Пол Сперри, Раджив Парти

Умереть, чтобы проснуться

Единственным источником знания является опыт. Альберт Эйнштейн

Если не изменишь направление, можешь вернуться туда, откуда вышел. Лао-Цзы

Предисловие

Два года назад я получил очень интересное электронное письмо от анестезиолога в Южной Калифорнии. Его звали Раджив Парти, и он просил меня ознакомиться с его глубоким околосмертным переживанием.

Я ежегодно получаю сотни подобных писем, но это было особенным, в том числе и потому, что его автор был врачом, а представители этой профессии могут рассказать об околосмертных переживаниях столько же, сколько другие люди, но обычно держат свой опыт в тайне, так как боятся остракизма со стороны своих коллег.

Была и другая причина, делавшая описанный Радживом опыт особенным. Во-первых, он описал видения двух своих прошлых жизней. Хотя люди с ОСП[1] часто рассказывают о прошлых жизнях, опыт Раджива был исключителен. Он видел себя в Средневековье индийским раджей, который безжалостно порол бедных крестьян. В другом видении он перенесся на двести лет назад в прошлое, где был землевладельцем в Афганистане, зарабатывал продажей опиумного мака и пристрастился к зелью.

Его воспоминания об опыте прошлой жизни оказались необычайно подробны и позволили объяснить некоторые особенности личности Раджива в его нынешней жизни, которые он предпочел бы изменить. Как он написал в своем электронном письме: «Я увидел свою прошлую жизнь, и меня переполнило осознание того, что если бы я мог прожить жизнь заново, то прожил бы ее совершенно иначе, изменив привычное поведение». В противном случае Раджив был обречен на бесконечное повторение своих ошибок.

Одно лишь это делает публикацию книги о путешествии Раджива в загробный мир новым направлением в научных исследованиях околосмертных переживаний. Подробности прошлых жизней требуют самого внимательного изучения, а в этой истории ОСП и реинкарнация связаны таким странным образом, что исследования околосмертных переживаний получают новый вектор развития.

Сошествие в ад – еще одна уникальная особенность этого ОСП. Такие примеры довольно редки в эзотерической литературе. Впрочем, исследователи предполагают, что на самом деле они очень распространены, но повествование о них в некотором смысле табуировано, поскольку признание в таком визите гипотетически влечет за собой и признание в том, что сам рассказчик таит в себе некое зло. У Раджива особый случай. Он бесстрашно описывает свое адское ОСП и представляет его в качестве обучающего инструмента, позволяющего выявить недостатки в своем характере, которые следует побороть. Для него визит в ад – это возможность осознать, насколько его жизнь была сосредоточена на материальном, а для его покойного отца – возможность спасти сына от падения в ад, от судьбы, которая горше смерти. В этом спасении есть иронический оттенок, поскольку при жизни отца у Раджива с ним всегда были непростые отношения. Но, находясь на краю адской пропасти и пребывая в духовном мире, они стали как никогда близки, и теперь сын понял и простил своего сурового отца. Будучи преследуем образом своих отношений с отцом, сын теперь понимает, почему они были так плохи, и великодушно прощает родителя. Потом Раджив осознает, что дети не обречены на грехи отцов, благодаря чему пересматривает отношение к собственному сыну.

После своего спасения и других событий, описанных в этой книге, Раджив испытывает глубокое духовное преображение личности. Многим, кто пережил ОСП, нелегко дается этот урок преображения, и выходя из состояния клинической смерти, они начинают совершенно иначе относиться к своим близким. Однако на этом новом пути остаются немногие. В конце концов, они по-прежнему всего лишь люди в мире людей.

Раджив остался на том пути, который открылся ему в результате прозрения, но заплатил за это дорогую цену.

После ОСП он отказался от практики анестезиолога и сосредоточился на работе с методикой исцеления, которая получила название «сознательное исцеление». Она не всецело его изобретение – ее открыли ему ангелы-хранители, сопровождавшие его во время ОСП, но она осталась его способностью до сегодняшнего дня. Несмотря на трудности, подстерегавшие Раджива при смене профессии, он был полон решимости претворить эту методику в жизнь. Его мышление врача и образ жизни изменились до неузнаваемости. Как он писал мне в своем первом письме: «Мое призвание в том, чтобы шаг за шагом, с верой и надеждой следовать своему пути – точно так же, как я делал в этом ОСП, держась за руку своего отца».

В письме отмечалось:

«Как указало [Светящееся Существо], мне еще рано покидать этот мир и у меня все будет в порядке, но с этого времени я должен идти по дороге целительства. Мне было велено оставить позади анестезиологию и материалистическое мировоззрение. Светящееся Существо сказало: “Теперь ты будешь исцелять души людей, в особенности душевные болезни, болезни астрального тела, зависимости, депрессии, хронические и онкологические заболевания”.

Мне было также сказано, что это и есть причина, по которой я столкнулся с болезнью, терзавшей меня, – чтобы я мог сочувствовать другим людям, побывав в их шкуре».

Однажды мне выдалась возможность выступить на одной сцене с Радживом. Это была маленькая конференция в Аризоне, посвященная проблеме сознания, и организатор конференции попросил его рассказать о себе. Я сидел в последних рядах и очень скоро заметил, что многие слушатели утирали глаза платком, а некоторые даже рыдали. А потом случилось то, чего я не ожидал: мои глаза наполнились слезами. Хотя на своем веку я слышал десятки тысяч рассказов про ОСП, меня глубоко тронула покаянная речь выступающего.

Напоследок Раджив произнес нечто настолько проникновенное, что я еле сдержал рыдание:

«Будущее в процессе становления, но, несмотря на все перемены в моей жизни, мне неведом страх. Возможно, я не очень хорошо представляю свое будущее. Но я не одинок, и я уверен, что план есть, и этот план хорош. Раньше я давал людям наркоз, погружая их в сон. Теперь я пробуждаю людей от сна. Я пробудился».

