Дмитрий Полковников

Герой не нашего времени. Эпизод II

Роман

Глава 18,

или «ТАСС уполномочен заявить…»

14 июня 1941 года, суббота

Максиму снились самолёты. Чёрные кресты с характерными неубирающимися шасси пикировали на дорогу, оставляя на земле облака взрывов, а он, находясь ещё выше, наблюдал беззвучную картину уничтожения людей, мечущихся в панике. Неожиданно капитан потерял опору в воздухе и начал падать вниз. Сердце замерло от страха, земля стремительно приближалась…

А это что за чужой бред врывается в его персональный кошмар?

Так пусть же Красная

Сжимает властно

Свой штык мозолистой рукой…

Сдались кому-то мозолистые штыки! Он своё дело сделал. Лучше ничем не грузить довольного и смертельно уставшего за ночь человека. Капитан перевернулся на другой бок и пожелал себе начать дремать вновь.

Но в голове опять возникли звуки.

Вашу мать! Началось в колхозе утро!

Иволгин, ты просто балбес. Всё-таки провёл в лагере радио.

Капитан натянул на голову шинель. Не помогает. Будто кто гвозди вбивает в череп. Так вот тебе, гад, прошлый вариант припева:

С отрядом флотских

Товарищ Троцкий

Нас поведёт на смертный бой!

На, подавись!

Подействовало, но не так, как хотел комбат. Репродуктор поперхнулся, будто переваривая его слова. Потом там что-то глухо щёлкнуло, туберкулезно прокашлялось и очень хорошо поставленным женским голосом начало вещать о методах разведения кроликов в колхозах степного Казахстана.

«Блин, ну просто зараза! Как пилит и выносит мозг!»

Выдвинутая наружу рука как манипулятор начала шарить по сторонам и возмущённо втянулась обратно, не найдя рядом предусмотрительно выставленный кефир. Ах да, он чуть попутал времена.

Придётся просыпаться. На будильнике восемь утра. А он загулял и явно провалил на свидании все пункты заново написанной анкеты о своём исключительно бедняцком происхождении.

Внезапно Максим понял, что в палатке сейчас не один.

Нет, его не пришли арестовывать. Так извращённо органы не будят, и чего их боятся? Любой человек в синей фуражке, попавший в его лагерь и пытающийся качать права, сразу получит в репу. Пугаться эмблемы со змеёй и мечом надо только в Москве. 3-е управление Наркомата обороны так и не переодели к началу войны.

Ещё раньше, в июне 1939-го, товарищ Берия издал приказ, запретивший территориальным органам НКВД лезть к военным[1]. Если им нужен человек, то пусть пишут его начальству. Оно должно решить, кто куда поедет.

Ненашев рывком сел на кровати, спуская босые ноги. О! Ничего себе! Не ждал он так рано в гости пограничника.

Елизаров как-то потерянно смотрел на него. В руках, запачканных свежей типографской краской, он держал свежий номер «Известий». Понятно, реальность идёт по старому сценарию, если вновь появилось заявление ТАСС.

Михаил чувствовал себя отвратительно. Выслушав Чесновицкую, он так и не смог уснуть. Мир ощутимо качнулся вновь, не гауптман, а пришедший с ним пожилой господин из абвера был связником Ненашева. А ещё совет капитана захватить утром газеты. На Елизарова будто вылили ушат холодной воды, когда он прочёл строки: «Слухи о намерениях Германии порвать пакт и предпринять нападение на Советский Союз лишены всякой почвы».

– Ты позавчера говорил про это?

– Ожидал чего-то вроде того. – Комбат поморщился.

После этой заметки в приграничных частях ещё усерднее начнут бороться со слухами о скором нападении немцев. Как ещё понимать слова о неких враждебных силах, желающих стравить СССР и Германию? Стороны-то добропорядочно соблюдают все пункты Договора о ненападении.

Изменится настроение бойцов и командиров. Теперь, мол, не грех на пару дырок ослабить ремень. Наверху знают, что делают. К чему беспокойство, всё под контролем.

По-иному новость звучала для частей Красной армии, двинувшихся в Белоруссию из внутренних округов. Читая о себе, как о средстве «ежегодной проверки работы железнодорожного аппарата», причём только по ночам, бойцы и командиры тревожно перешептывались – скоро война.

В Берлине о заявлении ТАСС не скажут ни слова, а в Москве встревоженному Генштабу к вечеру официально разъяснят, что истинная цель заявления – аккуратно прощупать настроения гитлеровцев[2]. Впрочем, чем меньше дней оставалось до 22 июня, тем больше стихала суета на чужом берегу Буга. Вермахт почти закончил подготовку к вторжению, расположив большую часть пехоты на расстоянии суточного перехода от границы, а мехчасти так, чтобы они могли выйти на рубеж атаки за несколько часов до вторжения.

Хуже всего было политрукам, которые неожиданно оказались перед выбором. Что делать? Продолжать идти новым курсом «враги-фашисты»? Или вновь вернуться к «дружбе, скреплённой кровью», ставшей привычной за почти пару лет? Или молча ждать разъяснений из Москвы?[3]

Ненашев натянуто улыбнулся, закрыл глаза и голосом медиума произнес:

– У вас в руках номер сто тридцать девять, в скобках цифра семьдесят пять пятнадцать. Заметка на второй странице, сквозь которую видна шапка газеты. Цитирую: «По данным СССР, Германия также неуклонно соблюдает условия советско-германского пакта о ненападении».

Елизаров с ужасом взглянул на капитана. Сообщение по радио передали вчера вечером, когда Ненашев был несколько подшофе, а газету в лагерь он привёз прямо из типографии.

– Ну что, теперь на щавель перейдёшь и окрошку? Говорят, полезно в период обострения бдительности. И это… как его, газету со света убери, хорошо?

– Ну и глазастый ты! – восхищённо отозвался Елизаров и отошёл от окна в палатке.

Судя по мрачному выражению лица, текст Ненашева просто убил. Максим ждал другой реакции. Неужели наверху ничего не знают? Или товарищу Сталину неверно докладывают, держа в неведении. Неужели не нашлось человека, способного сделать правильные выводы?

А может, сообщение в газете – маскировка. Писали же газеты что-то похожее 8 мая. Пограничник знал, что в лесах, за Брестом, стоят дивизии 28-го стрелкового корпуса и формируются новые механизированные части. Ежедневно по ночам разгружаются эшелоны с войсками и боеприпасами, что исчезают в пограничных лесах.

Ненашев его последний вывод подтвердил:

– Успокойся! Это такой политический зондаж. Если ответит Гитлер, то войны не будет. Промолчит – жди непрошеных гостей. Хуже всего, как это воспримут на местах.

Михаил насупился. Вслух делать выводы после такого заявления чревато. Даже всю массу ринувшихся через границу диверсантов можно подвести под слова о неких враждебных силах с той стороны.

Капитан взял из его рук газету и начал быстро просматривать одну заметку, мрачно размышляя. Во времена Панова всё обошлось бы короткой строчкой в «Известиях» и «Правде» о некоей дипломатической ноте, с чувством глубокого удовлетворения встреченной партией и трудящимися массами, а также всеми, кто причислял себя к прогрессивному человечеству.

– Смотри! Ещё одна плохая новость! Скоро вскроют могилу Тамерлана.

– Почему плохая? – Разведчику стало интересно. О работе экспедиции в Ташкенте часто писали в газетах.

– Легенда такая есть! Будто вырвется в мир заточенный дух войны, и живые будут завидовать мёртвым. На земле воцарится ад, далее куча бедствий и финал в виде конца света. Тебе контрамарочку заказать? Есть одно местечко в первом ряду.

Панов помнил не только древнее пророчество. Провидцем завтра станет Геббельс, поставив перед Германией главную послевоенную задачу – каяться, чувство вины ляжет на каждого немца[4].

Елизаров попытался улыбнуться, но получилась жалкая гримаса. Жуть какая-то да мурашки по коже. Но всё неспроста, капитан опять намекает о каком-то событии, которое должно произойти 19 июня.

– Слушай, я вижу, ты всё наперёд знаешь? Судьбу предсказывать не пробовал?

– Тебе оно надо? Вдруг наколдую, что погибнешь ты, попав в засаду? Не, не хочу! Лучше полей, а? Не хочу бойца звать.

Капитан стащил с себя майку, зло поскрёб бока и принялся энергично умываться. К нательной рубахе Максим испытывал стойкое отвращение. Как в такую жару люди могут носить белье под формой?

Пограничник посмотрел на характерные отметины на спине капитана. Он что, её – того? Понятно, почему так ёрничал вечером. Вот так, нет у него больше агента Майи Чесновицкой.

– Кто это тебя так?

– Сам. Всю ночь не спал, спину себе царапал. Прикидывал, позволит ли Гитлер привести наши войска в готовность. Надумал, что он просто обязан именно так поступить!

– Издеваешься? – Михаил дураком не был и по совету капитана того же Иссерсона читал. – Войну вообще можно не объявлять, а начать сразу заранее развернутыми силами[5]. На той стороне почти всё готово. Не хватает лишь танков и мотопехоты, но их штабы давно стоят у границы.

– Ты это… Слова дурные забудь и книжку свою выкинь. Иссерсон, как сочувствующий троцкистам элемент, арестован неделю назад. Не тебе объяснять, что теперь и я ему не верю, такие у нас времена. – Ненашев зевнул. – Так что у нас всё будет по правилам, как в Польше или Франции. Взаимные претензии, ультиматумы, заговоры, расследования, провокации, приграничные сражения, а потом мы соберёмся с силами и вломим им таких пистюльбиляторов, что кровью умоются.

Язвил Максим от бессилия. Нет, не капитану Ненашеву учить Генштаб.

Мало того, сторонники язвительно высказанного им сценария начала войны имели на руках недавно проверенные козыри[6].

В Польше и Франции немцев встретили заранее отмобилизованные войска. До начала военных действий прошло полгода дипломатических игр. Следовал очевидный вывод: пока политики будут портить друг другу воздух, войска успеют прийти в полную боевую готовность.

Слова Молотова «без предъявления каких-либо претензий к Советскому Союзу» и дальше про вероломство – ключ к сложившейся ситуации. Устные сообщения разведки не в счёт. Для человека, принимающего государственное решение принудительно, по воле сложившихся обстоятельств, нужен убийственный аргумент. То есть документ, и желательно подлинник, а не копия[7].

Это уже потомки узнают, что с конца 1940 года Германия вела убойную кампанию по дезинформации руководства СССР с участием талантливого директора Имперского министерства народного просвещения.

В феврале 1941-го операция «Морской лев» превратилась в грандиозную мистификацию под кодовым названием «Ледокол». Никаких намёков! Как яхту назвали, так она и поплыла. Десант, скорый десант в Англию!

И на текущий день – «кушать подано».

Берлин с утра шепчется: в Германию едет сам Сталин. Договариваться. Для торжественной встречи уже шьют красные флаги. Нет никаких претензий и обид от немцев. Наоборот: «Я-я, натюрлих. Гроссе фройндшафт».

Лишь малая деталь омрачила советско-германскую дружбу. Наш резидент в Берлине, работающий под дипломатическим прикрытием, устроил в одном из ресторанов страшный скандал[8]. Разведчик, армянин и просто красавец, ковыряя вилкой котлету, нашёл в ней только морковь. Но перед Амаяком Кобуловым не извинились, а попросили впредь уточнять заказ. Повара ничего не напутали, когда принесли эрзац-мясо! А посылки с продуктами из оккупированных стран шли в города рейха таким потоком, что скоро последует ограничение на их количество и вес.

– Что-то никаких приграничных сражений не припомню, – подумав, пробормотал Елизаров.

– Не равняй нас с Польшей, потерявшей нюх и ощущение реальности. Не могло быть у панов честной разведки, одна продажная! Вот и прошляпили немцев[9]. А ведь на Берлин поход задумали! Ну и придурки, а? Только прошу: когда тут начнётся, не суетись: мол, знал, предупреждал, меня не слушали. Быстро зелёнкой лоб намажут, чтоб пуля в мозг инфекцию не занесла.

– На что намекаешь?

– Ну, если ты не путаешь контрразведку и контрабанду, дружески предостерегаю – не быть идиотом. Это я и про себя тоже. – Комбат тяжело вздохнул. – Поиски виновных у нас почти национальная традиция. Кто виноват? Кто проспал начало войны? Кто обманывал товарища Сталина? И знаешь, что самое интересное: если кто-то окажется прав, то станет виновным больше всех. Почему не настаивал, не требовал, не убился сам об стенку, в конце концов? Так что давай забудем про войну и начнём думать об очень крупной провокации.

Михаил благодарно посмотрел на Максима. Действительно, так гораздо лучше и на душе как-то сразу стало спокойнее.

– Хочешь сказать, что если от нас наверх пойдёт правдивая информация, то мы же и станем крайними?

– А теперь объясни собеседнику-софисту, что за зверь такой «правдивая информация»?

– Ничего не понимаю. – Разведчик наморщил нос.

Действительно, комбат преднамеренно и сознательно обрушивал его привычную логику с небес на землю.

Ненашев вздохнул: а ведь немцы первые, кто вёл такую масштабную информационную войну, прикрывая нашествие. Даже те, кто стонал о «бактериологическом оружии, угрожающем цивилизованному миру», в сравнении с доктором Геббельсом выглядели талантливыми дилетантами.

– Знаешь, что такое «белый шум»? – Пограничник вопросительно посмотрел на капитана. – Если нет возможности скрыть информацию, её разбивают на мелкие кусочки. Каждый из них отдельно обволакивают слухами плюс организуют факты[10]. Противник не может трезво оценить ситуацию, путается и никому не доверяет. А чтобы понять и разложить всё по полочкам, необходимо время, которого, к намеченной противником дате, всё меньше и меньше.

– Считаешь, что немцы нас запутали?

– Я выразил мнение насчёт политического зондажа. Наверху хотят разрубить клубок слухов одним ударом. Только зачем печать в газете? Геббельс промолчит – и всё.

– Неужели все так далеко зашло?

– Если промолчит! И закроем тему. Нужны подробности – пиши лично товарищу Сталину или товарищу Молотову.

Елизаров усмехнулся и покачал головой. Опять ушёл Ненашев от прямого ответа.

Панов, анализируя множество книг, выписал себе кучу причин катастрофы, которая произойдёт через несколько дней. Затем последовательно вычеркнул: масонский заговор, превентивный удар летом 1941 года, заговор генералов и прочий бред.

То, что Красная армия так и не успела из революционной превратиться в армию регулярную, ему понятно. Но внезапность?

В сухом остатке получилось, что хоть разведка и докладывала верно, но из вороха сообщений цельной картинки так создать и не удалось. И здравый смысл упрямо подсказывал, что не смогут немцы воевать на два фронта.

А каковы были факты? Разведка шесть раз называла разные даты нападения. И меры принимались. В мае рядом с заставами появились стрелковые батальоны, дежурили даже танки, но ничего не произошло, и войска вернули в казармы[11].

Про точность прогнозов лучше не говорить. Данные из разных источников в принципе не могли совпасть и обязательно содержали дезу. Не по злому умыслу, какой-то процент ложных сведений обязательно есть в донесениях даже самого надёжного источника.

Разведчик информацию добывает, иначе говоря: что увидел и услышал, то и сообщил. А в Центре его шифровки оценивают, обязательно сопоставляя с другими источниками. Но вал лжи пёр по всем каналам. Да так, что накануне 22 июня начал сетовать сам Геббельс: мол, так наворотили, что сами не разберёмся. А существующий порядок доводить до руководства страны материалы по отдельности, без анализа, лишь усиливал хаос, не давая осознать ситуацию в целом[12].

«А зори здесь тихие» – дважды правильное кино. Верно сказал старшина Васьков: «Война – не просто кто кого перестреляет, война – кто кого передумает». Но какие-то основательные меры были приняты. Избегая провоцировать немцев на границе, Генштаб ещё позавчера, 12 июня, начал развёртывать войска второго эшелона под видом учений[13].

Панов, оказавшись в этом времени, руками и ногами был за «предательство»! Заумных речей бывшего полковника никто слушать не станет, а если и станет, то подкрепить их ему нечем. Секретные документы сейчас надёжно лежат в советских и немецких сейфах.

Возникает вопрос: кто подставил товарища Сталина?

Должно прокатить! Ему, как засланцу, хорошо известно, что в начале июня в армии вновь вскрыли крупный военный заговор. Вот беда: поставишь генерала на высокий пост, так он, стервец, непременно станет родиной торговать или вовсю шпионить.

А что коварно умыслил нарком вооружений Ванников!..

– Хотел покушение на товарища Сталина организовать? – привычно задал вопрос следователь.

– Конечно хотел.

– А как хотел?

– Я же оружием заведую. Хотел затащить крупнокалиберный пулемёт на ГУМ и, когда товарищ Сталин будет выезжать из Кремля, дать по нему очередь.

– Это хорошо, – протянул чекист, но сразу опомнился: – Что, признаёте?!

Ванников, не думая, признавался во всём, беря к себе в подельники Молотова, Кагановича, Берию и Ворошилова. А в июле 1941-го несостоявшийся «террорист» внезапно оказался в знаменитом кабинете.

«Вы во многом были правы. Мы ошиблись… А подлецы вас оклеветали…» – так товарищ Сталин объяснил ситуацию, выдавая удостоверение «временно подвергнут аресту органами НКГБ, как это выяснено теперь, по недоразумению»[14].

Саша в это искренне верил. Он тоже как-то попал в органы, но умудрился дослужиться там до полковника. Борьба группировок за власть и влияние всегда упорна и беспощадна, но более латентна, проходя без лишнего драматизма, рисуемого сторонниками вечной «теории заговора».

– Какой у тебя норматив держать заставы, ожидая подкреплений?

– Сорок пять минут[15], – честно ответил пограничник.

В каждой стрелковой дивизии был назначен дежурный батальон, вооружённый и с боеприпасами, готовый прибыть на границу в точно указанное Елизаровым время усилить одну из застав. Но против дивизий – мало.

– Не соврал. Считали правильно. Если дольше, то раскатают в пыль или обойдут. Теперь и я откроюсь: по инструкции, доты мы должны занять в течение часа[16]. Но! До особого приказания бойцов и боеприпасы там запрещено держать. Нужно лишь охранять объекты часовыми и патрульными. И даже когда гарнизон сядет внутрь, придётся ожидать особой команды открыть огонь. Выводы сделал?

Елизаров мрачно посмотрел на капитана, что-то в подобном стиле он от военных ожидал. Если любая из застав могла самостоятельно подняться по тревоге, то армейцы реакцией напоминали разбуженную после зимней спячки черепаху.

