Читать онлайн книгу «Сова, которой нравилось сидеть на Цезаре» автора Мартин Уиндроу

Я признателен Дику, Эврил и Грэму, а также Тому Ривзу за помощь с фотографиями, Джейн Пенроуз за ее ценные советы, Кристе Хук за прекрасные иллюстрации и моему агенту Яну Друри из «Sheil Land Associates» за уверенность в том, что я сумею найти свой путь в этом тернистом лесу.

От автора

Читатели должны знать, что в Великобритании все хищные птицы, их яйца и птенцы находятся под защитой закона. Если вы весной обнаружили потерявшегося совенка, не поддавайтесь соблазну «спасти» его и взять домой. Вмешивайтесь только в том случае, когда птенцу грозит реальная опасность – если он находится на земле, где его могут найти собаки и другие хищники. Осторожно возьмите его в руки, посадите на ветку в безопасном месте и оставьте, чтобы его нашли родители (они наверняка где-то неподалеку) или он сам сумел добраться до гнезда – совята умеют отлично лазать. Распространенное мнение о том, будто совы бросают своих птенцов, «почувствовав человеческий запах» после прикосновений, является заблуждением. Традиционно считается, что совы почти не обладают обонянием. Так или иначе, но если родители находят потерявшегося птенца в течение суток, то продолжают его кормить.

Взять совенка домой можно лишь в том случае, если он серьезно пострадал. В подобной ситуации очень важно связаться со специалистом – ветеринаром, сотрудником местного отделения Королевского общества защиты птиц или Королевского общества по предотвращению жестокого обращения с животными. Лучше всего найти специалиста центра по спасению птиц. И сделать это нужно безотлагательно. Посадите птенца в большую картонную коробку, но не закрывайте ее.

Если вам нужно накормить птенца до того, как им займется более квалифицированный человек, не кормите его хлебом и молоком – это убьет его. Совы исключительно плотоядны, их пищеварительный тракт устроен таким образом, чтобы усваивать все части добытых животных. Если вам нужно накормить совенка, предложите ему немного сырого говяжьего фарша (повторяю – говяжьего, поскольку не все виды мяса пригодны для сов). Можете обмакнуть фарш в яичный желток. Чтобы поднести мясо к клюву совенка, воспользуйтесь спичкой. Поскольку даже маленьким совятам необходим грубый корм, можете добавить в фарш кусочки мягких перьев (естественно, для этой цели подходят только натуральные материалы – ничего окрашенного или прошедшего химическую обработку). Но пищевые потребности сов гораздо сложнее, поэтому так важно как можно быстрее обратиться к специалисту по уходу за хищными птицами и получить совет.

Вступление

Если на твоем плече сидит сова, бриться довольно непросто.

Когда я приступаю к бритью правой стороны шеи, Мамбл начинает охотиться на бритву, пытаясь достать ее клювом, когда та оказывается в верхней точке. Это занятие ей никогда не наскучивает. При первой же возможности, когда я брею левую сторону шеи, она пытается склевать клочки пены для бритья, оставшиеся справа. Вкус подобного лакомства ее разочаровывает; после нескольких задумчивых движений клювом сова издает презрительный звук, и большая часть пены остается на ее пышных перьях. И все же иногда она спускается на край раковины и с интересом наблюдает за плавающими по поверхности клочьями пены и волосками. Мамбл обожает прижиматься к моему голому животу, такому теплому и мягкому. Закончив с левой стороной, я попытался убедить ее перебраться по моей спине на левое плечо, но эта сова предпочитает всегда сидеть справа. И – как и я сам – она не приветствует новшеств в это время суток. Мы оба действуем на автопилоте, и подобная утренняя леность роднит нас еще больше. В зеркале отражается две пары глаз – покрасневшие голубые и блестящие черные. Глаза смотрят из кучи мокрых волос, мыла и перьев. Мне кажется, что во взгляде Мамбл – утренняя апатия и скрытое беспокойство перед грядущим днем. Меня ждут зловещие пухлые конверты с прозрачными окошками, сову, возможно, сломавшееся перо на левом крыле. Кто я такой, чтобы добавлять ей проблем, принуждая к столь радикальным изменениям – помощи в бритье с левого плеча? Мы справимся. Вообще-то мы справляемся настолько хорошо, что обычно я не замечаю собственных странных телодвижений, к которым постепенно привык за те три года, что прошли с момента нашей первой встречи.

За это время Мамбл стала настолько неотъемлемой частью моей жизни, что я редко задумываюсь о необычности наших отношений. Вспоминаю я об этом, только замечая изумление окружающих. Когда мои новые знакомые узнают, что беседуют с редактором, делящим квартиру на седьмом этаже жилого дома на юге Лондона с серой неясытью, некоторые из них осторожно отходят в сторону – и не зря. Эксцентричные коллекционеры же, напротив, очень радуются – порой до такой степени, что в Рождество и дни рождения меня буквально засыпают поздравительными открытками с изображениями сов. (Поначалу это было очень мило, но со временем наскучило.) А трезвомыслящие люди начинают расспрашивать – порой, по моему мнению, чрезмерно навязчиво – о том, как устроен мой быт. Я стараюсь проявлять терпение, однако мне трудно отделаться коротким ответом на прямой вопрос: «Да, но… зачем?», лучший из них: «А почему бы и нет?»

Стыдно признаться, что однажды я попытался неловко пошутить на эту тему: «Послушайте, я прожил с ней два года. Она обходится мне примерно в двадцать фунтов в год! Она очень красивая и веселая. Она привязана ко мне, но не навязчива. И она прекрасно пахнет! Она не спрашивает, почему я вернулся домой поздно, не болтает со мной за завтраком, и мы никогда не ссоримся из-за того, кто какую страницу воскресной газеты будет читать». Когда до меня дошло, что все это можно отнести не к домашней сове, а к настоящей подружке, я сразу же исключил подобные объяснения из своего репертуара.

Когда люди встречаются с Мамбл, мне почти никогда не приходится объяснять, почему мы живем именно так. Какими бы ни были их предубеждения, увидев серую неясыть, они всегда светлеют лицом и смягчаются. В первый год нашей совместной жизни, когда она могла встречаться с людьми не из-за решетки или стекла, первая реакция неизменно была одинаковой: «О!.. Но она же великолепна!» – и часто сопровождалась поглаживанием совы.

Гораздо меньше мне нравилось то, что при встрече с теми же людьми – даже через несколько лет! – они говорили: «А, да, конечно, я вас помню! Вы – тот человек с совой!» Но меня утешала мысль о том, что поводы для того, чтобы запомнить человека, бывают и похуже.

* * *

Возможно, мои предостережения относительно того, что не стоит поддаваться искушению спасти потерявшегося совенка, показались вам неуместными в книге, посвященной рассказу об удовольствии жить с совой, но меня оправдывает то, что я не забирал Мамбл из дикой природы. Она родилась в неволе, воспитывалась людьми и никогда не встречалась с сородичами. Я сумел дать ей более долгую, сытную и менее опасную жизнь, чем ожидала бы ее в лесу. Поначалу меня терзало чувство вины за то, что я лишаю ее свободного парения в небесах, но скоро я понял: в отношении серой неясыти подобные чувства – лишь человеческая сентиментальность, не имеющая ничего общего с реалиями природы. Неясыть – не жаворонок и не сокол-сапсан. Это домашняя кошка с крыльями. Пару раз ей представлялась возможность взлететь, но Мамбл не проявила ни малейшего интереса к парению в небесах в конце концов, ее преждевременная смерть оказалась связанной именно с человеком, пребывавшим в таком сентиментальном заблуждении.

Чувства, охватившие меня после этого события, и были причиной того, почему я, несмотря на все уговоры родных и близких, так долго собирался с духом, чтобы объединить заметки и фотографии за пятнадцать лет, проведенных с Мамбл, и превратить их в книгу. Когда я начал перечитывать свои записи, сделанные в середине 90‑х годов, в моей душе проснулись чувства, которые я давно запер на прочный замок, но я рад, что решился на это.

Хочу кое-что сказать о том тексте, который родился в результате работы. Я не собираюсь утверждать, что все дневниковые записи этой книги были слово в слово процитированы из моих блокнотов того времени, хотя, когда я составлял их, они казались мне весьма увлекательными. Естественно, что я многое отредактировал, переработал и удалил. Но все это – честный рассказ о событиях и размышлениях, пережитых и возникших у меня в свое время.

* * *

Почему в тридцать лет я решил впервые завести домашнего любимца – и выбрал сову, хотя раньше никогда не интересовался орнитологией – остается загадкой. Если вопрос «почему?» остается без ответа, то вопрос «как?» оказывается еще более сложным.

Вообще-то Мамбл – не первая моя сова. И хотя она стала для меня истинным воплощением «совиности», было бы нечестно не рассказать о первом неудачном опыте подобных отношений. Как и большинство подобных ошибок, этот опыт многому меня научил.

Часть I

Человек встречает сову – человек теряет сову – человек встречает свою единственную сову

Все началось, что было характерно для моей жизни в последней половине прошлого века, с моего старшего брата Дика.

К середине 70‑х годов ему удалось осуществить свою давнюю мечту и перебраться в сельскую глубинку Кента. Он купил старинный дом, где было достаточно места для его увлечений. С течением лет список расширялся и стал включать в себя участие в автомобильных гонках, реставрацию военных автомобилей, авиационную археологию, стрельбу и соколиную охоту, исполнение блюзов на гитаре и прочее, что требовало исключительной аккуратности и точности от человека, обладавшего огромными ручищами. Поскольку его жена Эврил отличалась терпением и множеством полезных практических навыков (от тонкого вышивания, работы по серебру, садоводства и разведения животных до замешивания бетона, строительных работ и отделки интерьеров), «Уотер-ферм» вскоре превратился в очень красивое и интересное место, где было приятно проводить время, хотя его прежними обитателями были исключительно овцы. Не много тем можно было обсудить с Диком, не наткнувшись на задумчивый взгляд, дружелюбное, мечтательное выражение лица и фразу: «Да, да, очень интересно… Похоже, я знаю парня, который… (может достать двигатель от армейского танка, выделать овечью шкуру, поработать каскадером в кино, знает, когда охотничьи угодья местного лорда в выходные останутся без охраны, разбирается во взрывчатке, разводит диких кабанов, владеет голландским языком, может изготовить что угодно из фибергласа или устроить абсолютно все без нудной бумажной волокиты и т. д. и т. п.)».

В то время я жил в многоэтажном доме в Кройдоне, на юге Лондона, и каждый день ездил в издательство в Ковент-Гарден. Я работал литературным и художественным редактором книг по военной истории. В те дни вся наша большая семья обычно проводила Рождество в «Уотерферм». Поскольку сам я жил и работал в окружении грязного бетона и выхлопных газов, то часто злоупотреблял бесконечным гостеприимством Дика и Эврил и летом приезжал в кентскую глубинку чуть ли не каждые выходные. Они держали самых разных животных, которые то появлялись, то исчезали. У них жило множество кошек (в том числе кот, который куда лучше меня умел охотиться на кроликов!), голуби, куры, утки, гуси, индейки, несколько овец, козел, осел, корова породы декстер-ангус, замечательный хорек Шредс, питомец моего племянника Стивена. Какое-то время на ферме жил даже енот (взрослый енот гораздо крупнее и сильнее, чем вам кажется)! Сам я не отличался особой любовью к животным, но бонусом к этому зверинцу были ощущение покоя, пространство, чистый воздух и великолепная кухня Эврил.

