пакистан и Индию, узкая асфальтовая полоска с четырехдюймовыми обочинами на каждой стороне. Она осталась еще со времен британского владычества и была построена до роста популярности автомобилей. Дорожка была настолько узкой, что две машины могут по ней разъехаться, только съехав на опасную обочину. Нас предупредили, что местные водители грузовиков скорее врежутся во встречную машину, чем притормозят или съедут на обочину, но мы этому не поверили. Вы поверьте! Западная учтивость не имеет никакого значения, когда проколотая шина или сломанная ось могут создать экономическую катастрофу для семьи водителя грузовика. Для дальнобойщиков это закон выживания – не съезжать с дороги, вести себя грубо, гудеть, мигать фарами, заставляя встречного водителя струсить и уступить.

Мы только подошли к перевалу и были в нескольких милях от Джамруд Форта, у восточного входа, когда у нас сломалась ось. Мы проскользили вперед около 30 метров, и лишь потом я смог взять трейлер под контроль и остановить его. Мы были на подъезде к узкому мосту через реку. Мы не могли сдвинуться с места без колеса, но не могли и продолжать блокировать мост. Нам пришлось вручную вытягивать трейлер на обочину с дороги, хотя она была всего три фута шириной и прямо за ней был обрыв. Корма трейлера прочно утопла в грязи, передняя часть почти парила в воздухе. Мы использовали все, что могли (камни, палки, колышки, булыжники, коробки), чтобы закрепить его и не позволить скатиться по крутому берегу.

Большую часть дня мы трудились под качающимся фургоном, пытаясь развинтить и снять ось. Это очень тонкая операция, при которой любая ошибка могла подпортить нам здоровье или свалить трейлер в реку. Когда мы наконец сняли ось, то загрузили ее в «Лэндкрузер», и я направился в Пешавар в поисках автосервиса или сварочной, оставив остальных охранять фургон. Ось в Пешаваре починили, но с наступлением вечера еще усилился дождь.

Я проехал всего полпути, когда наткнулся на патруль из четырех пакистанских солдат, перекрывших дорогу. Они сказали, что реки вышли из берегов и затопили все дороги. Машины не пропускали. После того как я объяснил, что мне надо вернуться к фургону до того, как его смоет, патруль неохотно согласился меня пропустить. Когда я проехал всего пару километров от патруля, было уже абсолютно темно и ничего не было видно в безумном ливне. Дорога была покрыта двумя футами ревущей грязной воды. Я испугался, что могу съехать с дороги и утонуть, так что попросил помощи у насквозь промокшего автостопщика, который согласился идти перед машиной и указывать путь. Я дал ему фонарик и прикрепил к поясу лебедку от бампера. Таким образом, с помощью частично идущего, частично плывущего человека я добрался до трейлера, который уже был готов соскользнуть с берега.

Мы попытались укрепить трейлер, но все смывало почти мгновенно. Лишь около полуночи ливень поутих, и мы смогли поддержать его канистрами с бензином и домкратами. Но было уже слишком поздно и чересчур опасно ползать под трейлером и крепить ось на место, так что мы раскинули палатки, чтобы переночевать.

Несколько часов спустя я проснулся от странного шума и высунул голову из палатки. На дороге были припаркованы два грузовика. Наверное, это были просто любопытные местные, подумал я и пошел спать, но вдруг услышал, как кто-то выбивает канистру с бензином из-под трейлера. Я схватил фонарик и распахнул палатку. Свет выхватил в темноте трех человек, которые снимали с трейлера домкраты. Я всех перебудил, мы схватили саперные лопаты и понеслись по берегу к трейлеру, но босиком бежать было сложно. Когда мы добежали до дороги, преступники уже уезжали со всем нашим бензином, обоими домкратами и некоторыми инструментами. А трейлер медленно соскальзывал к вышедшей из берегов реке.

Что за люди могут настолько не считаться с правилами выживания, что нападают на испорченный автомобиль и крадут все оборудование, которое нужно для починки? Не знающие закона члены племен, населяющих приграничный регион между Афганистаном и Пакистаном, вот кто. Это независимые, вооруженные, суровые люди, которые не признают ни стран, ни закона, ни правительств – только свой клан. То же самое непокорное племя, которое десятилетия спустя укрывало у себя Усаму бен Ладена.

* * *

После того как мы пересекли Пакистан и Индию и съездили в Непал (где продали старый джип Стива), мы так сильно отстали от графика, что Восточный Пакистан был уже захвачен сезоном дождей. Нам пришлось отказаться от плана буксировать трейлер. Ману, Вилли и Вудро сели на корабль с трейлером от Калькутты до Бангкока, где мы договорились встретиться, а мы со Стивом сели в «Лэндкрузер» и направились к границе между Индией и Восточным Пакистаном в надежде успеть до начала войны.

Индийский военный патруль взял нас под охрану и перевел через Ганг, отделявший Индию от Восточного Пакистана. Два индийских таможенника внимательно проверили наши бумаги, проштамповали паспорта и подозрительно следили за тем, как мы пересекаем длинный, почти пустой мост между двумя странами.

В машине я предположил, что, «если индийцы думают, что мы пакистанские шпионы…».

Стив продолжил: «…пакистанцы подумают, что мы индийские шпионы».

И именно это они и подумали: нас приветствовали предложением вытащить все из машины с целью проверки.

Мы предвидели некоторые трудности – у Стива в спальнике лежал пистолет, а раздражительные офицеры хотели все-таки к чему-то прицепиться. Настало время шоу.

– Все? – спросил я у офицера, поднимая одну сумку. – И эту сумку тоже?

Офицеры приступили к обыску, просматривая каждую сумку, которую я доставал из машины. Я открывал для них все застежки и угодливо вываливал всю одежду и оборудование на те сумки, в которых они копались. Через несколько минут я их уже запутал. Когда пограничник вытаскивал сумку из одной двери, я исподтишка засовывал ее обратно в другую дверь. Я взял аэрозоль от москитов и настоял на том, чтобы офицеры разрешили мне нанести его им на руки для защиты. Потом я удачно выступил с массажной машинкой – воткнул ее в прикуриватель в машине и пригласил главного пограничника посидеть внутри «Лэндкрузера» и попробовать массаж. Тот сначала отказывался, но после долгих уговоров залез в машину, и я включил аппарат. Через несколько секунд офицер мурлыкал с полузакрытыми глазами, как кот, которому чешут брюшко. Потом и младший офицер захотел попробовать. Потом – сержант. Когда они продолжили проверять сумки, они совершенно не помнили, какие они уже осматривали, а какие – нет. В итоге они проглядели сумку с пистолетом и вернули нам паспорта. Мы облегченно выдохнули и поехали дальше.

Земли к северо-востоку от Калькутты и дальше в Восточном Пакистане – это просторная аллювиальная долина[8], где во время сезона дождей среди затопленных полей растет джут. То тут, то там дерево с раскидистыми корнями или бамбуковые заросли нарушают плоскость земли. Вдоль приподнятых дорог, построенных на насыпях из затвердевшей грязи, медленные телеги, запряженные быками, собирают свежесрезанный бамбук и высохший джут. Деревни выглядят так же, как и в Индии: грязные домики с распаханной землей вокруг, где иссушенные женщины раскладывают ветки и листья под закопченными горшками на печах, чтобы нагреть воду для чая.

Паромы и пароходы – основные виды транспорта в сезон дождей. Чтобы добраться до столицы, Дакки, нам пришлось сменить транспорт четыре раза. В Дакку мы приехали на второй день чуть позже полудня. Дакку нельзя назвать привлекательным или впечатляющим городом, там нечего смотреть и еще меньше делать.