– Ты, значит, нарушаешь?

– Эх, если бы ты знал, какая шла вчера дискуссия лишь о палаточном лагере здесь. Пока решили, что не нарушаем директивы Генштаба. Ну, не занимаем мы предполье[17]. Но я не дурак, чтобы сидеть на границе со спущенными штанами, – буркнул комбат и посмотрел на будильник. – А ну, пойдём!

– Куда ещё? – Михаил заметил, что остальные часы куда-то исчезли, но не придал значения.

– Парад принимать.

Ненашев чуть не брякнул «вместе с Гудерианом». Но сдержался. Пояснил, что ночью в крепости сыграли боевую тревогу. Поднята 6-я дивизия, которой поручено держать здесь оборону.

Они постояли минут двадцать, пока на дороге не запылил мотоцикл. Седок протянул Ненашеву бумагу, он расписался. Всё. Полки «условно» на место прибыли. Зевая, как бегемот, младший лейтенант отбыл обратно.

Елизаров продолжал недоверчиво смотреть на дорогу, ожидая увидеть хотя бы батальон бойцов, хотя бы одну бронемашину или трактор, тянувший орудие. Всё, что должно прийти им на помощь. Могучим ударом по врагу. На чужой территории. Так где же Красная армия?

Очнулся Елизаров, когда капитан, позёвывая, дёрнул его за рукав:

– Всё, цирк окончен! Пойдём чай пить и завтракать.

Артиллерист и пограничник вернулись в палатку.

– Ну что, сосчитал? Какие выводы?

Михаил молчал, лишь прихлёбывал крепкий чай из кружки.

Первого июня в 6-ю Орловскую пришло шесть тысяч человек из приписного состава. Их сразу принялись сколачивать в подразделения. Не забивать в ящики или строить в парадные «коробочки», а учить работать в коллективе.

По тревоге батальоны вывели на плац, пересчитали, проверили готовность к маршу, тряхнув на землю несколько ранцев. Раздражённо пнули ногой по паре вывалившихся оттуда подушек. Наорали на тех особо хитрых товарищей, вновь грозя гауптвахтой. У других нашли лишь барахло: котелки, полотенца и зубные принадлежности. Как в плен собрались[18].

Затем людей вывели через крепостные ворота. Последовательно, полк за полком. Каждому отводился час, но тренировки шли постоянно, кто-то умудрялся укладываться в сорок пять минут, выводя батальоны в район сосредоточения.

Но боезапас и продовольствие бойцам не раздали. Не бежали за взводами и специально выделенные бойцы с картонными ящиками пайков и цинками с патронами. То изобретение послевоенного времени, по урокам 1941-го – и раздать можно быстро, и собрать, если тревога учебная, без выхода на полигон.

Всё прошло «всухую». Немного поиграли в погрузку-разгрузку и угомонились. Взять с собой запасы дивизия не могла из-за недостатка транспорта, который поступал сюда из народного хозяйства после объявления мобилизации.

Лишь одну мелкую деталь не знал Ненашев. Ох, как матерился начштабарм Санталов, глядя на секундомер.

Панов знал, что вопрос с пехотным прикрытием придётся решать самому, и старательно заботился о сапёрах и пограничниках. Иначе надо заказывать кроссовки на батальон, чтобы ещё быстрее отрываться от врага.

Михаил сердился. Что получается? Военные по факту бросают их одних. Нет, не их одних, а ещё уровцев, строителей и почти безоружных сапёров. Они знают, что творится на противоположном берегу. Должны знать, есть же там своя разведка, – зачем тогда каждую неделю Елизаров отправляет сводку в штаб 4-й армии?!

– Уймись! Выход на рубеж обороны в план тревоги не включён.

– Немца боятся спровоцировать?

– Ага. Но главное – время. Если всё начнётся, как врал нам предатель Иссерсон, из крепости никто не выйдет. Спроси у себя в комендатуре, сколько времени дивизия сегодня тянулась из ворот?

Пограничник мрачнел всё больше. Тяжёлая артиллерия немцев закончила разгружаться. Не удалось выяснить, есть ли там две 600-мм артустановки, обозначенные Ненашевым на схеме как «Карл» и «Один». Хода в ту зону нет. Лишь по особым спецпропускам. Немцы даже своих солдат и офицеров заворачивали. Попутно ходил слух о каких-то «особых» секретных миномётах.

– Неужели никто не понимает? В цитадели красноармейцы орут про мышеловку![19]

– Почему? Конечно, понимают! Комдивы обращались в корпус, комкор в штаб армии, армия в округ. Отказали. Могут спровоцировать немцев. А если что, разведка предупредит.

– Да что ты заладил про разведку? Нам же не верят!

– Ты не заметил, что круг замкнулся?

– Погоди, специально не хотят никого слушать? Да это же прямое вредительство!

– И откуда такие мысли? – Ненашев усмехнулся. – Ладно, к чёрту лирику, давай к делу! Хотел узнать, что делают на той стороне? Да легко! – Он поднялся, сделал на лице туповатое выражение и выдал по-немецки: – Смирно! Слушай приказ командира 12-го армейского корпуса генерала от инфантерии Вальтера Шрота «О переходе Буга, взятии Брест-Литовска и развитии наступления вдоль танковых магистралей» от 13 июня 1941 года. Только для офицеров. Двадцать экземпляров. – Потом добавил по-русски: – Цитирую по третьему. Прости, друг, первый раздобыть не получилось. Товар дефицитный – быстро разобрали.

Елизаров изумлённо уставился на него. А что такого? Сколько раз он перечитывал документ, расставляя своих и чужих «солдатиков» на электронной карте.

– Садись и пиши. Буду сбиваться, мне надо сделать несколько проходов.

Комбат говорил минут десять. Потом взял записи и, глядя в них, начал диктовать снова, постоянно сверяясь с картой. Странная вещь – человеческая память. Детально помнить всё невозможно, но, имея «опорные точки», можно не спеша «размотать клубочек», постепенно накладывая на них обязательно всплывающие в голове мелкие подробности.

До того момента, когда Панов окончательно выдохся, он прошёлся по тексту четыре раза. И это ещё не всё, наверняка завтра всплывут ещё более мелкие подробности и детали.

– Максим, а ты кто на самом деле? – успокоившись, спросил Елизаров.

Невозможно так самоуверенно лгать, и хотелось присвистнуть от зависти, какой у Максима информатор. А способность запоминать информацию? Он видел, как в ресторане капитан держал бумаги немца в руках лишь пару минут, но сумел постепенно в памяти восстановить их содержание.

Но Михаил промолчал, узнав, как абвер получил информацию о минировании железнодорожного моста. Немецкий сапёр, переодетый машинистом, смог увидеть всё из кабины.

Идиотская беспечность! Почему ничего не замаскировали, не прикрыли кабель от любопытных глаз?! Надо идти к командиру 60-го полка НКВД. Его ребята в синих фуражках, когда закладывали заряды, допустили промах[20].

– Профессиональный паникёр, болтун и вообще дезорганизующий элемент. К счастью, до уровня шпиона или диверсанта не дорос, – с какой-то злой досадой в голосе хмыкнул капитан, – вовремя согласился, что хоть Германия и фашистская страна, но на текущий момент для войны с СССР ещё не созрела. Меня оставили в покое. А так – почтальон, получающий немного больше писем, чем следовало.

– Да ладно, забудь.

– Как всё просто. – Капитан покачал головой. – Завтра начнут изымать патроны у стрелков, мотивируя небрежным обращением с оружием и частой гибелью людей. Корпусные артполки, согласно планам боевой подготовки, утверждённым ещё зимой, уйдут на полигоны. У танкистов под рукой окажется четверть боекомплекта, поскольку снаряды в машинах хранить нельзя, ржавеют. И так далее по списку. Продолжить?

– Так это измена, – хрипло сказал и осёкся Михаил.

Когда Максим собрал все факты вместе, мысль о предательстве где-то наверху обрела реальные очертания.

Панов лукавил. Те же дела творились на южном и северном направлениях.

А насчёт «врагов» – пусть теоретики конспирологии сначала в Генштабе пошуруют. Что, нет охоты? Вот и ему тоже. Потому как не понимают товарищи, увлёкшиеся масонскими заговорами, что до главы Олимпа недалеко. Горы мусора на его могилу ветер истории может нести с разных сторон.

Добавим сюда брак от военных заводов, самый лучший в 1941 году танк, способный по заводской гарантии пройти до первого ремонта движка сотню километров. Современные истребители МиГ, где постоянно травила система пневматики, не позволяя перезаряжать оружие в воздухе. Детские болезни новой техники лечились всю войну[21].

А может, начнём года так с 1939-го, когда при освобождении Западной Украины и Белоруссии боекомплект выдали не всем. После первых выстрелов со стороны поляков патроны получили, но снаряды подвезли не каждому[22].

Максим зажмурился: уж лучше и не думать про бред, вечно всплывающий в проруби. Он давно перебесился, зная, что не было ещё на месте СССР в 1941-м державы, чьим оружием десяток лет спустя начнёт воевать полмира.

С каждым днём войны мы всё больше учились, рвались вперёд, всё время совершенствуя технологии. В тылу проходил не менее страшный фронт, где гибли в авариях люди, а инженеры и технологи упорно сражались против немецких, чешских, шведских, швейцарских и чёрт знает каких конструкторов.

Но здравствуй вновь, «радио конспирологов»! Как, если не «заговором», это всё объяснить? Как раз в духе времени, впрочем, и сегодня виновных прежде всего пытаются найти на стороне.

– Измена, а что делать? – искренне развёл руками Ненашев. – На каждый случай есть оправдательный документ, подписанный и утверждённый у руководства. Но подумай: а если обойдётся и немцы не начнут? Или нас вовремя оповестят? Тогда назови цену таких подозрений. Клевета и навет на командование!

Панов ещё раз задумался: а если он попал в какой-то параллельный мир? В иную реальность? Ловушку сознания, наконец?! Когда ты знаешь, что случится, а сделать ничего не можешь. Всё, происходящее здесь, показалось ему какой-то нелепой альтернативой, будто пляшет он под знакомую дудку, когда результат вновь совпадёт с реальностью.

– Какие будут предложения?

– Ну, – надул губы капитан, – орать про англичан, которые ружья кирпичом не чистят, не буду. Бесполезно, только себе вредить. В какую дырку ни сунешься, везде забито или часовой выставлен. Думаю плюнуть на всё и драпануть подальше. Например, в столицу! Надоел мне здешний пионерлагерь «Слава Гитлеру». Пусть придурков на границе перебьют. Про немцев я ещё много знаю, на котелок таких, как у тебя, орденов хватит. Махнём со мной? – Ненашев омерзительно подмигнул разведчику.

Михаил яростно дёрнул к себе капитана, натягивающего гимнастерку, и, багровея, царапнул кобуру. Но одежда комбата вдруг очутилась на нём, превращаясь для пограничника в смирительную рубашку. Есть такое свойство у гимнастёрки, если не дать оппоненту сунуть руки в рукава.

Капитан охладил Михаила водой из кружки, осторожно пощупав, не кипяток ли там.

– Пусти!

– А ну, уймись! Вот теперь я тебе верю.

– Я тебя когда-нибудь убью! – Михаил еле отдышался.

Он почти поверил, что капитан провокатор. Но ловкий, зараза! Ненашев заранее просчитал его реакцию, спровоцировал и вновь напустил на себя какое-то дремлющее состояние.

– Дело муторное, – буркнул капитан, – пишись в очередь. Теперь скажи, сколько времени уйдёт на проверку? И будет ли она вообще при таком подчинении органов?

– Неужели нельзя сказать всё прямо и русским языком?

– Не всем, не каждому и не сразу. Думай!

Да, а он прав! Факты по отдельности малозначительны, если не собрать их вместе. Вот почему военная контрразведка ничто не заметила. А проверять армейцы будут сами себя и наверняка не желая выносить сор из избы.

Но к кому обращаться?

Елизаров теперь окончательно не доверял и своему начальству. Почему нет реакции? Он же подробно и добросовестно направлял разведсводки наверх. Но стоило начать делать выводы, сразу слышались окрики: не суйся, не паникуй, знаем, что делаем! Из-за этого он и сведения Ненашева решил никуда не посылать, опасаясь сюрпризов. Но так однажды можно сойти с ума!

– Что, проникся? Нужна твоя помощь. Давай, хоть штаны на местных военных попробуем напялить. – Капитан усмехнулся и протянул несколько листков.

Текст не содержал ничего провокационного и гарантировал пограничнику небывалый карьерный взлёт… если всё получится.

«Дорога в ад вымощена благими намерениями», – подумалось Елизарову. Нет, на его принципы Максим не посягал, как и на присягу. И совесть не станет долго мучиться, хотя что-то заставило его поморщиться. Выяснилось, что капитан умеет просчитывать многое, в том числе поведение начальников, предлагая готовиться к худшему варианту самостоятельно.

А в голове крутился ещё вопрос: кто в погранотряде «барабанит», словно целый оркестр? Ненашева спрашивать бесполезно, на такую откровенность он никогда не пойдёт. Своих людей так просто не сдают.

Панов, выясняя, почему заставы в ночь на 22-е поднимались по тревоге сами[23], нашёл ряд деталей. Чем дальше расстояние от города, тем меньше нарушителей отправлялось «на Колыму». Больно массовое явление. Поток не коварных шпионов и лихих контрабандистов, а тех, кто за столом с картошкой, сальцем и под водочку желал пообщаться с братом, кумом, отцом, сестрой, матерью. Долго жили они в единой стране, а граница прошла по живому.

Да Панов и сам видел, как люди, одетые в гражданку, пилили на заставе дрова и подметали двор. Ему поясняли, что вечером их покормят… и опустят. Но не в том выгода. Такой человек в благодарность сам становился союзником, помогая выявлять настоящих непрошеных гостей.

Объяснялось всё легко. Никому не нужны проблемы рядом с домом[24].

Но ситуацией пользовались и немцы. Капитан думал, что в декабре 1940-го, выступая на совещании, генерал армии Жуков предвидел многое[25]. В том числе – заблаговременную заброску крупной партии диверсантов. Как раз сегодня утром на той стороне махнули флажком. Вперёд, ребята! Но за электричку навстречу все претензии к пограничникам.

Феноменальной памятью Панов не обладал, но помнил «направления», откуда в СССР шёл основной поток злодеев, и объекты, интересующие абвер. Туда и предложил добавить сил, язвя о линейной тактике охраны границ. Разведчик лишь вздохнул, этих самых сил им постоянно не хватало. Возраставшая безнаказанность прорывов стала в этом году обычным явлением.

Елизарову скоро должны позвонить с 19-й заставы[26], где уже взяли пару очень разговорчивых диверсантов[27]. Их прозрачные намёки об одном воскресенье в июне заставят Елизарова ещё кое-что вспомнить и суетиться интенсивнее.

Никто ничего толком не понимал, и к обеду комбата мучили одним и тем же вопросом о заявлении ТАСС. Какая может быть теперь война, товарищ капитан? К чему нас готовишь?

– К десанту через Ла-Манш, – в сердцах брякнул Максим и пожалел. А если кто-то запомнит, а лет через пятьдесят фраза попадёт в голову историка, абсолютно незнакомого с логистикой. Жалко не финской мелованной бумаги, а русского леса, который лучше бы пошёл на книжки Сутеева.

Решив прекратить слухи, он в обед построил батальон и объявил, что телеграфное агентство – это, конечно, хорошо, но вот международную обстановку он понимал, понимает и понимать будет исключительно из прямых указаний товарища Сталина. Мотнул головой в сторону Буга и процитировал, старательно чётко проговаривая слова:

– «Мы стоим за мир со всеми странами, но должны быть всегда готовы ответить двойным ударом по врагу, пытающемуся нарушить неприкосновенность советских границ»[28].

После поинтересовался, усмотрел ли кто в заявлении какие-то особые указания относительно их батальона? Какая его роль в масштабе неизбежной общемировой пролетарской революции? Точно! Упёрто стоять на позициях и защищать первое в мире социалистическое государство!

– А любопытные – в очередь к наблюдательной вышке, – ехидно добавил комбат. – Смотреть, как немцы проводят ответный митинг под красными знамёнами и лезут к нам брататься.

Не услышав больше вопросов, Ненашев зло разогнал всех на занятия, посоветовав чаще читать «Краткий курс истории ВКП(б)». Лично знание цитат проверит, особенно о том, что Германии скоро «потом видно будет», над кем господствовать[29].

Суворов слова капитана старательно записал, мало ли что.

Иволгин мигом умчался в политотдел, узнавать, куда опять метнулась генеральная линия. Не придётся ли снова твердить о нерушимой дружбе Советского Союза с Германией и назначать вновь главным врагом Англию – вечный оплот мировой буржуазии[30]. А также объяснять, на что надеялся Черчилль, пожелав поссорить два социалистических государства?

Но разговоры были и будут. Голова у бойцов в вопросах политики работает не хуже, чем в его время, начнут разбирать каждый факт по косточкам.

Иволгин вспомнил, как недавно сел в лужу лектор из политотдела. Минут двадцать он бухтел про устройство СССР. А потом дёрнул на вид малахольного бойца, типа: «Что понял?» Закончилось тем, что Иволгину пришлось спасать и лектора, и красноармейца. Умных субъектов младше начальника по званию в армии не любят по традиции. Бывший сотрудник Госплана закатил политруку лекцию на полтора часа[31]. Зато у Суворова появился толковый помощник.

Ну вот, привёз кого-то замполит ломать график боевой подготовки. Почти митинг собрал.

«Ой! – поморщился Ненашев. – Сейчас начнёт канитель». Примерный набор фраз Ненашев знал: враг не победит, потому что наша армия морально более стойка и лучше вооружена; у нас умелые командиры, которыми руководят партия и великий вождь народов товарищ Сталин; наш боец стоит выше любого солдата иностранной армии, потому что сбросил с себя иго капитализма, а тот ещё не успел; нас поддержит надёжный и сплочённый тыл; враг будет отброшен и бит на его же территории. Ну, ещё там что-то про интернационализм и дружбу пролетариев всех стран и то, что немецкие рабочие непременно поднимутся.

– Товарищи, прошу вас спокойно отнестись к заявлению ТАСС. Война с фашизмом неизбежна. Но вы даже не представляете, как мы близки к этой войне! – неожиданно для Ненашева начал лектор, а потом очень едко прокомментировал текущую международную обстановку.

Панов аж заслушался: есть и тут острые на язык люди и аккуратно злые в суждениях![32]

Через час он закончил, и народ принялся обсуждать выступление, разделившись примерно на две группы. В первой «военные специалисты» яростно спорили, как долго продлится война.