В этой книге рассказывается о потустороннем мире и преображении. Это одно из самых поразительных и подробных околосмертных переживаний, которые я слышал за пятьдесят лет изучения этого явления. Оно впечатляет даже такого искушенного ученого, как я. Просто поразительно! – Реймонд Моуди, доктор медицинских наук, доктор философских наук.

Введение

Замороженный

Судя по всему, пациент на операционном столе был мертв. Сердце остановилось, тело было обескровлено. Не было аппарата ИВЛ, который дышал бы за него, легкие не снабжались кислородом. Электрокардиограф, который обычно издает сигналы в такт работе сердца, замолк, потому что ему больше не с чем было биться в такт. Все органы прекратили свою деятельность, электроэнцефалограф не улавливал мозговых волн.

На самом деле пациент был не совсем мертв. Он находился в состоянии анабиоза в результате хирургической процедуры, которая носит название «гипотермическое экстракорпоральное кровообращение и циркуляторный арест». Врачи останавливают кровоток, в жилах пациента циркулирует прохладная жидкость, температура тела снижается до десяти градусов, все функции организма приостанавливаются. Похоже на смерть, но это не смерть.

В данном случае хирургическая операция должна была предупредить разрыв аорты. Это опасная операция, но другого выхода нет – в противном случае ослабленная аорта рано или поздно лопнет, и смерть будет мгновенной. Если пациент не умрет на операционном столе, то продолжительность его жизни будет самой обычной. Он смертельно рискует, решившись на операцию, но если не решится – будет обречен.

Я работал врачом-анестезиологом. Эти сложные и опасные операции входили в мои обязанности заведующего анестезиологическим отделением кардиологического центра в Бейкерсфилде. Я давал пациенту анестезию, а хирурги вскрывали его грудную клетку, чтобы получить свободный доступ к сердцу. Затем, после операции, когда кровь возвращалась обратно в тело пациента, моя роль заключалась в том, чтобы сохранять больного в состоянии глубокого наркоза, пока мы будем возвращать его к жизни. В перерыве, когда прохладный раствор заполнял систему кровообращения, и пациент не подавал никаких признаков жизни, и по экранам мониторов бежали ровные линии, мне оставалось только наблюдать, как искусные руки хирургов выполняют свою сложную и филигранную работу и латают королеву артерий – коронарную артерию. В их распоряжении было ровно шестьдесят минут, чтобы сотворить чудо. Потом либо прооперированный умирает, либо необратимо страдают клетки его головного мозга.

Когда мы перевозили пациента в операционную, он был уже под воздействием седативных препаратов. Когда мы перемещали его с каталки на операционный стол, я попытался с ним заговорить, но разговор не клеился. Пациент был в полусне-полуяви, но очень хорошо помнил, что его ждет, и поэтому хранил молчание. Не сомневаюсь, что в эту минуту он напряженно размышлял: не стану ли я последним человеком, которого он видит в своей жизни? Я не дал ему времени на раздумья. Я сделал ему инъекцию пропофола и других обезболивающих препаратов и наблюдал, как он засыпает. После введения трахейной трубки внутрь дыхательных путей я неотрывно смотрел, как вскрывают грудную клетку и готовят сердце к операции. Потом один хирург ввел прохладный кровезамещающий раствор, а другой осторожно слил кровь в оксигенатор, насыщающий кровь кислородом и очищающий ее от кровяных сгустков. Вскоре пациент погрузился в состояние анабиоза, и операция началась.

За много лет я участвовал в нескольких подобных операциях, и они всегда поражали мое воображение. Гений ученых, которые придумали эту операцию, глубокая сосредоточенность квалифицированных хирургов – в моих глазах эта операция раздвигала перед медициной новые горизонты.

Стоя у изголовья, я неотрывно смотрел на пациента. Тот выглядел бездыханным трупом, как и остальные трупы, на которые я насмотрелся в своей жизни, и тем не менее он должен был воскреснуть и пробыть среди живых еще много лет.

В течение следующего часа я наблюдал за быстрой и ловкой работой главного хирурга, который состязался в скорости со временем, чтобы не опоздать и восстановить поврежденную артерию. В операционной повисла напряженная и нервозная атмосфера, но не только из-за сложности проводимых манипуляций. Дело в том, что значительный процент смертности среди пациентов вызван не самой операцией, которая практически всегда проходит успешно, а тем, что человеческий организм не всегда может восстать из мертвых. Операция успешна, но ее последним аккордом может стать смерть пациента, и это не шутка, а реальность, о которой слишком хорошо знают те, кто работает в операционной.

Когда операция завершилась, мы с огромным энтузиазмом взялись за реанимацию. Холодная кровь переливалась обратно в жилы, я добавил анестезии, чтобы пациент не проснулся слишком быстро. Потом я снял с головы пакет со льдом, чтобы головной мозг мог согреться. Пока холодная кровь медленно нагревалась, хирурги ввели тромбоциты для улучшения свертываемости. Затем с обеих сторон сердца мы наложили электроды, в надежде, что дефибриллятор его «заведет».

В эту минуту мы затаили дыхание. Если сердце не забьется, пациент умрет. С третьей попытки оно начало мерно биться. Несколько минут мы молча смотрели на сердце. Потом сшивающий хирург шагнул вперед и скрепил грудную клетку. Вскоре воскресшего увезли в послеоперационную.

Я был одним из первых, кто приветствовал его в минуту пробуждения. Он только отходил после наркоза, но знал, где он, и был очень рад этому. Я думаю, что он уже не чаял остаться в живых. Увидев меня, он слабо улыбнулся.

«Ребята, я видел вас в операционной», – сказал он.

Хотя его голос звучал совершенно отчетливо, я не сразу понял, что он хочет сказать, и похоже, был в недоумении.

«Повторяю: я видел вас в операционной, – продолжил он. – Моя душа рассталась с телом и парила под потолком».

«Да как это может быть? – подумал я. – Он же был заморожен!»