Мы узнали, где находится государственное туристическое бюро, в котором думали получить сопроводительное письмо, упростившее бы нам жизнь и передвижение по стране. Заместитель директора был приветлив и с большим интересом слушал наши рассказы, но, когда мы сообщили, что собираемся доехать до Читтагонга в юго-восточной части страны и потом до Бирмы, он объявил:

– Джентльмены, я сомневаюсь, что вы можете это сделать.

– Мы понимаем, что это сложно, – признал Стив. – Мы знаем, что Бирма была закрыта для иностранцев на протяжении многих лет. Мы хотим, чтобы вы просто дали нам шанс.

Заместитель на секунду замолчал и продолжил:

– Не верю, что вы понимаете. Вы что, не слышали последних новостей? Военные действия в Индии вызвали кризис. Индийцы бомбят Лахор. Никто не знает, что будет дальше. Вам обязательно нужно зарегистрироваться в полиции.

Мы немедленно поехали в полицейский участок. В отделе регистрации иностранцев было человек шесть офицеров, слушавших старое радио. Бурное обсуждение они прервали ровно настолько, чтобы хватило времени записать наши имена в книгу регистраций – и мы были единственными за много дней. Офицер, настраивающий радиосигнал, нервно взглянул на настенные часы. Через пять минут к пакистанцам должен был обратиться их президент. Головы склонились к радио, когда спокойный суровый голос президента сообщил, что Пакистан находится в состоянии войны с подлыми ненавистниками мусульман, индийцами, которых вооружила завистливая Америка.

Мы ушли из участка и увидели, что на улицах собираются толпы людей. Газетчики выкрикивали заголовки: «Лахор бомбят. В стране объявлено экстренное положение». Над головой пролетели пакистанские самолеты. Мы поехали заправить бензином машины и канистры. Перед нами в очереди стояло 50 машин и грузовиков – все боялись, что скоро бензин перестанут продавать свободно. Пока мы ждали в очереди, управляющий заправкой подошел к нам пожаловаться на то, что Америка помогла Индии.

– Мы помогли индийцам вооружиться, чтобы они могли защитить себя от китайцев, – объяснил Стив.

– Индия вас использовала. Мы предупреждали, что это лишь уловка, чтобы использовать оружие против нас.

– Но посмотрите на свою армию, – ответил я. – Все ваши ружья, танки и самолеты – американские, а в Индии есть британские самолеты, немецкое оружие и всего несколько американских орудий. Все ваши пилоты обучались в Америке.

Он не мог нас понять. Мы предали Пакистан – вот что он знал.

К нам кинулся водитель грузовика, маша кулаками и крича:

– Американцы помогают Индии. Вы нам больше не друзья. Хоть у индийцев и есть ваши ружья, мы их все равно победим.

– Но индийцев больше в четыре раза, и они, возможно, уже переходят ваши границы, – сказал я.

– Ну и что, индийцы – трусы. Мы – мусульмане. Мы храбрые, вот в чем суть. Мы победим.

Мы уехали и направились к одному из трех паромов, на которых можно было доехать до Читтагонга, чтобы уйти из зоны военных действий. На пароме в десяти милях к востоку от Дакки мы отдали бумаги охраннику, который, даже на них не взглянув, вернул их нам и потряс головой:

– Нет паромов, – повторил он. – Правительство использует их в военных действиях. Попробуйте пароход в Нараянган.

Мы рванули в Нараянган и, проехав по узким улочкам к порту, увидели пароход, на который что-то грузили. Человек, которого мы встретили на трапе, сказал, что место можно купить в офисе морских перевозок. Мы записали адрес и через полчаса нашли его.

– Извините, – сказал клерк, – но «Хараппа» не покинет Нараянган.

– Может, и так, но мы только что получили указания от командующего портом, что ни один корабль не покинет порта, если на то не будет указаний из Дакки. Вам следует вернуться в Дакку и найти себе отель и ждать. Даже если вы получите разрешение на посадку и даже если нам дадут разрешение на отплытие, вы не уйдете дальше Чандипура. Военные заблокировали путь.

Мы последовали его совету и поехали в американское консульство в Дакке, чтобы зарегистрироваться. Проверив наши паспорта, охранник провел нас к нервному работнику внешнеполитической службы, который говорил по телефону: «Все американцы должны зарегистрироваться в консульстве… Нет, мы попробуем… нет, у нас нет официального заявления… нет, все линии связи обрезаны».

Когда менеджер закончил разговор, мы представились и объяснили, что только что прибыли в страну. Он был шокирован, попросил нас подождать и на секунду ушел, вскоре вернувшись.

– Мистер Боулинг, генеральный консул, желает вас видеть.

Боулинг сидел за впечатляющим, но несколько обшарпанным столом с флагами США и Министерства иностранных дел. Три работника внешнеполитической службы склонились над газетами, а секретарь делал записи. Они были одеты в спортивную форму, и я вспомнил, что дома сегодня – День труда.

– Кажется, вы выбрали очень неудачное время, чтобы проехать через Восточный Пакистан, – сказал консул. – Мой ассистент говорит, что вы журналисты. Думаю, что пакистанцы вам не обрадуются – вы единственные иностранные журналисты в стране.

– Но мы приехали сюда не чтобы писать о войне.

– Им скажите! Советую убраться подальше и подождать, пока все кончится. Желаю удачи. – Нам позволили уйти.

На следующее утро под заголовком «Бомбежка в Читтагонге» я прочитал: «Индийские ВВС совершили трусливое нападение на гражданские цели в Карачи, в Читтагонге».

Я пробежал глазами следующую статью под названием «Ответ из Восточного Пакистана».

«Призыв президента к гражданам ответить на индийскую агрессию в нашей священной стране был встречен искренним согласием. 60 000 000 жителей провинции встали, как один, чтобы защитить суверенитет и святость каждого сантиметра своей земли».

Пропаганда правительства была направлена на то, чтобы встряхнуть Восточный Пакистан, и понятно зачем – все столкновения происходили в другой части страны, около Кашмира, в 2500 километрах, и к тому же отделены индийскими территориями. Власти требовалась поддержка Восточного Пакистана для пополнения рядов армии и для того, чтобы еще сильнее надавить на Индию, и для этого обратились на радио и к СМИ. Но взволнованное население не видело нападавших, и им не на кого было излить гнев, кроме тех, кто вызывал подозрение. А кто, как не иностранцы, вызывает больше всего подозрений?

Для приезжих стало опасно ходить по улицам. Нескольких американцев вытащили из машин и избили. СМИ говорили о том, чтобы население докладывало о подозрительных личностях. Военные рекомендовали гражданам вооружаться и стрелять во врагов прямо на месте – это приказание пришлось отменить после того, как по незнанию пристрелили нескольких пакистанских пилотов, выбиравшихся из подбитых самолетов.

Самым грозным был призыв к студентам: им предлагали стать дружинниками, которые следили бы за выполнением законов военного времени. Когда в Дакке был установлен комендантский час, дружинники ходили по улицам, выискивая нарушителей, а во время затемнений из-за налетов они ходили по спальным районам и искали случайные источники света, стуча по заборам и дверям палками.