До переезда в «Уотер-ферм» Дик интересовался книгами по соколиной охоте. Конечно же, он быстро завел себе друзей и в этой среде. Он тут же приобрел свою первую птицу – ослепительно красивого средиземноморского сокола по кличке Темучин (так в юности звали Чингисхана). Купив ферму, он построил просторный вольер для соколов, где они могли комфортно жить и иметь достаточную свободу движений. Благодаря его познаниям, кругу знакомых и навыкам этот вольер быстро заполнился хищными птицами. У Дика были пустельги, ястребы-тетеревятники, канюки и даже потрепанный жизнью степной орел, отличавшийся поразительной неуклюжестью.

Наблюдая за тем, как Дик возится с этими прекрасными созданиями и обучает их, я не мог не заинтересоваться. Когда мне наконец-то позволили надеть перчатку и взять одного из них на прогулку по полям и долам, меня настигло средневековое заклятие. Это чувство невозможно описать. Конечно, в нем была большая доля тщеславия: я отказываюсь верить, что есть человек, который не почувствовал бы себя гордым выходцем из династии Плантагенетов, поглаживающим грудку своего сокола, когда за поворотом дороги появляется пара потрясенных подобным зрелищем путников. Но это было нечто большее, чем обычная гордость. Я открыл для себя совершенно новый вид отношений и чувств. Мне казалось, что они, родившиеся в глубине моей души, происходят от безумно древних корней. Это был медленный процесс, и какое-то время я не признавался в этом даже самому себе. Но постепенно я начал понимать, что тоже хочу открыть для себя этот новый мир.

Мысль о том, чтобы завести сокола в многоэтажном доме на юге Лондона, была, конечно же, безумной. Но мечта не оставляла меня. Выход из этого положения подсказала мне Эврил. Она давно хотела завести собственную птицу, но такую, которой нашлось бы место в сложной жизни безумно активной матери двух сыновей. Сознательный Дик сделал пару телефонных звонков джентльменам со странными прозвищами, и через какое-то время на кухне Эврил появился Уол. Большую часть времени птица проводила в тени на жердочке, установленной на верху высокого шкафа. На гостеприимную кухню Эврил постоянно кто-то забегал, а серая неясыть стала еще одним ее украшением. Уол обычно сидел настолько неподвижно, что его можно было принять за чучело. Но потом он моргал, и это ощущение исчезало – порой случайный гость от неожиданности проливал кофе или начинал кашлять, поперхнувшись печеньем.

Я был очарован Уолом с первой нашей встречи. Я убедился, насколько спокойной и сдержанной может вырасти сова (если взять ее достаточно молодой), привыкшая к человеческому обществу. И постепенно мое внутреннее сопротивление мечте завести птицу стало ослабевать.

* * *

Летом 1976 года мы с приятелем упросили Дика пустить нас к себе – мы собирались пройти короткий курс парашютного спорта на соседнем аэродроме.

В то время новичкам-парашютистам приходилось нелегко. Это сегодня у них есть современное, относительно легкое снаряжение, специальные парашюты и устройства управления, которые позволяют почти каждый раз приземляться на ноги. Нас с Роджером учили, как группироваться при посадке – абсолютная необходимость при использовании старых парашютов Ирвина времен Второй мировой войны и Х-образных ремней, которые весили не меньше мешка картошки (и тянули вас к земле с соответствующей силой).

Мой первый прыжок был в равной мере кошмарным и вызывающим восторг. Я почувствовал, как у меня скрутило живот от ужаса, когда мотор маленькой «Сессны» выключился, и мне нужно было выбраться наружу. Балансируя между подкосом крыла и опорой шасси, я судорожно вспоминал наставления инструктора об особенностях направления ветра. А потом, когда парашют раскрылся, ремни, словно руки Бога, подхватили меня, а под моими ногами улыбался зеленый Кент, меня охватил невыразимый восторг, который усилился, когда я сумел подняться на ноги после успешного приземления.

Но самым запоминающимся стал третий прыжок. Учителя физкультуры еще в школе заметили, что мне не хватает координации движений. И этот недостаток особенно ярко проявился во время моего последнего прыжка. Я ухитрился приземлиться на спину – верный путь к классической (и безумно болезненной) травме парашютистов – компрессионному перелому поясничного позвонка. Роджер, который вытащил длинную соломинку и сейчас находился в воздухе в сотне метров от места посадки, приготовился к приземлению, но отвлекся на мои громкие стенания. Самое яркое воспоминание о следующих тридцати минутах жизни – это молодой инструктор среди окружившей меня толпы. Он сунул в рот сигарету, похлопал себя по карманам, о чем-то пошептался со своими друзьями – они качали головами, не отрывая от меня печальных взглядов, – а потом наклонился ко мне, чтобы спросить, нет ли у меня зажигалки. В тот момент меня больше всего заботила спина, и выручить его в том затруднительном положении я не смог.

В июне 1976 года Англия переживала невероятную жару, которая случается раз в двадцать лет. Я лежал на больничной койке, обливаясь потом и не имея возможности пошевелиться. Надо мной нависли низкий потолок и большая лампа. Травматология располагалась в одноэтажном боковом крыле больницы. Распятый под горячей лампой, я чувствовал себя жертвой апачей. Больничная еда, как и следовало ожидать, оказалась ужасной. Справиться с этим этапом жизни мне удалось лишь благодаря добродушной пожилой ночной сиделке, не жалеющей для меня обезболивающих, и Дику, который каждый вечер навещал меня по дороге с работы домой и привозил восхитительные сэнд вичи. Через неделю меня заковали в плотный и безумно жаркий корсет, и я сумел добраться до машины Дика (собственные движения напомнили мне Бориса Карлоффа в фильме «Франкенштейн») и выйти из нее, когда мы доехали до «Уотер-ферм», где мне предстояло поправляться.

* * *

Выздоровление заняло несколько недель. Я долгие часы проводил на одеяле в тени с книгой или медленно бродил по окрестностям, пытаясь вернуть утраченную подвижность. У меня появилось больше свободного времени для наблюдения за птицами Дика. Мой интерес к ним усиливался с каждым днем. Я не мог целыми днями без перерыва читать книги, поэтому птицы стали для меня приятным отвлечением. Я спокойно наблюдал за ними и проводил у вольера довольно много времени. Я начал чувствовать ритм их жизни – раньше мне удавалось заметить лишь отдельные фрагменты. Я наблюдал, как птицы ухаживают за собой, видел строение их тел. Я стал замечать их характер. Я засыпал брата вопросами об их жилище, питании, повседневном уходе, медицинских и эмоциональных потребностях – словом, обо всем, хотя порой мои вопросы были безумно глупыми.

Вернувшись домой, я стал донимать Дика теми же вопросами по телефону. Если бы Дик согласился со столь часто высказываемыми мной сомнениями, то я наверняка отказался бы от этой идеи. Но он – не тот человек, который может отговорить брата от мечты, даже абсолютно недостижимой. Со временем я окончательно исчерпал запас доводов против самого себя, и как-то вечером собрался с духом и попросил Дика позвонить «тому парню, которого он знает». В глубине души я был уверен: приобретение совы закончится катастрофой, но решил, что небольшая сова – это небольшая катастрофа, и попросил Дика найти мне домового сыча.

И вот, осенью 1977 года я стал обладателем пятнадцатисантиметрового, стограммового комка пернатой ярости. Малыш поселился в моей квартире на седьмом этаже большого жилого дома в Западном Кройдоне. Ястребиный профиль, кустистые брови и яркие желтые глаза – ну разве можно было дать ему другое имя? Он стал Веллингтоном! К сожалению, со временем выяснилось, что и стальную силу воли птица унаследовала от Железного Герцога[1].

* * *

Крохотный домовый сыч – Athene noctua – самая мелкая британская сова. Появилась она на нашем острове относительно недавно. Этих птиц завезли в Британию во второй половине XIX века из континентальной Европы. Землевладельцев привлекла репутация этих созданий – в Европе их считали грозой мышей и насекомых-вредителей. В нескольких европейских странах фермеры активно разводили домовых сычей, и этих птиц защищал закон. Считается, что первым англичанином, признавшим полезность этих птиц, был адмирал Нельсон. Во время службы на Средиземном море он приобрел сотню домовых сычей в Северной Африке и разместил их на кораблях своей эскадры. За обедом они сидели на столах офицеров и выклевывали червей из испортившихся матросских галет. Не знаю, правда ли это, но мне такая история нравилась. Я слышу, как морские волки Нельсона подбадривают своих сычей и делают ставки на их успехи.

По оценкам ученых, сегодня в Британии насчитывается от пяти до двенадцати тысяч пар этих птиц – подобный разброс легко объясняется сложностью подсчета. За последние десятилетия численность этих сов сократилась, и сегодня домовый сыч включен в список видов, выживание которых вызывает у защитников дикой природы определенные опасения. Эти птицы ведут самый дневной образ жизни из всех британских сов. Хотя на охоту домовые сычи вылетают после наступления темноты, но и днем они достаточно активны. У них пестрое коричнево-белое оперение и более обтекаемая форма тела, чем у крупных сов, широкие, округлые крылья, характерные для лесных птиц, и очень короткий хвост. В Европе они предпочитают жить в лесах и перелесках. Проезжая по английским равнинам, иногда можно заметить маленькую сгорбленную фигурку домового сыча на изгороди. Сова пристально осматривает открытые поля и канавы. В определенное время года можно увидеть, как эти птицы снуют по вспаханному полю, выискивая червей.

Первой из множества моих ошибок стал выбор именно этой разновидности сов. Следующей ошибкой оказалось то, что птице было уже шесть месяцев, и все это время она провела в большом вольере с сородичами. Собираясь приручить любое дикое существо, нужно следовать главному правилу: заводчик должен держать его в изоляции от других представителей вида и воспитывать самостоятельно с самого раннего возраста – с того момента, когда его можно без последствий отделить от матери. При должном уходе животное можно убедить в том, что основным объектом социальных чувств должен быть именно хозяин. Конечно, поистине социальных животных, например, собак, очень легко приучить к тому, чтобы они видели в своих хозяевах альфа-самцов стаи. Хищная птица, ведущая одиночный образ жизни, подобной инстинктивной связи лишена. И сова – именно такой хищник. Яйцо следует забрать из гнезда и поместить в инкубатор, чтобы вылупившийся птенец с самого рождения видел только человека и только от человека получал пищу.

Иногда говорят, что у птицы происходит «импринтинг» человека – формируется неразрывная связь, и возвращение ее в дикую природу становится невозможным. Конечно, это определенное преувеличение. Если первые несколько недель птенца растит один владелец, птица с легкостью переносит свое отношение на другого человека. Птенцы, найденные и воспитанные людьми, порой успешно возвращаются в дикую природу, если их постепенно отучать от человеческого общества. Если птицу поместить в вольер с другими птицами, то со временем она привыкнет к обществу сородичей. Однако если решающие первые недели жизни после появления из яйца птенец провел среди других птиц и не общался с человеком, то, скорее всего, приручить его не удастся. Именно это произошло с Веллингтоном. Поскольку я этого не знал, все попытки приучить его к моим прикосновениям были изначально обречены на провал.

* * *

Веллингтон был нервной, дикой птицей, не привыкшей к человеческому обществу, перед тем, как я смог привезти его домой, ему спутали лапки – иначе справиться с ним было невозможно.

Путы – это узкие полоски тонкой, легкой кожи. Сокольник связывает ими лапки птицы, чтобы ее можно было нести на руке. Кончики пут соединены с небольшим металлическим кольцом (в соколиной охоте используются также крохотные медные колокольчики). Когда сокольник пропускает поводок через кольцо – длина поводка составляет ярд или около того, на конце, ближнем к птице, имеется блокирующий узел, – он может закрепить его на другом кольце на жердочке в вольере или на открытом воздухе. Так птица сумеет свободно двигаться, не подвергаясь опасности запутаться в поводке (по крайней мере, теоретически; на практике некоторые птицы с легкостью выпутываются из этого, казалось бы, вполне надежного «устройства»).