«Да, – уверял он. – Я видел, как ты стоял во главе стола, я видел, как хирург латал мою артерию, я видел, как медсестра…» Он сказал, сколько было хирургов в операционной, где они стояли, что делали медсестры и что-то еще. Стало ясно, что он наблюдал за нами.

В его слова верилось с трудом. Анестезиолог с двадцатипятилетним стажем, я видел сотни пациентов, которых привозили в операционную, когда они уже готовились отдать Богу душу. Находились такие, которые утверждали, что во время остановки сердца встречались с умершими друзьями или видели свет в конце туннеля, или утверждали, что видят светящихся существ, но я списывал это всё на разыгравшуюся фантазию и рекомендовал обратиться к психиатру. Как говорил один из моих преподавателей в мединституте: «Если это нельзя потрогать, услышать или увидеть, значит – это область психиатрии».

Но у этого человека был особый случай. Он очень точно описал операционную. Он не подавал признаков жизни, когда деятельность сердца и мозга уже прекратилась, но он бодрствовал.

«Но ваше сердце остановилось, – возразил я, – ваш мозг бездействовал. Как вы могли что-то видеть? Ваша голова была обложена льдом».

Но «замороженный» стоял на своем и перечислял подробности увиденного в операционной. Он рассказывал про скальпели и ножницы, он правильно описывал хирургические манипуляции.

Он говорил бы и дальше, но я его перебил и назначил укол галдола. Это сильный антипсихотик. Закрывался фондовый рынок, а я хотел узнать, сколько денег принесли мне мои инвестиции. Разумеется, я не сказал ему об этом. Я придумал отговорку, что должен навестить других пациентов, но обязательно зайду к нему попозже, и мы поговорим о том, что он пережил. Я быстро обошел палаты отделения интенсивной терапии и поспешил на парковку, где стоял мой «Хаммер». За его рулем я чувствовал себя хозяином дорог. Никто не осмеливался меня подрезать, а если и попадались такие лихачи, я преследовал их сзади так близко, что читал страх в их глазах, опасливо скошенных в боковое зеркальце. Через полчаса я вырулил на дорожку моего дома в средиземноморском стиле и побежал к компьютеру. Надо было проверить фондовый рынок. Очень скоро я забыл про откровения «замороженного» и про него самого.

Я не помню, упоминал ли я «замороженного» в вечерней беседе с семьей или нет? Похоже, что нет. Было как-то неловко, что я не дослушал его рассказ. Наутро я решил не встречаться с ним. Потом его перевели в другое отделение, и забота о нем уже не входила в мои обязанности. В конце концов, время – деньги. Таким прагматиком я был.

Прошло еще несколько дней, и его история превратилась в очередной забавный случай из практики.

На следующий день после Рождества 2010 года в моей памяти вдруг всплыл этот любопытный инцидент с «замороженным». Мне было пятьдесят три года. Я лежал в послеоперационной палате и рассказывал анестезиологу про мое околосмертное переживание (ОСП), которое я только что испытал.

Но он мне не верил или ему было все равно. Как и «замороженный», чье ОСП осталось без моего внимания, я рискнул вступить в духовный мир и почувствовал себя более живым человеком, чем когда-либо. Я не только расстался с собственными телом и мозгом и прикоснулся к другой области сознания. Вернувшись обратно, я почувствовал, что стал мудрее, я был убежден, что мне открылся другой мир и что он был абсолютно реален. И позже мне представился случай убедиться в своей правоте.

Впрочем, когда я попытался рассказать об этом своему коллеге, стало понятно, что у него нет ни малейшего желания слушать. Когда он обещал, что вернется позже, и мы продолжим этот разговор, я знал, что это вступили в свои права законы кармы. Что посеешь, то и пожнешь. Я солгал «замороженному», что посижу рядом с ним и дослушаю его рассказ, и так же точно лгал мне мой коллега. Как и я, он никогда не пришел.

Отныне моей жизненной миссией, моей дхармой стало открыть миру методику исцеления, основанную на сознании, в том числе исцеления души. Это послание несет вам моя книга. Все мы мечтаем достичь душевного покоя. И я хочу показать вам, как это сделать.

Глава 1

Седьмая операция

«Снаружи чертовски холодно», – думал я, и мои зубы выбивали барабанную дробь. Был сочельник, 23 декабря 2010 года, до Рождества оставались считанные часы, а я трясся от холода, словно стоял на вершине Гималайских гор, а не лежал в кровати в своей Калифорнии. Интересно, какая температура? Я потянулся за айфоном. Десять градусов. Неужели? Почему же меня знобит? Я натянул одеяло до подбородка, но теплее не стало. Я испугался.

Внизу на кухне громыхали кастрюли и сковородки. Жена с детьми готовила обед. Когда они расставляли тарелки, до меня донесся тонкий аромат индийских пряностей, которые добавлялись в кушанья. От этого аромата у меня всегда текли слюнки. Сегодня меня чуть не стошнило.

Я накрылся с головой, чтобы не слышать телевизор. Два часа назад моя жена Арпана включила Си-Эн-Эн, оставила меня в спальне, а сама пошла вниз на кухню. «Постарайся заснуть, – сказала она. – Разбужу тебя к обеду». Как только за ней закрылась дверь, я принял обезболивающую таблетку. Сколько же их было в тот день? Я надеялся, что высплюсь. Но мои надежды не оправдались. Я проснулся одурманенным, злым и напуганным. Низ живота и мошонка опухли и воспалились. Мне очень хотелось помочиться, но я не смог выдавить больше трех капель.

«Я это не заслужил, – подумал я. – Я же врач!»

Я вспомнил старые добрые дни моей молодости, когда еще не было этих шести операций, которые привели меня в такое плачевное состояние.

Я переехал в Бейкерсфилд из Луизианы, чтобы заменить другого врача-анестезиолога. Больница адвентистов седьмого дня в Сан-Хоакине заключила со мной контракт на один месяц. После долгих лет, проведенных на Восточном побережье, окунуться в тепло калифорнийской долины Сан-Хоакин было настоящим наслаждением. Немного позже меня пригласили остаться работать на постоянной основе, и я согласился не раздумывая.