Нам со Стивом совсем не повезло: у нас не было дипломатической неприкосновенности и хоть какого-то повода для пребывания в Дакке, как у других американцев. У нас не было друзей. Кто бы поверил, что мы просто путешествуем в разгар войны? Казалось, что и остановиться нам было негде – сотрудники отеля стали на нас очень подозрительно смотреть. Каждую ночь мы ждали, что дверь выбьют и нас выволокут на улицу. Путей отступления у нас не было, как и способов связаться с внешним миром – почта, телефон и прочие способы связи были оборваны. Мы направились в агентство информации США, чтобы узнать, нет ли способа послать весточку коллегам, ждавшим нас в Бангкоке.

Когда мы доехали до АИ США, то увидели, что штабные офицеры заколачивают окна. Мы узнали, что студенты собирались протестовать против американской помощи индийцам и что они могут разграбить библиотеку. Мы не собирались писать о войне в Пакистане, но могли делать фотографии. Через улицу я нашел пятиэтажное офисное здание, где с балконов открывался отличный вид. Я поднялся по бетонным ступенькам и присел на балконе четвертого этажа. С улицы меня видно не было.

Стив укрылся в припаркованном автобусе. Вскоре я услышал крики марширующих, которые шли по улице Топхана, и привинтил к камере телевик.

Совершенно неожиданно за моей спиной возникли два солдата. Они втянули меня внутрь, в комнату, на двери которой было написано: «Штаб гражданской обороны и офис комиссара Дакки».

Меня держали на стуле, а четыре офицера задавали мне вопросы. Меня окружила толпа агрессивно настроенных гражданских. Один вытащил из моей камеры пленку, крича: «Индийский шпион!»

– Повесить! Повесить! Повесить! – начала скандировать толпа.

В комнату принесли толстую веревку, перекинули через балку и начали вязать петлю.

– Повесить! Повесить! Повесить! – Комната содрогалась от криков.

– СТОП! – закричал я. – Я не индийский шпион, а американский издатель!

– Что ж ты тогда в штабе гражданской обороны ошиваешься?

– У меня дикий понос, я в грязной Индии поймал какой-то вирус! Только что приехал в Дакку и ищу сортир!

– Повесить шпиона, он врет! Повесить! Повесить!

Терять было нечего. Я вырвался, стянул штаны одним ловким движением и без лишних слов наложил огромную жидкую кучу, сообщив таким образом даже самым агрессивно настроенным линчевателям, что у меня и правда расстройство желудка (я страдал сильным поносом и болезненными судорогами больше недели, но к врачу не ходил, надеясь, что само рассосется. Конечно, мне стало только хуже). Правда, пока я доказал только то, что могу испражниться в любой момент, когда захочу. Так что я был не только шпионом, но еще и самым омерзительным в мире шпионом.

Лишь тогда Стив, который видел, как меня утащили с балкона, добрался до комнаты и заорал:

– Этот? Это не шпион. Он издатель, а я ему статьи пишу.

– Здесь запрещено фотографировать, – ответил офицер. – Покажите мне свои удостоверения.

– Мы пишем о единстве и впечатляющей силе духа народа Восточного Пакистана перед лицом индийских агрессоров, – сказал Стив, передавая паспорта. – Мы не шпионы.

Офицер внимательно их рассмотрел, затем прошел в комнату и позвонил по телефону.

Полчаса спустя пришел американский консул, который должен был подтвердить наши личности.

– Мне казалось, вам советовали держаться подальше, – сказал он, пока я снимал петлю с шеи.

Дакка медленно погружалась в истерику. Индусы и мусульмане, даже те, которые раньше дружили, начинали воевать. Казалось, что скоро возникнут общинные мятежи, как в 1947-м, когда они забрали около миллиона жизней. Новые указы военного времени рекомендовали всем транспортным средствам закрывать фары тканью или краской, что превратило ночь в игру на выживание. Кто-то решил закамуфлировать транспорт листьями и ветками – и это, конечно, было очень подозрительно, масса зеленого, движущаяся через коричневый город. Еще смешнее были владельцы заправок, которые закрыли станции листвой. Когда мы остановились на заправке, чтобы пополнить запасы бензина, я решил сфотографировать лесное чудо, но владелец позвал полицию, заставив нас уехать без фото и без бензина. Правительство выпустило указ, согласно которому ношение камеры было преступлением и все, у кого были камеры, считались шпионами. Через два дня мы заметили, что за нами следят – куда бы мы ни ехали, за нами следовал белый «Рено». Вернувшись в отель, мы поняли, что кто-то рылся в наших сумках.

Нам нужно было более безопасное место. Министр, которого мы встретили на пароме, дал нам адрес своих друзей в Дакке, так что мы поехали к ним, посмотреть, может, они найдут нам место. Мы въехали в Дханмонди, часть города, где жили иностранцы – пригород, который пакистанцы называли «золотым гетто», – и нашли их дом. Они куда-то уехали. Их чокидар (слуга) подозрительно на нас посмотрел и сказал, что нам нужно вернуться позже.

Как только мы сели в машину, раздался вой воздушных сирен. Тихая пригородная улица наполнилась шумом и беготней. Жители выскакивали из домов, чтобы посмотреть на небо, а прохожие, застигнутые снаружи, бежали искать укрытие. Чокидар махнул нам рукой, чтобы мы уехали и чтобы он смог закрыть ворота, но в этот момент по улицам уже бежали дружинники, стуча палками по заборам и окнам. Не обращая внимания на протесты слуги, Стив завел наш «Лэндкрузер» во двор за домом, где его нельзя было увидеть с улицы. Я захлопнул ворота, когда толпа была уже рядом с нами. Мы вбежали в дом вместе со слугой. Не имея никаких других вариантов, кроме как дать нам укрытие, он провел нас в маленькую кладовку рядом с кухней, открыл дверь и указал на подвал. Мы спустились по темным ступеням, и он закрыл за нами дверь.

Когда прозвучал сигнал о том, что все спокойно, дверь открылась и слуга провел нас в дом. Миссионеры вернулись час спустя, с пониманием выслушав историю о том, почему нужно более безопасное место, и познакомили нас с Биллом Мэйллефертом, действующим IT-директором в АИ США, который знал о происходящем в Дакке ровно столько же, сколько и любой другой американец.

Следующий день мы провели в Дханмонди, обсуждая войну в общем и наши проблемы в частности. В итоге Билл направил нас к Майку Шнайдеру, еще одному специалисту из АИ США, который один жил в большом доме поблизости.

Там у нас собралась неплохая компания – дом Майка служил ночным убежищем для прочих неудачливых иностранцев, в основном – американцев, которых застигли военные действия. Мы встретили миссионера, шестерых волонтеров из Корпуса мира, которых отправили в Дакку из пригородов, и многих других – все приносили последние слухи и приказания.

На второй день в доме Майка мы увидели директиву от главного консула, мистера Боулинга:

«ЗАМЕТКА ДЛЯ АМЕРИКАНЦЕВ В ВОСТОЧНОМ ПАКИСТАНЕ.

Восточный Пакистан стал зоной военных действий. Главный консул считает нужным эвакуировать всех американцев как можно скорее с помощью самолетов, заказанных правительством США, если они смогут попасть в Дакку. Мы надеемся, что к субботе самолеты будут здесь. Все американцы должны зарегистрироваться в нашем консульстве как можно быстрее. С собой иметь паспорт или любое другое доказательство гражданства США».

Мы заполнили анкеты, подумав, что же будет, и стали ждать. Кто-то начал собирать вещи и закрывать дома, но пришла и ушла суббота, потом воскресенье, понедельник и вторник. Не было самолетов и эвакуации, только новые приказы и слухи.