– Две-три недели, и мы будем в Берлине.

– Нет, так быстро не управимся, месяца три – и будет наша полная победа.

Спорили и о судьбе Германии, как скоро немецкий рабочий класс свергнет Гитлера; как быстро немецкие «рабочие и крестьяне в солдатских шинелях» повернут оружие против общих классовых врагов. Да, именно – как быстро, а не вообще – повернут или нет.

– Товарищ капитан, когда мы фашистов победим? – Лейтенанты обратились к Максиму, как к настоящему эксперту.

Панов сжал волю в кулак. Он уже прикинул, когда и в какой последовательности каждый из них… может не вернуться из боя.

– Когда все зачёты сдадите, – туманно ответил комбат.

Да, до главного зачёта осталось всего ничего. Он вздохнул, каждый, с определённой степенью вероятности, скоро войдёт в категорию безвозвратных или, если сильно повезёт, санитарных потерь.

Мрачное выражение лица Ненашева поняли, как желание скрыть что-то важное и секретное. Да и вообще, чудит их «старик». Тридцатидвухлетний капитан казался именно таким. Только девушка, которую они изредка видели с Максимом, заставляла их завидовать командиру.

Впрочем, в их памяти остался и другой романтический момент.

Как-то капитан сунулся в палатку лейтенантов. Как всё образцово! Светят керосиновые лампы. Негромко шепелявит патефон, а ребята собрались около большого чайника и бутербродами с пайковой колбасой. Закуска, значит, ага. И начальник штаба здесь. Что, авторитета не хватает? Прямо кружок «унылые руки».

– Веселье в самом разгаре!

В ответ деликатно испугались, но промолчали.

– Вижу, только что вскипел, – усмехнулся Максим, трогая холодный чайник.

Налил себе полстакана «кипяточка» и под панические взгляды, не морщась, выпил.

– Заварки мало положили! Не впечатлён!

«М-да, а неплохой у них самогон».

Нет, сам виноват, ребят два дня держал совсем без сна. Вот они и решили расслабиться…

Вторая группа сконцентрировалась около немногочисленных «дедов», побывавших на финской войне, и что-то обсуждали, но очень тихо. Вот подошли к Иволгину. Он оглянулся на Ненашева, немного сконфуженный.

– Максим Дмитриевич, люди в увольнение просятся, и не подумайте, что просто так. Хотят сфотографироваться и послать родным карточку.

Его явный промах. Всё же отцы, матери и невесты у бойцов есть. Эх, бросить бы жребий, кому быть убитым, кому раненым, а кому неуязвимым врага бить. Комбат досадливо вздохнул.

– Иволгин, договоритесь с гарнизонным фотоателье. Будем снимать бойцов повзводно, за мой счёт. Если захотят индивидуально и с друзьями, пусть сами определятся и оплатят. Суворов, составьте график. Но сначала соберите взводных и разыграйте очередность, чтоб без обид. На групповом снимке командиру вместе с бойцами быть обязательно.

После войны, если кто выживет, может, вспомнят друг друга, глядя на карточку. Вдруг пропадут документы батальона. А ему срочно нужен фотоаппарат, делать панорамный вид из амбразур.

Алексей подошёл к задумавшемуся о чём-то комбату.

– Что тебе?

Ну что же, к резкости Ненашева не привыкать. Что-то вновь испортило ему настроение.

– Я хочу сам всё сделать, – произнёс Иволгин, наблюдая, как округлись глаза капитана. Он его теперь по-настоящему уважал.

– Уверен? Тогда вперёд, комиссар, – улыбнулся комбат. Лицо его на миг смягчилось, и он дружески хлопнул замполита по плечу.

Иволгин чуть ли не на крыльях улетел в Брест.

Отношение Максима к «замполитам», особенно тем, кто пахал в батальонном и ротном звене, стремительно менялось.

Боец со смешной фамилией Корзинкин и медалью «За отвагу» рассказал ему как-то про войну с финнами. Перед началом первого боя с красноармейцами, которые должны были штурмовать дот, проводил беседу политрук, призывая идти на подвиг. Когда надо было выступать, принялся прощаться, но народ агитатора остановил: «Пойдёмте вместе с нами, товарищ комиссар». И тот не струсил: отвечая на откровенный вызов, взял и пошёл…

Его тело потом Корзинкин видел лично. Политрук лежал ничком вместе с остальными трупами, раздавленный огнемётным танком, подавившим дот. Его тело отличалось в общем месиве лишь двумя позолоченными пуговицами на уцелевшем хлястике шинели[33].

Но если вместо мудрого ворона прилетает дятел, эффект непредсказуем. Прибывший к сапёрам «работник политпросвета» Горбачёв[34] зачитал заметку из газеты, старательно выделяя голосом слова, опровергающие слух о скорой войне, и после минутного общения сослался на спешку, схватил портфель и ускакал на следующий участок строительства.

Да, уели его сапёры, ехидно интересуясь:

– Почему вы называете Данциг Дансингом?

Елизаров возвращался в город, старательно глуша чувства. Логика подсказывала: Ненашев его сознательно запугивал. Ну не может обычный человек с такой точностью прогнозировать события.

Он покачал головой, тщательно анализируя разговор. Бред какой-то, час назад он почти поверил и начал искать смысл в каждой, путь и насмешливой, фразе комбата. Нет и не будет пророков в любом отечестве.

Гнетущее чувство тревоги возникло вновь на улицах Бреста. Жители быстрее немцев отреагировали на типографскую заметку. Мука, сахар, керосин, мыло, ткани и обувь давно раскупались нарасхват, но в этот день началось безумие.

Ну, ещё понятно, когда освободили Западную Белоруссию, в городах со снабжением товарами стало совсем плохо. Потом чуть наладилось, в магазинах появился хлеб, молоко и конфеты-подушечки, но очереди не исчезли. Как раз их местные приняли очень озлобленно, не понимая, как напрягает силы страна, готовясь к стальной обороне и двойному удару по врагу. Приобретать на рынке вещи могли многие, в основном «восточники»[35].

В госмагазинах мужской костюм стоил триста пятьдесят рублей, часы на сотню дешевле. А еду пограничный народ чаще всего покупал на базаре у селян: больше выбор и нет толкотни в магазинах. Да и жди ещё, когда завезут в военторг дешёвое мясо по два рубля за килограмм.

Но теперь в очередях стояли не только местные. Появились жёны и дети товарищей, прибывших укреплять в Западной Белоруссии советскую власть. Разделял прохожих на «восточников» и «западников» разведчик безошибочно. И не по одежде, как Ненашев, а по знакомому выражению лица.

И так на каждой улице. У каждого магазина. На цены никто не смотрел. Товар заканчивался, но сразу находился энтузиаст, который принимался записывать очередь на следующий день. Потом люди кидали жребий, кто будет караулить места ночью, чтобы к ним не набежали «чужие».

А что творилось у сберкассы! Милиционеру едва удавалось сдерживать толпу. Спросив, в чём дело, Елизаров узнал: жители ринулись снимать деньги и пытались сдать обратно облигации госзаймов. Просьба успокоиться и не поддаваться паническим слухам, распространяемым провокаторами, ещё больше возбудила толпу. А когда услышали, что в день теперь выдают только по пятьдесят рублей, стали раздаваться откровенно антисоветские выкрики.

Публика решила стоять до последнего. Надо быстрее избавиться от ставших внезапно проклятыми советских рублей. Рядом шныряли какие-то типы, предлагая позабытые злотые за рубли и наоборот по специальному курсу. Но не здесь, надо отойти в подворотню.

Очередь, где давали крупу строго по полведра в руки – иначе до закрытия не хватит, – двигалась мучительно медленно. Люди страдали от жары, переругивались, перешёптывались, передавая друг другу какие-то новые слухи.

Но больше всего очередь возмущалась тупостью кассира, которая, казалось, жутко медленно считала цену за весовой товар, мучительно множа рубли на килограммы на деревянных счётах. В её глазах читался ужас от вида обозлённой толпы.

Внезапно люди ещё больше зашумели, зашевелись: какой-то товарищ в белой кепке, сером френче и парусиновых туфлях пытался пройти без очереди, мол, он «имеет право», и ему «некогда». Гражданину сразу нанесли два удара – в лицо и в выпирающий живот. Сразу вмешалась милиция, драчунов с трудом, но разняли и под возмущённый свист зрителей повели в отделение составлять протокол.

Елизаров отвернулся. В Минске порядок был бы наведён решительно и быстро. Как-никак столица Белоруссии была одним из городов, где специальное постановление позволяло милиции штрафовать на пятьдесят рублей всех, кто не помещался в очереди внутри магазина. А заодно выяснить, что здесь делает гражданин в рабочее время и есть ли справка, что начальство отпустило именно его купить дефицитный товар. Очереди пропадали вмиг[36].

Всем сознательным гражданам давно понятно: товарный ажиотаж устроили враги cоветской власти! Дефицит вызван засильем спекулянтов, перепродающих вещи втридорога, и ворьём в магазинах. Сложилась система, но с ней, как и с «цеховиками», усиленно боролся специальный отдел НКВД.

Пусть и недавно создан ОБХСС во главе с майором Гремиловым, зато результаты работы есть. Михаил же видел, как у коллег, будто на дрожжах, росла отчётность.

Глава 19,

или Последнее воскресенье

15 июня 1941 года, воскресенье

Мареева проснулась рано. Женщины вообще просыпаются рано: нужно приготовить завтрак, разбудить детей в школу и сделать сотню разных мелочей, прежде чем отправиться на работу.

Но сегодня воскресенье, дочь в летнем лагере, а муж в очередной командировке. Жаль, что выходной день был рабочим. Перед тем как сесть завтракать, капитан достала из почтового ящика газету[37]. В управлении вечно не хватает времени, и новостей не узнать – в её кабинете, где приходится работать с секретными документами, радио отключено.

Страна жила обычной жизнью. Шесть с половиной миллиардов рублей дали трудящиеся государству взаём. Сокольнический парк культуры и отдыха заполнен физкультурниками – состоялся массовый забег. В Ровно построили сорок пять школ, и в десяти будут преподавать на польском языке. Где-то начался сенокос, где-то уборка пшеницы. Бьют все рекорды трудолюбивые колхозники из Советской Республики немцев Поволжья и Полтавской области.

Она перевернула лист, зачем заглядывать в середину, если заранее знаешь, что там увидишь.

Ого! Скоро начнут выпускать телевизоры! Мареева быстро пробежала глазами заметку и машинально взглянула в колонку, где печатали репертуар. Ничего нового. В филиале МХАТа – ставшие давно привычными «Дни Турбиных», а в Театре Красной армии премьера – «Сон в летнюю ночь».

Полина вздохнула и, долив в стакан кипятка, развернула лист. Там вовсю полыхала мировая война! Действия немцев в Западной Европе. Сражения в Сирии, одни французы воевали с другими. Смертоубийство в Китае. Неторопливые военные мероприятия, проводимые США.

Вчера на выставке к ней никто так и не подошёл, но она хорошо рассмотрела материалы немцев. Впечатляющий результат. За двенадцать дней вермахт, потеряв сто пятьдесят человек убитыми, взял триста пятьдесят тысяч пленных. Югославия капитулировала безоговорочно, война оказалась почти бескровной.

Но видеть фотографии молодых, улыбающихся из люков своих танков и бронемашин, запыленных парней в форме вермахта было противно. С ними сражался её муж в Испании, и она видела, как возник новый порядок в Германии. Наглость парней в коричневой форме была невыносимой.

Жалость вызвали кажущиеся бесконечными колонны пленных. А на одном снимке оккупанты уже кому-то нравились. Вон как пьют вместе с фашистами, сволочи, и вытягивают руки в нацистском приветствии.

Так что же хотел сказать, вернее, показать Арнимов, приглашая её туда?

Минут двадцать спустя она шла на службу по улицам Москвы и с удовольствием вдыхала бодрящий утренний воздух. Духотой город окутает через пару часов, а пока приятный ветерок шевелил на деревьях ещё не успевшую потемнеть летнюю зелень. Жаркое лето входило в полную силу.

– Товарищ капитан, вам посылка.

– Посылка?

«Даже так», – подумала Мареева, ждавшая лишь письма.

В бандероли оказалась книга.

Томик Иссерсона Ненашев предусмотрительно оставил себе, а вложил рекомендованное для изучения командирами РККА издание Гельмута Клотца «Уроки гражданской войны в Испании», где карандашом поставил знак вопроса после слов о «разрушенных иллюзиях о непродолжительной и молниеносной войне» и обвёл вымаранный несмываемой тушью абзац о желании Гитлера напасть на СССР. Слова о «большом значении укреплённых районов» капитан крест-накрест зачеркнул.

– Предупреждает, что немцы решились на блицкриг, – вздохнул Леонов.

Он подумал: как похоже на провокацию, намёк явно противоречил мнению, сложившемуся в управлении, – война с Германией сразу будет затяжной.

Даже город выбран правильно, там часто гостят офицеры вермахта, которым ничего не стоит зайти на местный почтамт. Их разведпункты имели абсолютно другое мнение: германские части прибывают с английского и других фронтов на отдых или желают испытать, насколько крепко охраняют границу СССР. Мог быть верным и третий вывод: немцы перекидывают несколько частей с одного места на другое, специально дурача Черчилля, показывая, что будто на самом деле группируют части[38].

– Хочешь дружеский совет? Пишут же из Бреста? Может, специально хотят скомпрометировать наш разведпункт, ребята там стоят на первом месте. Что ни день, то обязательно что-то шлют либо к нам, либо в округ[39]. Отдай материал в седьмой отдел приграничной разведки. Они свяжутся с Белоруссией и разберутся, что за фрукт тебе писульки отправляет.

– Ты не забыл, что на почтовой карточке есть и твоя фамилия?

– И что? Она прошла нашу канцелярию. Её кто-то читал. Напишу рапорт…

– Что всё бред, не знаешь ты никакого Арнимова?

– Не путай меня больше с этим делом, хорошо? Я жалею, что и про выставку тебе сказал.

– И то, что приглашение организовал? Костя, в чём дело?

– Ты же знаешь обстановку в отделе, – скривился Константин, – шлют нам сводки пачками, подшивать не успеваем. А выводы самим делать нельзя. Чуть чихнёшь – тут же окрик: «английские инсинуации», Черчилль хочет столкнуть нас лбом с Германией! – Леонов со злостью посмотрел наверх, где сидело начальство.

– Давай подождём. Он должен скоро пойти на контакт.

«Вот упёртая тётка, – раздражённо подумал Леонов, но успокоился. – Скучает по настоящей работе, поэтому и схватилась за первое, что попало в руки».

«Писатель» – личность интересная. В советских газетах о выставке в германском посольстве ничего не сообщали. И неожиданно прибыли фотографии, доставленные дипломатической почтой на самолёте «Люфтганзы». То есть… Следовал очень красноречивый и многозначительный вывод.

Константин колебался, доложить ли всё начальнику отдела или не стоит. Пожалуй, вернее будет помолчать, а то нарвёшься на неприятность.

Лишь полтора часа назад полковник сокрушался. Все люди как люди. Но завелась в Белоруссии паршивая овца: начальник Ломжинского оперативного пункта. Стопроцентный паникёр! Разведотдел округа устал каждый раз вычищать от их фантазий сводку! Видите ли, война скоро. Начальник уши развесил, поверил слухам английских агентов! Немыслимый бред: немец задумал взять Минск на восьмой день, а на двадцать первый – Москву. Надо снимать впечатлительного!

Ещё Леонов знал, что идут аресты военных. В середине мая на центральный московский аэродром сел «Юнкерс-52», безнаказанно прилетевший в Москву из Кёнигсберга. А потом понеслось… Брали не только тех, кто оказался причастен к ЧП, но и прочих. Почему и зачем – не ясно. Никто никому, как на гремевших недавно партийных собраниях, ничего не объяснял.

А Мареевой надоело учить молодёжь и работать при начальниках, которых сама готовила. А ещё быть при них переводчиком. Если бегло говорить по-немецки они за полтора года научились, то обработка документов на бумаге постоянно выпадала на её долю. Она скучала по настоящей работе, которой не было почти два года, желая вырваться из душного кабинета.

Специальный почтовый самолёт доставил гранки газеты в Брест, и капитан Ненашев тоже смог насладиться «Известиями» последнего мирного воскресенья.

«Танки, приняв на борт бойцов с мешками, наполненными землёй, рванули к дотам. Сапёры бесшумно подползли к противотанковому рву и взорвали его стенки. Однако не все танки ринулись в проход, несколько боевых машин, разогнавшись, перепрыгнули ров. Не отрываясь от бронетехники, пошла вперёд пехота. Подойдя к вражеским дотам, танкисты корпусом закрыли врагу амбразуры, а бойцы тут же забили их мешками с землёй. Пока блокировочные группы закладывали заряды, пехота зачищала траншеи врага. Белая ракета! Взрыв – и путь открыт. В тот же день подразделение совершило обратный сорокакилометровый переход».

Максим аккуратно вырезал заметку. Нет пределов совершенства мастеров пера.

Потом начал крутить ручку радио. Сквозь шипение помех неожиданно чётко зазвучал Берлин. Дневная передача Фатерлянда для школьников от Имперского министерства народного просвещения и пропаганды.

«Бог создал мир как место для труда и битвы. Тому, кто не понимает законов жизненных битв, объявят поражение, как на боксёрском ринге. Всё, что есть хорошего на этой земле, – призовые кубки. Их завоёвывает сильный человек, а слабый их теряет…»[40]

«Чёрт, вновь шипит». Берлин начал уходить с волны, и Саша, как ни крутил ручку настройки, так и не смог ничего больше узнать о новой разновидности молодёжного спорта.

На сегодня объявлен парко-хозяйственный день. Всё равно половина людей фотографируется в Бресте и вернётся не скоро. Ори не ори, найдут веские причины задержаться в городе. Там такие соблазны! От просвечивающих сквозь ситец платьев гибких девичьих фигур до стаканчика мороженого. Почему-то в «насквозь тоталитарной стране» пломбир получался замечательно вкусным. И как обойтись на жаре без ледяной кружки пива?

Сам Максим остался в лагере, мотивируя тем, что дел у него много. Сниматься со всеми не стал, мрачно буркнув, что они его и так до самой смерти не забудут.

Он вновь полез в палатку, где макет местности заменял ему привычный компьютер. Но долго работать ему не дали, дежурный лейтенант, смущаясь и краснея, сообщил комбату, что у входа его ждёт… девушка.

Майя тоже выглядела смущённой: мама приглашала пана капитана отобедать у них. Ну что же, когда ещё удастся посидеть? И удастся ли вообще.