Арпана открыла свой стоматологический кабинет, а я вскоре сменил госпиталь и занял вакантное место анестезиолога в кардиоцентре Бейкерсфилда, где проводились сложнейшие операции на сердце. Через несколько лет я возглавил анестезиологическое отделение. Немного погодя мы достигли такого уровня материального благополучия, о котором могли только мечтать. Мы обменяли свой домик на дом побольше, а потом переехали в огромный особняк, так как наша семья тоже разрослась – мы воспитывали двух сыновей – Рагава и Арджуна – и дочку Амбику.

Скромные «Форды» и «Тойоты» уступили место «Мерседесу» и «Лексусу», а затем спортивному «Порше» и «Хаммеру». Я мечтал, как однажды в моем гараже поселится «Феррари», который я накрою чехлом и буду выгуливать только по большим праздникам. Моей целью было преумножить все. Мне хотелось иметь большой дом, большие машины, большую коллекцию картин, большой счет в банке. За мою двадцатипятилетнюю работу в кардиоцентре был такой момент, когда я взял девятимесячный отпуск, так как увлекся игрой на бирже. Я зарабатывал миллионы долларов, иногда один миллион долларов за день, но деньги исчезали так же стремительно, как появлялись, так как мне казалось, что я могу анализировать тренд фондового рынка точнее профессионального игрока. Но поскольку этого не произошло, я наконец решил, что это блажь, и снова вернулся в больницу.

Мои соседи-индусы в своих мини-замках преследовали те же цели. Каждый новый дом в нашем квартале стремился затмить по своим размерам другие. Это выглядело смешно, но только не для моих соседей. Размер имеет значение, особенно если владелец дома ставит грандиозный памятник самому себе и хочет обессмертить свое имя.

Архитектурные проекты всех домов в округе соответствовали замыслу их владельцев. Это были средиземноморские виллы (например, такая как наша), испанские домики и ультрасовременные здания, причем один дом был копией Белого дома в миниатюре. В его внешнем облике проглядывало нечто монструозное, но все понимали, кто его строил и зачем. Как еще этот человек мог доказать, что он – такая же важная «шишка», как президент Соединенных Штатов? (Владелец дома зарабатывал на жизнь, торгуя автомобилями.)

Проехаться на автомобиле по нашему кварталу было все равно что проехаться по Диснейленду. Но автомобильные прогулки по кварталу были совершенно невозможны без кодового ключа. Район был герметично закупорен и отгорожен от внешнего мира воротами, и я хотел верить, что болезням сюда путь тоже заказан. Врачи не болеют. Я убедил себя в этом. А если и болеют, то мы можем вылечить болезнь немедленно, подавить ее в зародыше.

Так я видел себя: хозяин своей судьбы и волшебник, которого болезни обходят стороной.

В современной медицине легко возомнить себя владыкой мира. Только в моей специальности врача-анестезиолога, который участвует в операциях на сердце, медицинские технологии продвинулись так далеко, что мы можем буквально возвращать пациентов с того света и осуществлять самые разные манипуляции, начиная с баллонного расширения артерий и заканчивая пересадкой или даже подшиванием артерии к трансплантируемому сердцу. За последние десять лет смертность от сердечно-сосудистых заболеваний снизилась на сорок процентов, и не в последнюю очередь потому, что в нашем кардиоцентре регулярно внедрялись новые медицинские технологии. Целые семьи плакали от радости, понимая, что врачи подарили их близким многие годы, возможно, десятки лет жизни.

Может быть, именно потому, что кардиохирургическая бригада помогает людям обмануть смерть, у нас возникает смутное подозрение, что мы можем обмануть и свою собственную. Разумеется, это не так. Вечная жизнь не может быть нашей целью, потому что еще никому не удавалось жить вечно, по крайней мере не в этом бренном теле. Человек может только создать наследие, которое будет жить вечно. Все другие представления о жизни – это не более чем миф, но я жил им.

Этот миф разбился о реальность. В 2008 году, на плановом медосмотре у меня обнаружилось резкое увеличение простатспецифического антигена. Это один из признаков рака предстательной железы. После биопсии я понял, что надо готовиться к худшему. Однажды вечером, когда вместе с женой мы пили чай на заднем дворе, откуда открывался вид на поле для гольфа, раздался телефонный звонок уролога. Он был моим хорошим знакомым. «У меня есть для тебя две новости – одна хорошая и одна плохая, – огорошил он. – У тебя рак предстательной железы. Но твоя болезнь на ранней стадии. Мы вырежем железу, и ты вылечишься».

Мне был пятьдесят один год, и я был в ужасе. И рассержен. Почему я? За что мне такое наказание?

Мы пересекли страну, отправившись в Майами к одному из лучших хирургов. Я поделился своими опасениями насчет недержания мочи и импотенции. «С практически стопроцентной уверенностью могу предположить, что осложнений не будет. Через несколько недель вы снова вернетесь в норму», – сказал хирург. Он досконально изучил эту железу размером с грецкий орех и к тому же был моим коллегой. Как я мог не верить ему?

Мы запланировали хирургическую операцию. Это была радикальная лапароскопическая простатэктомия, иначе говоря, полное удаление простаты через маленькие отверстия в брюшной полости с помощью трубкообразных инструментов, оснащенных видеокамерой и режущими лезвиями. В течение нескольких дней после операции стало очевидно, что я буду мочиться в штаны, да к тому же стану импотентом. Хирург принес свои извинения. Я злился.

Рубцовая ткань закупоривала мочеточник не один раз, а три раза. Все три раза я ложился на операционный стол в Бейкерсфилде, и хирурги испаряли рубцовую ткань лазерным лучом. Боль после операции была так сильна, что приходилось принимать обезболивающие. Я пил таблетки горстями, и когда боль утихала, я продолжал пить их, предвкушая наркотический кайф и анестетический эффект.