Если мы не обсуждали слухи, то слушали коротковолновое радио, где, кажется, были только сплетни. Мы включали радио «Пакистан» и слышали, что «храбрые пакистанские солдаты наступают и уничтожают агрессора во всех секторах. Наши храбрые военные уничтожили 63 индийских танка, сделанных американцами, за последние 24 часа. Наши летчики подбили сегодня 21 самолет. Мы потеряли только один самолет». Затем мы включали радио «Вся Индия», и нам говорили: «Индийская армия наступает. В суровой битве в Аттари-Вага мы подбили 56 вражеских танков, потеряв только два наших. Индийские летчики уничтожили 42 пакистанских самолета, не потеряв ни одного своего».

К восьмому дню сражений мы насчитали больше уничтоженных танков и самолетов, чем погибло у союзных войск во время Второй мировой войны.

У Боулинга не было гарантии, что он сможет провести эвакуацию. Его требование было встречено трехдневным каменным молчанием правительства. Затем ему сказали, что свободных самолетов нет, потому что все они используются военными. Когда он объяснил, что просит американских самолетов, пакистанцы отказали, аргументируя это тем, что не могут позволить американским самолетам садиться в Дакке, пока воздушное пространство бомбят индийцы. Когда Боулинг напомнил, что пока такой бомбежки не было, они сказали, что в любом случае аэропорт был нужен для пакистанских самолетов.

Когда весть о том, что американцы пытаются эвакуироваться, достигла ушей жителей Дакки, это вызвало недовольство. Правительство тоже не осталось в стороне, подогревая злость тем, что быстрая победа затягивалась. Тысячи людей прошли к АИ США и консульству, протестуя против помощи Индии и отказа помочь Пакистану в трудный час. Местные бросали камни в окна. Это затронуло всех американцев, даже тех, с которыми местные прежде дружили. Ни один американец не мог пройти или проехать по городу, не опасаясь нападения. Сын президента назвал американцев «разжигателями войны с библией в одной руке и ружьем в другой», которые проповедуют свои идеи всем вокруг, и предположил, что массовое восстание помешает нам уехать.

Через два дня показалось, что пакистанцы могут дать разрешение, так как они предоставили консулу Боулингу длинный список вещей – золото, драгоценности, камеры, радио, пакистанские деньги, – которые считались военной контрабандой, и их, соответственно, нельзя было взять с собой. Это дало надежду местным американцам на то, что эвакуация все же возможна.

На следующую ночь надежды наши были уничтожены новыми слухами. Стив сортировал оборудование дома у Майка, а я прятал пленку в чемоданы, когда друг Майка из консульства Британии вбежал в дом (иностранцы не разговаривали о важном по телефону, потому что телефоны прослушивались). Он сказал, что пакистанцы решили отклонить эвакуацию и оставить американцев в заложниках, чтобы индийцы не напали на Дакку.

На следующее утро самолетов все еще не было, но появилась информация о том, что, возможно, разрешат эвакуировать женщин и детей, мужчинам при этом придется остаться.

Еще через день прибежал член АИ США, размахивая конвертом из консульства, с которыми мы уже были знакомы. «Последняя директива! По эвакуации!» Майк вскрыл конверт и вслух зачитал всем присутствующим:

«ЗАМЕТКА АМЕРИКАНЦАМ В ВОСТОЧНОМ ПАКИСТАНЕ.

Из-за задержек в эвакуации следует приготовить следующее:

а) пчелиный воск – его нужно собирать всем и хранить в кондиционированных комнатах. Пчелиный воск доставят на джипе в официальные места. Физические лица должны прийти на пункты и забрать его; б) перья – их раздадут согласно длине рук каждого американца, но количество не превысит…»

Глава VI. Смена целей

После двух недель заключения нас эвакуировали на самолете С-130, на котором мы долетели до Бангкока, где Стива госпитализировали с гепатитом, а я лечил понос. Затем я отправился в Японию на переговоры с «Тойотой», которая была в ужасе от того, что пакистанцы хотели покрасить «Лэндкрузер» в цвет хаки и использовать в армии. Стив связался со спонсором, предоставившим трейлеры. Исполнительный директор был близким другом того конгрессмена, Мела Лэрда, который возглавлял подкомитет обороны в Комиссии по бюджетным ассигнованиям. Пакистанцам, зажатым между Токио и Вашингтоном, пришлось вернуть нам нашу машину, предварительно ее восстановив.

К моменту, как все это произошло, Ману сдался и вернулся в Испанию, Вилли уехал фотографировать войну во Вьетнаме, ошибочно веря в то, что швейцарский паспорт его защитит, а Вудро торговал вразнос витаминами в далеких деревнях Таиланда.

После года путешествия по всему глобусу в относительно мирной манере, накрутив примерно 68 000 километров на одометре, мы со Стивом пересекли границу США в Ларедо, где нас встретили улыбающиеся таможенники, пресса и полностью изменившаяся нация. Наши ранее степенные и самодовольные соотечественники за 19 месяцев нашего отсутствия стали бодрой, живой, современной, развивающейся, свободомыслящей, целеустремленной, незакомплексованной, мирной, шикарной нацией. Даже Марко Поло, вернувшийся домой после 30 лет за границей, не был бы так впечатлен изменениями, как мы.

Мы направились в Нью-Йорк, установив рекорд в преодолении 35 811 не повторяющихся километров, по новому шоссе, а наша родина мелькала мимо волной мини-юбок, мустангов, рокеров, стриптизерш, «Битлов», Rolling Stones и магазинов для наркоманов.

Следующие семь лет я дописывал книгу Who needs the road? со Стивом, поучаствовал в десятке ТВ-шоу, женился, развелся, стал вице-президентом рекламного агентства, провел три года в правительстве, поступил в нью-йоркскую школу юристов, чтобы получить степень, что должно было помочь мне (в зависимости от настроения) разбогатеть или спасти мир. Я так много работал и так мало отдыхал, что к 1982 году посетил всего 51 страну, к 1990-му – 63, а к концу века – 83, что в итоге составляло полторы страны в год – вполне обычный и печальный результат. Плюс 49 американских штатов (прости, Северная Дакота)[9].

Но тогда я не знал ничего о количестве стран, я не вел записей, потому что у меня не было такой цели. Моя цель была абсолютно другой – я хотел стать первым человеком, проехавшим по всему миру по долготам. Я хотел проехать от Нью-Йорка до конца Северной Америки, а потом как-то перебраться через Антарктику, проехать к северу от мыса Доброй Надежды по Африке к северной части Европы, перелететь через Арктику (которая землей не является, и потому по ней ехать не надо) в Аляску и оттуда уже очень быстро добраться до Большого Яблока.

Я внимательно изучил путь, выбрал наиболее подходящую дату отправления, подготовил смету, которую можно будет обсуждать со спонсорами, описал свою мечту во всех вариантах издания «Who needs the road?» и даже начал собирать команду. На протяжении 30 лет именно это было моей мечтой, надеждой и целью.

Но у меня было две проблемы, и одна из них была неразрешима.

Во-первых, путь был закрыт. Западное полушарие разрывали войны – в Колумбии, Гватемале, Никарагуа и Сальвадоре шли сражения. В Европе опустился «железный занавес». В Африке тоже шли войны и революции – в Алжире, Чаде, Конго, Эфиопии, Эритрее, Демократической Республике Конго, Мозамбике, Намибии, Нигерии, Сомали, Судане, Родезии, Заире, Уганде, Либерии, Кот-д’Ивуаре, Сьерра-Леоне, Бурунди и Руанде (тем не менее сэр Ранульф Файнс с 1979 по 1982 год предпринял долготную экспедицию по миру и написал об этом удивительную книгу To the Ends of the Earth, но он избегал зон военных действий с помощью кораблей). Чтобы ехать по земле, надо было подождать, пока конфликты закончатся, а это случилось только в начале третьего тысячелетия.