Стол пока не накрыли, но на нём уже стояла бутылка сухого красного вина, а аппетитный запах курицы, готовящейся на кухне со специями, смешавшись с запахом пирога с капустой, возбуждал аппетит.

«Ух ты», – усмехнулся капитан. Для женитьбы нужны двое: одинокая девушка и озабоченная мать. На этой охоте нет правил, все средства хороши. Главное – добыть трофей живым.

Ненашев тоже кое-что добавил к столу: сливочное масло, печенье, конфеты – это из командирского пайка. Пара банок со шпротами и, не поверите, крабами «CHATKA» из недоступного для простых смертных военторга. По легенде, длину этикетки рассчитали неправильно, и слог «КАМ» навсегда исчез под слоем бумаги, но закованная в панцирь зверюга внушительно грозила покупателю огромной клешнёй. Но расходились консервы плохо. Мало кому нравилось безвкусное нежирное белое мясо. Тушёнка – наше всё.

Ещё банка с консервированной белугой – астраханский «трофей» из заветного чемодана, круг ошеломительно пахнущей чесноком и салом колбасы и лично проверенная Максимом водка, чтоб не получилось так, как в вагоне.

Короче, всё, что нельзя было достать в обычных магазинах Бреста. Такую еду тут видели последний раз года два назад или на рекламных буклетах.

Прозрачную жидкость тут же перелили в графин и унесли охладиться в подвал. Тут была жива ещё дореволюционная традиция: потреблять сорокаградусный продукт и дома не из бутылки, а непременно из запотевшего стеклянного или хрустального сосуда.

Всё настраивало капитана на добрый лад, кабы не нежданный гость.

Старая пани заметила: стоит завести разговор о капитане-артиллеристе, как щёки дочери тут же покрывает румянец, а на губах начинает блуждать улыбка. Конечно, как не заявиться по её просьбе сюда ксендзу, раз дело зашло настолько далеко.

Тот и сам хотел посмотреть на диковинного советского командира. А Панов лишь вздохнул, опять начнут наставлять на путь истинный или просвещать, по какой скользкой дороге он идёт.

И что, сразу заорать: «Не мир я вам принёс, но меч!»?

Да, в ад он идёт очень знакомой дорожкой, и не надо ему мешать.

Когда мужчины после взаимного прощупывания вышли покурить во двор, капитан решил сразу прояснить ситуацию.

– Я вот вас слушаю и буквально чувствую, какая боль легла на ваше сердце, что говорят теперь прихожанки не по-польски и поют чужие песни. Выходят замуж не за тех, кого надо.

– Вы иронизируете? Ваша власть… э-э-э… почти перекрыла нам кислород.

– Значит, готовясь к непримиримой борьбе, ваш церковный хор тренируется в патриотических песнях? А что насчёт… – Ненашев замялся, ему всегда тяжело давалось это слово, – катехизации детей и молодёжи, где особо подчеркивается и польский патриотизм?[41]

– Господин капитан хочет сказать, что не поддерживает оккупацию Польши?

– Господин ксендз, мне надо ответить или «да», или «нет»? Без вариантов? Или это проверка, – Панов чуть не сказал «тест», – на проницательность?

– Считайте, что вы её прошли. – Ксендз улыбнулся: собеседник не глуп, если может распознавать ловушки.

– Если прошёл, зачем мне вас ненавидеть? Вы любите свою страну, бережно храните её традиции и язык. Погубить и сломить вас невозможно, можно лишь истребить всех, в том числе детей и женщин. Увы, я не настолько кровожаден.

– Так в чём же дело, пан капитан?

– Когда от чешской оккупации освободили «интегральную» часть Польши, город Тешин тут же был должен заговорить по-польски. Многолетняя борьба за права, свободу и справедливость польского народа закончилась внушительным успехом, не правда ли? А что закрыли школы чехов и запретили их язык, так это мелочь! То, что снесли памятник солдатам, погибшим в войне с немцами, вероятно, детская шалость! Так чем вы лучше нас? По крайней мере, здесь в школах ещё преподают на польском.

Панов поймал себя на мысли, что история – наука бесполезная. Никого и ничему не учит. После развала СССР так самоутверждалась не одна нация. Давно испачканные коричневой субстанцией детские штанишки вновь пришлись впору.

Но смертельно заболеть может любая империя.

Первая Речь Посполитая, с границами от «можа» до «можа», давно умерла навсегда. Была такая страна, где равноправно, с поправкой на эпоху развитого феодализма, жили дружно поляки, русины, литвины, украинцы. Как-то ладили друг с другом, вместе отбиваясь от врагов. После разбежались, потому как одна нация сильно занялась полонизацией, уча других, как надо единственно правильно жить и во что верить.

Ксендз заметно поскучнел. Собеседник неплохо знаком с событиями октября 1938 года. Та «победа» стала началом поражения его страны. И Советы вели себя корректно. Пусть и выставили ноту, но Договор о ненападении с Польшей так и не разорвали.

Никто бы и не вякнул. Одна из высоких договаривающихся сторон напала на третье государство. Нарушенный пункт соглашения сразу превращал гербовую бумагу в клозетную.

– Попробуйте ещё раз, – усмехнулся Максим. – И давайте не будем говорить о Боге и безбожии. Считайте меня еретиком, схизматиком, кем угодно, но в небесной канцелярии учтено, куда навсегда исчез собор Александра Невского в Варшаве. Когда его рушили, никто не жаловался на недостаток патриотизма. Зато теперь там плац имени Адольфа Гитлера[42].

– Но и вы сносите костёлы.

Господину ксендзу Панов мог бы предъявить счёт за сотни взорванных, разобранных на кирпичи или перестроенных церквей. При полонизации в борьбе против «грязного восточного пятна» храмы отнимали и передавали католикам или местным властям. Отъём проходил в рейдерском стиле: костёл составлял иск, а после решения суда полиция врывалась внутрь и выбрасывала всех на улицу.

Так, в центре Белостока «организовался» «луна-парк», хорошо хоть не лупанарий. Ещё где-то кинотеатр, жилой дом, здание пожарной охраны, склад фуража, дров, угля, конюшня. А какие замечательные клозеты выходили из православных часовен военных городков! Выложенные кафельной плиткой, они представляли собой маленькие чудеса сантехники.

Но Саша помнил, что происходило и на востоке, у них, за старой границей, и не позволил себе эмоций.

– Да, а ещё стреляем по ним из пушек, – спокойно произнёс Ненашев, вспоминая про случай в Пинске. – Это пока наша беда. Но Гитлерштрассе в Москве не будет. Будет тяжело, страшно, самим покажется, что ещё чуть-чуть и – катастрофа. Переживём, а потом подметём Красную площадь знамёнами врага.

– Пан показал себя весьма информированным человеком.

– Не замыкайтесь и не смейтесь. Так будет. Лучше скажите, что ваши прихожане будут чувствовать, если в следующую пятницу или субботу кто-то начнёт громить кресты и часовни вдоль дорог? Естественно, все факты укажут на подлецов-большевиков.

– Вам это точно известно?

– Нет, я сейчас явно вру. Да ладно! Так, слышал разговор, но у нас подобным мелочам ещё не придают значения. Ну, подумаешь, начнёт тот самый церковный хор не петь, а стрелять в русских, помогая рейху. Ad majorem hominis gloriam[43].

– Вот как! – зло воскликнул ксендз, видя, как Ненашев лениво изобразил что-то похожее на нацистское приветствие.

Его только что предупредили: Гитлер заранее захотел стравить прихожан с Советами. Нет уж, пусть русские и немцы сами убивают друг друга, их время уничтожать врагов Речи Посполитой придёт потом.

– Давайте закончим ненужный разговор, – поморщился капитан. – Пойдёмте выпьем за защитников Варшавы, героев Вестерплатте, за польский флаг над вашей столицей. За покорённый Берлин, куда вместе войдут наши ребята в пилотках и ваши в конфедератках. Или вам не нравится моя религиозная позиция?

«Ничего, ничего, вы ещё добровольно в истребительные батальоны НКВД вступать будете», – ухмыльнулся Панов, надеясь, что в предстоящий воскресный день хоть кто-то будет соблюдать нейтралитет. С пятыми, шестыми и седьмыми «колоннами» надо бороться до их возникновения.

Отставной полковник не шутил и историей не играл. В 1944 году в доме Облонских все смешалось. После того как ликвидировали польское подполье и прошёл призыв в Красную армию, защищать население от распоясавшихся бандеровцев стало некому. Не ожидали наши органы такого размаха резни, учинённой «западенцами». Фотографии проделок, возведённых в пантеон «борцов за самостийность», не возьмёт для сценария ни один режиссёр голливудских «ужастиков»[44].

Вот так для Ненашева весело летело время, но больше по религиозным темам и о политике его не беспокоили. Уж что бы там ни решил ксендз, но до самого вечера благожелательно кивал ему.

А Панов с исключительно добрым лицом старался сейчас забыть особый вид «благодарности» от ряда граждан освобождённой в 1944 году Польши. Они стреляли Красной армии в спину, словно крысы.

Начался вечерний перезвон колоколов. Пожалуй, и ему придётся заглянуть в храм рядом с двумя северными дотами батальона.

Купол церкви Пресвятой Богородицы был хорошо виден за домами. Ненашев заглушил мотоцикл напротив. Красота, вокруг идиллия. Цветут деревья. Пахнет зеленью и мёдом.

Максим обошёл здание и постучал с чёрного хода. Минуты через три ему открыли.

– Ребёночка крестить или сами надумали? – раздался тихий и спокойный голос. Человек в рясе вопросительно и доброжелательно смотрел на советского командира.

– Я вообще-то крещёный.

– А! Хотите помолиться?

– По другому делу, – несколько суховато сказал Максим.

– Неужели свадьба? – Поп посмотрел на него c такой затаённой надеждой, что Ненашев изумлённо уставился на него, а потом, справившись с собой, помотал головой.

– Сын мой, так для чего вы пришли в святой храм? – смиренно прозвучал очередной вопрос.

Ох, как сложно с этими «восточниками». С утра до вечера они «атеисты» и «безбожники», а ночью или под утро постучат с чёрного хода «ребеночка окрестить», да так, чтобы не писать в церковную книгу. Или во время службы встанут где-то в углу, думая, что никто их не замечает. А панихиду заказать или записку подать во здравие, а кому и за упокой – обычное дело[45].

Панов внимательно посмотрел на отца настоятеля, припоминая чуть не случившуюся в Западной Белоруссии альтернативу на земле. Как вам проповедь: «Да здравствует советская власть, да взовьётся красное знамя на всей земле» или «Граждане параферяне, призываю вас проголосовать за блок коммунистов и беспартийных! А тот, кто будет голосовать против выставленных кандидатов, будет голосовать против советской власти и против Бога!»?

Настоящим шоком для граждан, прибывших с востока помогать строить новую жизнь, стало избрание в крестьянские комитеты попов и дьяконов. А ещё молитвы за здоровье товарища Сталина, как избавителя православной церкви от гонений. Потом новая жизнь взяла своё, но религию особо не гоняли, а подошли чисто по науке[46].

Фининспектор, сверившись с планом, исчислял подоходный налог и культсбор, пожарный инспектор штрафовал за ветхое состояние храма, милиция – за посиделки рядом. Миф о небесах убедительно разоблачал присланный из центра человек. На лекцию «Нравственность и религия» в избе-читальне собралось сто пятьдесят человек. Так посчитано по отчётам. «Религия есть злейший враг советского патриотизма»[47].

Но пришёл сюда Саша не за отцом настоятелем, чтобы непременно нацепить на «ценный кадр» каску и забрать к себе в батальон. Мол, пусть, как в фильме о штрафниках, батюшка строчит из пулемёта и учит бойцов духовности.

Бормотать молитвы, знакомые с детства, говоренные мамой, бабушкой или придуманные самими, начнут в июне 1941-го. Даже ярые атеисты станут просить какую-то высшую силу оберечь и отвести от себя случай-смерть. Полчаса под миномётным обстрелом – и вспомните не только Бога, но и чёрта, с буддийским спокойствием гадая, куда этот зараза-шайтан положит следующую мину. Сам Панов такой. Носил на груди крестик-талисман, а в нагрудном кармане молитву-записку. Иногда что-то шептал невнятно. Как-то успокаивало и, самое главное, помогало задавить в себе страх. Но ходить в храм молиться он после не стал.

Здесь церковь хранила привычный образ жизни и не была модным атрибутом. Тот, кто покушался на неё, сразу лишался поддержки населения. Это поймут, и в июле номера «Безбожника» уже не будет. Не будет и в августе, не будет до самого конца войны. Но время упущено.

Большинство первых советских партизан в конце 1941-го разошлось по домам. В лесах остались голодать единицы. Идти некуда, а выйдешь, так те, кто стал новой властью и ходит с белыми повязками полицаев на рукаве, в деревнях прибьют точно. И первые спецгруппы НКВД чувствовали себя здесь, как в пустыне. Только чудо или невероятное везение способно помочь выжить в тылу врага, если не помогает тебе народ[48].

Ненашев поморщился, он каждой дырке не затычка, но о том, что произойдёт, предупредить должен. Не хватало ему ещё в панике разбегающихся местных с жёнами и детьми. Не до войны тогда будет, вот и пусть по сигналу граждане попрячутся по погребам. Он сердито что-то буркнул себе под нос и медленно, вспоминая недавно выученные слова, старательно произнёс:

– Блажен человек, который знает, в какую пору приходят разбойники, так что он препояшет свои чресла, прежде чем они придут[49].

Елизаров до девяти вечера сверял информацию от Ненашева с полученными донесениями. Картина неприглядная и очень мерзкая. Немцы с той стороны постепенно перекрывали все пути для его агентов. На железной дороге – сменён персонал. Вместо пограничной стражи – многочисленные патрули вермахта. Запретные зоны, охраняемые с чисто немецкой пунктуальностью, – не пройти.

В довесок – показания и вещи семерых очень обиженных парней, помятых бойцами. А вот не надо было стрелять на окрик. Кроме водки и сала в вещмешках задержанные несли советскую форму, пуд взрывчатки, набор топографических карт и разобранный пистолет-пулемёт. Рации у них не нашли. Ненашев прав: группу забросили на короткий срок.

Но как объяснить это своему руководству?

Михаил решился. Деликатно, с характерными только ему паузами, Елизаров побарабанил пальцами по двери и прислушался. Ответа не было.

Да! Сегодня у Ковалёва плохой день. Разведчику доложили: он пришёл час назад злой, красный, готовый взорваться, дай только повод. Ох, придётся вновь лечить депрессию у руководства!

Михаил вернулся в свой кабинет, быстро настрогал полный поднос закуски, достал бутылку белой безымянной из сейфа и два стакана. Но, не к добру помянув капитана, заменил водку коньяком. Барские замашки! Максим прав, начальников надо беречь. Они люди хрупкие, ранимые, обидчивые до конца службы.

– Александр Петрович, у меня свежая информация, не зайдёте? – проворковал он в телефон.

В душе скривился от собственного лицемерия. Нет, он умел и так притворяться. Пришла пора покинуть старую «команду», и сразу вспомнилось всё хорошее, вызывая грусть.

Ковалёв обрадовался: не придётся пить в одиночку. Его жена сейчас гостила в Москве. Старшая дочь отдыхала в Крыму, а младшая, одиннадцати месяцев от роду, осталась здесь. Всё бы хорошо, но нанятая кормилица теперь наотрез отказывалась брать советские рубли. Нужны или продукты, или… Да это чёрт знает что! Давно отменённые на советском берегу злотые!

К тому же он целый час околачивался около перехода через границу, ожидая немца из пограничной стражи. Мало того что никто не явился, так ещё никто и не ответил на традиционное приветствие. Германцев словно подменили, на посту ни одного знакомого лица!

Елизаров, на правах организатора процесса, налил каждому по полстакана. Они выпили не чокаясь, а Ковалёв подумал: странный какой-то его разведчик: службу поставил хорошо, тонко чувствует душевное состояние руководства, за столом – отличный мужик, но всегда держится особняком.

– Что там у тебя?

Михаил молча подвинул начальнику бумажку. Тот прочитал и поморщился. Ой, упустил! Давно надо было вмешаться и навести порядок на заставах. Если эти факты вскроет комиссия, то обязательно накажут. Могут вообще снять с должности и отправить сторожить границу в районах с вечной мерзлотой.

Панов сознательно, как мог, сгустил краски.

Елизаров предложил начальнику взять на несколько дней отпуск. Пусть отвезёт дочку к жене в столицу – мало ли что может случиться. Как раз успеет обернуться к завершению визита гостей из комиссии. Он же попробует всё уладить по своей линии[50].

Панов не верил, что майор сможет самостоятельно поднять по тревоге погранзаставы рядом с Брестом. Ему тогда всячески мешал предатель Берия. А жёны командиров совсем не паниковали, не хотели эвакуации, а желали бесстрашно разделить судьбу мужей. Так он сам, после войны, и написал[51].

Но Ковалёва Максим не осуждал. Уйдя в отставку, отставной командир погранотряда до самой смерти начнёт искать выживших и выяснять судьбу пропавших без вести бойцов погранотряда. А его жена всегда будет рядом.

Глава 20,

или «Главный калибр»

16 июня 1941 года, понедельник

Где-то недалеко громыхнул выстрел. Секунд через пять в небе прошелестел снаряд, а на поле взметнулось огненное облако взрыва.

– Опять мимо. – Майор Царёв гневно посмотрел на командира дивизиона и его батарею.

Снарядов для стрельб отпустили мизер, вот и учились стрельбе с закрытых позиций артелью, а не каждый в отдельности. В артиллерии всегда есть проблемы с пристрелкой. Точечную цель с закрытых позиций и сегодня обычно поражают с первых двух-трёх выстрелов. А тут мимо летел четвёртый снаряд!

– Отражатель ноль! Угломер тридцать – ноль! Огонь! – зло бросил тот в трубку телефона.

В километре отсюда ствол пушки-гаубицы медленно опускался к земле. Выстрел! Снаряд, просвистевший над головами, тут же разметал в щепки макет дзота.

– Так все горазды!

Они учились, но корректировать огонь с закрытых позиций пока не получалось. В полку много командиров с неполным средним образованием, очень трудно давались расчёты. Кое-кто вообще лишь слышал о полной подготовке данных для стрельбы. Тут не удача, не кураж, а нудная до жути математика, и учить её некому.