Надеть путы на неприрученную птицу – это дело для двух пар рук. По крайней мере, с Веллингтоном так и было – его спутывали специалист и наивный новичок. Его нужно было вытащить из клетки. Птица неподвижно лежала на спине, задрав лапки и прижав крылья к бокам. Если бы он начал бить крыльями, то у нас возникли бы серьезные проблемы. Некоторые предпочитают заворачивать птиц в мягкую ткань, другие же настолько уверены в себе, что берут птиц голыми руками. Мне, как новичку, эта задача показалась немыслимо сложной. Инстинктивно понимать, как и где нужно держать птицу, я научился не с первого раза. Естественно, я боялся сдавить птицу слишком сильно – любое сжатие грудной клетки может стать фатальным. Но я никак не ожидал того, насколько сильной и подвижной может оказаться такая маленькая птичка.

Если все сделать правильно, то птица будет просто лежать в условиях комфорта и безопасности, но с оскорбленным видом. Лично я в такие моменты всегда испытываю смущение и чувство вины. Видимость попранного достоинства мгновенно исчезает, как только птица получает возможность подняться на лапки. Даже самые мелкие хищники обладают невероятно острыми и мощными когтями.

Если им удастся добраться до вашего тела, это будет больно. Дик научил меня, что птице в такой ситуации нужно дать карандаш. Как только птица почувствует прикосновение карандаша, когти смыкаются, и хищник вцепляется в карандаш мертвой хваткой, пока вы спутываете ему лапки. (Поскольку клетки птиц неизбежно засоряются изодранными обрывками, остатками пищи и другим мусором, то чистить их приходится регулярно. Сколь бы ручной и ленивой ни казалась вам птица, она всегда может устроить вам болезненный сюрприз, если во время этой процедуры вы позволите себе расслабиться.)

* * *

Веллингтона я привез домой в воскресенье вечером. Дик дал мне большую клетку, и я поставил ее на пассажирское сиденье машины. Когда я поставил машину в подземный гараж, вытащил клетку и стал подниматься на лифте на свой этаж, меня ожидало несколько весьма неприятных минут – я ухитрился забыть о главном препятствии к осуществлению своей мечты: в нашем доме было категорически запрещено держать домашних животных. Наш консьерж родом из Йоркшира держал жильцов в ежовых рукавицах. В прошлом у меня уже было несколько мелких столкновений с ним, когда вместе со мной жил молодой журналист, мой коллега. После этого консьерж относился к квартире сорок с повышенным вниманием. В свою защиту могу сказать, что мы с Роем крайне редко устраивали буйные вечеринки – но уж когда устраивали, то с гордостью могли сказать, что скучать нашим гостям не приходилось.

К счастью, в тот вечер лифт поднялся на этаж, не останавливаясь на первом этаже, где сидел консьерж. Благополучно добравшись до квартиры, я поставил клетку на стол в гостиной. Здесь Веллингтону и предстояло жить, пока я не подберу для него более просторного обиталища. Из соображений гигиены я бросил на пол клетки немного соломы и газет и предложил ему расщепленную деревяшку, чтобы он мог на ней сидеть. Клетка представляла собой большой деревянный ящик, зарешеченный с одной стороны. У Веллингтона был достаточно хороший обзор, но в то же время он чувствовал себя в полной безопасностью под крышей и за стенками. Это казалось вполне разумным: в природе домовые сычи селятся в дуплах деревьев, под крышами амбаров и даже в заброшенных кроличьих норах.

В первые вечера, когда я возвращался домой с работы, меня встречал яростный блеск желтых глаз Веллингтона, сверкающих из-за проволочной решетки. Поужинав, я доставал из морозилки его еду и приступал к попыткам приручения. В природе Веллингтон питался бы преимущественно насекомыми, хотя не побрезговал бы и долгоножками, уховертками, жуками, мотыльками, червями, слизнями, улитками и даже мелкими грызунами. Но мой сыч вырос в неволе и привык к обычному рациону хищных птиц. Я кормил его однодневными цыплятами, в теле которых еще сохранились питательные вещества из яичного желтка. На птицефермах можно было всегда купить цыплят-самцов, которых замораживали для продажи сокольникам. Дик дал мне пару дюжин таких цыплят, чтобы я мог прокормить Веллингтона, пока не найду собственного поставщика через телефонный справочник.

* * *

В приручении диких животных нет секретов – нужно лишь относиться к ним с добротой и руководствоваться здравым смыслом. Обращаться с ними следует мягко. Повторяйте привычные движения, пока животное не перестанет вас бояться. Нужно запастись бесконечным терпением и спокойствием. Стоит лишь проявить страх или гнев, и начинавшее зарождаться доверие будет утеряно. Конечно, к животным-одиночкам в противоположность стайным это относится в особой степени: если щенок обладает ментальным механизмом понимания концепции «исправления» и готов к подчинению, хищная птица любое неожиданное движение истолковывает как сигнал агрессии.

Чтобы приучить птицу терпеть вас, нужно использовать чувство голода. Поначалу это единственный способ установить взаимодействие между вами. «Голод» означает «аппетит» – не голодание. Голодание – это проявление жестокости. К тому же результатов оно не приносит. Вам нужно создать у птицы ощущение спокойствия, а где вы видели спокойное голодное существо? Хищные птицы потребляют немало «топлива», поэтому кормить их нужно регулярно. Научившись регулировать время кормления и количество пищи, можно довольно быстро выработать определенный распорядок дня. Должен подчеркнуть, что я говорю о приручении домашней птицы. Тренировка птиц для свободной охоты – процесс гораздо более сложный. Птиц для соколиной охоты тщательно кормят и регулярно взвешивают, рассчитывая рацион так, чтобы птица была здоровой, но в то же время сохраняла охотничий инстинкт. Ловчая птица должна быть сильной, но не терять интереса к добыче.

* * *

От Веллингтона мне нужен был базовый уровень приручения. Я хотел, чтобы он научился подходить ко мне по собственной инициативе – сначала за едой, а потом, возможно, и просто по зову или свистку. Я хотел, чтобы он забыл о постоянной настороженности уличного бойца, научился играть и радоваться общению. Цель казалась мне вполне разумной и достижимой. В конце концов, я же видел, как легко и просто добивается этого Дик. Однажды он меньше чем за неделю натренировал пустельгу садиться на его кулак и получать лакомство. Поэтому я решил, что прекрасно знаю, как этого добиться.

Сначала я расстелил на полу возле своего кресла газету и обернул руку старым полотенцем, чтобы обезопасить себя. На левую руку я надел старую шоферскую перчатку (при работе с такой мелкой птицей, какой был Веллингтон, перчатка не нужна, но птице удобнее сидеть на руке, закрытой кожаной перчаткой). Потом, зажав поводок из шнурка в зубах, я на несколько сантиметров приоткрыл дверцу клетки и с надеждой сунул туда руку, стараясь ухватить позвякивающие путы Веллингтона, но он сопротивлялся и шипел, забиваясь в дальние углы клетки. Наконец, мне удалось его ухватить. Я осторожно вытащил его из клетки. Он перестал сопротивляться и вцепился в мой левый кулак. Другой рукой я пропустил поводок в кольцо и оставил его свисать между пальцев. Кольцо я плотно зажал большим и указательным пальцами. Теперь я мог устроиться в кресле и дать птице чуть больше свободы. Моя задача заключалась в том, чтобы Веллингтон привык брать пищу у меня из рук и съедать ее на перчатке. Я надеялся, что после этого смогу выпускать его летать по квартире там, где он не причинит большого вреда или не поранится сам, а потом звать его на свою руку. Показывая птице лакомство, я издавал бы характерный свисток. Я надеялся, что со временем он привыкнет прилетать по свистку – с лакомством или без. А потом у нас сложились бы те отношения, на которые я уверенно рассчитывал.

Проблема заключалась в том, что Веллингтон явно не хотел принимать меня. Вечер за вечером, неделю за неделей он на короткое время вцеплялся в мой кулак с уверенностью директора металлобазы, к которому пришли аудиторы из налоговой службы. Для такой мелкой птицы, как Веллингтон, крохотных, наполненных желтком цыплят приходилось нарезать ножницами – отвратительное занятие. Справившись с дрожью, я брал скользкое, мелко нарезанное мясо и протягивал птице, посвистывая и воркуя. Мне казалось, что картина должна быть соблазнительной для любого сыча.

Веллингтон шипел, уклоняясь от протянутого ему мяса. Его клюв был плотно сжат – так сжимают губы маленькие дети, когда им подносят ложку протертого шпината. Я тряс отвратительным лакомством перед его глазами, тер этим мясом его клюв. Примерно через час во мне возникало непреодолимое желание щипцами разжать его клюв и затолкать туда мясо кончиком карандаша. Все было тщетно. В отличие от своего прославленного и весьма общительного тезки, Веллингтон предпочитал ужинать в своей клетке в полном одиночестве – или не ужинать вообще.

* * *

Позаимствованная клетка-коробка была лишь временным решением квартирного вопроса Веллингтона. Чтобы птица не сидела в заточении, когда я не мог выпустить ее на поводке, я построил для нее «попрошайник». Он представлял собой миниатюрную жердочку, которая крепилась над достаточно широким подносом. По этой жердочке Веллингтон мог гулять туда-сюда на длину поводка. Скоро кормушка, деревяшка с закрепленным в ней кольцом для поводка и вчерашняя «Sunday Telegraph» перекочевали на верхнюю крышку клетки-коробки. В первые выходные в моей квартире Веллингтон устроился там и стал наблюдать за дальнейшими усовершенствованиями.

План постоянного жилища Веллингтона был связан с планировкой моей квартиры. Из L-образного коридора без окон двери вели в два первых помещения – ванную и спальню, которая служила мне кабинетом. В спальне было окно, выходившее на небольшой балкон. Дальше коридор вел в мою спальню, налево в кухню и направо в большую гостиную. Именно из-за этой гостиной мы с Роем и выбрали квартиру: комната была большой, светлой и просторной. Ее южная стена представляла собой панорамное окно от пола до потолка. Из окна открывался прекрасный вид на высотные здания на фоне голубого неба, чем-то напоминая Манхэттен, и в солнечную погоду и по ночам, когда загорались огни, он являл собой потрясающее зрелище. В гостиной всегда было солнечно; еще одно широкое окно выходило на запад – на городские крыши и зеленое поле старого кройдонского аэродрома, расположенного в паре миль от моего дома. (Если бы этот дом был построен до августа 1940 года, то отсюда можно было бы увидеть, как военные самолеты вылетают из облаков дыма от пылающих заводов и атакуют немецкие штурмовые бомбардировщики.) Справа от этого окна располагалась стеклянная дверь, которая выходила на балкон перед окном кабинета. Вообще-то балкон представлял собой обычную бетонную панель, сверху придавленную балконом другой квартиры, но здесь было достаточно места, чтобы в солнечный день посидеть в шезлонге с банкой пива.