Но самой непреодолимой частью оказалась поездка по Антарктике на машине. Мои мечты умирали долго и мучительно, но в итоге я понял (надеюсь, что кто-то из моих читателей докажет, что я был не прав), что это невозможно. Я читал. Я исследовал. Я пробовал. Я учился. И я консультировался с экспертами. Но так и не смог найти безопасного пути для пересечения антарктических льдов, трещин и гор на машине и не понял, как поддерживать сцепление с дорогой при минусовых температурах. Когда я тестировал джип в Северной Канаде в самый разгар зимы, шины замерзли и повредились, двигатель работал постоянно, чтобы жидкости не замерзали и детали не отваливались – а на континенте, где нет заправок и ремонтов, одно это уже будет проблемой.

Я создал таблицы потребления бензина, разработал план по сбрасыванию топлива на парашюте каждые десять миль, прикинул, сколько миль надо проходить в день, чтобы закончить путешествие за пять месяцев южного лета, но в итоге я сдался (ну ладно, не то чтобы я окончательно сдался, но эта мечта была и остается невыполнимой).

Идея о посещении всех стран на планете потихоньку просачивалась в мой мозг и сердце и в итоге превратилась в мечту о совершении чего-то восхитительного и оригинального, о приключении, которого ни у кого никогда не случалось, о том, чтобы уйти не тихо и спокойно, а с шумом и фейерверком.

Когда я читал лекции по путешествиям, слушатели спрашивали, сколько стран я посетил, но списка у меня не было. К началу нового тысячелетия я наконец их посчитал: 83. Я знал, что стран всего 190–200, что означало, что я посетил меньше половины.

Я предпочитаю посещение новых стран возвращению в старые, что явно связано с тем, как я коллекционировал марки, когда мне было семь лет. Я отказывался от выбора одной страны или континента, как делали мои друзья. Нет, я хотел иметь марку из каждого места в мире, выпускающего марки, со странными, далекими названиями типа Джубаленд, Рио-де-Оро, королевство Обеих Сицилий, Бечуаналенд, Неджд и Хиджаз.

Над моей кроватью в мою бытность подростком висела реклама морского маршрута 1920-х годов из Гамбурга в Америку, которая призывала лозунгом «Мои границы – весь мир». И я мечтал когда-нибудь воплотить этот девиз в жизнь.

В моей жизни было много чего еще: я хотел попробовать все, все понять, снять все сливки, и в итоге я уже занимался шестью интересными и успешными делами: был издателем, писателем, рекламщиком, лоббистом добросовестного управления, юристом и театральным продюсером.

Вскоре после нового, 2000 года я подумал, что будет здорово (ах, как мало я тогда знал) проверить, сколько стран я смогу посетить. Что я и начал делать, когда позволяла основная работа.

К концу 2003-го я добрался до цифры «112». Именно тогда я понял, что, пожалуй, смогу за ближайшие 10–20 лет, если позволит расписание, посетить все страны. Эта невероятная мечта оказалась возможной.

Я поискал информацию о том, сколько людей посетили все страны мира, но такой категории не нашел ни в Гиннессе, ни в Википедии. Не смог я и найти ни одной книги или статьи о людях, которые прошли весь этот путь. Я изучил вопрос о том, что считается «страной», и стал искать новые точки на карте. И где-то в середине этого долгого пути я решил, наконец-то абсолютно точно решил, что посещу все страны мира.

Глава VII. Всплеск

Южная и Центральная Америки такие большие, красивые, разнообразные и удивительные, а их дороги такие разбитые, речные перевозки настолько бедные, а политические кризисы происходят так часто, что для того, чтобы посетить все 20 стран, мне потребовалось девять разных поездок.

Здесь я вспомню самые хорошие моменты, которые происходили и на озерах, реках и морях.

Вращающаяся черепаха

Во время возвращения домой из большой экспедиции нам со Стивом посчастливилось припарковать трейлер у устья реки Сан-Хуан на тихоокеанском побережье Никарагуа удивительной ночью при полной августовской луне.

Была уже почти полночь, когда, услышав шум, мы вышли из трейлера и поняли, что находимся среди arribada (исп. «пришествие»), то есть в потоке более чем тысячи ярко-зеленых черепах, ползущих в океан, скатываясь по сухому пляжному песку. Они остановились примерно в сотне ярдов над линией прилива, некоторые – около нашего трейлера, вырывая лапами ямы глубиной в полметра, в которые, уже устав, откладывали яйца – одно, два, три… шестьдесят… восемьдесят… иногда сотню в кладке.

Мы со Стивом лежали на животах около ям, наблюдая за этим чудом природы, за магией рождения.

Хоть черепахи и устали от трудов, они все равно засыпали норы и разравнивали поверхность, а затем по мягкому песку, вздыхая и постанывая, как люди, возвращались снова в свои глубины. Они никогда не увидят своих детей. И никогда не узнают, что дети не родятся.

Потому что сотня мальчиков из близлежащего города ждали на пляже ежегодного возвращения черепах. Когда они видели, как черепаха вылезает из океана, один или два мальчика смотрели, где она роет яму, потом рыли еще одну буквально в нескольких дюймах дальше и несколькими футами глубже, затем прорывали туннель к черепашьей яме и ловили мягкие, белые яйца сразу после того, как черепаха их откладывала. Матери-черепахи, желая продолжить свой род, никогда так и не узнали судьбу своих яиц, хотя жадные пальцы хватали их буквально через мгновения после того, как они появлялись на свет.

Я был так расстроен, что всю ночь рассказывал мальчикам на своем плохом испанском о принципах честной игры и просил их оставлять половину или хотя бы треть яиц, чтобы потом появлялись еще черепахи.

Но никто не слушал. Они считали яйца и раскладывали их по сотням, чтобы продать на рынке утром. Несколько голодных детей прокалывали яйца прямо на месте и высасывали желтки сырыми и еще теплыми.

Мальчик, который «позаимствовал» наш фонарик, вернул его к утру с благодарностью и с десятком яиц, которые он собрал, – размером с мячик для пинг-понга, легкие и немного неровные на ощупь. Когда он ушел, я взял их и пошел к пустым норам, и мы со Стивом аккуратно зарыли в землю эти хрупкие семена жизни и вопреки всему надеялись, что они выживут.

Путаница на озере Никарагуа

На следующее утро, зарыв яйца, мы поехали к озеру Никарагуа, самому большому озеру в Центральной Америке и девятнадцатому по величине на планете. Это мрачное место, на берегу стоят несколько вулканов, а на горах высотой 2000 метров постоянно лежат облака.

В жуткую полуденную августовскую жару мы добрались до северо-западного берега озера и проехали через прекрасный город Гранада, одно из первых поселений испанцев в Новом Свете, отлично сохранившийся город с древними церквями и изящными колониальными домами. Единственной современной архитектурной чертой могло считаться то, что посреди города на круговом перекрестке возвышался импрессионистский монумент, который среди древних зданий выглядел несколько не к месту. Мы проехали к пустынному берегу озера, где, так как прошлой ночью мы почти не спали, мы решили разбить лагерь.

Несмотря на холодную неприветливую темно-серую воду и берег, заваленный жестяными банками, полиэтиленовыми пакетами, картонками, соломой, гнилыми фруктами и примерно 32 тоннами сырых водорослей, Стиву было так жарко, что он нырнул в озеро и вынырнул примерно через сто метров, чтобы не иметь дела с мусором. Я шел по вонючему, мягкому берегу и наткнулся на раздутое тело коровы, мертвой уже несколько дней, которая покачивалась на бензиновых волнах в нескольких метрах от берега. Из ее бока был вырван значительный кусок.