Удачнее получалась стрельба по площадям. Да и сам Царёв однажды ходил по лесу, куда упало почти шестьсот его снарядов и вёлся беглый огонь из 280-мм мортир. Какие там деревья? Одни щепки и перепаханная земля. Даже трупов финнов не нашли, наверняка их разорвало на мелкие кусочки. За декабрь 1939 года на врага они потратили семнадцать вагонов боеприпасов[52].

Они стреляли так: недолёт, перелёт и третий снаряд падает рядом с орудием Константина, засыпая расчёт осколками. Пушек врага не видать, они на закрытых позициях. А у тех, кто их наводит, убийственная маскировка! Лишь однажды случилось засечь позиции финнов-корректировщиков.

Тогда он пытался засечь финские батареи по вспышкам. Запускал секундомер и останавливал, слыша звук выстрела. Время по секундомеру, умноженное на скорость звука, давало приблизительное расстояние до позиции противника, а направление Царёв определял на глаз[53].

Это уж потом «слухачи» начали расставлять свои выкрашенные в белый цвет ящики, засекая позиции финнов по звуку. Но всё равно тяжко! Пока там расшифруют чернильную ленту… И финны сразу сменили тактику. Теперь они вели огонь урывками, с расчётом, чтобы звукометристы не успели произвести засечку[54].

То ли дело, когда наводчик видит цель: экономишь боезапас и можешь послать к чёрту все эти треугольники, гипотенузы, синусы, косинусы, параболы. Как раз за такую стрельбу прямой наводкой 455-й корпусной артиллерийский полк наградили орденом Красного Знамени. Очень тяжело под пулемётным и снайперским огнём почти на руках тащить пушку через заснеженный лес к доту. Но жаль – демобилизовали прошедших огонь бойцов и взамен дали зелёную молодёжь.

Но Царёв не унывал. Надо учиться, и скоро придут в артиллерийскую инструментальную разведку новые кадры. Да и не в разведку тоже! Их управление после финской войны сразу озаботилось и начало набирать в военные училища почти идеальный состав курсантов из студентов технических и математических вузов. Те считать умеют!

Научены![55]

За них тоже серьёзно взялись. Всем, не имеющим законченного военного образования, к новому году предписывалось сдать экзамен экстерном за полный курс военного училища.

Ну а пока, после интенсивных занятий по теории и практике, подошла очередь летних стрельб. Сколько можно тренироваться «всухую», когда в специальный станок втыкали учебный снаряд, имитируя заряжание?!

На окружной полигон полк прибыл в начале июня из Пинска и не спеша отрабатывал все действия по-боевому. Жаль, снарядов для практики отвели мало.

Где-то рядом затарахтел мотоцикл.

«Ни черта себе!» – подумал Константин, глядя, с какой охраной теперь ездит Ненашев.

Максим, подойдя к нему, отдал честь. Только после они обнялись.

– Извини, что в прошлый раз так получилось.

– Слушай, а почему тобой так пограничники интересуются?

– Знаю много, им завидно. Но всё же мы достигаем консенсуса одновременно!

– Чего?

– Удовольствие, говорю, получаем вместе. И не надо путать с коитусом! Кстати, тебе известно, что понятие «дефлорация» означает грубое изъятие у прекрасной дамы букета цветов с последующим от неё бегством?

Вечная тема военных, так и сейчас узнаём своих. А побалагурить, подшутить над товарищем и сразу над собой? Нет, что-то есть особенное в военных! Может, потому, что нельзя заниматься серьёзным делом с серьёзным лицом?

– О! Узнаю Ненашева! – захохотал Царёв. – А помнишь?…

– Нельзя мне помнить, – вздохнул Максим и взял однокашника за локоть. – Давай в следующий раз.

Панов ничего не знал о человеке, когда-то учившемся вместе с Ненашевым два года в артиллерийской школе. Кроме того, что погибнет этот майор весной 1942 года. Зато, видя потуги командиров Царёва, помнил результат.

В 1944 году двадцатитрёхлетний капитан, командир дивизиона гаубиц-пушек, скромно улыбнётся в ответ на недоумевающие взгляды коллег из ставшей союзной болгарской армии. «Мальчишка, а не командир!» Офицерам царя Бориса доверяли командовать дивизионом только после двадцати лет службы. Так сказать, в момент, когда наступает зрелость.

Что, показать, как молодые русские стреляют? Хорошо! Капитан накрыл все предложенные цели первым выстрелом. Заглянувший в гости лучший стрелок-артиллерист Болгарии за всю жизнь выпустил четыреста снарядов на полигоне, а русский за три года войны – более миллиона и всё под огнём немцев[56].

– Ты изменился.

– В лучшую или худшую сторону? – Максим сначала выпятил грудь, а потом двинул вперёд живот.

– Даже не знаю, что сказать, – скептически посмотрел на него Царёв.

Мало что осталось от того разбитного Максима. Что-то произошло с ним после увольнения.

– Вот и не говори.

– Я так понимаю, ты не водку пить приехал, а по делу.

– Слушай, это твои пушки так красиво расставлены в парке?

– Да! – с гордостью произнёс Царёв. – Позавчера только закончили. Оценил?

Его бойцы старательно расчистили дорожки, сделали прямоугольными площадки и посыпали их жёлтым песком. Даже бордюры выложили из мелких камешков и покрасили их известью в белый цвет. Пушки и тракторы расставили ровными рядами. Командиру корпуса образцовый парк очень понравился. Обязательно привезёт сюда проверочную комиссию округа.

– Оценил, – вздохнул капитан. – Но недолго музыка играла. Директива скоро придёт: всё хозяйство замаскировать и растащить по лесам. В Москве узнали, что ребята Геринга тоже поставили нам отличную оценку.

– Погоди, было же сообщение ТАСС?

– Ох, Костя, Костя! Вбивал ты колышки на границе, размечал позиции, а о целях узнать так и не удосужился. Пойдём, спрячемся от всех, просвещу.

Чем дальше перечислял немецкие части Ненашев, вскрывая артиллерийскую группировку на противоположном берегу, тем более мрачным становился Царёв.

– Так это же война!

– Да не ори ты так! Я не глухой! Доложили давно руководству, – сердито буркнул Ненашев.

– И как?

– Немец нас провоцирует и готовится к десанту через Ла-Манш. А гудят у них тракторы!

– Погоди! Ты же в разведке работаешь. А что в укрепрайоне делаешь?

– Не взяли меня в пограничники и в «джульбарсы» тоже, – вздохнул капитан. – Одни говорят, что заметен, а другие, что громко лаю.

Царёв улыбнулся. Ирония не помешала Ненашеву накрыть карту калькой, извлечённой из полевой сумки.

– Ого! Где ты так наловчился? – увидев расчёты, восхитился майор и одновременно пожалел, что не служит с ним однокашник рядом.

Редкий командир мог так тщательно выполнить полную подготовку к стрельбе с закрытых позиций. Ни хрена себе! Тут сопряжённые и навесные траектории. В готовые формулы осталось внести коэффициенты на износ ствола и погодные условия.

– Ненашев, почему ты не в моём штабе? Не провалили бы проверку весной.

– Стоп, а почему я остаюсь на полигоне?

Царёв тоже был не лыком шит и спокойно думал. Тут предложен тактически выгодный, но совершенно не совпадающий с планом прикрытия вариант.

– Полк, по плану прикрытия, – при этих словах Царёв изумленно поднял брови, а Максим словно прочитал его мысли, – прибывает из Пинска и на месте получает задачу. Так что знакомлю с обстановкой на том берегу по старой дружбе. Документы направлены в разведотдел армии, но пока пройдут все инстанции, можешь остаться без полка.

– Хочешь сказать, что скоро начнётся?

– У пограничников есть мнение: всё решится в ближайшие дни. Но! Я тебе ничего не говорил и не показывал. А кто со мной приехал, подтвердит, что мы увлечённо пили водку. Хочешь, кстати? – Максим завораживающе забарабанил пальцами по литровой фляге.

Царёв в ответ поморщился, он все прекрасно понял.

– Даже если растащу пушки по позициям, вряд ли что смогу сделать. Мы взяли с собой снаряды для учебных стрельб, ну и НЗ в передке – двенадцать штук на пушку, остальное в Пинске. А связь? И кто мне даст оборудовать НП на границе?

Майор знал, что говорил. По норме на 122-мм пушку один боекомплект составлял восемьдесят снарядов, а для 152-мм орудия – шестьдесят.

– Всё знаю! – Ненашев, скривившись, убрал документы обратно в сумку, оставив лишь одну бумагу. – Ничем помочь не смогу. Хотя погоди! Я, когда сюда добирался, видел, как знакомые тебе ящики везли куда-то. В месте, где железная дорога пересекается с шоссе, есть чей-то склад. И замнём тему. Вдруг врут погранцы, и обойдётся без стрельбы?

– Хорошо бы, – вздохнул Царёв. – Погоди, а почему именно так?

Его палец, путешествуя по листу, вопрошающе остановился около мест расстановки батарей.

«Ступай туда и стреляй в том направлении», – поморщился Панов, ну не выходил из него «наш человек в другом мире». Ему всё больше верилось, что он вместе с Костей тянул лямку в училище, прыгал через забор за пивом и к бабам.

Майор имел полное право на сомнения, и Саша ответил:

– Где наши зенитчики? Вот-вот, на сборах под Минском. Расставишь, как на схеме, и лес, если начнётся, сразу подожжёшь. Готовь соляру, пусть зелень дымит гуще. Обязательно проверь противогазы. Ещё бы в твой образцовый парк брёвен на колесах напихать… Чисто из моей антифашистской вредности.

– Ты очень изменился, Максим.

– Сейчас узнаем! Эй, стаканы неси, а? – Ненашев извлёк из коляски трёхлитровую флягу, предназначенную окончательно утопить в прозрачной жидкости все сомнения Царёва, а анекдотов у Панова хватит на триста лет жизни. Так что, вовремя включая «интеллектуальный ресурс», смажет шутками любые воспоминания.

– А взойдём ли мы? – усомнился «однокашник», судорожно глотая воздух и оценивая посудины.

Гонишь первач, соблюдай технологию. Доктора правильно пишут про некачественный самогон, не упоминая те, первые слёзы из свёклы крепостью градусов так шестьдесят и потом обязательно настоянные на полесской клюкве или бруснике…

А по-простому, надо дружить с местным населением. Качественный продукт и сейчас делают исключительно для себя, обходясь по утрам без компота с хрустящей квашеной капустой.

– Обещаю. А если надоест, то остановишь! – наливая ещё по полстакана, заявил ему Ненашев, чуть мрачнея.

Обязательно взойдём. Куда-то. Вместе или по отдельности. Панов окончательно перестал парить над действительностью, теперь он в неё верил.

Но убив пафос в душе, Максим рассказал Константину байку: как старательно строили немцы ложный аэродром, дождавшись от англичан одной бомбы из дерева. А заодно посоветовал заехать к нему на границу, посмотреть на забавных зверьков в мышиной форме.

Ребят из полка Царёва, аккуратно размечавших места наблюдательных пунктов, рядом с его дотами Панов видел неоднократно, так пусть и их комполка посмотрит, что к чему.

Мысль завести вторую печать возникла у Панова спонтанно, но…

В 1942 году некий Павленко создал Управление военных работ из дезертиров, уголовников, родственников и хороших знакомых. Занимались злодеи хищениями и аферами в строительстве аж десять лет, пока в 1952 году не оказалось, что за хорошо охраняемым забором, откуда каждый день выезжают грузовики, тракторы и экскаваторы, орудуют жулики во главе с бравым орденоносным «полковником».

А в лихие 1990-е криминал так и норовил найти «подход» к командирам воинских частей. Они, как и расстрелянный проходимец, шли по знакомому пути, желая избежать любого контроля. Вооружённая охрана неизменно заворачивала любого «пинкертона», решившего узнать о людях, подозрительно копошившихся у военных.

Вот и пан Новицкий превратился в начальника склада, надев поношенную форму старшего лейтенанта интендантской службы. Так он только выиграл. Теперь шпионить за Красной армией можно изнутри.

Саша скептически смотрел на обрадованного перспективами контрразведчика. Результат пограничного сражения не изменить, и всё, что соберёт поручик, можно сразу занести в глубокие анналы.

Но бездельничать поляку он не дал.

Новицкий набрал себе человек тридцать, и жили они как «большевики», проводя строевые занятия, уча устав и охраняя песчаную площадку, постепенно наполнявшуюся тяжёлыми ящиками с боеприпасами.

Склад находился в небольшом лесном массиве, что неподалеку от деревни Скверики. Рядом – шоссе и железная дорога, так что возить груз труда не составляло. А где-то рядом гремели выстрелы орудий. В двух километрах южнее – окружной артполигон.

Пан Александр с изумлением узнал, как просто у русских обделывать дела и насколько наглым и беспринципным может быть Арнимов, казалось способный изымать имущество большевиков вагонами. Вот это масштабы!

У двух нянек дитя без глаза. Штаб армии за снабжение войск не отвечал, а лишь писал заявки. А выполнял их Наркомат обороны, отправив в каждую армию по человеку из Главного интендантского управления, и не одного, а с целой командой, управлявшей собственными автобазами, топливными базами и различными складами[57].

Благодаря своему «канцелярскому» набору, пишущей машинке и ряду средств, купленных в аптеке, Максим до совершенства довёл технологию подделки накладных, вписывая то, что считал нужным, или меняя цифры в ту или иную сторону. Засветить Сашу могла лишь тщательная, начатая одновременно у всех вольных и не вольных участников проверка или опытный, в смысле вооружённый хорошей оптикой, взгляд криминалиста.

Но Брест был перегружен боеприпасами, и пока всё сходило с рук. К множеству военных складов добавился ещё один. И всё логично, никакой самодеятельности. В УРе могли быть и артиллерийские дивизионы, так что никто не удивился заявкам на осколочно-фугасные выстрелы к пушке-гаубице[58].

Недовольных не было. Даже среди тех, кто разгружал ящики с грузовиков, принадлежащих армейской автобазе. Пан поручик сразу установил железный порядок, где даже самый зачуханный боец ходил с отменной офицерской выправкой.

Максим сожалел лишь об одном: больше чем полтора боекомплекта он «украсть» не мог. Ни одно доброе дело не остаётся безнаказанным, вот и здесь превышение нормы сразу ставило склад на особый учёт, и неминуемая проверка могла бы сразу испортить замысел.

Была, правда, ещё одна отдушина. Полноценный батальон Ненашева должен был насчитывать полторы тысячи бойцов, вот и брал капитан всё, что положено по штату, заранее зная, что придётся вооружать ещё и саперов.

– Вы знаете, что ваша дама работает на ОГПУ? – Новицкий пристально посмотрел на Арнимова.

– На погранохрану НКВД, – машинально уточнил Максим.

– Даже так? – Что-то, усеянное зубами, хорошо клацнуло рядом.

– Что вас удивляет? Если хотите судить человека по его друзьям, то знайте – у Иуды они были безупречны.

– Хочу попросить вас быть осторожнее. Последние дни вы плохо выглядите.

– Думаю, не ошибусь, если не стану вам возражать.

Пан Александр умолк. То, что человек работает против Советов, не вызывало никаких сомнений. Но чистый прагматизм капитана постоянно заставлял поляка злиться. Контрразведчик чувствовал себя уязвлённым. Почему-то местной обстановкой Арнимов владел гораздо лучше, постоянно делая убийственно точные прогнозы.

Директивы правительства Сикорского предписывали ждать удобного момента. Когда большевики и немцы обескровят друг друга во взаимной бойне, они восстанут и вернут себе всё, и даже больше. Тактика, сработавшая на благо Речи Посполитой после Первой мировой войны, должна повториться и сейчас.

Арнимов вздохнул и спросил, как будет выглядеть новое «чудо над Вислой», когда армия коммунистов встанет на Одере и Рейне?

– Но вы же сами уверены, что красных выбьют из Бреста.

– Ну и что? Они могут отступать хоть до Урала, но всё равно сломают Гитлеру хребет.

– Вы симпатизируете азиатам?

– Я думаю, что вам скоро придётся подружиться с русскими.

– Англия нас предаст? – вырвалось у Новицкого.

– Аккуратнее выбирайте слова. Страна, которую вы назвали, – лишь маленькое государство, правда, с огромным чувством величия! А у Британской империи, над которой никогда не заходит солнце, нет постоянных друзей, но всегда есть постоянные интересы. Её судьба решится в России. На континенте больше не осталось сил, способных остановить вермахт. И не надо скрипеть зубами. Лучше хмурое лицо друга, чем улыбка врага.

«A friend’s frown is better than a foe’s smile», – машинально перевёл Новицкий и поджал губы. Нельзя же быть настолько циничным.

– Не обижайтесь, поручик. «Германизация», «украинизация», «полонизация» хороша для туземцев, живущих где-то далеко. Обыватель, читая газеты, обязан восхищаться солдатами, наконец-то научившими дикарей пользоваться зубной щёткой. А вы что, действительно считали белорусов в Войске польском солдатами второго сорта?

– То наша проблема! – Поручик выдал вековой убийственный аргумент.

– От можа до можа? Как эти? – Ненашев щёлкнул каблуками, поднял правую руку вверх с распрямленной ладонью под выверенным углом в сорок пять градусов. Сокрушенно посмотрел и пробормотал: «Mit Adolf Hitler in ein neues Europa!»[59] Затем брезгливо стряхнул с нее нечто невидимое, но очень отвратительное и иронично посмотрел на поручика.

– Что вы себе позволяете?

– Да всё гадаю, почему у вас нет заморских территорий?

Поручик сжал губы, вспоминая, как по Варшаве ходили длинные колонны людей с плакатами морской колониальной лиги «Почему нас там нет?», требуя своей доли в африканских колониях у Англии, Франции и почему-то Португалии[60]. Как им хотелось дешёвого сырья и слуг с далеких континентов!

– Пан Александр, представьте, что будет, если такая штука взорвётся на спиртозаводе в Бресте?

– Решились на диверсию против Советов?

– Зачем ещё другим оккупантам пить вашу водку?

– Неужели узнали дату?

– Даже время. Двадцать второго, в три пятнадцать по берлинскому времени.

– В три часа пятнадцать минут? – Новицкого пора зила не дата, а точность, вплоть до минуты.

– Что вас удивляет? Хотите пари?

В ответ поляк просветлел и улыбнулся: вот оно! Событие, которое униженная Речь Посполитая ждёт уже почти два года. Две главные силы зла сойдутся в смертельной битве, истребят друг друга, а потом…

– Ещё одна новость. – Арнимов демонстративно зевнул. – В час ночи ОГПУ отправит последний эшелон в Сибирь. Конвой – тридцать человек[61].

– Но там почти нет поляков! – возразил пан Александр, понимая, к чему клонит Ненашев.