Я хотел построить клетку размером с небольшой шкаф, которая поместилась бы на балконе. В такой клетке Веллингтон мог бы летать вверх и вниз, делая несколько взмахов крыльями. Тогда он бы наслаждался в мое отсутствие свежим воздухом, да и по ночам ему было бы гораздо интереснее, а от непогоды его защищал бы балкон, расположенный сверху. Конечно, он находился бы всего в метре от окна спальни соседней квартиры, но, к счастью, соседка Линн была моей хорошей подругой и не любила консьержа так же, как и я. Я заверил ее, что совы этого вида, Athene noctua, не издают громких звуков по ночам. Конечно, твердой уверенности у меня не было – скорее, надежда, но выяснилось, что это действительно так. Поскольку Веллингтон оказался так далеко (и так высоко!) от своей естественной среды обитания, у него не было оснований помечать территорию криками – да и вряд ли его бы кто-нибудь услышал.

* * *

Я извел несколько листов ватмана, прежде чем сумел создать приемлемый чертеж. Балкон был маленький, и дверь располагалась в торце. Поэтому клетка могла быть не более полуметра шириной – иначе я не сумел бы протиснуться рядом с ней. Но при этом я мог сделать ее в два метра в длину и два метра в высоту. Заднюю стенку я собирался сделать глухой – как в телефонной будке. Кроме того, нужно было предусмотреть небольшое убежище, где Веллингтон мог бы укрываться от окружающего мира (а такое случалось почти постоянно). Возле входа я собирался установить жердочку и полку, на которой он мог бы есть. Остальные стенки должны были быть затянуты проволочной сеткой на деревянной раме. По углам на разной высоте я решил установить пару жердочек.

Меня трудно назвать мастеровым, но я считал, что придуманная мной дверца – это гениальное изобретение, заслуживающее обращения в патентное бюро. Совиный клапан двойного действия Уиндроу представлял собой сетку на деревянных рамках, по размерам совпадающих с внутренними размерами клетки. Эти рамки были установлены на ближнем конце длинной передней стороны. Фактически это оказалась двойная дверь: одна открывалась внутрь, другая наружу. Мне достаточно было убедиться, что Веллингтон находится внизу в дальнем конце клетки, и потянуть за проволоку, которая закрывала внутреннюю дверцу по всей ширине, чтобы заблокировать птицу. После этого я мог открыть внешнюю дверцу, войти и закрыть ее за собой. Так я тоже оказывался в совиной клетке.

Места было достаточно, чтобы я мог закрыть за собой и внутреннюю дверцу и оказаться с Веллингтоном в одном пространстве, при этом от внешнего мира его отделяла одна дверь. Там я мог посадить его в корзинку и повторить весь процесс в обратном порядке, чтобы внести его в комнату. Преисполненный гордости за свои инженерные таланты, в субботу утром я отправился в местный хозяйственный магазин. Там я нашел все необходимое, но оказалось, я кое-что не продумал – как тяжело мне будет протолкнуть тележку с восемью толстыми двухметровыми досками, тремя огромными листами толстой фанеры (для Веллингтона только самое лучшее!) и солидным рулоном проволочной сетки через узкий выход супермаркета. Второй акт этой комедии происходил на парковке, где я пытался надежно устроить покупки на крыше машины. («Мамочка, а почему этот смешной краснолицый дядька с окровавленными руками держит обрывки веревки и ругается?»)

В полдень, успокоившись банкой холодного пива и отсутствием человеческого общества, я разложил все купленное на полу гостиной и принялся за работу. Я собирался сделать каждую стенку клетки по отдельности, а затем вытащить их на балкон и собрать. План казался вполне разумным, но следующие тридцать шесть часов продемонстрировали всю мою несостоятельность в роли плотника-самоучки. Что бы я ни измерил, я постоянно ошибался на полсантиметра в ту или другую сторону. Каждый отрезанный кусок проволоки непременно впивался мне в ладонь. Каждый гвоздь сгибался, не желая входить в узловатое дерево, стоило лишь ударить по нему молотком. Винты расщепляли доски. А в воскресенье утром оказалось, что мне не хватает трех жизненно необходимых уголков.

К вечеру воскресенья я был абсолютно обессилен. Я вспотел, меня с ног до головы покрывали опилки, а пол гостиной напоминал строительную площадку – но, слава богу, мой план все же осуществился. Роскошная клетка стояла на балконе. Деревянные рамы, покрытые слоем водо стойкого лака, сияли, хитроумно устроенная дверь работала, пол клетки покрывали газеты – настоящий совиный дворец. Наконец-то Веллингтон попал в свое жилище, но, судя по его виду, он не испытывал ни малейшей благодарности. Трясущимися руками я налил себе пива и сел в кресло. Тут раздался звонок в дверь. Это был Аттила – наш консьерж.

Мы с ним недолюбливали друг друга с момента моей вечеринки в честь новоселья – то есть уже много лет. Понимая, что наличие Веллингтона нарушает условия моего проживания в этой квартире, я собрал всю смелость и приготовил пространную речь в свою защиту. После того, через что мне пришлось пройти в эти выходные, я сумел бы отстоять свою правоту даже в Верховном суде. Но, к моему изумлению и облегчению, оказалось, что защищать запретное живое существо не придется. Проблема заключалась в другом. По каким-то не замеченным мной пунктам договора об аренде мне запрещалось иметь на балконе предмет, который понижает статус жилого дома. Поскольку мой балкон выходил на газовую станцию, окруженную двухэтажными ветхими домиками, подлежащими сносу в течение года, трудно было представить, что я хоть как-то мог испортить эстетический облик этого района. Тем не менее, консьерж требовал, чтобы я немедленно убрал свой «шкаф». К моему облегчению, более глубоко исследовать этот вопрос он не стал, и я пообещал принять все меры.

Рано утром я вышел на улицу, чтобы провести разведку. Изучив вид нашего дома с разных точек, я обнаружил, что виднеется лишь верхняя часть клетки, но только с расстояния в сто пятьдесят метров или более. Клетку почти полностью скрывал парапет балкона и глубокая тень, отбрасываемая верхним балконом. В глаза бросалась только яркая, сверкающая крышка клетки. Тяжело вздохнув, я отправился покупать полгаллона матовой черной краски. Тщательно наложенный блестящий лак сыграл со мной злую шутку. К обеду я выбрался на повторную разведку – теперь жилище Веллингтона было совершенно незаметно с земли. Поскольку по условиям аренды иметь цветы на балконе не запрещалось, я приобрел быстрорастущий виноград и ведро компоста. Через несколько недель Веллингтон окончательно замаскировался, а аппаратчик домовладельца больше ко мне не приставал.

* * *

Через пару недель остро встала проблема питания моей совы. Я нашел несколько птицеферм поблизости и убедился в том, что они могут продавать мне цыплят, но ехать за ними нужно было рано утром, чтобы местный свиновод не успел забрать все остатки. Поскольку я оказался страшно загружен на работе и не мог найти времени, то забрал цыплят только в субботу. Ко вторнику у меня осталось всего два цыпленка, и ситуация стала критической. Втайне я надеялся соблазнить Веллингтона другим мясом, если оно будет свежим, нарезанным на мелкие кусочки и украшенным клочками пуха или перьев, необходимых для совиного пищеварения. Может быть, взять сырого кролика – при условии, что он будет экологически чистым? Из детства я помнил, что осенью в лавках мясников вывешивают целые ряды подстреленных кроликов, из которых в подставленные оловянные миски стекает кровь. В Лондоне таких поставщиков, обслуживающих рестораны, можно было найти в Сохо – всего в десяти минутах ходьбы от нашего издательства в Ковент-Гарден. В обед я отправился на прогулку и стал искать мясника, который продает дичь au naturel. Охота оказалась безуспешной; современный город не хотел, чтобы ему напоминали, откуда берется мясо.

К следующему дню проблема так и не была решена. Я решил забраться подальше. Уже давно ходили слухи, что в «Хэрродсе» в Найтсбридже можно купить абсолютно все. Гастроном этого роскошного магазина пользовался заслуженной славой. Обеденный перерыв у меня был достаточно длинным, и я на метро отправился на запад. Когда я вошел в этот немыслимый по своей роскоши храм гастрономии и уверенно направился к мясной стойке, то сразу же заметил ряд кроликов, аккуратно развешанных вдоль мраморной стены. Они выглядели исключительно благопристойно – под стать окружающей обстановке.

Я был так сосредоточен на своей цели и так счастлив этой находке, что даже не продумал речь. Седовласый, безукоризненно одетый джентльмен с достоинством епископа поинтересовался:

– Разумеется, сэр. Сэр хочет приобрести кролика с фермы или дикого?

Продавец посмотрел на меня со снисходительной улыбкой:

– Как правило, сэр, кролики с фермы бывают крупнее и нежнее, но дикие кролики отличаются особым вкусом.

– Конечно, сэр. – Епископ повернулся и снял пушистого кролика с крюка. – Сэр, конечно, хочет, чтобы мы его освежевали?

– Э-э-э… Нет, нет, спасибо… Вы же можете оставить шкурку?

Продавец начал заворачивать кролика, но тут я вспомнил опыт охоты в «Уотер-ферм». Разделать кролика было делом весьма сложным, и я понял, что в моем холостяцком хозяйстве нет достаточно прочных ножей, необходимых для такой работы. Похоже, у меня ничего не выйдет.

– Э-э-э-э… Не могли бы вы разрубить кролика, не снимая шкурки? На довольно мелкие кусочки?

Епископ выслушал меня спокойно. Его идеально выбритое лицо ничего не выражало, но все же он бросил на меня непонимающий взгляд. Медленно произнося каждое слово, он спросил:

– Сэр хочет, чтобы я нарубил этого кролика – с костями, неосвежеванного – на кусочки?

– Да, да, именно… Пожалуйста… Понимаете, это не для меня…

Я уже принялся было объяснять, для кого предназначался этот кролик, но мои нервы не выдержали.

Повернувшись ко мне спиной, продавец сделал именно то, что я просил. За долгие годы обслуживания требовательных покупателей, думаю, такую просьбу он услышал впервые. Его тесак поднимался и опускался. Один из похожих на него прелатов[2] обслуживал другого покупателя за той же стойкой. Я видел, как он наклонился к моему епископу. Через мгновение второй мясник бросил на меня быстрый, почти незаметный взгляд. Минуты, прошедшие до того момента, когда я смог расплатиться и бежать из этого храма гастрономии, показались мне вечностью. Пройдет несколько месяцев, прежде чем я рискну сюда вернуться.

* * *

Я так и не выяснил, действительно ли Веллингтон употребил в пищу столь непростым путем добытого кролика. Пару мучительных вечеров он не прикасался к кусочкам кролика, поэтому я оставил мясо в клетке на балконе на ночь. Может быть, он решился попробовать, оставшись в одиночестве, а может быть, просто запихнул их в уголок своего убежища с презрительным шипением. В ту субботу я закупил дохлых цыплят на несколько месяцев вперед и забил ими маленький морозильник моего холодильника. (Как-то раз моя гостья, искавшая лед для джина с тоником, наткнулась на нечто весьма неожиданное.)

Осень превратилась в зиму, а мы с Веллингтоном каждый вечер вели непримиримую борьбу. Я не оставлял попыток приручить его. Я надеялся увидеть признак того, что птица все же стала получать удовольствие от общения со мной. Веллингтон должен был распушить перья, поджать одну лапку и задремать на моем кулаке. Неясыть Эврил, Уол, именно так и проводил большую часть своего времени. Даже соколы Дика, обладавшие нравом истинных бойцов, сонно покачивались, когда он поглаживал им грудку. Веллингтон же при любом моем прикосновении напрягался и готовился отражать нежелательное нападение. Когда напуганная птица решает, будто ей что-то угрожает, она взвивается в воздух на всю длину поводка, а потом резко падает вниз, повисая на нем. Совершенно понятно, что она не желает иметь с вами ничего общего. Веллингтон не испытывал ни боли, ни дискомфорта. Он прекрасно мог вернуться на место одним взмахом крыльев – в чем я однажды убедился, когда сыч случайно упал с жердочки. Но нет, с моего кулака он просто падал, скрестив лапки, раскрыв крылья и упрямо отказываясь от любых контактов. С непривычки подобное поведение может напугать – кажется, что птица причинила себе вред. Но когда двадцать раз за час поднимаешь ее и усаживаешь на кулак, чтобы в награду получить еще один рывок камикадзе, то неизбежно начинаешь раздражаться. Если сдашься и вернешь злобное создание обратно на жердочку, потеряешь десять очков.