Думая о судьбе животного, я посмотрел на озеро и увидел, что Стив с дьявольским упорством плывет к пляжу (мне что, кажется?) с чем-то черным и скользким, словно большой плавник, разрезающим воду в нескольких метрах за ним. Сначала я подумал, что это была акула, но нет, они же живут только в соленой воде, а это было пресное озеро. Дельфин? А разве они живут в пресной воде? Что бы это ни было, оно уплыло, а Стив благополучно добрался до берега. Мы остались в некотором недоумении, что же это было.

До следующего дня мы не понимали, как же нам повезло. В Гранаде нам сказали, что озеро было населено опасными пресноводными акулами, единственными подобными тварями в мире, а монумент в городе был поставлен в их честь и как предупреждение туристам. Нам сказали, что озеро, которое находилось всего в 30 метрах над уровнем моря, было частью океана, пока извержение вулкана не отрезало его от моря, заперев в нем тысячи рыб. Большинство погибло, когда озеро стало пресным из-за дождей и ручьев. Но один вид акул смог развиться, адаптироваться, выжить и стать единственным в мире пресноводным плавниковым людоедом. Невероятно!

Истинное происхождение акул было неизвестно, пока 10 лет спустя ихтиологи с помощью чипов не доказали, что эти акулы размножаются только в соленой воде, что по определению значит, что они – морские рыбы. Дальнейшие исследования показали, что это не особый вид акул, а обычные океанские тупорылые акулы, которые приплывали из океана, преодолевая 200 километров, прыгали по рекам, как лосось, доплывали до озера Никарагуа за неделю-полторы и жили там так долго, как хотели, благодаря осморегуляции. Они научились снижать соленость крови больше чем на 50 %, поглощая литры пресной воды и производя мочи в 20 раз больше, чем в соленой воде.

Помимо того что Стив поплавал в акульей моче, он мог бы попасть в настоящий переплет, потому что тупорылые акулы нападают на людей чаще, чем все остальные. Они непредсказуемы, агрессивны и темпераментны – как русские водители, – но при этом длиной около трех метров, с мощными челюстями, да и едят любых млекопитающих, которые влезают им в пасть – от крыс, собак и ленивцев до антилоп, крупного рогатого скота и людей. В Индии я видел, как их генетические сородичи заплывали в Ганг, чтобы съесть человеческие тела, которые традиционно хоронили в Ганге осиротевшие семьи. Ихтиологи считают, что тупорылые акулы – самые опасные для человека, потому что из трех главных видов акул-людоедов (большие белые, тигровые и тупорылые) только последние обычно живут на мелководье недалеко от населенных побережий. Остальные обитают глубже и дальше.

Эти акулы были в озере хищниками высшего порядка. В обычной среде на них охотились только тигровые и большие белые акулы, но так как оба этих вида в озере отсутствовали, тупорылые прямо-таки процветали. До тех пор пока в 80-х сюда не приехали японцы и не выловили почти всех акул из-за плавников.

Дорога смерти

Если пот и слезы считать водой, то эту часть путешествия вполне можно считать водной.

Панамериканское шоссе к северу от Панамы с обеих сторон заросло густыми джунглями, но идеальное дорожное полотно позволяло добраться до нашего пункта назначения максимально быстро. Но на половине пути в Панаму асфальт закончился, и мы оказались на, наверное, самом ужасном участке пути – более 200 миль гравия, острых камушков и глубоких выбоин, продолжавшихся на протяжении всей Южной Коста-Рики. Впереди маячил самый высокий горный перевал нашего путешествия – 3400-метровая вершина печально известного Пика Смерти (Серро де ла Муэрте), пугающе извилистая дорога с резкими поворотами, крутыми обрывами, туманами и оползнями – в общем, полный набор.

Примерно в километре до перевала на очень крутом повороте мы почувствовали удар и услышали визг металла по камню. Стив остановил «Лэндкрузер», и мы вышли посмотреть на трейлер – он был в 15 метрах под нами, стоял, закопавшись в дорогу. Деталь, которая соединяла «Лэндкрузер» и трейлер, все еще цеплялась за машину, при этом оторвавшись от трейлера.

Это была худшая поломка из возможных – починить такое можно только с помощью сварки в хорошем автосервисе, каковых в этих краях не было совсем. Не было смысла тащить эту деталь в сервис, потому что приваривать ее нужно было к трейлеру, но мы не могли никуда его оттащить без нее. Мы застряли на опасной горной дороге, на крутом повороте, где ездили грузовики и не было обочины, на которую можно было бы съехать. Мы были очень далеко от города, на туманном перевале у самой высокой горы в Коста-Рике. В сезон дождей.

Мы решили, что единственный способ вернуть трейлер на дорогу – это сделать абсолютно новую деталь. Поставив предупредительные знаки и камни на дороге, мы разложили палатку на поляне, которую расчистили в джунглях, срубили два бамбука и три дня трудились над бамбуковыми стволами, прикрепляя их к трейлеру.

Мы надеялись, что у бамбука хватит прочности и гибкости, чтобы дотащить трейлер до Сан-Хосе. Если он сломается где-нибудь на Пике Смерти, трейлер может выйти из-под контроля и скатиться на скалы внизу. Но выбора не было. Мы направились в Сан-Хосе на скорости пять километров в час (раньше мы ехали на 25 километров в час).

Через девять дней после того, как мы выехали из Панамы, мы добрались-таки до Сан-Хосе – преодолев примерно 510 километров дороги. Зато мы изобрели новую технику для тех, кто внезапно застревает не пойми где со сломанной деталью трейлера (хотя вряд ли найдется кто-то еще настолько же тупой, чтобы поехать на ненадеждном трейлере по всему миру).

В опасности в Пакуаре

Реки Латинской Америки, текущие с востока на запад, несут свои воды быстрее всех остальных рек в мире. Анды стоят на западной части континента подобно шипам, и сотни высоких гор покрываются снежными шапками или омываются дождями. Это обилие воды мчится в океан по бурным рекам, наполняя их белой пеной.

Я (необдуманно) решил, что будет здорово во время посещения Коста-Рики сплавиться по Пакуаре, страшному потоку, на крутых берегах которого живут голубые зимородки, цапли, туканы, танагры и ящерицы, а сильно заросшие ущелья приютили ягуаров, оцелотов, обезьян и ленивцев. Пакуаре известна именно своими пенящимися водами, а ее пороги достигают пятого класса по международной шкале (максимум – шесть баллов, оценка зависит от узости русла, плавности течения и наличия дополнительных препятствий). Но пороги третьего класса в этой реке считаются сложнее, чем на других реках, из-за непостоянного течения и узких проходов – их преодоление требует особых маневров. Четвертый класс – это долгие, сложные пороги в узких проходах, в которых надо проявлять невероятную точность перед лицом бурлящих вод. Что же касается пятого уровня – так далеко мы еще не заходили.

Все указывало на то, что не стоит этого делать, – уже неделю лил дождь, и река почти кипела. Кроме того, был первый день после Рождества, все спортивные магазины были закрыты, так что я нашел парня, у которого был старый, потрепанный плот и похмелье. Плюс ко всему у меня не было нормальной команды – только моя подруга Анна и два ее не очень больших ребенка, а значит, Пакуаре явно превосходила нас мощью. Я был достаточно опытен, чтобы это понимать, но слишком хотел победить реку, чтобы уже наконец забыть об этой затее. Половина моих неудач начинается с подобных размышлений.