– Да, в вагонах будут ещё евреи, белорусы. Все, кто признан неблагонадёжным. В случае успеха о вас, как об истинных освободителях от ига большевизма, будут говорить примерно год.

– Почему год?

– Сначала немцы исполнят вашу голубую мечту: отомстят евреям за поддержку большевиков. Постепенно убьют всех: мужчин, женщин, детей. Впрочем, к чему жалеть жидов? Но далее начнется «ассимиляция» белорусов и «украинизация» поляков. Все станут очень заняты и сердиты друг на друга.

Саша знал, что на самом деле события сложатся не так. Хуже. Даже демократически избранный президент Польши потом заявит, что нельзя дальше, как страус, прятать голову в песок.

После ухода сильной власти решать национальный вопрос начали «патриоты» с дубьём в руках. Причём так, что даже у евреев вырывался искренний вопль облегчения, когда застучал на порогах кованый сапог немецкого солдата. Их уже нельзя было запросто убивать на улицах.

А что? В местечке Едвабне Белостокской области вдохновлённый общей идеей коллектив граждан одной очень европейской национальности скинулся на керосин и инициативно загнал жидов в сарай. Они никому даже пальцем не позволили тронуть своих евреев. Всё обошлось без пролития крови. Немцы всё равно их убьют, так не пропадать же добру рядом?[62]

Славные, милые и добрые соседи.

Национализм, впавший в крайность. Всё, что живёт рядом, выглядит и говорит иначе, следует искоренить, желательно без пролития крови. Крики не в счёт. Убивать «иных» приятно и выгодно – остаются вещи, освобождаются дома и квартиры.

Максим поморщился, вспоминая Баку.

Видела бы та скотина с пятном, одевшая на социализм «человеческое лицо», настоящее народное «волеизъявление». Как много дала перестройка армянскому и азербайджанскому народу! Под гнётом царизма, сталинской диктатуры и в удушливой атмосфере застоя они не могли даже мечтать об освободительной борьбе друг против друга[63].

«Дьявол!» – зло задышал Новицкий.

– Держите крепче, а то взорвётся, – буркнул капитан, сунув в руки поляка снаряд.

Пан Александр согнулся. Комплекция и возраст дали о себе знать. Да и неудобно долго держать в руках груз весом в сорок с лишним килограммов. Он круглый, скользкий от масла и без ручек. Максим тут же подхватил чушку обратно.

– Не удержали? Не удержите и ситуацию. Сообщу ещё одну плохую новость. Немцы не врут, что вернут собственность владельцам. Но когда всё заработает и наладятся поставки вермахту, их отправят в концлагерь.

– Вам это сказал тот пожилой немец? – перебил его Новицкий.

– Да какая вам разница, – вздохнул Ненашев.

Если так пойдёт дальше, станет барон в истории «настоящим» антифашистом. Но почётную должность героя «прибалтийского» сопротивления он уже заработал честно.

– А вы знаете человека, предупредившего жителей, что их деревню большевики могут сжечь?

Капитан пожал плечами. Знать метеосводку в воскресенье 22 июня – его обязанность, как артиллериста. А остальное… Скажем так: минимизация будущего ущерба. Но получается, что информаторы у пана поручика неплохие.

– Почему? Неужели вы не боитесь?

– Я работаю над вашей репутацией!

И что? Из множества зол выбрать одно, меньшее. Так какое оно, меньшее?

Советские партизаны не получат здесь массовой поддержки в 1941 году, как и во множестве мест Западной Белоруссии. Сначала народ должен был от немцев озвереть.

Тогда пусть лучше какая-то власть, чем кровавая вакханалия. Любой заслон от тех, кто пёр в Полесье с Западной Украины. Впрочем, Армия крайова давно начала беспокоиться и принимать меры. Фашистов встретят милые граждане былой Речи Посполитой с хорошим знанием немецкого языка и займут большинство мест в оккупационной администрации. Многих в 1943 году казнит гестапо, когда, наконец, нападёт на след польского подполья.

Максим помолчал, а потом спокойным тоном выдал:

– Знаете ли, пан поручик, что в криминальной полиции Варшавы служат две очаровательные немецкие барышни. Милые существа, мухи не обидят. Так вот, когда на улицах убивают кого-то из рейха, они наугад из картотеки достают и тасуют картонки, кто станет заложником и умрёт[64]. Забавно?

– Прекратите, Арнимов! – задохнулся от ярости Новицкий.

– Что, не верите? Назвать имя? И чего вы взъярились, девочки никого не убили, а как могут, так и развлекаются в скучном офисе. Кстати, одна из них просто дьявол в постели. Может, вас познакомить? Развеетесь.

– «Сатана там правит бал…» – задумчиво просвистел Максим. Да, явно не укладывался его Ненашев в штамп привычного попаданца. Как змей-искуситель… Угу, но помни, Панов, каждому Ахиллесу – свою пяту.

Поручик, услышав знакомую мелодию, ненадолго замолчал, а потом тихо спросил:

– Помните, вы называли фамилию Гапке?

– Конечно.

– Он уже мёртв, – зло выдохнул Новицкий.

Ненашев спокойно посмотрел в ответ и протянул ему руку. Другом ему поляк не стал, но он буквально видел, как двинулись тяжёлые жернова мыслей в голове поручика.

Глава 21,

или «Гамбит Кукуева»

17 июня 1941 года, вторник

Вернувшись из города, Суворов возмущённо рассказал комбату последнюю новость: местные перестали принимать советские деньги. Однако сшить новую шинель Владимиру согласились быстро и почему-то без предоплаты. Всего десять дней – и забирайте, молодой человек, прекрасную вещь!

Капитан посмотрел на Владимира и лишь пожал плечами. Ну что же, всё, как и в прошлый раз. Скидки, скидки и ещё раз скидки! Июнь заканчивается, как сезон предвоенных распродаж. Мертвецам или беглецам вещи не нужны, а материал или отданная в починку вещь обязательно пригодится мастеру.

Всё по-житейски. Сегодня одна власть в городе, завтра другая. Не первый раз. Флаги в городе за четверть века меняли четыре раза, теперь следовал пятый, и местная публика делала очередной маленький гешефт.

В том, что Советы быстро уберутся отсюда, никто не сомневался.

Пожалуй, пора запускать ответный слух, точнее, правду. Десятка при немцах сойдёт за рейхсмарку. Такой курс установили немцы, ещё не начав войну.

И зачем птицам деньги? Вернее, германским орлам.

Это не шутка. Выпущенные Гознаком бумаги вермахт, не боясь инфляции, вливал в экономику оккупационных зон. А если по-простому, за доставшиеся даром бумажки вербовали для разведки агентов, платили жалованье предателям на местах и закупали продукты по твёрдым, самими же установленным ценам. Никого не смущали даже портреты Ленина, деньги – нерв войны.

А город он сегодня посетит.

Неофициальный визит приурочен к грандиозному событию: очередная перегрузка ящиков, прибывших из Германии, в советский эшелон. Точь-в-точь так поступали и немцы на станции Тересполь. Дёшево, сердито и практично, когда подвижной состав быстро возвращался владельцам.

Вот и думай, где для диверсантов крутили второе дно к вагонам, если эту зону усиленно охраняли, и почему день 22-го неожиданно стал рабочим, если в воскресенье по давно заведённому порядку Буг пересекают одни пассажирские поезда.

Оказавшись в штабе погранотряда, капитан удовлетворённо прошёл мимо запертого и опечатанного кабинета Ковалёва. Таки решил уехать. Ну, тем лучше и безопаснее для майора, сдавшего документы из сейфа в секретную часть. Пусть уж они сгорят там, а событиями пока порулят другие, решительные люди.

Оказавшись в кабинете Елизарова, Ненашев побарабанил пальцами по сейфу и взвесил в руке стоявшую рядом канистру. Скептически похмыкал над чемоданом, а потом нагло уселся перед пограничником.

– Думаешь уйти с картотекой? И остальное сжечь?

– А что мне ещё делать, – зло ответил пограничник.

Капитан всё понял, что вызвало раздражение. Он сам себе верил и не верил.

– Да, ты прав. Но лучше бы до выходных в управление отправил. Когда немцы брали города у поляков, особые ребята сразу шерстили архивы их разведки и контрразведки.

– Не учи учёного, – улыбнулся Михаил. – Давай переодевайся быстрее.

– Сейчас.

Превратившись в сержанта с зелёными петлицами, Максим посыпал голову антрацитом и вычесал его на газету. Затем вытер полотенцем щедро намазанные осевым маслом руки. Эх, с новым ароматом и в новое путешествие. Как в рекламе.

– Ну, как?

Елизаров принюхался.

– Настоящий смазчик. Ветошь не забудь в карман положить. Одно разорение от тебя и перевод обмундирования.

Авантюра Елизарову не нравилась. Не верилось в удачную перспективу «налёта» на штаб 42-й стрелковой дивизии.

Панов улыбнулся. Если получится, то на разных исторических или около того форумах ещё интенсивнее начнут искать директиву о приведении войск в боевую готовность. То, что была, и ёжику понятно. Какие доказательства? Да мы все, мамой клянёмся! Даже почти точная дата есть: где-то между 12-м и 18-м числом, но не позднее 19-го. Всех больших начальников предупредили задним устным или иным способом. А они довели её лишь до избранных!

Вот и собрались два ежа, одетые в форму погранвойск, внедрять в жизнь гипотезу конспирологов, тоже действуя по извращённой логике.

Генерал-майор Иван Азаренко закрыл совещание и остался один в кабинете.

Он трижды предлагал вывести свою дивизию из Бреста, но неизменно получал отказ. Не разрешили даже разместить батальоны в летнем лагере рядом с городом: «Не паникуй, тебе дадут время поднять дивизию». И ещё: палатки отпущены не будут.

42-я из боевого соединения потихоньку превращалась в строительную часть. По батальону от полка вечно что-то копали на рубежах обороны рядом с городом.

Начальник штаба армии вроде как его поддерживал, но уходил в тень, когда вопрос ставили конкретно. Азаренко понимал полковника Санталова. Не хочет ссориться. Старый командарм не сошёлся с командующим округом характером и скоро вылетел на Восток, учить китайских товарищей.

Новый командующий армией – метеор карьерного фронта – оставил сослуживцев далеко позади. Коборков три года назад командовал дивизией, а через два – корпусом, а с конца 1940 года – 4-й армией. Командарм привык во всём полагаться на руководство, частенько перезванивая в округ и уточняя правильность своих решений. А ещё всегда педантично исполнял приказы и не терпел никаких возражений[65].

– Товарищ генерал-майор, к вам из Брестского погранотряда капитан Елизаров с каким-то сержантом.

– Вот ещё кого не хватало! Что им надо? – недовольно буркнул генерал.

Пограничники проходят по другому ведомству, но в случае войны подчинятся армии. В военном отношении, считал комдив 42-й, они особой силы не представляют. Но для охраны тыла годились.

– Заместитель начальника отряда по разведке. Просит две минуты.

Ну что же, разведчика следовало выслушать. Что-то особое, если решил доложить лично, действуя через голову своих и его начальников.

– Пусть войдут.

Сержанта пытались было не пустить, но пристёгнутый к его руке портфель с важными документами, которые ни на секунду нельзя оставить без присмотра, заставил дежурного отступить.

Панов знал, к кому обращаться[66].

Азаренко воевал против Франко, год комендантствовал в Карельском УРе, а свою дивизию формировал лично из подчинённых пулемётно-артиллерийских батальонов.

Но насчёт характера генерала Саша не обольщался. Настоящий казак, взрывной, импульсивный, жестокий, храбрый настолько, что чёрт не страшен. Четыре Георгиевских креста за два года боёв с кайзером, два ордена Красного Знамени. Один – за Гражданскую войну, второй – за бои против финнов.

И какого хрена его в 1944-м понесло наводить ту проклятую пушку?! Адреналина в жизни не хватало? И так было всё: расстрельный приговор, тяжёлые раны, контузии. Что он тогда хотел доказать? Неужели из-за того, что перед строем отрёкся от него родной сын, говоря казённые слова про изменников, «врагов народа»?

Говорить с ним тяжелее, чем с Михаилом. Тут надо без намёков, в лоб. Надо жёстко дать информацию, но не перегнуть и не навредить. Комбат решил играть на самолюбии. Пусть у генерала на висках и седина, но она Панову в тридцать три не мешала злиться на себя по делу. Он надеялся, что опыт войны с финнами Азаренко чему-то научил.

Елизаров замысел не одобрял. А если бы знал, что генерал и его лучший командир полка Казанцев находятся в оперативной разработке 3-го отдела как «распространители пораженческих настроений», то послал бы Ненашева к чёртовой матери далеко и надолго.

К удивлению Азаренко, первым начал сержант. По-немецки, а Елизаров принялся переводить.

– Товарищ генерал, точно ли идут у вас часы полковника Хуана Модесты?

Михаил вспомнил, как красиво барабанил пальцами по ножу капитан. «По-испански», значит. Вот где, оказывается, твой «консервный завод»! И по годам всё сходится! Ну-ну!

Азаренко изумлённо привстал, пристально глядя в глаза сержанта. Нет, он его не знает, видит в первый раз. Провокатор? И чем же таким знакомым от него пахнет?

– Он просит показать часы.

– Это невозможно, они находятся в Москве.

– Тогда он хочет услышать подробное описание, или мы уйдём.

Азаренко усмехнулся. Ага, щас!

Стоит ему поднять трубку, и на ребят из НКВД сразу найдётся управа из особого отдела дивизии, подчинённого ему. Максим улыбнулся в ответ, открыл портфель и показал генералу содержимое – толовые шашки, а сверху граната с очень характерной длинной ручкой.

Он знал, что Модеста выжил. Упёртый испанец, не зря они тогда так сошлись друг с другом. Но действия Максима – чистая и просчитанная импровизация. Для пущего драматизма Панов принялся себя накачивать, желая впасть в контролируемую истерику.

Жить с мыслью, что ничего нельзя изменить, невыносимо! Все его поступки тогда бессмысленны! Даже малую часть истории никогда не изменить. Его лишили всего – семьи, друзей! Что он здесь забыл? Вот и причина – наконец увидеть, что там, за кромкой. Будущее он и так знает! Батальон и без него придержит на пару часов немцев у границы. Если время не имеет обратного хода, то пусть безвозвратно остановится! Лицо его скривилось. Так-так, а ну, Саша, приостановись!

Генерал посмотрел на сержанта. Тот прямо хоронил себя на глазах. Отчаянный! Не шутит, и плевать ему даже на капитана, в ужасе смотревшего на спутника. Граната настоящая. Из рукоятки выпал белый фарфоровый шарик на шёлковом шнурке. Значит, не врёт. Это не провокация. И запах, исходящий от спутника разведчика, он узнал. Пахло железной дорогой. Точно, прибыл в Брест машинистом или смазчиком. Да, как раз сейчас разгружают немецкий эшелон. Он, как комендант гарнизона, об этом знал.

Азаренко медленно и осторожно вновь поднял трубку телефона и спокойно произнёс:

– Принесете нам чаю.

Пограничник показал ему два пальца.

– Нет, на двоих.

«Угу, а этому немецкому гаду кофе», – подумалось Ненашеву. Нет, не та ситуация, да и нет здесь хорошего напитка. Вернулась возможность шутить. Значит, он опять полностью контролирует своё поведение.

Генерал старательно, не сбиваясь, описал, как выглядит подарок испанского друга. «Немец» после перевода облегчённо выдохнул и кивнул, разборчиво произнеся слова: «Рот Фронт. Интербригаден. Эрбо[67]».

– Он никогда не видел часов, но знает о вашей дружбе.

«Ну что же, – подумал Азаренко, – хотя бы честно. Мы проверили друг друга».

– Я готов его выслушать.

– Он говорит, разговор будет недолгим. Мало времени, и деликатных выражений товарищ э-э-э… Хаген выбирать не станет.

Ой, как сверкнул на него глазом Максим. Ничего-ничего, не только тебе издеваться. Другим тоже хочется. Однако дальше Елизаров занимался исключительно переводом и услышал в конце звук сломанного карандаша. Ещё бы, Азаренко был просто обязан придушить «немца». Ненашев в своём репертуаре, но в переводе с «хохдойч» на литературный русский.

Ненашев и Елизаров о совместном визите никогда не вспоминали. И документов не осталось. А журнал на проходной сгорел во время неудачного нападения на пустой штаб дивизии местных польских партизан-диверсантов.

Последующее обсуждение свелось к паре недокументированных фраз.

– Ты кем в Испании воевал? Если можешь сказать, скажи, – как-то уважительно обратился пограничник.

На искренний ответ Михаил не надеялся. И так понятно. У Ненашева знаний на ромб. Если не так, то две-три шпалы в петлицы добавить стоило[68].

Елизаров ждал ехидной реакции, и она последовала.

– Могу, конечно. Только я там не воевал. Отдыхал рядом с Мадридом три года назад.

«Ну вот, опять он за своё», – покачал головой Михаил, но не обиделся.

Урок он усвоил, осознав, какую важную роль пришлось играть в учинённом спектакле. Паузы во время перевода давали Ненашеву драгоценные минуты обдумывать каждое слово. А ещё комдив, человек крутой, в эти моменты немного остывал, сердясь на «неправильный» перевод и тупость «немца». Градус напряжённости во время беседы повышался плавно, но так и не перешёл в приступ начальственного гнева. В довесок огромную роль играл расчётливо выбранный запах железной дороги, исходящий от артиллериста.

Ненашев будто гору свалил с плеч.

Нет, капитан не изменил ход войны. Сражение за Брест Красная армия проиграла ещё дней десять назад. Это в фантастике дивизии тушканчиками прыгают с места на место, держа в лапках многотонные материальные запасы.

Хотя нет, он не прав!

Именно так в начале войны планировали контрудары, не думая ни о времени, ни о пространстве. Какая к чёрту логистика! Штабы рисовали красивые стрелочки на карте, а дивизии били врага не кулаком, а растопыренными пальцами, вступая в бой по частям.

Здесь случай тяжёлый. Концентрированного удара немцев не выдержит и пара современных мотострелковых бригад. Сценарий гарантировал гибель и им. Пусть положат немало врага, но целиком на группировку не хватит боезапаса. «И выучки», – подсказал голос изнутри. Он видел, как собирали войска во время наведения конституционного порядка.

Для тех, кто в крепости, он пока сделал всё, что мог, показав генералу возможность потрепыхаться. Но не все полки стояли в цитадели. 42-я дивизия первого формирования окончательно сгинет в Киевском котле. А другая дивизия, 6-я, закончит войну в августе 1945-го. Но история начала войны могла вновь повториться спустя много лет.