Во время пятой хирургической операции в университетской клинике мне был введен антирубцовый препарат, но недержание мочи было нестерпимым. Я носил подгузники и менял их каждые два-три часа во избежание опрелостей. Жизнь превратилась в мучение, стало трудно работать, тем более что многие сердечные операции затяжные и сложные и иногда продолжаются от пяти до шести часов. Я подвергался риску инфекционного заражения, что в свою очередь вызывало необходимость в применении более сильных антибиотиков и обезболивающих.

В итоге мой хирург из университетской клиники посоветовал искусственный сфинктер. Это был механический имплантат, который позволял опорожнять мочевой пузырь нажатием кнопки под кожей. Шестая операция состоялась 13 декабря 2010 года.

Но не прошло двух недель, как стряслось нечто ужасное: вокруг искусственного сфинктера распространилась инфекция, и брюшная полость заполнилась гноем.

Я сразу же начал пить самые сильные антибиотики, какие мог найти. Я начал с лошадиных доз кефлекса, но когда это лекарство не подействовало, я перешел на ципро – тяжелую артиллерию при инфекциях мочевыводящих путей. Но все было впустую. В ночь перед Рождеством я почувствовал жар и нарастающую тяжесть в животе. Это были симптомы стремительно развивающейся инфекции.

За дверью послышались шаги вверх по лестнице. В комнату вошла Арпана. Она держала в руках блюдо с разными закусками для меня, но когда она посмотрела на меня, выражение ее лица стало тревожным. Она чуть не выронила тарелку из рук, а потом откинула одеяло и взглянула на мое лицо.

«Боже мой!» – воскликнула она, доставая градусник. Она встряхнула его и положила мне под язык. Столбик быстро поднялся до сорока с половиной градусов.

Она сбежала по лестнице вниз и стала звонить в университетскую клинику, где хирурги вставляли мне искусственный сфинктер. Позже я узнал, что когда ее соединили с хирургом и она назвала мою температуру, он велел срочно ехать в больницу.

До меня доносились обрывки телефонного разговора. Я слышал отчаянный шепот и торопливые фразы, и потом вся семья гурьбой повалила вверх по лестнице.

Арпана усадила меня на край кровати и помогла одеться, дети в это время стояли рядом и полными страха глазами смотрели, как их плачущая мать пытается одеть отца.

«Помогите нам!» – сказала она нашим трем детям. Они бережно помогли мне встать и, поддерживая, свели вниз по лестнице на подкашивающихся ногах. За те несколько минут, пока моя жена усаживала меня на переднее кресло своей «БМВ», я совершенно обессилел. Обычно такая лихорадка бросает то в обжигающий жар, то в знобящий холод, причем и то и другое сочетается.

Дочь накрыла меня одеялом, Арпана завела машину, и по ее лицу бежали слезы. Ее сильно напугало мое состояние, и как она призналась мне позже, она очень боялась, что в пути мне станет совсем плохо. И что бы она тогда делала – одна посередине горного перевала по дороге от дома до больницы?

Я попытался усесться поудобнее и не обращать внимания на всхлипывания жены. Разогнавшись, она вылетела на автостраду и направилась на юг, к Лос-Анджелесу. До города было сто шестьдесят километров. Я начал думать, что лучше было бы ей вызвать скорую.

Из-за лихорадки и инфекции мои мысли беспорядочно прыгали в голове. Пока мы мчались вперед к Лос-Анджелесу, я перебирал все самое плохое в своей жизни примерно в следующем порядке: я – неудачник, я – раковый больной, я – инфицированный, я – зависимый от обезболивающих, я – депрессивный материалист, я – капризный, не умеющий любить, раздражительный эгоист.

Из-за нежелания признаваться себе самому в своей болезни я злился на самого себя. Я – врач. Почему я не распознал, что что-то пошло не так? Но правда была в том, что я знал, что со мной не все в порядке. Я просто не стал ничего делать. Как и многие другие врачи, я не отнесся к симптомам достаточно серьезно и теперь расплачивался за свое отрицание проблемы.

Я думал о жизни и злился. Во-первых, я роптал на Бога, что это по Его вине у меня рак предстательной железы. Даже если я мог бы поверить, что всё, что ни делается, всё к лучшему, то почему же Он наслал на меня такую ужасную болезнь? Разве я ее заслужил?

И потом, эти обезболивающие. Пока жена везла меня в больницу, я окончательно признался себе, что пересек ту черту, за которой начинается наркотическая зависимость. Согласно медицинскому определению, человек зависим, если употребляет больше назначенной дозы. После операций и послеоперационных осложнений, которые вызывали боль в паху, мне выдали рецепт на обезболивающие. Поначалу они были эффективны, потому что помогали справиться с последствиями операций и возможными инфекциями. Но боль не утихала, наркотический эффект ослабевал, а справляться с работой и домашними делами становилось все сложнее и сложнее. Я увеличивал дозы, принимал более сильные лекарства и очень хотел держать ситуацию под контролем. Наконец-то я понял истину, которая уже была известна некоторым моим пациентам: легко пришить человеку ярлык наркомана, хотя он хочет только одного – избавиться от боли.

Но это было еще не все. Рак, который накладывался на лекарственную зависимость, вгонял меня в глубокую депрессию. Чтобы справиться с этим состоянием, я начал пить антидепрессанты. Довольно скоро мне почудилось, что мое хорошее настроение так же зависит от них, как от обезболивающих. Опираясь на знания, полученные в мединституте, и расспрашивая наркологов в своей больнице, я понял, что если хочу избавиться от лекарственной зависимости, то хотя бы двенадцать дней должен полежать в стационаре. Почему же я позволил своей жизни выйти из-под контроля?

Мне вспомнился мой сын Рагав. Поскольку он был старшим сыном, я больше давил на него, чем на других детей, и надеялся, что он пойдет по моим стопам. Но он учился в мединституте уже четыре года и учился плохо. Хотя он не пропускал занятий, ему не хватало энтузиазма, и оценки подтверждали отсутствие интереса к профессии врача. Тем не менее я упорно настаивал, чтобы он продолжил учиться.