Я греб изо всех сил с левой стороны плота, за мной сидел сын Анны, сама Анна и ее дочь гребли справа, а наш невменяемый гид сидел на корме. Мы загадочным образом справились с Безумным камнем, Двойным порогом, Чокнутым порогом и Пинболом и были уже на полпути к Карибскому порогу, когда плот соскользнул в Подмышку дьявола и накренился в мою сторону. Сын Анны свалился за борт, но с ним все было в порядке, а вот я застрял и наглотался воды. Я лежал на спине, голова моя была в воде, а ноги сжало между задом и корпусом плота, на который приходился весь мой вес. Освободиться я не мог. Я дергался. Я извивался. Я крутился и вертелся, но не мог вылезти. Поток воды, проходивший через мои грудь и лицо, был слишком силен, чтобы я мог подняться и залезть обратно на плот, а ловкость ограничивал спасательный жилет. Вода продолжала заливаться мне в нос и рот.

Я много десятков лет провел в воде – занимался сплавами, каякингом, нырял, серфил на Гавайях, но никогда не попадал в более опасную ситуацию. Хотя мое лицо было всего на несколько сантиметров опущено в воду, я тонул и ничего не мог с этим сделать. Я уже начал думать, что, похоже, так и покину этот мир.

Когда я уже практически потерял сознание, Анна сумела подползти к моей стороне плота, схватила меня за спасательный жилет и втянула обратно на плот – я кашлял, задыхался и в итоге изверг, наверное, литр воды.

Меня слишком сильно трясло, чтобы попросить ее о дыхании рот-в-рот, но я исправил эту ошибку на следующий день.

Между тремя водопадами

В одном месте на северо-востоке Южной Америки находится три водопада: один – самый красивый в мире, второй – самый высокий, а третий – самый волшебный.

Самый прекрасный – это Игуасу, и это – мое самое любимое место на планете.

Я влюбился в Игуасу сразу, как только увидел его, делящего Бразилию и Аргентину, и остаюсь верен ему с тех пор. Игуасу несравненно красив. Он великолепен.

Я добрался до него от Рио-де-Жанейро на автобусе. Это была долгая, нервная поездка, и я хотел провести там примерно полдня. В итоге я застрял на три дня, абсолютно пораженный. Сначала я увидел его с края обрыва, он был примерно 3 километра в ширину, и казалось, что водопад поглощает все вокруг, падая с 82 метров и разбиваясь на 275 струй, между которыми выжили лишь маленькие кустики травы.

После многочасового любования этой красотой я спустился вниз по длинной металлической лестнице на маленький остров посреди реки, в которую падал водопад, – вода шумела с трех сторон, а капли поднимались на высоту 150 метров. Я сидел на одинокой скамейке в джунглях, вокруг никого не было, и с удивлением смотрел, открыв рот, распахнув глаза, оглохнув от невероятного шума, купаясь в мягком тумане, час за часом. Это не похоже ни на одно место в мире. Говорят, что, когда Элеонор Рузвельт увидела Игуасу, она воскликнула: «Бедная Ниагара!»

Вы, может, этого и не знаете, но, скорее всего, уже видели Игуасу в каком-нибудь фильме – «Мистер Магу», «Миссия» или «Полиция Майями» – и это только фильмы на букву «М».

Не полагайтесь на видеоверсию. Если хотите посмотреть на какое-нибудь великое место до того, как откинете коньки, пусть это будет Игуасу.

И не удивляйтесь, если встретите там меня и увидите, как я сижу у подножия водопадов, расслабляясь в тени тропических деревьев, окруженный орхидеями и бабочками, смотрю вверх в экзальтации. Я вернусь, как только смогу.

Примерно в 800 километрах к северу, в Венесуэле, возвышается водопад Анхель, самый высокий непрерывный водопад в мире. Я всегда думал, что это название – «ангел» – пошло от того, что на такой высоте могут жить небесные создания, но на месте я узнал, что его назвали в честь авиатора Джимми Эйнджела, который в 1930-х разбился на маленьком самолете в трех километрах от водопада, выжил, нашел водопад, рассказал о нем миру и увековечил свое имя.

Место это прекрасно – река Чурун течет по плоскому плато Гвианского нагорья в Юго-Западной Венесуэле прямо к вертикальному гладкому спуску горы Дьявола и падает в самые густые джунгли мира – 807 непрерывных метров вниз, вниз, вниз.

Совсем недалеко оттуда шепчет волшебный маленький водопад Канайма. Эта система водопадов похожа на сияющую корону и прячется в идиллическом регионе около юго-восточной границы Венесуэлы с Бразилией и Гвианой. Там находится национальный парк Канайма, шестой по величине в мире заповедник такого рода, размером со штат Мэриленд, нетронутая, незаселенная земля с возвышающимися каменными плато, которые парят в сотнях метров над джунглями. Это одни из самых старых скал на планете, они появились в докембрийский период[10], а теперь покрыты трещинами и ущельями в сотни метров глубиной.

Больше всего среди местных маленьких водопадов высотой не больше 45 метров (местные называют их Хатча, Вадайма, Укайма и Голондрина) мне понравилось то, что под ними скрывался безопасный проход в другое измерение.

Я выскальзывал из гамака каждое утро непозволительно поздно и после завтрака из сочных манго и сладких бананов шлепал по колено в воде по лагуне Канайма к арке сверкающих потоков, направляясь вдоль камней к краю водопадов, потом проходил через тонкую завесу падающей воды и входил в закрытое пещерное пространство, спрятанное за потоками. Я стоял там и не слышал ничего, кроме рева воды. Я не видел неба, земли, деревьев – ничего, только сине-белую занавесь чистой пенистой воды, разбивающейся о землю на расстоянии вытянутой руки. Больше не было ничего. Я был один в зачарованном королевстве, где я мог мечтать парить, смотреть и удивляться, в немом восхищении перед силой и величием природы.

Тяжелые времена в Белизе

Это произошло, как и многие другие катастрофы в моей жизни, по вине прекрасной дамы – или, говоря более точно и менее шовинистически, по причине моей подростковой по характеру, но пожизненной по продолжительности одержимости прекрасными дамами.

Она была израильтянкой, разведенной, прекрасной и весьма чувственной. Я встретил ее через объявление в газете, которыми я пользовался в молодые годы. Мы встречались месяц, потом полетели в Канкун и поехали по прибрежной дороге нырять с рифов в Белизе. Во всяком случае, так мы думали, пока не добрались до границы, где пограничники отказались ее пропустить – у нее был израильский паспорт и не было визы, которая мне, как американцу, была не нужна.

Я стоял перед дилеммой – оставить возлюбленную на границе на несколько дней или отказаться от дайвинга? После долгих раздумий победило рыцарство (циники, конечно, решат, что дело в сексе), и я вернулся со своей леди в Канкун и его шумные рестораны.

В следующий раз мне удалось добраться до Белиза четыре года спустя, снова в компании прекрасной дамы, в этот раз русской, в этот раз – с визой. И снова я чуть не пропустил все веселье. Мы уехали из Канкуна на маленьком «Фольксвагене». Я пообещал девушке показать древние руины майя по пути, поэтому, остановившись в городе Тулум, окруженном стенами, я повернул на запад через джунгли Юкатана вдоль треугольника Кампече, чтобы удивить ее видами Ушмаля и других древних храмов в Кинтана-Роо, Кабахе и Кслапаке.