Восьмое августа 2008 года. Грузины бьют по Цхинвалу. Миротворцы несут потери. Начальник Генштаба никак не может принять решение, всё уточняя масштаб применения войск. Хотя чёткие и недвусмысленные указания главнокомандующий ему дал. Рокский тоннель, те же ворота крепости, если запрут – всему хана.

Первую директиву не поняли, пришлось вдогонку давать вторую. Управление войсками в первый день потеряно из-за… переезда Главного оперативного управления в новое здание. Связи почти нет, в ход идут сотовые телефоны: что там происходит, какая обстановка?

Но нашлись те, кто в хаосе неразберихи взяли на себя ответственность. Похоже, урок 1941-го усвоен.

Попасть в штаб погранотряда без приключений не получилось.

Хотя какое приключение? Эпизод. Пустяк. Нелепая мелочь.

Внутри пивного заведения хлестнули несколько выстрелов. Дежуривший рядом патруль бросился в дверь. Но выстрелы прозвучали опять. Стекло витрины со звоном осыпалось. Оттуда неуверенной походкой вышел человек, скривившись и прижимая руки к боку. Он посмотрел на Максима невидящими, полными ужаса и боли глазами и осел на мостовую.

Ненашев дёрнулся, увидев наяву, почему вечером 21-го командиры шли ночевать в город без оружия.

Елизаров еле удержал за рукав своего сержанта.

– Не лезь, разберутся.

Патруль вытаскивал из кабака не вполне трезвого лейтенанта. Из разбитой губы парня текла кровь, кобура расстёгнута и откровенно пуста. Минут через пять подъехала «скорая помощь». Неизвестного штатского уложили на носилки, закрыв простынёй[69].

– Пошли, – зло сказал Михаил.

Разборки с местными, часто сильно обиженными на новую власть, доходили до драк. Особенно когда стороны разогревались пивом и тем, что покрепче.

В один день терпение командования лопнуло, и у дверей заведений выставили патрули. Слишком злачные точки хотели прикрыть, но не спорить же со всем Наркоматом торговли.

Чёрт, отбирать сюда кадры надо тщательнее и хорошо инструктировать. Пусть город советский, но не совсем забыл старую жизнь. Меньше двух лет, как сюда пришла Красная армия. Не всех врагов и их пособников вычистили отсюда. Да и пить надо не бездумно, а то так прямо и плодят несдержанные люди противников нашей власти.

– И часто у вас? – спросил Максим.

– Не у нас, – зло ответил Елизаров, – а у вас!

Хотя что он взъелся на капитана? И у них есть люди, увлекающиеся шестидесятипроцентной водой. Но как вовремя Тимошенко закрутил армейцам гайки! Разведчик ещё застал времена, когда устраивали гонки на извозчиках. Тот, кто быстрее домчит весёлого в дым командира от ресторана до полка, получит приз[70].

Михаил подозрительно покосился на Ненашева, вспоминая причину его увольнения. Что ж он тут не загулял? По мнению органов, пьяница не мог быть шпионом. А этот стал разведчиком. Случай сам себе устроил, или, может, помог кто?

Будущий генерал-полковник не оставил никаких воспоминаний о неожиданном визите. Лишь одна строчка, но и та не содержала намёков: «Мы находились в тесном контакте с пограничниками, и враг не смог застать нас врасплох». Наверное, горько было вспоминать потери. А имена тех, кто остался их прикрывать в цитадели, выбиты на гранитных плитах, рядом с титановым шпилем-штыком, устремлённым в небо.

Азаренко тогда перестал доверять указаниям сверху. Нет, игнорировать он их не мог. Сначала возник гнев. Потом ярость, что заставляла полагаться на собственную интуицию и расчёт.

Пограничник, рискуя собственной жизнью, привёл человека, сообщения которого считали дезинформацией. И всё странным образом совпадало с его личным мнением и доводами для начальства. Комдив принципиально не менял позиции с мая месяца, когда, оправившись после ранения, он вновь начал командовать родной дивизией.

Проклятый немец, интернационалист хренов! Неужели там и антифашисты такие? А как он оценил подготовку его командиров!

Злая пощёчина. И про него сказал: «Несмотря на распоряжения вашего командования, у любого комдива, имеющего хоть что-то в голове, найдутся веские причины держать батальоны вне цитадели». И ещё: «Если крепость нельзя быстро покинуть, то немецкий командир начал бы оборонятся, постепенно отводя войска».

Карандаш сломался в руке Азаренко. Будто он этого уже не делает!

Если бы собеседник не воевал рядом с его другом и не рисковал собственной головой, он бы… Генерал сделал глоток воды из стакана. Но руки всё равно продолжали предательски дрожать. Да, его предупреждали, что выражений выбирать не будут.

Правильно он сказал. Если нельзя быстро выйти из крепости, надо на время стать её гарнизоном. По тревоге укрыть бойцов в подвалах. Выбрасывать не роту, а батальон с артиллерией и миномётами на валы и держать ворота. Надо поговорить с полковником Шатко, командиром 6-й Орловской дивизии. В их власти усилить гарнизоны в форте Берг и пятом форте, расположенных южнее и севернее самой крепости. Добавить туда полевую артиллерию. А может, ещё…

Надо, надо, надо… Мысли в голове множились. Формально он ничего никуда не выводит, но готовится к самому худшему.

Ох, как красиво всё предусмотрели немцы!

Но знание плана у противника только половина дела. Расставить войска – ещё четверть. К тому же надо обязательно знать, когда вермахт начнёт исполнять приказ. А войны может и не быть! Всё решают политики.

Говоря так, немец заслужил ещё больше доверия. Вот что значит военный человек! Потом гость расписал схему артподготовки строго по минутам.

Пугающая неизвестность! Азаренко со всей силы стукнул кулаком по столу, но боли не почувствовал. Коли так всё завертелось, то нужна постоянная связь с пограничниками! Если смогли вытащить такого кадра из-за границы, значит, должны понимать: подними он один раз бойцов по ложной тревоге – и у дивизии сразу сменится командир.

Почему, почему его начальство не хочет слышать никаких разумных доводов, а старательно берёт под козырёк, желая всегда быть на хорошем счету у округа?

А как он жалел о демобилизованных бойцах, прошедших вместе с ним Финскую кампанию! В них Азаренко был уверен. Комдив однажды сам поднял их в атаку.

Кто против них? Сколоченные, обученные и обстрелянные части. Немецкие солдаты, которых два года не распускали по домам. А кто у него? В последнем пополнении масса красноармейцев из Казахстана и Средней Азии. Многие недавно знали лишь пару слов по-русски. В их отваге он, может, и не сомневается, но боевая выучка… Генерал досадливо покачал головой.

Максим о национальном вопросе деликатно промолчал. Если он выживет, то обязательно начнёт хлопотать о наискорейшем издании военного русско-таджикского и русско-казахского словаря. Зачем нам мучиться до 1942-го?[71]

А вот затею немцев под Бяла-Подляской, что обнесли колючей проволокой шесть квадратных километров в чистом поле, Ненашев обрисовал предельно цинично. Заодно намекнув, что генералам и офицерам в плену предоставят особые условия и отдельный лагерь.

Вермахт чётко делит унтерменшей на окончательное быдло и пригодное к делу быдло, само способное управляться с их славянскими рабами.

Глава 22,

или «Если б видел нашу выправку Суворов»

18 июня 1941 года, среда

На 18-е число Ненашеву назначили проверку. Пусть покажет, чему научил бойцов за две недели. Была и другая причина. Штаб укрепрайона переезжал в городок Высокое, что в двадцати пяти километрах севернее Брест-Литовска.

Ненашев и там побывал, преследуя личные меркантильные цели. А конкретно – капитана интересовал склад амуниции и взрывчатых веществ на станции Черемха. Начальника центральной инженерно-материальной базы Панов знал заочно, по оставленным им же мемуарам. Жаль, не выдержит плена и через три года станет по ту сторону баррикад. Но есть у него пока подход к тому военинженеру 3-го ранга[72].

Кроме взрывчатки, там нашёлся и запас пиротехники, позволившей капитану наглядно продемонстрировать начальству своё служебное рвение. А если коротко, заняться показухой, без которой армия не жила никогда.

Ненашев задумал «штурм линии Маннергейма» наоборот. Красивый, даже для искушённой публики, «балет» в сочетании с гремящими взрывпакетами, дымом и стрельбой холостыми. Чистый, профессиональный пиар. Траву в зелёный цвет ему красить нечем, да и незачем.

Полковник Реута только покачал головой, но Пазырев на рабочем совещании «программу» утвердил, надеясь потом похвастаться перед начальством. Стремительную атаку танков укрепрайон, разумеется, показать не мог, а вот так уверенно заявить о себе – немалый шанс добиться положительного мнения руководства.

Ну что же! В назначенный час на артиллерийском полигоне южнее Бреста, в урочище Лисьи Дюны всё нужное красиво взрывалось, горело и дымило. Штурмовые группы шаг за шагом приближались к победе, осаждая два фанерных дота. Но взять их так и не удалось – гарнизоны постоянно приходили друг другу на помощь, демонстрируя неплохую взаимовыручку.

Затем осмотрели лагерь батальона. Везде порядок, всё выверено, как по линейке, посыпано, покрашено, побелено, выкорчевано или вырублено под самый корень. Нерях нет, сидят сейчас в самом далёком доте. У остальных «вид лихой и придурковатый».

Ненашев специально продемонстрировал его накануне, скорчив соответствующую рожу, вызвав у строя смех до слёз и колик в животе. Как можно жить в армии без чувства юмора, Панов не представлял. Зато сегодня высокая комиссия очень удивлялась, насколько ей рады. Народ просто лучился улыбками.

А начальник штаба батальона неожиданно оценил гениальность мысли командира, поставившего лагерь рядом с сапёрами. Контраст лишь усилил положительное впечатление.

Наглядной агитации хоть и немного, но выполнены плакаты на пока ещё недосягаемом здесь уровне, чему обрадовался Печиженко. Чего только стоят лозунги, выполненные большими буквами на кумаче! Рекомендованные сверху и те, висевшие задолго до перестройки в каждой ротной ленинской комнате. Слова били прямо в сердце и звали на подвиг: «Решения XVIII съезда в жизнь!» и «Слава ВКП(б)!». При виде их Пазырев чуть поморщился: в усердии комбат немного перегибает, но в целом верно.

Баня привела полкового комиссара в полный восторг. Вот как надо решать проблемы!

Столовая и медпункт батальона вызвали редкие замечания, но понравились. Повариха приготовила обед и испарилась, понимая и торжественность момента и не желая подвести капитана.

Ненашев слышал восторженные возгласы и грустно улыбался. Жаль вложенного труда в столь великолепную цель для немецкой артиллерии[73]. Но он сделал всё правильно и для людей. Мерзости, описанной Астафьевым в его «Проклятых и убитых», допустить нельзя.

То, что, не поднимая пыли, батальон прошёл по маленькому плацу, заранее политому водой, и открывая рот на рекомендованную капитаном ширину приклада, генерал оценил особо.

Несмотря на образцовый порядок, строевая выправка бойцов, мягко говоря, хромала. Это вслух отметил и сам Ненашев, пообещав за следующие десять дней подтянуть личный состав. Говорил он искренне, поскольку отрабатывались лишь особые строевые приёмы: смена боевого порядка в поле.

Разумеется, дальше следовал гвоздь программы! Фуршет в отдельной палатке. «Поляна» была накрыта неплохая. Нет, особых изысков не наблюдалось. Домашняя колбаса, сало, картошка, зелёный лук, хлеб. Классика любого застолья – солёные огурцы. И пара курочек, приготовленных белорусской поварихой по любимому рецепту Панова. К выставленной водке Ненашев добавил графин домашней клюквенной настойки и дарёный французский коньяк.

В неформальной обстановке, на правах хозяина Максим «запустил конвейер», традиционно подняв первый бокал «За товарища Сталина!» и по-простому закусив благородный напиток огурчиком. Даже Пазырев не отказался, увидев французскую этикетку на бутылке. Капитан поймал задумчивый взгляд Реуты. Мыслей полковника читать он не умел, тот же всё прикидывал – скоро ли Ненашев займёт его место.

А подвыпивший и раскрасневшийся Печиженко долго выговаривал Максиму:

– Учиться тебе надо, хлопец… Ты на нас с генералом не смотри. Ну, смогу я, допустим, в атаку бойцов повести! И даже дивизией командовать смогу, но как долго? Вижу, как армия меняется, и что же будет через год, два, пять лет? Если честно, такие, как я, должны уйти, или станем тормозом.

«В академию? К двоечникам, что ли. – Панов неожиданно для себя фыркнул, вспоминая, как начальник Академии имени Фрунзе совсем недавно испрашивал для себя право отчислять слушателей по неуспеваемости и перейти в 1941 году на качественный отбор[74]. Но сразу, иронично скривив губы, поправил себя: – Нет, профессором». – Академия огранила талант и настоящих самородков.

– Ты иначе как выше капитана не поднимешься, – не понял реакцию полковой комиссар.

– Поднимется, – как-то загадочно усмехнулся Пазырев.

Перед самым завершением мероприятия комбат «неожиданно» вспомнил о переезде штаба. Запыхавшийся Суворов быстро принёс бумаги. Каждый генерал должен уметь расписаться на бумаге в месте, где ему укажут, а полковник – сам найти строчку.

Формально получено разрешение на «внезапную» учебную боевую тревогу в ночь с субботы на воскресенье, а на самом деле…

Много чего интересного можно сделать с документом, где на последнем листе красуется только затейливая подпись и легко можно поставить печать штаба укрепрайона.

С одной стороны, комбат был доволен, сотворив немыслимое дело. Нет, на рекорд в семь дней он не претендовал. Как и на желанный бы здесь результат шестидневной войны. Но время ушло не коту под хвост[75]. Уметь надо! Ненашев полностью выполнил, и даже в чём-то перевыполнил, полугодовой план боевой подготовки округа. Два часа в месяц, отведённые для изучения иностранных армий, превратились в ежедневный кошмар лейтенантов. Бывший полковник не сорвал ни одного занятия[76].

А ещё шло постоянное внушение красноармейцам: «Мы защищаем не только первое пролетарское государство, но и социалистическое отчество. Драться станем за жён, сестёр, матерей да и за самих себя. Враг на Западе не знает пощады, ему нужна только земля».

На тактических занятиях и учениях батальон просто жил, а особая команда обеспечивала сносный быт и в палатках. Но к концу дня люди валились с ног от усталости.

С другой стороны, дёрни их с этих позиций, многие станут чуть более грамотными бойцами. Всё пока свелось к подготовке разового боя на досконально знакомой местности.

За настроением во взводах и ротах комбат следил особо. Каждое утро начиналось с доклада, кто что сказал, ответил, что пели на вечерних посиделках. Люди немного, но менялись. Общий настрой примерно такой: мы, конечно, бурчим, сомневаемся, спорим, но верим – трудности временные, всё преодолеем ради будущей счастливой жизни. Иногда звучало что-то привычное, про окопавшихся врагов, но не суть. Где ещё услышишь спор, когда мы построим коммунизм. В него многие верили. Верили, что неизбежно наступит время, когда навсегда исчезнет всякое зло и неправда.

Как его всё достало! Поехать, что ли, к девушке? Да нет – поёт в ресторане.

Максим решил добить светлое время суток. Юго-западнее основных позиций, примерно километрах в двух, находилась высотка, метров на шесть возвышающаяся над местностью. Комбат хотел осмотреть её снова и лично проверить, как хорошо туда вкопали небольшой деревянный сруб.

Ну что ж, совсем неплохо и незаметно. Из узкой щели в бинокль хорошо просматривались позиции батальона и лежащий за ними форт. Но лежать на голых брёвнах неудобно. Матрас им принести, что ли? Да и рацию надо расположить удачнее и жёстко закрепить.

Максим поднялся на высоту – размяться и посмотреть, куда дели антенну.

Внезапно на противоположном берегу из-за деревьев выехала небольшая группа конных офицеров. Один из них, видимо старший, нагло загнал коня по брюхо в воду и начал пристально рассматривать капитана.

Накопившаяся за день усталость окончательно убила остатки осторожности, и нежный и ранимый после многих лет службы характер отставного полковника ответно проявил себя во всей красе. Максим одёрнул гимнастерку, собрал на лице любимую страшную рожу и понятным интернациональным жестом застенчиво продемонстрировал всаднику размеры и глубину вставляемого фитиля.

– Товарищ капитан, вам лучше уйти, – раздался тихий хихикающий голос невидимого пограничника.

Да, боец прав. До начала войны проявлять искренность – непозволительная роскошь, а как хотелось ещё и встать на карачки, высоко подняв корму, и хлопнуть себя по заду.

На другом берегу немецкие офицеры успокаивали взбешённого полковника. Каков наглец!

Глава 23,

или «Красный карандаш»

19 июня 1941 года, четверг

Зеркала в батальоне не нашлось. Вернее, очень большого зеркала, где можно разглядеть себя целиком. На другие размеры заказ от комбата хапвзводу давно поступил, годились, в том числе, и крупные осколки. Но всё куда-то девалось, а на любые вопросы Ненашев с сапёром лишь загадочно улыбались.

Поэтому внешний вид Иволгина мог оценить лишь человек, взглянувший на него со стороны. Желательно, чтобы на него смотрел комбат, способный оценить особый военный лоск Алексея.

Ненашев ещё раз внимательно осмотрел своего замполита. Новая причёска, форма с иголочки. Комбат чуть не закашлялся от резкого запаха одеколона «Шипр». Ох, комиссара точно не пустили бы к товарищу Сталину, который предпочитал «Тройной», как единственный парфюм, не вызывавший у него аллергии. Вместо нагана на поясе «Токарев» Максима, но не в новенькой, а потёртой кобуре. Такие же, переставшие хрустеть ремни, а вместо стандартной армейской финки – ночной трофей Ненашева.

– Ну как? – немного смущаясь, спросил старший политрук. Ему очень хотелось произвести впечатление аккуратного и вместе с тем бывалого командира. Статусную вещь – наручные часы – Алексей надел так, чтобы все заметили: по старой моде, поверх манжета гимнастерки.

– Во! – поднял большой палец комбат и улыбнулся.

Ничего в мире не меняется. В 1941-м всё же было легче экипироваться, чтобы казаться значительным, – нужна лишь большая кобура и клинок подлинней. А ещё – крупный агрегат с часовой стрелкой. Может, Иволгину вдобавок и компас нацепить?