Веллингтон неизменно побеждал меня в этой игре, не прикладывая ни малейших усилий. Он не собирался брать еду у меня из рук. Он не собирался позволять мне гладить его. Он не собирался даже сидеть на моей руке дольше пары минут. Природа создала его для одиночной охоты – он обладал неутомимой бдительностью и бесконечным запасом терпения. Мне же природа этого не дала, создав меня для совместных буйных ужинов в саванне в окружении сородичей.

* * *

Зимой 1977–1978 годов мне пришлось на неделю уехать в командировку. Дик любезно согласился приютить Веллингтона в свободном вольере на время моего отсутствия.

Я вернулся и позвонил Дику, чтобы договориться, когда можно будет забрать птицу. Голос Дика показался мне смущенным – и не зря. Дик сказал, что Веллингтон нашел дырку в проволочной сетке и ночью сбежал.

Моя реакция на это сообщение оказалась неоднозначной. Мне было жаль, что я причинил Дику такое беспокойство, но в то же время я испытывал облегчение, потому что освободился от неудачного проекта, не принимая никаких решений. Вряд ли можно сказать, что я любил Веллингтона. Он был узником, а я – его тюремщиком. За четыре месяца у нас не сложилось отношений – и ничто не предвещало, что это может случиться в будущем. Мне ничего не оставалось, как вычеркнуть эту страницу и продолжить жить.

Но все не так просто. Шли недели, и одинокие вечера стали казаться мне невыносимыми. Пустая клетка на балконе, которую я видел каждый раз, садясь за пишущую машинку, постоянно напоминала о моих планах. Я хотел завести и приручить хищную птицу. Мне это не удалось, но о своей мечте я не забыл. Я не переставая думал о том, насколько не соответствовала реальность моей мечте. В Рождество мы собрались в «Уотер-ферм». Уол присутствовал на всех праздниках, наблюдая за нами из своего уголка на кухне. Его вид постоянно напоминал мне о задуманном. И в новый год я наконец признал очевидное: я все еще хотел завести сову. Но какую?

* * *

После Веллингтона я не хотел заводить домового сыча (Athene noctua), я мечтал о сипухе (Tyto alba) (сегодня таких птиц больше в неволе, чем в дикой природе, и некоторые птицы были спасены после того, как серьезно пострадали). Сипухи – любимицы телевизионных передач о животных. Целые очереди выстраиваются, чтобы снять их в гнездах. С латинского название переводится как белая сова. В Британии сипух иногда называют совами-крикуньями, потому что они издают леденящие кровь крики, пугающие собачников, выгуливающих своих питомцев по ночам. (В Америке так называют другой вид сов – североамериканскую совку, Otus asio.) Эти совы часто гнездятся на фермах и охотятся на фермерских дворах и полях, принося ощутимую пользу.

Форма головы сердечком придает сипухе вид надменный, полный собственного достоинства. Великолепные золотистые баки и белый плюмаж, припорошенный темными пятнышками, делают сову очень заметной (это может удивить, вспомните о ее способности тихо возникать ниоткуда, словно призрак). Сипухи патрулируют свою территорию и ночью, и днем. Фотогеничная внешность в сочетании с постоянно сокращающейся численностью делают этих сов знаменем защитников окружающей среды. Поскольку сипухи – не сугубо ночные совы и не боятся жить рядом с человеком, их часто снимают фотографы и кинорежиссеры. Но сколь бы красивы и грациозны ни были сипухи, должен признаться, они никогда не вызывали у меня теплых чувств. И хотя их содержат в вольерах, судя по книгам, домашних любимцев из них сделать трудно.

Серая неясыть – Strix aluco – старательно избегает людей с кинокамерами и биологов и ведет гораздо более уединенную жизнь, чем сипуха. Она не патрулирует свою территорию днем, не любит присутствия людей поблизости и большую часть времени проводит, замаскировавшись и неподвижно сидя на ветках лесных деревьев. Судя по всему, это существо должно быть более сердитым и нетерпимым к людям, чем домовый сыч, но сердцу не прикажешь. Встретившись с неясытью, нужно иметь каменное сердце, чтобы не захотеть сразу же ее приласкать. Хорошо известно, что люди инстинктивно преисполняются любовью к животным (особенно к детенышам), которые обладают мягким мехом или перьями и у которых легко различить лицо. Конечно, это всего лишь сентиментальный антропоморфизм, но сила его настолько непреодолима, что бороться с ним бессмысленно.

Нам нравятся совы, потому что их тело расположено вертикально и у них легко распознать лицо. Голова у неясыти более округлая, чем у сипухи, а лицо отличается большей мягкостью и меньшим аристократизмом. У них крупные темные глаза, и в отличие от сипух глаза не разделены широкой вертикальной полосой гладких перьев. Вместо вдовьего треугольника из коротких, контрастных направленных вниз перьев на лбу у неясыти красуются великолепные брови. Мы автоматически воспринимаем короткий, крючковатый клюв за нос, а уголки рта скрываются широким треугольником бакенбардов.

Понаблюдайте за неясытью, и вы поймете, что легкие движения крохотных, плотных перышек, покрывающих ее лицо, делают внешность птицы гораздо более выразительной, чем застывшая маска-сердечко сипухи. Конечно, эти движения не имеют ничего общего с выражением эмоций в человеческом смысле слова, но на первый взгляд кажется именно так – точно так же мы часто видим собачью улыбку. Нахохлившись и распушив перья, превратившись в уютную буханку деревенского хлеба, неясыти выглядят очень мило. Пестрое коричнево-серое оперение производит более приятное впечатление, чем гладкие, блестящие перья сипухи. И, наконец, все утверждают, что из неясытей получаются замечательные домашние любимцы.

Немного помечтав о том, чтобы завести величественную (и, главное, чаще всего безмолвную!) сипуху, я все же принял решение. Я хочу иметь серую неясыть!

* * *

В Британии все дикие хищные птицы, их яйца и птенцы находятся под охраной закона. Я обсудил свои планы с Диком, и тот позвонил знающим людям, способным оформить все необходимые документы. Через какое-то время мне сообщили цену, за которую я могу зарезервировать первое яйцо в выводке серой неясыти в питомнике лицензированного заводчика диких птиц. Я согласился на условия и разместил заказ.

Этот шаг был очень важен. В неволе, где условия воспроизводят сытые годы обитания в дикой природе, большинство неясытей откладывают менее пяти яиц. Как и в дикой природе, птицы откладывают яйца с интервалом в два или более дней. Совенок, который выводится из первого яйца спустя примерно четыре недели, имеет серьезное преимущество перед остальными. Пару дней, а то и дольше он наслаждается безраздельным вниманием родителей и пищей. К тому моменту, когда выводятся остальные птенцы, он уже крупнее, сильнее и может энергичнее требовать еду. Его шансы на выживание значительно повышаются.

В дикой природе подобное внимание родителей особенно важно в те годы, когда дичи не хватает. Так появляется гарантия того, что хотя бы один сильный птенец выживет и сможет прокормить себя первой осенью и зимой. Совята неясыти выглядят очаровательно в отличие от довольно неприглядных птенцов сипухи, но в гнезде любого хищника всегда царит безжалостная конкуренция, и чаще всего один или несколько птенцов, вылупившихся позже, попросту погибают. Природа берет свое – аппетит птенцов насытить очень трудно. Бедолаги, которым не повезло в жизненной гонке, становятся пищей для более крепких братьев и сестер.

Говорят, что из первого яйца всегда выводится самка, потому что самки неясытей всегда крупнее самцов. Вопрос пола весьма проблематичен, поскольку определить пол совенка очень трудно – требуется весьма серьезный и неприятный для птицы осмотр специалиста или даже рентген. Как и у других птиц, у сов нет внешних половых органов. Если взрослая самка может весить на двадцать пять процентов больше самца, у молодых неясытей половых различий в размерах или окрасе практически нет. Хотя я решил считать свою неясыть самкой, убедиться в этом я смог лишь через пару лет по ее особому поведению. Но я не мог называть ее обезличенно, поэтому на протяжении всей книги буду называть ее самкой.

* * *

В начале апреля 1978 года мне сообщили, что «мое» яйцо отложено, извлечено из гнезда и помещено в инкубатор. Примерно через четыре недели я узнал, что птенец успешно вылупился, и за ним ухаживает маленький сын заводчика. В первые недели птенца нужно кормить из рук несколько раз в день, предлагая ему весьма неприглядный корм на кончике спички. Затем меня проинформировали, что мальчик спросил у отца, как ему назвать совенка, и отец предложил ему выбрать что-то такое, что ему очень нравится. Мальчик призадумался и решил назвать птицу Сэндвич-с-мармеладом.

И вот настал знаменательный день. Ярким солнечным субботним днем в конце мая я ехал в «Уотер-ферм», чтобы начать вторую главу моего увлечения совами. По пути я много размышлял. Внутренний голос твердил, что, возможно, я снова совершаю ошибку. Понимаю ли я, на что обрекаю себя – грязь, неудобство, сложности в социальной жизни и, быть может, очередное разочарование. Почему бы не проявить прагматизм и не признать, что мне не стоит иметь домашнего любимца? Обычно даже в самый мрачный день одного вида на Кент с Блюбелл-Хилл было достаточно, чтобы поднять мне настроение. Но в ту ясную, солнечную субботу я его даже не заметил.

Самое приятное в приездах на «Уотер-ферм» – это полное отсутствие удивления на твое появление. Здесь нет комитета по встрече гостей. Члены семьи встречаются друг с другом, когда им захочется. Все заняты собственными делами – кто-то пьет кофе под ивой возле пруда с утками, а кто-то занимается сельскими хлопотами, например, ухаживает за овцами в сарае. В какой-то момент на ферме наступает тишина. Умолкает старый трактор в поле. И это означает, что Дик решил оторваться от операции на открытом сердце какой-то ржавой развалины, списанной американской армией еще в 1945 году. Я всегда любил эти моменты, потому что у меня появлялась возможность отвлечься от собственных мыслей и присоединиться к человеческому разговору. В ту субботу меня тоже не встречали с фанфарами. Ничто не предвещало, что меня ожидает судьбоносное решение.

Дверь, ведущая на просторную крестьянскую кухню, была как обычно открыта, и я вошел в прохладное помещение. Уол наблюдал за мной со своей жердочки на шкафу, но никак не проявлял своего внимания. Я огляделся, ожидая увидеть очередную большую картонную коробку, из которой доносилось бы испуганное шипение и царапанье. Никаких звуков – никакой коробки.

На спинке освещенного солнцем стула, стоявшего у открытого окна, сидело нечто размером в двадцать сантиметров. Больше всего это существо напомнило мне плюшевого игрушечного пингвина со смешным клювом. Казалось, на нем вязаный свитер из бледно-серого пуха с коричневыми швами и большим капюшоном. Из отверстия в капюшоне на меня доверчиво смотрели большие, блестящие, черные глаза.

Очарованный, я подошел ближе. Существо моргнуло, прикрыв пушистые серые веки, а потом решительно прыгнуло мне на плечо. Мне показалось, что моей щеки коснулся большой, теплый одуванчик. Пахло от совенка как от маленького слепого котенка.