В то время как любовь моей жены к нашему сыну была безоговорочной, она всегда поддерживала его, моя же любовь была другой. За многие годы я хорошо усвоил взгляды на воспитание детей в Индии, которые привил мне отец. Их можно свести к поговорке: «Кривой гвоздь надо выравнивать молотком». Во всяком случае, мой отец «выравнивал» меня всегда, когда считал, что я не оправдываю свой интеллектуальный потенциал. В то время физические наказания в Индии были обычным делом, но я дал себе слово, что никогда не подниму руку на детей. Но годы шли, и отцовский гнев стал моим гневом, и мои дети часто страдали из-за него.

Возможно, теперь Рагав боялся меня или даже ненавидел. Будет ли у меня шанс помириться с ним? Я терялся в догадках, а машина с ревом неслась в ночную тьму. Где сейчас мой сын? Почему он не сидит в этой машине со мной, когда я особенно нуждаюсь в его помощи?

К тому времени, когда мы въехали через ворота скорой помощи на территорию университетской больницы, я вспомнил всю свою жизнь, и мой гнев разрастался, словно лесной пожар, пока не озарил истину: я ответственен за свою жизнь. Я обязан был быть более внимательным, выбирая дорогу.

Должно быть, когда я пришел к этому выводу, то громко ахнул, потому что один из санитаров, который грузил меня на носилки, ободряюще сжал мою руку.

«Теперь вы в безопасности», – сказал он.

Не помню, я то ли отрицательно покачал головой, то ли кивнул ему в ответ. Я в полной мере осознавал весь предстоящий ужас: у меня высокая температура и паховая инфекция, она не лечится антибиотиками.

Из-за стремительного развития инфекции меня покидали последние крохи уверенности в том, что у меня будет еще один шанс. Так или иначе, я готовился умереть.

Глава 2

В реанимации

Медперсонал собрался в полном составе. Начинались рождественские каникулы, но вокруг меня сновали врачи, ассистенты и медсестры. Одна медсестра взяла меня за запястье и считала пульс, другая мерила температуру, один реаниматолог выслушивал сердце через стетоскоп, другой светил фонарем в глаза. Вокруг каталки сгрудилось столько врачей и медсестер, что Арпану оттеснили назад, и ее тревожно осунувшееся лицо казалось мне таким маленьким на фоне сверкающе чистой голубой стены.

Мне было лестно внимание врачей, но я хорошо понимал, что оно означает. Мой хирург успел позвонить в реанимационную и поделиться своими опасениями насчет пациента с высокой температурой. Любой другой на его месте сделал бы то же. Такая высокая температура в послеоперационный период означала, что инфекция могла проникнуть в кровь и стремительно распространиться по организму. Вероятность смертельного исхода при септическом шоке – более шестидесяти процентов, и как только инфекция начинает распространяться, ее очень трудно остановить.

«Ставим катетер, – сказал один из врачей, надавив на переполненный мочевой пузырь с такой силой, что я застонал. – Похоже, он не сможет помочиться, а я не хочу, чтобы у него отказали почки».

«Аминь», – сказал другой.

«Аминь… Аминь…», – пронеслось в моей голове. Несколько часов меня бил озноб, и я не мог ничего с этим поделать. Странное ощущение. Из-за высокой температуры у меня был жар, но мышцы и внутренности тряслись мелкой дрожью, пытаясь побороть инфекцию, которая подавляла метаболический процесс. «Очень сильный жар для такого озноба и очень сильный озноб для такого жара», – думал я. Я умирал.

Медсестра вставила иглу в вену и подсоединила пакет с физраствором, чтобы не произошло обезвоживание организма. Потом она ввела рассчитанную дозу наркотиков, чтобы организм расслабился перед болезненной процедурой, которую ему предстояло пережить.

Со зловещим скрипом раздвинулись створки ширмы. В чаду боли и жара я видел, как неловко одна из медсестер обращается со смазанной трубкой катетера. После наркотических препаратов я был расслаблен, но не настолько, чтобы не чувствовать боль при скольжении трубки по уретре. Но боль сменилась огромным облегчением, после того как полностью опорожнился мочевой пузырь. Когда исчезла тяжесть в низу живота, я облегченно вздохнул и еще глубже вдавился в простыни.

«Благодарю», – пробормотал я.

И заснул.

Прошли два часа. Сильно кружилась голова. Позже, листая медицинскую карту, я прочел, что врачи вводили антибиотики внутривенно и делали ультразвук брюшной полости, когда я спал. Этот эпизод был белым пятном в моей памяти, я был мертв для мира, но это ничто по сравнению с тем, что случилось потом, когда мне ввели более сильные наркотические препараты.

Я помню только, как постепенно рассеялся туман перед глазами, и я увидел медсестер, которые сгрудились вокруг каталки и готовили меня к операции. Живот был выбрит, из вен тянулись трубки, пакеты с физраствором свисали со стальных шестов. Я попытался взять ситуацию под контроль.

«Где хирург? Я должен знать, что со мной происходит», – сказал я.

Появился хирург в стерильном халате. Его лицо было закрыто маской, он бережно сложил ладони, словно богомолец, подавая знак, что руки дезинфицированы и можно надеть перчатки. Как это умеют только хирурги, он говорил без обиняков.

«На ультразвуке мы увидели очаг инфекции, – сказал он. – У вас серьезная инфекция, которую не убьешь антибиотиками из-за скопления гноя. Мы вас вылечим, но сначала надо вычистить гной».

Он говорил очень громко, и сложилось впечатление, что он уже говорил мне про эту операцию. Убедившись, что я понял, насколько серьезно мое положение, он приступил к делу, и я остался наедине со своими мыслями.