Панов в той жизни носил другие игрушки, причём чем чуднее, тем моднее. Хотя он сейчас полжизни отдал бы за планшет или обычный ноутбук, без любых наворотов и терабайтных попаданческих наборов. Уже стало тяжело нести в голове всю усвоенную информацию.

Иволгин похвале обрадовался. Эх, ему бы ещё медаль или даже орден! С каким вожделением всякий посматривал даже на медаль «ХХ лет РККА»! Пусть и нет рядом ордена Красного Знамени, зато тот, кто её носит, точно воевал за свободу и независимость первого пролетарского отечества.

А пока на груди замполита весело блестели честно заслуженные значки.

Вот угадал бы кто, родившийся после перестройки, куда собрался старший политрук? Влюбился? Ага, сейчас! В Бресте сегодня открывается расширенный пленум обкома партии.

Любое шевеление рядом рассматривалось капитаном с точки зрения полезности или вредности для Красной армии. То, что позволит ей сражаться – хорошо, остальное – плохо. Такая политическая платформа, простая, как два пальца об асфальт. Может, это и позволило убедить Елизарова если не в заговоре, то в саботаже особо крупных размеров.

К партии и комсомолу Ненашев относился с тех же позиций.

В батальоне, если есть что-то, кроме военной дисциплины, сплачивающее людей в единое целое, – то во благо, приветствовал. Жаль, но особой личной выправки у ребят не наблюдалось. Всё, как и всегда, зависело от конкретного человека, а не от наличия красной книжечки в кармане. Уж слишком много, на его взгляд, в тех же комсомольцах случайных и равнодушных людей.

Ненашев не выдержал:

– Может, наконец, разберётся комиссар по своей линии?

Алексей пожал плечами:

– У нас не лучше и не хуже, чем у других. Всё, что можно, он уже делает. Поговорил почти с каждым. Поставил тех, кто сознательнее и грамотнее, заместителями и помощниками политруков. Слишком идеализирует людей их капитан. Он и так разрывается между двух огней. Надо быстро увеличивать партийную и комсомольскую прослойку и одновременно принимать в партию и комсомол только лучших бойцов и командиров.

Максим удивлённо поднял бровь. Вспомнилось кое-что важное и давно забытое. То ли план по валу, то ли вал по плану.

«Он что, с луны свалился?» – обиделся Иволгин, видя разочарованный взгляд командира.

– Товарищ комбат, поймите: в батальон призваны бойцы, недавно отслужившие в Красной армии. С первым призывом было бы гораздо проще.

– Те непуганые, что ли? – усмехнулся капитан.

Панову хватило двух месяцев в мотопехоте, чтобы окончательно расстаться как с гражданскими иллюзиями, так и с частью морального кодекса строителя коммунизма. Не всё, что пишут и говорят об армии, правда. Но и не всё – ложь.

Замполит на секунду замялся и кивнул. Грубо, но зато верно.

– И, с учётом проблемы, в партийной организации трое без партбилетов.

– Это как же? Просто пришли и сказали, что коммунисты, или что потеряли? – Максим не верил, что попал в общество, где джентльменам уже верят на слово.

– Зачем так, справки предоставили, что не выдали, – улыбнулся Алексей.

Надо дать комбату Устав ВКП(б) прочитать и другие документы. Мужик он, конечно, грамотный, но чаще шпарит цитатами из съездов и краткого курса, не понимая его ситуации.

– Даже кандидатские карточки?

– И их тоже. У нас иной целый год ходит до партийного билета[77].

– Ну и бардак!

– Не говори, мы лишь недавно порядок начали наводить, – тяжело вздохнул Иволгин. – Но знаешь, я тебе партбилет сразу выдал бы.

У бывшего полковника глаза поползли на лоб.

Панов жил в проклятую эпоху перемен, постепенно забывая времена до перестройки. Что, не было тогда на улице радостных лиц? Были, есть и будут всегда. Люди рождались, умирали, мечтали, любили, радовались и огорчались. Ходили в гости, традиционно и не совсем, заканчивали субботники. Но… о вихрях яростных атак только пели.

Очень хорошо и приятно дремалось где-то в заднем ряду, под привычные и знакомые с детства слова. Такой молодой Ленин с курчавой головой вёз саночки куда-то вдаль. Вечная битва за светлое будущее постепенно свелась в быт. Люди ко всему привыкают. Бытие определило сознание.

Нет, караул не устал, не ушёл – он заснул. А в 1989 году, под конец перестройки, на катер Панова ветер перемен принёс журнал «Молодой коммунист» с задумчивой обезьянкой на обложке и подписью: «Каким ты стал сегодня, человек»[78]. А потом грянуло…

Пока Иволгин заседал, наверное, в первых рядах, на батальон откуда-то сверху спустили артиллерию. Оружейной бригаде привезли пушки. Шесть штук, для установки в дотах.

Комбат зло посмотрел на продукцию Кировского завода. Смеётся, что ли, кто-то над ним? Нет, вещь отличная, но где взять время, чтобы засунуть их все в боевые казематы его бетонных коробок?

Казематная пушка Л-17 калибром в 76 мм весила почти восемь тонн. Вещь! Даже немцы трофей ценили, ставя его себе в доты. А боеприпасов – хоть залейся, подходит любой выстрел к русской трёхдюймовке.

– Успеете за два дня? – спросил Ненашев немолодого бригадира оружейников.

Очень хотелось, чтобы успели. Каждая пушка тогда будет строить трёх. Подавить её нелегко, и калибр, по делу, серьёзный. В вопросе капитана надежда победила опыт – а вдруг?

– Да вы что, дня четыре на каждую. Кран такой грузоподъёмности у нас один.

Капитан тяжко вздохнул, чудес на свете не бывает.

– Что на границе творится, в курсе?

– Конечно, давно в курсе. Работаем рядом. Глаза, уши есть, и голова на месте. Давно рабочие гадают, решатся или не решатся фашисты начать войну этим летом. А военные их всех за дураков держат. Чуть спросишь, сразу постное лицо и слова: «Там их тракторы гудят». Нет, мы, конечно, верим!

Значит, и здесь сапёры и бойцы из УРа норки для сусликов копают. Но этот капитан хотя бы своим не врал, а молчал и скрипел зубами от злости, страшно гоняя народ.

Бригадир посмотрел на свою чёрную от масла и смазки руку и буркнул неопределённо:

– Одну попробуем, но без гарантии.

Максим перебирал в уме всё, что помнилось о дотах 1941-го. В памяти резко всплыла фотография с полуодетым немцем около нашей Л-17. Та стояла на фундаменте и в мощной раме, прикрывавшей расчёт с фронта.

Но он чуть подправит идею предков. Куда-то же придётся деть в последнюю ночь эту груду неустановленных бронированных дверей и противоштурмовых решёток. Вот тогда только прямое попадание выведет орудие из строя.

– Не надо трудового энтузиазма. Я понимаю, вопрос в вашей компетенции. Пока не подпишут акты сдачи-приёмки – пушки ваши. Но можно не успеть. Орудия через сорок восемь часов должны быть готовы вести огонь. Давай решать: я выделю людей, и не простых – командиров и сержантов. Ребята квалифицированные и опытные, – капитан улыбнулся, – в смысле, могут грамотно подать, принести и даже прикрутить что-то на место. Вместе поработаете. А мы их, по готовности, трактором растащим на позиции, рядом с дотами, где намечен монтаж. Пусть там, а не вместе постоят.

– Надо запросить разрешение у руководства, – на всякий случай заартачился собеседник, вытирая паклей замасленные ладони. Капитан подбивал его на нарушение технологии, отвечать же придётся не военному, а бригадиру своей головой.

Максим вздохнул: как убедить человека? Мастер никаким боком к батальону не относится. Гражданский специалист, пошлёт в сердцах куда подальше и будет прав.

Словно помогая комбату, в небе ударила шальная пулемётная очередь[79].

– Воздух! – проорал наблюдатель.

Ненашев буквально вбил бригадира в «сквозняк» дота. Как-то не геройски, телом. Не он один. На рефлексах в окопы и траншеи попрыгали все, но бойцы пулемётного батальона быстрее.

На немецкую сторону со снижением уходил небольшой самолёт с неубирающимися шасси, а преследовавшие его истребители разворачивались обратно.

«Хеншель-126», – машинально определил Панов.

Ох, увидит Ненашев одного интеллигентного типа в круглых очках, сразу попросит сменить вывеску. Дабы не путали после близорукие люди аббревиатуры НКВД и НКИД.

10 июня 1940 года по линии Комиссариата иностранных дел СССР подписал с Германией конвенцию по решению пограничных конфликтов. Пограничники строго соблюдали международный договор с пока ещё дружественным соседом. Но товарищ Берия почему-то стал «трусом и предателем», запретив стрелять по немецким самолётам. По любому инциденту стороны были обязаны заявлять друг другу протест и разбираться вместе. Воздушных нарушителей предлагалось сажать, мало ли, заблудился или подвела техника. Тогда пилота и самолёт возвращали обратно. И большинство претензий немцы признавали, подчёркнуто уважительно относясь к соседям[80].

Существовал и другой, легальный путь. Видимо, из-за неуёмной жадности Геринга штурманам бомбардировщиков приходилось постоянно подхалтуривать пилотами пассажирских рейсов «Люфтганзы». Сегодня у кого-то не выдержали нервы. Или слишком близко к разведчику подобрались самолёты большевиков, или очень наглым был фашист, перешедший на бреющий полёт ровно над позициями батальона Ненашева.

– Да чтоб у тебя керосин, сука, кончился! – погрозил вслед кулаком бригадир, вызывая изумлённый взгляд Максима.

– Знаешь, отец, руководство руководством. Твоё право. Но мне здесь ровно через два дня немца встречать. Каждый ствол нужен. Прибудет начальство – вали всё на меня. Мол, оружием угрожал, лицом по земле возил. Топтал, наконец. – Максим поймал ответную усмешку. – Как закончите, сразу готовьтесь к эвакуации. Чтоб по первому свистку чемоданы схватили – и на восток. Сухпайком дня на три вашу команду обеспечу. А ещё запрос всё же пошли, но на бумажке.

Оружейник пристально посмотрел на капитана и вновь покосился на небо. Да, не шутит и точно знает, что не успеют рассмотреть его бумагу.

– Хорошо, сделаю. Но смотри, я твои слова запомнил! Чтоб отказу потом не было!

Максим развёл руками, а бригадир, что-то бурча под нос, ушёл.

Вот и появились у него почти морские пушки. Такую махину руками не развернуть. Хорошо, сектор обстрела в шестьдесят градусов. Но часто стрелять нельзя, без охлаждения выйдет из строя.

Капитан задумчиво поскрёб подбородок. Лучше, чем ничего. Минус одно раздвоение личности в воскресный день. Не придётся до первых выстрелов галопом нестись на местный полигон.

Ещё гадал насчёт самолёта. Случайность или вброс дезы на ту сторону прошёл успешно? Хотя какая деза! Если хочешь кого-то обмануть, рассказывай только правду, но клади её в три короба.

После обеда из Бреста вернулся Иволгин.

Попросил разрешения собрать всех командиров, послушать свежие тезисы. Партийный ты или нет, аполитичным хомячкам не место в Красной армии. Так что и комбат присутствовал, как идейно сочувствующий.

Ничего странного, всё по Уставу ВКП(б), а потом, он же сам решил расти над собой, с юности хорошо зная, что такое обком или горком партии, а особенно их первый секретарь.

Выражаясь по-морскому, кратко: первый после Бога. Мнение его перевесит любое постановление исполкома, слово прокурора или решение суда. О военных – отдельный разговор, их обычно «просят», а они очень быстро и незамедлительно «снисходят», стараясь сразу выполнить его желание. Всё просто: офицерские жёны и дети – те же граждане-обыватели со своими нуждами и бедами, да и военный городок подчас стоит не в пустыни.

– Товарищ Теплицын обратил исключительное внимание на напряжённость международной обстановки, возросшую угрозу войны и призвал к повышению бдительности, – начал пересказывать из блокнота Иволгин. – Особо подчеркнул, что по этому вопросу не надо вести открытых разговоров и проводить каких-либо крупных и заметных населению мероприятий[81].

«Водки, что ли, после выпить…» – тоскливо думал Максим, примерно зная содержание передаваемой речи.

Впрочем, в батальоне проблема казалась решённой. Женатых лишь шестеро, остальные не посмели ослушаться начальника – жён и детей не привезли или отправили отдыхать к родственникам подальше от границы.

Замполит продолжал. Посетовал чужими словами о кадрах, неспособных в Бресте организовать соревнование, и о невостребованных переходящих красных знамёнах и вымпелах. Ещё о том, как жители деревень и местечек саботируют организованные добровольные субботники. Лишь зря тратились на оркестр.

«И чего такого, – размышлял Максим. – Советской власти в Западной Белоруссии меньше двух лет. Ничего, время пройдёт, втянутся и привыкнут».

– Можно поинтересоваться? Как насчёт эвакуации семей в связи с возросшей угрозой войны? – не выдержал кто-то из женатых командиров.

Иволгин поморщился, он хотел сначала посоветоваться с комбатом.

– Категорически запретили. Самовольное действие может быть неправильно истолковано местным населением. – Алексей вспомнил, каким взглядом первый секретарь посмотрел на военного, задавшего похожий вопрос, и продолжил, тщательно сверяясь с блокнотом: – Если что, вас вовремя предупредят, пока не надо беспокоиться. Всякая преждевременная эвакуация семей начсостава, работников НКВД, ответственных партийных и советских работников посеет панику среди населения и вызовет вредную шумиху[82].

Какой парадокс: тех, кто попытается уехать из города, обзовут паникёрами, а у тех, кто не успеет выбраться, в анкете появится тёмное пятно о временном пребывании на оккупированной территории.

Все посмотрели на комбата, будто он для них последняя и главная инстанция. Тут давно привыкли: если говорят наверху что-то не делать, значит, делать надо обязательно[83]. Но желательно сразу найти кого-то, взявшего на себя роль козла, несущего ответственность.

Ладно. Тяжёлое бремя взвалит на плечи он себе. Если батальону и уготовано сгореть в дотах, то хотя бы с мыслью, что их жёны и дети в безопасности.

– Не надо смотреть на меня, как некое животное на некие ворота. В субботу семейные товарищи с жёнами и детьми должны быть на вокзале. При себе иметь «тревожный чемоданчик» и железнодорожный билет. Вашей семьи, товарищ старший лейтенант, это тоже касается.

Кровь бросилась в лицо Суворову, и он изумлённо привстал.

– Товарищ капитан, зачем сгущать краски? Получено же прямое и недвусмысленное указание обкома. Зачем нарушать? Нас по голове не погладят и не посмотрят, что вы беспартийный. – Увидев, что вокруг молчат, начальник штаба выдал давно заготовленную фразу: – А может, мы скоро в Варшаве или даже в Берлине так же хорошо заживём! – Владимир делано хохотнул и осёкся, нарвавшись на злой взгляд комбата. Иволгин вопросительно посмотрел на него сквозь очки, он такие мысли начштабу не внушал.

Жена Суворова утром вернулась из Минска. Приобретённый по дешёвке фарфоровый сервиз старинной работы ушёл по хорошей цене. Всё законно проведено через комиссионный магазин. Вернее, почти законно. Не считать же за преступление приятельские отношения с его директором? И какая к чёрту эвакуация, – ещё остались два ковра и хрусталь. Куда девать? В багаж? Вызовет ненужные опросы. И супруга всё время намекает: не ценит тебя начальник, на побегушках ты у Ненашева. Потом в слёзы: сплю одна в холодной постели, совсем дома не бываешь.

Да, есть и такие настроения. Чужой кровью, на чужой территории и далее по списку, включая обязательные трофеи. Красная армия всех сильней – аксиома. И очень правильный кураж, он помог продержаться те несколько первых дней.

Но его старший лейтенант не запасся ежовыми рукавицами, дабы, как товарищ Ленин, ставить бывшего юриста в осадное положение. Ненашев, согласно этой статье вождя, ехидно напаскудничал[84]. Бумага против бумаги.

– Испугались, что исключат из партии? Суворов, вы читали распоряжение начальника укрепрайона о проверке мобготовности в субботу вечером? Там прописан пункт и о семьях комсостава. Кстати, вы его вместе со мной подписали, и генерал утвердил.

Старший лейтенант подозрительно посмотрел на комбата. Неужели?

План проверки батальона они готовили вместе, но сводил и печатал текст капитан. Начальник штаба сильно завидовал длинным очередям из «ундервуда», выдаваемым Максимом, а тексты начальник, как он сам выражался, «набивал» почти без ошибок.

Бумагу, листов десять, он дал читать и ему с просьбой тщательно проверить, но на часах уже было три часа ночи, и сильно слипались глаза. Суворов подписал не глядя.

Но всё равно старший лейтенант недоумевал: «Зачем нам плановые манёвры, если незапланированные и так почти каждый день?»

– О чём разговор, товарищ капитан, выполним, – раздалось несколько голосов.

«И под шумок уедем», – улыбнулся Максим.

– А ваша девушка? – буркнул Суворов. – Тоже там будет?

– Обязательно, если в течение двадцати четырёх часов примет предложение стать Ненашевой. – «Заодно проверю, какая она, жена командира».

Все усмехнулись, но промолчали. Комбат решил воевать против Польши до её полной капитуляции. Каламбур шутника даже политрук держал втайне от Ненашева.

Люди разошлись, а Максим почти дословно вспомнил слова Миши Теплицына, выведенные им спустя шесть дней: «Многие командиры и политработники бросили своих красноармейцев и в панике спасали семьи»[85].

Нет, на секретаря обкома он не обижался и праведного гнева не испытывал. Не первый и не последний. Когда в июле 1941-го на советско-японской границе дело дойдёт до формирования будущих партизанских отрядов, тоже начнут интересоваться, не вызовет ли какие вредные политические последствия эвакуация семей пограничников и военных. Тогда горькие слова напишет поверх телеграммы красным карандашом товарищ Сталин: «Семьи пограничников и комсостава нужно эвакуировать из прифронтовой полосы. Отсутствие такого мероприятия привело к уничтожению членов семей комсостава при внезапном нападении немцев».

Первый секретарь обкома лишь добавлял Ненашеву проблем.

В одном из сейфов хранится полный список «восточников» с адресами, должностями, перечнем домочадцев. Рядом, в несгораемом шкафу – учётные карточки коммунистов, состоящих в партийной организации города. Утром 22 июня эти документы оказались в руках немцев. Ключи, которых должно было быть не меньше трёх комплектов, искали полтора часа. Никто не подумал ни о канистре с бензином, ни о толовой шашке или гранате!

Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию книги.

Примечания