Девушка была совершенно свободных нравов, рыжая двадцатилетняя дикая барышня, которая любила сорвать одежду среди джунглей или древних развалин. Если рядом были другие туристы, ее это не волновало.

Прогулки по густым джунглям с прекрасной, беззаботной красоткой, разгуливающей голышом и блестящей от капель сезона дождей, не особо способствовали возвращению в машину и движению дальше.

Я еще не думал о том, чтобы посетить все страны, но очень хотел понырять в Белизе. Таким образом, с нечеловеческим напряжением мы добрались до Белиза через десять дней после выезда из Канкуна – настоящий антирекорд для такого расстояния. Но меня вел старый слоган компании-оператора трансатлантических круизов «Кунард Лайн»: «Дорога – половина веселья».

К сожалению, мы опоздали на его вторую половину. Пока мы бродили по лесам, лишь краем глаза замечая дождь, на Белиз обрушился ураган «Кит», который покрыл рифы песком. Прямая атака урагана здесь была редкостью. Основная часть таких штормов формировалась на африканском побережье примерно на той же долготе, что и Белиз, потом они направлялись к западу и рассеивались на севере. Белиз затрагивало редко, и предыдущий большой ураган случился аж в 1961 году.

Я был разочарован. Я занимался дайвингом во всех теплых местах – Косумель, Крит, Большой Кайман, Красное море, Индийский океан, Большой Барьерный риф – и очень хотел испытать риф Дарвин, который называют самым впечатляющим в Вест-Индии. Он является частью 900-километрового Мезоамериканского Барьерного рифа, второго по величине на планете. На нем можно найти 35 видов мягких кораллов, 70 видов твердых кораллов и больше 500 видов рыб. Но мы, прибыв туда, не увидели почти ничего. Мы были в Амбергрис Кэй, Хаф-Мун, Рандеву и в Большой голубой дыре, но все, что было видно, – это взбешенный ураганом песок. Грустное зрелище для того, кто любит рифы.

На плаву в Титикаке

Если вы хотите побывать в по-настоящему таинственном месте, нельзя не вспомнить об островах народа уру, которые плавают в центре озера Титикака. Их поселенцы известны тем, что они сами создали землю, на которой живут. Только голландцы с их дамбами и дубайцы, которые делают насыпные острова в форме пальм, строят что-то похожее, но там, где они используют землю и песок, уру строят из тростника.

Озеро Титикака – самое большое в мире озеро, где есть коммерческая навигация, и самое большое озеро в Южной Америке (Маракайбо не считается, потому что оно сообщается с океаном). Титикака находится почти в четырех километрах над уровнем моря, глубиной оно примерно 300 метров и располагается на границе Боливии и Перу, на северном конце бассейна Альтиплано. Это священное озеро инков, место рождения первого короля инков и озеро, чьи глубины родили бога Виракочу, который создал солнце, звезды, людей, ну и, знаете, вообще все.

Говорят, что уру появились на озере Титикака тогда, когда земли еще не было и тьма носилась над водами. Сложно сказать, кто на самом деле был первым, но инки, несмотря на огромные каменные храмы, уже исчезли, а вот уру все еще тут, две тысячи человек на маленьких плотиках площадью от футбольного поля до трех футбольных полей.

Уру, одетые в шерстяные одежды (дамы носят сверху фетровые накидки), которые защищают их от холода, жестокого ветра Альтиплано, дующего по всему озеру, и от ярких лучей солнца, были весьма приветливы, когда я и моя подруга по путешествиям – высокая голубоглазая спортивная блондинка Джейми – сошли с лодки после двухчасового пути от Пуно. Некоторые мужчины уру были так впечатлены Джейми, что, если бы она попросила, они бы построили ей собственный остров. Не знаю, почему она этого не сделала, кстати.

Когда вы идете по такому острову, это нельзя сравнить ни с чем на земле. Это похоже на прогулки по надувному матрасу, не считая того, что обычно на матрасе ваши ноги не промокают и вы не опасаетесь по колено провалиться в воду 10 °C. Немного похоже на прогулки по сыпучим пескам в Эверглейде или Окефеноки, но тут надо уметь держать равновесие и нет аллигаторов.

Уру создали сорок искусственных островов в неглубоких частях Титикаки, использовав обильно растущий в этих местах крепкий полый тростник с толстыми корнями, похожий на рогоз, – тотуру. Они сплетают маты из тотуры и кладут их на крепкий растущий тростник, который служит фундаментом, а потом строят дома на этих матах, постоянно заменяя подгнивающие листья свежими. Их лодки и дома сделаны из одинаковых листьев, из-за чего и так однообразный пейзаж становится еще и одноцветным, соломенным.

Примечания

1

Активисты организации «Национальный фронт освобождения Южного Вьетнама», действовавшей с 1960 по 1977 г. – Здесь и далее прим. ред.

2

Батальон маори – батальон Армии Новой Зеландии, принимавший участие во Второй мировой войне. – Прим. ред.

3

Ахмед Бен Белла – лидер антиколониального движения в Алжире, был избран президентом сразу после того, как Алжир получил независимость от Франции. – Прим. ред.

4

Шариф, также шериф – почетный титул мусульман, передаваемый по мужской и женской линиям.

5

Война Великобритании против Египта в 1882 году. Англия пыталась расширить свои колониальные владения в Африке и тем самым спровоцировала восстание египетских патриотов-офицеров во главе с полковником Араби-паша.

6

Битва при Эль-Аламейне (Эль-Аламейнская операция) – сражение Североафриканской кампании Второй мировой войны, в ходе которого британские войска под командованием генерала Бернарда Монтгомери разгромили североафриканскую итало-немецкую группировку фельдмаршала в октябре – ноябре 1942 года. Считается решающей битвой на Североафриканском театре военных действий Второй мировой войны.

7

Фермер или крестьянин в странах Ближнего Востока.

8

Равнина, возникающая вследствие аккумулятивной деятельности крупных рек. – Прим. ред.

9

Всего США составляют 50 штатов. – Прим. ред.

10

Около 540 млн лет назад.

«Паспорт человека мира. Путешествие сквозь 196 стран» » Альберт Поделл » серия «На грани возможного. Дикие истории экстремальных путешествий» » Хобби, увлечения

Альберт Поделл
Паспорт человека мира. Путешествие сквозь 196 стран

Предисловие

Глава I. Из огня да в полымя

Глава II. Поздний старт

Глава III. Страна тысячи ужасов

* * *

Глава IV. Вниз, к земле египетской

Глава V. В зубы тигра

* * *

Глава VI. Смена целей

Глава VII. Всплеск

Вращающаяся черепаха

Путаница на озере Никарагуа

Дорога смерти

В опасности в Пакуаре

Между тремя водопадами

Тяжелые времена в Белизе

На плаву в Титикаке

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

«Паспорт человека мира. Путешествие сквозь 196 стран» » Альберт Поделл » серия «На грани возможного. Дикие истории экстремальных путешествий» » Хобби, увлечения

Альберт Поделл Паспорт человека мира. Путешествие сквозь 196 стран

Предисловие

Глава I. Из огня да в полымя

Глава II. Поздний старт

Глава III. Страна тысячи ужасов

* * *

Глава IV. Вниз, к земле египетской

Глава V. В зубы тигра

* * *

Глава VI. Смена целей

Глава VII. Всплеск

Вращающаяся черепаха

Путаница на озере Никарагуа

Дорога смерти

В опасности в Пакуаре

Между тремя водопадами

Тяжелые времена в Белизе

На плаву в Титикаке

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

Альберт Поделл
Паспорт человека мира. Путешествие сквозь 196 стран