Опасная инфекция… Уничтожить инфекцию… Морально я был готов к операции, но она все равно выглядела пугающе. Губительная реакция иммунитета на инфекцию – возможный сепсис – тоже пугала меня. Иногда инфекция заносится грязной булавкой, иногда бывают случаи посерьезнее. Часто сепсис возникает у пациентов при разрыве аппендикса. В этом случае аппендикс лопается, и его содержимое выливается в брюшную полость и заражает ее патогенными микроорганизмами, которые подавляют защитную реакцию иммунитета. Мой случай представлял собой нечто среднее между уколом булавкой и лопнувшим аппендиксом. Картина была безрадостной – в брюшной полости распространилась инфекция, а в области паха скопился гной.

Я знал про такие случаи. В Калифорнии, в больнице Сан-Хоакина я входил в бригаду хирургов, которая несколько часов выскабливала инфицированные ткани и гной из брюшной полости пациента с разорванным аппендиксом. Как рассказывал впоследствии один из моих коллег, он чувствовал себя ассенизатором в выгребной яме. Тогда мы весело расхохотались, живо представив эту картинку, но сейчас мне было совсем не до смеха, ведь теперь я сам лежал на операционном столе.

Я снова погрузился в туман, вспоминая подробности этой «грязной» операции.

И проснулся только в операционной.

Я увидел спины врачей и медсестер. Врачи заполняли карты, медсестры раскладывали хирургические инструменты – они активно готовились к предстоящей операции. Неужели они забыли о моем существовании? Я вспомнил, как один из моих пациентов отреагировал на точно такую же картину. Он поднял голову со стола и крикнул: «Эй, ребята, я здесь!»

Я медленно обвел взглядом комнату и увидел анестезиолога. Хотел бы я с ним поменяться местами! Мой коллега был погружен в свои инструменты и бумаги. Он писал, что я получил правильную дозу анестезии. Я смотрел на него с минуту, которая показалась вечностью, и вдруг он повернулся ко мне.

«Я тоже анестезиолог», – сказал я.

«Я понял», – ответил он.

«Чем вы меня угостите на этот раз?» – спросил я.

«Тем же, что и всех остальных», – ответил он.

Я сообразил, что он имеет в виду пропофол. Этот анальгетик предпочитают чаще всего, потому что он погружает пациента в глубокий сон. Этот гипнотик короткого действия получил шуточное название «молоко амнезии», причем не только за свой молочный цвет в готовой инъекционной форме, но и потому, что вызывает состояние, когда человек ничего не помнит о том, что происходило во время операции. Поскольку пропофол не является обезболивающим, его мешают с фентанилом – мощным анальгетиком, и тот заглушает мучительную боль, которой сопровождается эта «грязная» операция.

Смесь анестезирующих препаратов была единственным положительным моментом моих размышлений на операционном столе. Эта смесь погружает человека в бессознательное состояние, похожее на смертный сон, потому что в это время пациент ничего не знает, ничего не помнит, ничего не чувствует. Именно этого я и хотел. Это была седьмая по счету операция. После операций наступали периоды боли и страданий, потому что ткань опять зарубцовывалась, и меня унижали хирургические манипуляции в такой деликатной области. Мне казалось злой насмешкой, что только одна операция была связана с онкологией – удаление предстательной железы. Последующие четыре раза хирурги выскабливали уретру.

«Как несправедлива жизнь!» – думал я и наблюдал, как медсестры подвозят лоток со сверкающими хирургическими инструментами. Я лежал под тонкой простыней, и на меня дул прохладный воздушный поток из кондиционера в операционной. По телу пробежала дрожь, но это был никакой не озноб. Это был страх перед неизвестностью. Я видел его много раз у пациентов перед операцией на сердце, когда стоял во главе операционного стола и рассчитывал правильную дозу. Иногда люди плакали и спрашивали: «Нужна ли мне эта операция?» Другие спрашивали о своих шансах на выживание после операции. Один старик плакал и звал свою мать, которая давно умерла. Другие молились и не всегда про себя.

В этот день я не сделал ничего из вышеперечисленного. Я был стоек и хладнокровен, как только мог, потому что верил в профессоров, которые меня учили: «Врач всегда должен быть совершенно спокоен в операционной. Если он потеряет мужество, запаникуют все остальные».

«Как быть врачу, если он – пациент? – недоумевал я. – Как быть врачу, когда он сам лежит на операционном столе под ножом?»

Надо мной склонился хирург. «Вы готовы?» – спросил он и махнул рукой анестезиологу. Но я заснул прежде, чем смог дать ответ.

Глава 3

В полете

Это конец? Операция закончилась?

Я нисколько не сомневался, что медленно возношусь вверх, как на эскалаторе. У меня засосало под ложечкой – так бывает, когда стремительный лифт возносит тебя на пятнадцатый этаж небоскреба, а слабые перегрузки плавно тянут твои внутренности к земле. Неужели эти ощущения реальны? Мое сознание унеслось вверх, и вместо склонившегося лица хирурга я увидел, как на меня медленно надвигается блестящая поверхность потолка.

В комнате стояла ужасная вонь, и когда я покатился вверх и посмотрел вниз, то понял, что этот запах источает моя брюшная полость, где один из хирургов сделал несколько надрезов и теперь отсасывал гной. Запах гноя был противен до тошноты. Пока хирург и медсестра активно набирали в спринцовку и выдавливали в стальную миску гнойные струи, другая сестра протирала их маски эвкалиптовым маслом, чтобы хоть как-то уменьшить эту заразную вонь.

Похоже, медсестра совершенно забыла нанести ароматическое масло на маску анестезиолога, потому что он поперхнулся, когда до его носа донесся удушающий смрад. «Душистый» запашок напомнил ему какую-то пошлую шутку, которую он рассказал, зажимая пальцами нос.

Не буду повторять эту непристойность, но она вызвала всеобщий смех, в том числе у меня самого. Сверху мне было хорошо видно, что работа трудная, и я знал, что представителям нашей профессии полагается шутить во время сложных операций. Я решил, что обязательно запомню эту шутку и включу ее в мой собственный репертуар, кроме того, она стала бы доказательством моего пребывания вне тела в операционной.