– Кви-и-ип, – тихо повторила маленькая птичка.

* * *

В воскресенье вечером мы вместе возвращались в Лондон. На этот раз я не стал просить Дика спутать лапки совенку. Я поклялся, что эта птица не будет знать пут и останется со мной по доброй воле – или покинет меня. Совенок отправился в путь в картонной коробке, но вскоре выбрался из нее и устроился на моем плече. Он абсолютно спокойно воспринял столь новую обстановку. На полпути домой совенок удобно устроился, иногда прихватывая клювом мое ухо, чтобы удержать равновесие.

Это была любовь с первого взгляда – в зрелом возрасте устоять перед ней невозможно. Эта любовь настигла меня в тридцать четыре года и была со мной целых пятнадцать лет.

Часть II

Совы – немного науки и фольклора

Если говорить об эволюции, моя серая неясыть имела более древнее происхождение, чем мы с вами. Если бы в ее плотно закрытом маленьком черепе было место для наблюдений и размышлений, она имела бы все права смотреть на человечество сверху вниз, видя в нас существ, неспособных к обучению.

Об эволюции птиц мы знаем гораздо меньше, чем о большинстве других видов животных. Хрупкие птичьи кости редко сохранялись в окаменелостях, а те, что дошли до нас, очень трудно идентифицировать. Считается, что птицы произошли от мелких рептилий в эпоху динозавров, хотя сам этот процесс до сих пор остается предметом научных споров. Древнейшим доказательством такой теории остается археоптерикс. Несколько хорошо сохранившихся окаменелостей этого вида были обнаружены в Германии в XIX веке. Эти кости относятся к позднему юрскому периоду, им около ста шестидесяти миллионов лет (тогда как динозаврам всего около девяноста пяти миллионов лет).

Археоптерикс был размером с ворону. Он имел череп рептилии с острыми зубами, но скелет его обладал признаками и рептилии, и птицы. Самое удивительное то, что это существо явно имело оперенные крылья, но в то же время и длинный хвост рептилии, покрытый перьями. (Самая современная находка – окаменелость размером с цыпленка, найденная в 90‑е годы ХХ века в Китае, – Xiaotingia. Это существо имело оперение на всех четырех конечностях и хвосте. Оно считается еще более древним, чем археоптерикс.) Но последующие изменения, которые и превратили этих существ в современных птиц (если они, конечно, имели место), остаются абсолютной загадкой, и от этого паззла мы сумели найти лишь очень малое количество фрагментов. Эволюция – это процесс с неизвестным количеством тупиков. Многие известные окаменелости принадлежат видам, которые исчезли, не оставив потомков.

Однако мы знаем, что, когда наш самый дальний вероятный предок, протогоминид Australopithecus afarensis (обычно его называют Люси), вышел на просторы саванн Африканского Рога примерно три с половиной миллиона лет назад, окаменелостям предка всех сов, Protostrix, на территории современной Северной Америки насчитывалось не менее пятидесяти миллионов лет. Protostrix появился в эпоху эоцена, задолго до того, как тектонические плиты, образующие наши континенты, заняли свое современное положение. Последние динозавры вымерли за пятнадцать миллионов лет до того, как Protostrix оставил отпечаток на слоистой глине в те времена, когда из мелких рептилий появились птицы, а мелкие млекопитающие, на которых эти птицы охотились, видоизменились и распространились по лесам и степям, покрывающим большую часть нашей планеты.

Эволюция, шедшая путем бесконечно медленных и сложных экспериментов, заняла невообразимо долгое время. Результатом этих генетических экспериментов стало появление крылатых охотников. К периоду плейстоцена, всего три миллиона лет назад, этот процесс дал нам существо, которое было серой неясытью. Strix aluco – это один из примерно тридцати древнейших видов семейства Strigidae, существующего и сегодня. Другие виды появились позже. Таким образом, можно сказать, что серая неясыть пережила бесконечный процесс естественного отбора видов и уже три миллиона лет назад прекрасно приспособилась к среде обитания. Она заняла собственную нишу в пищевой цепочке. Вспомните, что все это происходило, когда наши собственные предки, волосатые карлики, еще только пытались ходить на двух ногах, а от открытия потенциальных возможностей использования камня их отделяло не менее полумиллиона лет!

Точная последовательность возникновения отдельных видов человечества по-прежнему остается предметом споров, поскольку множество «пробных» эскизов будущего человека, сохранившихся в окаменелостях, накладываются друг на друга, а не являются последовательными этапами одного процесса. Примерно через миллион лет после Люси, около двух миллионов трехсот лет назад, у все еще похожего на обезьяну существа Homo habilis размер мозга составлял половину ее мозга. Это существо уже умело использовать каменные орудия.

Один миллион восемьсот тысяч лет назад появился наш первый несомненный предок – Homo erectus. Эти существа проживали в восточной Африке. Они были выше, ходили более прямо, на них было меньше шерсти, а их мозг медленно, но неуклонно увеличивался в течение сотен тысяч лет. Использование каменных орудий стало более сложным и амбициозным. В какой-то момент ряд семейств этого все более мобильного вида перебрался из Африки на Ближний Восток и начал медленно колонизировать остальную часть планеты. Около восьмисот тысяч лет назад увеличение мозга Homo erectus заметно ускорилось – вероятно, это была реакция на драматические и повторяющиеся изменения климата и окружающей среды.

Всего сто двадцать тысяч лет назад (для эволюции это одно мгновение) в конкурентной борьбе победили мы – Homo sapiens. Мы одержали победу над более сильными и обладавшими столь же большим мозгом Homo neanderthalensis, но лишь двадцать восемь тысяч лет назад последний неандерталец погиб на заледенелых просторах Европы. Судя по всему, преимущество мы получили благодаря такому простому изобретению, как костяная игла: у нас она была, и мы могли сшивать шкуры, превращая их в теплую одежду, что было недоступно неандертальцам.

В качестве прощального сувенира межвидового скрещивания неандертальцы оставили нам около четырех процентов ДНК, но покинули нас как последние чемпионы долгого марафона эволюции приматов. Теперь наш мозг больше, чем в три раза, превышает размеры мозга Люси, мы стали абсолютно прямоходящими, наш скелет приспособлен для бега на дальние расстояния, у нас отстоящие большие пальцы рук и пищеварительная система, способная справляться с самыми разными продуктами. Все это позволяет нам приспосабливаться к самым разным условиям окружающей среды. И благодаря этому мы – относительно слабые и невероятно долго зависящие от собственных родителей – сумели выжить и преодолеть множество повседневных проблем, которые безжалостно преследовали каждое поколение наших сородичей на Земле.

А тем временем в ходе этого мучительно медленного процесса серые неясыти спокойно охотились на своей территории, добывали пропитание и растили птенцов. В отличие от нас, им не нужно было приспосабливаться. Используя базовый шаблон, созданный еще пятьдесят миллионов лет назад, мать-природа вывела этих птиц три миллиона лет назад. Она создала идеального убийцу, живущего в полной гармонии со своей средой. До тех пор, пока на Земле будет чем дышать, кого убивать и где жить высоко над землей, серые неясыти продолжают благополучно существовать на нашей планете. В терминах сравнительной эволюции их можно назвать «тупиком», но то, что они не способны сочинять симфонии для большого оркестра или производить термоядерное оружие, не делает их неполноценными.

* * *

Давайте зададимся разумным вопросом любознательного ребенка: «А для чего нужны совы?» Простейший ответ заключается в том, что сов можно назвать кошками с крыльями. Они выполняют кошачью работу по ночам. (Наверное, Эдвард Лир все же был прав, соединив этих двух существ в своем знаменитом стихотворении «Сова и кошка».) В бесконечно взаимосвязанной паутине жизни на Земле совы заполнили вакансию, которая появляется каждую ночь, когда дневные хищные птицы засыпают. Эти работники ночной смены – неотъемлемая часть механизмов, поддерживающих численность существ, населяющих Землю, в относительном равновесии. Ребенку можно даже сказать, что без сов фермеры просто захлебнулись бы от крыс и мышей. Но если говорить серьезно с ребенком, который стал старше, но все еще сохранил любознательность, то можно объяснить, что отличает сов от других птиц. Отличительной особенностью воздушного ордена Strigiformes являются большие, направленные вперед глаза. Глаза сов более чем вдвое больше глаз других птиц сопоставимого размера. Еще одна особенность – очень хорошо развитый слух. Глаза и уши позволяют совам охотиться за добычей в условиях, которые мы (ошибочно) называем абсолютной темнотой.

Разные семейства, роды и виды сов обладают мощным, компактным телом, покрытым плотным, мягким оперением, скрывающим длинную, гибкую шею, сильные лапы и большие крючковатые когти. Они также имеют способность к неподвижности. Большую часть времени совы неподвижно сидят и наблюдают за окружающим миром. Поэтому они не нуждаются в яркой окраске – для них важнее маскировка, чем самореклама или яркий, отпугивающий окрас (хотя на это они в случае необходимости тоже способны). Благодаря своей незаметной окраске и ночному образу жизни, многие виды – особенно те, что предпочитают густые леса открытым полям, – полагаются на слух. Это более голосистые хищники, чем дневные ловчие птицы. Замечу, что совы обладают весьма широким диапазоном звуков.

* * *

Около ста тридцати пяти видов сов группируются в двадцать четыре рода. Я говорю «около», потому что в отдаленных джунглях все еще обнаруживаются новые виды. Кроме того, таксономисты до сих пор спорят о том, не следует ли некоторые подвиды считать совершенно самостоятельными видами. Подавляющее большинство видов относится к семейству Strigidae, но около десяти видов принадлежат к семейству Tytonidae – в том числе сипухи и капские сипухи, которые анатомически отличаются от других сов. Орнитологи довольно тщательно изучили ряд сов, населяющих нашу планету, но среда обитания и ночной образ жизни делают этих птиц недоступными для полевых наблюдений. Поэтому о многих видах у нас лишь самые общие сведения. Одно можно сказать определенно: совы успешно приспособились к почти всем условиям окружающей среды, в которых им приходилось существовать на протяжении тысячелетий. Менялся климат, менялись виды, оставались лишь совы.

Размеры сов могут быть различны. Филины, сидя на земле, могут доставать до бедра стоящего рядом человека. Сыч-эльф и сыч-воробей по размерам напоминают мелких садовых певчих птичек. Самой крупной совой считается рыбный филин. Некоторые особи достигают в высоту семидесяти пяти сантиметров и весят около четырех с половиной килограмм, а размах крыльев у них достигает двух метров. Самая маленькая сова – сыч-эльф, обитающий на юго-западе США. Он в высоту около тринадцати сантиметров и весит около сорока двух с половиной грамм, то есть его вес равен одной сотой веса рыбного филина.

Совы обитают на всех континентах, за исключением Антарктиды, и на многих уединенных островах. Чаще всего они живут в лесах или на опушках. Совы обитают и в заснеженной арктической тайге, и в тропических дождевых лесах, и на болотах. Однако некоторые виды благополучно существуют и там, где лесов нет: совы живут в открытых прериях, засушливых пустынях и арктической тундре. Большинство видов гнездится на деревьях или на скалах, но некоторые могут жить на земле и даже в подземных норах. Многие виды всю жизнь проводят на своей территории. Другие же, когда дичи становится меньше, значительно расширяют эту территорию. Есть совы, которые регулярно мигрируют над сушей и морем. Как правило, чем разнообразнее меню совы, тем выше вероятность того, что она будет вести оседлый образ жизни, причем долгое время с одним партнером. Чем ýже рацион, тем больше совы путешествуют в поисках добычи – как кочевые охотники, преследующие стада. У таких сов формируются относительно краткие отношения только на сезон спаривания.

Только сорок процентов из всех видов сов ведет строго ночной образ жизни (то есть они охотятся только после наступления темноты и до рассвета). Другие же вполне активны и светлыми вечерами, и по ночам. Ряд видов – и не только те, что привыкли к летним «белым ночам» на севере – охотится и при дневном свете. Многие совы охотятся методом «высматривания и броска»: они терпеливо наблюдают за окрестностями с высоты и, заметив потенциальную добычу, бросаются и убивают ее. Однако некоторые виды (особенно те, что сохраняют активность в дневное время и на закате) охотятся в полете, как ястребы и соколы. Другие же могут бегать за добычей по земле.

Совы питаются почти всем – от насекомых (включая всех тех, кого мы можем просто назвать «ползучими тварями»), беспозвоночных (червей и слизней) до змей, ракообразных, лягушек и других амфибий, грызунов – мелких и крупных, кроликов, зайцев, кошек, собак, лис и даже молодых оленей. Многие совы привычно охотятся на других птиц – от воробьев до цапель. В прибрежных районах самые крупные совы порой нападают даже на таких опасных хищников, как большие поморники. А в северных лесах крупные совы регулярно охотятся на мелких сов. Некоторые африканские и азиатские совы ловят рыбу. На сибирских реках и в северном Китае обитает рыбный филин, способный ловить такую крупную добычу, как лосось и щука.

Количество пищи, потребляемой конкретными видами сов, регулярно меняется в зависимости от ее доступности на охотничьей территории. Эти циклы повторяются раз в несколько лет. Они управляют и количеством птенцов, а следовательно, плотностью популяции.

* * *

В Британии обитает пять видов сов. В порядке убывания популяции это – серая неясыть, домовый сыч, сипуха, болотная сова и ушастая сова. Кроме того, летом на Шетландских островах размножается большая полярная сова, но зимой ее можно лишь изредка видеть в Шотландии, куда она прилетает из субарктических районов Скандинавии. Между экологическими нишами, занимаемыми разными видами сов, существуют серьезные различия – по среде обитания, распорядку дневной активности и, в меньшей степени, по предпочитаемой добыче. Это позволяет совам спокойно сосуществовать друг с другом без излишней конкуренции.

О домовых сычах и сипухах я уже говорил. Болотных и ушастых сов в Великобритании очень мало, они обитают преимущественно в северных и западных районах Британии, а на юге и востоке их не встретишь. («Уши» этих сов – это кисточки перьев на голове. Они используются для распознавания и подачи сигналов и не имеют ничего общего с настоящими ушами.) Популяция обоих видов очень нестабильна, но предположительно в Британии обитает три с половиной тысячи пар болотных сов (чуть меньше, чем сипух) и менее тысячи пар ушастых сов. Оба вида являются перелетными, осенью и зимой гости из Скандинавии увеличивают количество болотных сов.

Мигрирующие птицы обладают менее «одиночными» привычками, чем те, что остаются зимовать дома. Оба вида не слишком территориальны и – за исключением сезона спаривания – более общительны, чем гордые одиночки неясыти, домовые сычи и сипухи. Небольшие группы ушастых сов осенью мигрируют из Шотландии на юг и запад. Зимой они тоже собираются в группы. Если добычи достаточно, пары болотных сов спокойно терпят присутствие других пар, живущих на относительно малом расстоянии от них. Эти два вида сходны по размерам и окраске, но совершенно различны по среде обитания и образу жизни. Болотные совы предпочитают открытые пустоши, степи и болота. Они гнездятся и большую часть времени проводят на земле или вблизи от нее. Имея относительно длинные крылья и лимонно-желтые глаза, они охотятся в полете днем и на закате.

Ушастые совы – это сугубо ночные, лесные птицы. Они предпочитают селиться в хвойных лесах. Эти совы обладают относительно короткими, широкими крыльями и оранжевыми глазами. Они охотятся в полете на опушках родных лесов. Таких сов очень мало. Когда-то они обитали на большой территории, но в ХХ веке их численность в Британии резко сократилась. Одновременно стало увеличиваться количество сов сходного размера и окраски, но обладающих большей приспосабливаемостью. Я говорю о серой неясыти – Strix aluco.

* * *

Вы не устали от палеонтологии и зоологии? Но мы еще не поговорили о социологии, то есть об отношении человека к совам.

Сохранившиеся во Франции и других уголках Земли наскальные росписи показывают, что человечество десятки тысяч лет назад установило сознательные отношения с совами. Они чаще других птиц присутствуют в человеческих мифах и фольклоре. Удивительно, но наши чувства по отношению к ним всегда были поразительно двойственными: люди испытывали уважение к реальным или воображаемым качествам сов, но в то же время относились к ним с суеверным страхом.

Практическая сторона взаимодействия людей с совами была чаще всего позитивной. На протяжении веков мы не видели в совах соперников в борьбе за пищевые ресурсы. Мы признавали, что совы – наши помощники. С зарождения сельского хозяйства около десяти тысяч лет назад люди начали возделывать злаковые культуры, а главную опасность для них представляли грызуны – они сокращали урожаи, портили запасенное зерно и распространяли болезни. Совы более гибки, чем кошки. Природа создала в их лице настоящую грозу грызунов. Присутствие сов всегда шло на пользу крестьянам. В северной Европе и сегодня можно видеть специальные шесты, устроенные для сов. В традиционных крестьянских домах есть «совиные дощечки», чтобы на них гнездились сипухи. В некоторых странах народная мудрость подкреплена законом – совы в них находятся под охраной. Птицеловы издавна использовали сов, выращенных в неволе, чтобы те загоняли птиц в сети или к веткам, смазанным птичьим клеем.

Тем не менее, суеверие окрашивало человеческое отношение к совам гораздо сильнее, чем признание их полезности, основанное на здравом смысле. Суеверия порой были и позитивными: в западной и некоторых других культурах сов считали символом мудрости (интересно, что в индийском фольклоре совы пользуются совершенно иной репутацией). На европейцев глубокое впечатление всегда производило невозмутимое спокойствие сов в течение дня: наши предки полагали, что существо, способное так много времени проводить в полном покое и одиночестве, погружено в размышления – отсюда и «мудрая старая сова», которая все видит, но ничего не говорит. Домовой сыч, широко распространенный в странах Средиземноморья, ассоциировался у древних греков с воинственной богиней мудрости Афиной Палладой. Совы часто присутствовали в изображениях и литературных описаниях богини. Поскольку богиня покровительствовала городу-государству Афинам, изображение домового сыча можно увидеть и на некоторых афинских монетах. Позитивное отношение к совам встречается и среди других культур – например, у монголов и татар. Некоторые американские индейцы верили, что души шаманов переселяются в сов. На юге Австралии аборигены считали сов духами-покровителями женщин.

Поскольку грамотность и просвещение в средневековой Европе были прерогативой церкви, а совы часто гнездились в башнях соборов, сов стали ассоциировать со священниками. В аллегории некоего Джон Гилдфорда «Сова и соловей» XII века упоминаются и сипуха и неясыть – «крикливая сова» и «тихая сова». Автор иллюстрированного «Ашмолеанского бестиария» в начале XIII века так описывал сипуху: она «имеет множество перьев, что говорит об обилии плоти и легкости ума». Но тем самым автор лишь демонстрировал свое невежество: плоти у совы не так много. В легендах артуровского цикла волшебника Мерлина всегда сопровождает сова, сидящая у него на плече. Спокойствие совы, красота ее оперения и большие глаза, окруженные особыми перьями, напоминали людям об ученых или директорах школ. Этих людей уважали за образованность, достоинство и способность быть выше повседневности – и они часто носили очки.

Там, где господствовали суеверия, части тел сов часто использовали в ритуалах и приворотных зельях. Такие верования были и совершенно прямолинейными, и просто немыслимыми. Легко понять, почему воины племени апачей на американском юго-западе украшали свои боевые шлемы перьями сов – они хотели перенять от этих созданий умение тихо и незаметно подкрадываться к врагу. К несчастью, люди хотели получить от птиц и другие способности: считалось, что, съев совиные глаза, можно научиться видеть в темноте. В Йоркшире были уверены, что суп из совы способен излечить мучительный кашель. Даже в относительно недавние времена в английской глубинке считали, что, накормив ребенка яйцом этой «трезвой» птицы, можно избавить его от пьянства во взрослой жизни. И снова индусы пошли своим путем: в Индии мясо совы считается мощным афродизиаком!

* * *

Место, занимаемое совами в нашем фольклоре, отражает колебания между уважением и страхом, но все же люди чаще испытывали страх перед этими птицами. К сожалению, негативный образ совы всегда значительно перевешивал образ позитивный. Совершенно понятно, что это связано с ночным образом жизни сов. Ночь для человека означает слепоту и беспомощность перед лицом реальных или воображаемых ужасов. Ночью по земле бродят призраки и злые духи, а существо, способное повелевать ночью, несомненно является сподвижником темных сил.

Всего несколько веков назад в Европе сов считали помощниками ведьм. Например, в «Книге дней» рассказывается о суде над тремя ведьмами из Бельвуара, который проходил в Лестершире в 1618 году. На изображении мы видим одну из ведьм, Джоанну Уиллимот, с ушастой совой на плече. Репутацией помощников ведьм совы пользовались неслучайно. Считалось, что любая птица, которая прячется от солнечного света и которую преследуют дневные птицы, несет на себе проклятие некоего древнего преступления.

В Ветхом Завете совы названы отвратительными существами, обитателями развалин, мрачным напоминанием о тщете и крушении человеческих надежд: «Не заселится никогда… но будут обитать в нем звери пустыни, и домы наполнятся филинами… И зарастут дворцы ее колючими растениями, крапивою и репейником – твердыни ее; и будет она жилищем шакалов, пристанищем страусов… там будет отдыхать ночное привидение и находить себе покой» (Исаия 13:20–21; 34:13).

Учитывая оккультные ассоциации и странные, мрачные для человека привычки, сову стали считать предвестником зла, неудачи и смерти. Это довольно странно: например, римляне с глубоким уважением относились к греческой культуре и отвели Афине Палладе (Минерве) почетное место в своем пантеоне. Несмотря на это они очень негативно относились к птице, символизирующей эту богиню (однако при этом считалось, что изображения сов отводят сглаз). «Естественная история» Плиния-старшего полна вымышленных историй о животных и лекарствах, которые можно изготовить из частей их тел. Примером подобного невежества может служить убеждение в том, что совы обладают плохим зрением. Плиний считал, что совы обладают злонамеренной сверхъестественной силой, и это мнение разделяли очень многие. Римские оракулы предсказывали исход важных событий по поведению птиц, при этом сова всегда означала ведьму. В старинном переводе книги Плиния говорилось: «Крик совы всегда предвещает получение тяжких известий, и это самый плохой и проклятый знак при предсказании исхода важных событий». Для Плиния сова была «ужасным чудовищем ночи». Встреча с совой «предвещает несчастье». Впрочем, история не сохранила сведений о том, слышал ли Плиний крик совы перед своим фатальным путешествием для изучения извержения Везувия в 79 г. н. э.

Суеверия римлян в «Юлии Цезаре» отразил Шекспир. Убийству диктатора предшествует противоестественное появление совы в дневное время: «Вчера ж ночная птица в полдень села / Над рыночною площадью, крича / И ухая»[3]. Леди Макбет называет сову «зловещим сторожем ночи, сулящим людям вечный сон»[4]. В «Сне в летнюю ночь» мы читаем: «Визг совы пугает тьму, / И больной лежит в тоске, / Саван чудится ему»[5]. А в «Генрихе VI» Шекспир пишет: «Когда рождался ты, сова кричала, / Безвременье вещая, плакал филин»[6]. В австрийской книге того же времени сову называют «ein Totenvogel, Sinnbild der Sünde» («вестником смерти, символом греха»). Эдмунд Спенсер в XVI веке называл сову «ужасным вестником смерти», а Роберт Бернс писал: «О птица ночи! Жалобу свою / Ты изливаешь в полночь скорбным стоном»[7]. Английские поэты, начиная с Джеффри Чосера в XIV веке (он называл сову «пророчицей горя и несчастий») до Эдварда Томаса и Лори Ли в ХХ веке, также негативно отзывались об этой ни в чем не повинной и весьма полезной птице. В 1808 году Оливер Голдсмит зашел настолько далеко, что назвал сов «ночными грабителями» и заявил, что охотиться по ночам просто неспортивно!

Вера в то, что крик совы с крыши или просто по соседству означает неминуемую смерть в доме («поет скорбную песнь по умирающим душам» – Томас Вотор «Милая саффолкская сова», ок. 1600), на протяжении веков была свойственна практически всем сельским жителям Англии. По-видимому, это суеверие было связано с тем, что чаще всего естественная смерть случается по ночам. Китайцы пошли еще дальше. Они считали, что совы забирают души умерших, а арабы полагали, что совы – это духи неотмщенных жертв убийств, взывающие о мести. Были и более прозаические суеверия – в Уэльсе считалось, что крик совы предвещает другое событие, которое обычно происходит по ночам: дева потеряет девственность.

Все эти примеры – ответ тем, кто неодобрительно относился к моим планам завести домашнюю сову. Я всегда злился: «Что вы имеете против сов?!» Мне обидно, что предки Мамбл пользовались незаслуженной дурной репутацией. Даже сегодня совы иногда страдают от такого отношения – пусть даже и по иным причинам.

* * *

Раньше, когда человечество вступало в прямой контакт с хищными плотоядными, которые убивали скот и могли даже представлять опасность для детей, враждебность по отношению к ним была понятна и оправдана. Если живешь в хижине в глухом лесу или вся твоя жизнь зависит от малого стада, то простительно не позволять волкам и орлам лишать тебя пропитания.

Сегодня же большинство из нас утратили инстинктивное понимание баланса природы – настолько, что многие люди превратились в жалких существ, не понимающих простейшие факты жизни животных. Обернутый в пленку кусок мяса в супермаркете ничем не напоминает нам о живой корове. Неудивительно, что лишь немногие понимают ту важнейшую роль, которую играют хищники в универсальных циклах жизни. Даже те, кто наслаждается возможностью наблюдать за хищными птицами в полете, порой сетуют на их жестокость. Их коробит мгновенное убийство и жалобный стон погибшего мелкого существа.

В действительности, среди хищных птиц совы являются исключением. Они уютно сидят на ветке или шесте, скрыв убийственно острые когти под пушистыми перьями. Своим природным ремеслом они занимаются лишь тогда, когда большинство людей спит. (В фильмах о Гарри Поттере совы приносят письма на обеденные столы Хогвартса – зрители даже не задумываются о том, что они могут получить во время собственной трапезы.) Более того, почти полная урбанизация Западной Европы сделала встречи с дикими совами в реальной жизни исключительно редкими. Поскольку большинство британцев сегодня живет в больших и малых городах, им вряд ли доведется увидеть безмолвный, призрачный полет совы и услышать леденящий кровь крик сипухи.

Однако ослабление религиозных чувств вовсе не избавляет нас от страха перед призраками. После наступления темноты рациональный разум не всегда может защитить нас от наследственных воспоминаний о мрачных руинах и кладбищах, откуда в наш мир отправляются крылатые вестники смерти и несчастья. Даже менее пугающее появление серой неясыти, обычно обитающей в густых лесах, вызывает у некоторых мурашки, если они не привыкли находиться вне дома за городом по ночам. Печальный, мрачный крик усиливает чувство одиночества и беспомощности в темноте, где могут скрываться самые неожиданные опасности.

* * *

Очевидно, что я с той майской субботы 1978 года стал относиться к подобным историям и суевериям иначе.

Как-то летом, когда Мамбл уже покинула меня, мы с приятелем решили из любопытства заночевать в старинном хэмпширском тисовом лесу, который славился своими привидениями. Предположительно, этот лес появился на месте массового захоронения погибших в сражении между викингами и саксами, произошедшем тысячу лет назад. Человек, выросший близ Чичестера, говорил мне, что местные дети подначивают друг друга на походы в этот лес. А художник-натуралист рассказывал моему другу, что пришел в настоящий ужас, оказавшись там поздним вечером. Даже весьма практичный смотритель этого природного парка, где произрастает очень много тисов, признавался в печати, что старается не посещать лес после захода солнца – слишком зловещая атмосфера царит под его темными сводами.

Несмотря на подобную репутацию этого места, мы с Уиллом не ожидали, что с нами произойдет что-то интересное. Проведя вечер в ближайшем пабе, мы вышли в лес со спальными мешками и бутылками с водой и устроились среди корявых стволов под тяжелыми ветвями, склоняющимися до самой земли. Уилл долгое время служил в армии. Он ловко отрыл в земле небольшую ямку, чтобы удобнее было лежать, залез в свой спальный мешок и через несколько минут начал тихо похрапывать. Я не привык к подобным ночевкам и долго лежал, прислушиваясь к шелесту листьев под слабым дождем. Я был готов к любым леденящим душу ощущениям, но меня ожидало полное разочарование. И когда мои глаза уже были готовы закрыться, совсем рядом раздался дрожащий крик серой неясыти. Я провалился в сон, чувствуя себя одураченным – охота за призраками не удалась. В моем мире не может случиться ничего плохого, если рядом обитает сова.

Часть III

Безбилетник на седьмом этаже

Когда в самом конце мая 1978 года я забрал Сэндвич-с-мармеладом с «Уотер-ферм», к этому времени ему было уже около тридцати дней, выходит, что вылупился совенок в конце апреля. Я решил, что у Мамбл, как и у ее величества, должен быть официальный день рождения. Поскольку у меня было много друзей в Британской ассоциации членов французского иностранного легиона, то я решил праздновать день рождения моей совы в славный день 30 апреля – в День Камерона, который я в любом случае отмечал бы.

У моей совы был паспорт – желтая пластиковая ленточка с надписью «39 RAH 78 U» на пушистой левой лапке. Имя Мамбл[8] я дал ей через несколько дней – птица постоянно вела тихие беседы сама с собой, со мной и с большим миром. Хочу подчеркнуть, что все это происходило за тридцать лет до того, как американская мультипликационная студия назвала тем же именем придуманного ими пингвина, стремящегося попасть в шоу-бизнес. Я всегда подозревал, что кто-то из Голливуда был знаком с моей совой, хотя и не припомню, чтобы подобное случалось.

Накануне приезда Мамбл я тщательно вычистил старую балконную клетку Веллингтона. По некоторому размышлению я построил еще одну клетку, для дома. Ее я установил возле окна на кухне. Я не знал, как пойдет дело, но по опыту общения с Веллингтоном понимал, что нужно как-то приспособить дом для обитания совы. Я приобрел и модифицировал набор для изготовления садовых компостных емкостей – широкие панели из проволоки с пластиковым покрытием, соединенные резиновыми зажимами. Так у меня получился просторный куб метр на метр. Я сделал в этой клетке дверцу, жердочку у порога, две жердочки из толстых веток в задних углах клетки, а пол застелил толстым слоем газет.

Я твердо решил никогда не спутывать лапки Мамбл и собирался дать ей практически полную свободу, чтобы она как можно больше времени проводила в квартире – ну или хотя бы в коридоре, ванной, на кухне и в гостиной (здравый смысл подсказывал, что лучше держать ее подальше от моей спальни и кабинета, хотя порой у меня бывали минуты слабости – я просто не мог устоять перед обаянием совы). Поскольку приучить птицу к идеальному поведению в доме не так просто, то я должен был принимать происходящее с определенным смирением. Вскоре в квартире должно было оказаться немало совиного помета, и мне следовало привыкнуть к этой идее.

Неясыти аккуратнее сипух. Они почти никогда не гадят близ своего гнезда, но для этого им нужно иметь возможность улетать подальше. Хотя я знал, что мне никогда не удастся убедить сову справлять нужду в определенном месте, мне казалось, что важно обеспечить ей максимально комфортные для этого условия. Я построил удобную жердочку из L-образной ветки, установленной над большим, глубоким деревянным подносом для хлеба (я присмотрел его в соседнем супермаркете, и он показался мне вполне подходящим для этой цели), застеленным множеством газет. Эту жердочку я установил на небольшом столике в гостиной, откуда открывался прекрасный вид на окна. (По каким-то давным-давно позабытым рекламным соображениям вдоль одной стороны этого подноса кто-то написал слово «Совершенство». Когда Мамбл погружалась в медитацию прямо над этой надписью, она производила абсолютно неотразимое впечатление.)

Я знал, что, если предоставить сове свободу выбора, она предпочтет сидеть на высоте. Самыми подходящими для нее местами стали бы приоткрытые двери, поэтому стоило застелить полы вокруг дверей газетами. Кроме того, я закрыл часть стен в этих местах прозрачной пленкой, чтобы защитить их от брызг. Пленкой я закрыл и мебель, которой редко пользовался, когда был в квартире один. Все это потребовало времени, но такова неизбежная плата за удовольствие делить жилище с диким существом.

Конечно же, мне снова пришлось призвать в союзницы мою соседку Линн, поскольку Мамбл предстояло много времени проводить на балконе, всего в метре от окна ее спальни. Когда я неловко объяснил Линн, что собираюсь завести довольно разговорчивого соседа, она восприняла это на удивление спокойно и не изменила своего отношения к Мамбл, несмотря на серенады совы. Через несколько месяцев Линн покинула свою квартиру, но не из-за Мамбл, а просто потому, что вышла замуж. Впрочем, новые жильцы отнеслись к моей сове так же спокойно, как и она. Одним из них был мой старый друг Джерри – я часто работал вместе с этим замечательным иллюстратором. Впрочем, по-другому и быть не могло, потому что о столь необычном соседстве он знал заранее.

Сноски

1

Прозвище Артура Уэлсли Веллингтона – британского полководца и государственного деятеля. (Здесь и далее примеч. пер.)

2

Титул, присваиваемый в католической и англиканской церкви лицам, занимающим высшие должности.

3

Пер. М. Зенкевича.

4

Пер. М. Лозинского.

5

Пер. М. Лозинского.

6

Пер. Е. Бируковой.

7

Пер. С. Маршака.

8

От англ. Mumble – бормотать, бубнить.

«Сова, которой нравилось сидеть на Цезаре» » Мартин Уиндроу » Современная зарубежная литература

Мартин Уиндроу Сова, которой нравилось сидеть на Цезаре

Выражение признательности

От автора

Вступление

* * *

* * *

Часть I Человек встречает сову – человек теряет сову – человек встречает свою единственную сову

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

Часть II Совы – немного науки и фольклора

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

Часть III Безбилетник на седьмом этаже

Сноски

1

2

3

4

5

6

7

8

Мартин Уиндроу
Сова, которой нравилось сидеть на Цезаре

Часть I
Человек встречает сову – человек теряет сову – человек встречает свою единственную сову

Часть II
Совы – немного науки и фольклора

Часть III
Безбилетник на седьмом этаже