Это было завораживающее зрелище. Будучи анестезиологом, я наблюдал сотни операций, но только не свою собственную, да еще с такого уникального ракурса. Потом я испугался, что внезапно прекратится действие той силы, которая удерживала меня в воздухе, и я шлепнусь вниз, подмяв под себя свое тело, как мешок картошки. Но затем я расслабился и в немом изумлении наблюдал, как хирурги и медсестры промывают дистиллированной водой очаги инфекции в моих внутренностях, обрабатывают их марлевыми салфетками, зажатыми кончиками хирургических щипцов.

Пока «зондеркоманда» поспешно удаляла зловонный гной из брюшной полости, другой хирург повел разрез вниз и теперь пытался выкрутить искусственный сфинктер, который был виновником инфекции. Хирурги надеялись, что после извлечения сфинктера распространение инфекции прекратится, и я заживу как нормальный человек.

Но я уже жил как нормальный человек. Прошло несколько минут, как я расстался со своим телом, и оглядываясь назад, могу сказать, что мне нравилось мое новое положение. Внизу я мог видеть мое лицо, застывшее в полном удовлетворении, как будто никто не резал и не промывал мое тело. «Это я или кто-то другой?» – задумался я. В мой рот была вставлена трахейная трубка для вентиляции дыхательных путей, и насколько я мог судить, единственными признаками жизни были ритмичные движения груди при вдохе и выдохе, а также цифры и линии на мониторе, которые показывали артериальное давление и пульс. Я почувствовал, как сдавило грудь, и не на шутку разволновался. Похоже, мое сердце билось с перебоями. Я хотел подсказать хирургам выход из этого критического положения, но меня не слышали. Как я мог находиться в обоих местах сразу? Мог ли я находиться там, внизу, и здесь, наверху, быть в сознании, когда мое тело лежало без сознания?

Я бился над этим вопросом, но очень недолго, потому что убедился в следующем: душа существует, и она может существовать вне тела.

Я не знал, что делать с этим открытием. В голове вспыхнула мысль, что когда-нибудь я расскажу об этом своим коллегам, которых так же, как и меня, учили, что даже если душа существует, она не выдает своего присутствия. Возможно, эта точка зрения устроила бы всех врачей – как верующих, так и атеистов, – потому что она четко определяет отношение медицинской науки к теологическим вопросам. Как сказал один из моих профессоров: «Увидеть – значит поверить, а видеть духовное не дано».

Очевидно, в словах профессора была доля истины. Увидеть – значит поверить, и находясь в астральном теле, я видел физическое тело. И будущие разговоры с моими коллегами об увиденном должны были стать кармическим опытом. Я пропускал мимо ушей слова пациентов, которые рассказывали мне, как во время операции их душа рассталась с телом. Неужели мои коллеги проигнорируют меня? Или, хуже того, будут смеяться за моей спиной?

Я сосредоточил внимание на хирурге, который извлекал сфинктер. Он запустил обе руки в нижнюю часть живота и вытаскивал механическую штучку. Потом он отложил ее в сторону для дезинфекции. Я пристально глядел, как его ловкие руки хозяйничают в моем животе, перемещаясь взад и вперед. «Почему я не чувствую его манипуляций? – спросил я себя. – Это же очень больно!» Но не было ни малейшего намека, что это происходит со мной.

Меня озарила догадка. Поскольку я размышлял как ученый, то первое, о чем я подумал: кто-то подмешал кетамин в анестетический раствор. По своему действию кетамин похож на галлюциногенные грибы. Но с какой стати анестезиолог должен был подмешивать кетамин? Стоило мне задать себе этот вопрос, как стало очевидным, что анестезиолог этого не делал. Похоже, всему имелось простое объяснение, только я не мог его найти. Все что я знал, это то, что границы моего поля зрения раздвинулись до необычайности. Угол обзора стремительно возрос, мое сознание резко расширилось, как будто я мог не только воспринимать, но и видеть мои чувства, и это синестетическое видение создавало совершенно другую картину мира.

Сначала я попытался проигнорировать изменение зрительной перспективы. Меня напугали видения, которые предстали моему умственному взору. Во-первых, их было слишком много, а во-вторых, не все они были приятными.

Поначалу мой умственный взор устремился к особенно приятному для меня образу – моя мать и сестра сидели на диване в гостиной родительского дома за десять тысяч километров от меня, в Нью-Дели. Они спокойно беседовали, и их любовь друг к другу была совершенно наглядна и не требовала слов. Я наблюдал эту поразительную сцену во всех подробностях. Сестра была в голубых джинсах и красном свитере, мать – в зеленом сари и зеленом свитере.

Мое астральное тело переместилось в нашу гостиную, и мой астральный слух внял их разговору.

«Мама», – сказал я.

Она не слышала.

«Мама! – крикнул я, приближаясь к ней и пролетая сквозь нее. – Мама, я здесь!»

Мои руки проникали сквозь нее, словно она была соткана из легких облаков. Или это я сам был облаком?

«Что у нас на обед?» – спросила сестра.

«Сегодня холодно, – ответила мама. – Приготовим горячее. Чечевичный суп в самый раз».

Разговор продолжился. Они возмущались ужасной экологией Нью-Дели и посмеивались над другом нашей семьи, недавно купившим дорогую и быструю «БМВ» и только теперь понявшим, что дороги столицы до такой степени перегружены машинами, скутерами и людьми, что он передвигается не быстрее пешеходов, которые пробираются сквозь толпу, пихаясь локтями.

Когда они пошли на кухню готовить обед, моя сестра с гордостью заговорила про коммерческие успехи своей компании. Она продавала шторы и занавески. Я стоял рядом и пытался присоединиться к их разговору, но напрасно. Хотя я не отходил от матери ни на шаг, она не чувствовала моего астрального тела.

Впрочем, меня настолько заворожило увиденное и услышанное, все мое внимание было так поглощено матерью и сестрой, что лязг хирургических инструментов неожиданно напугал меня. Я повернул голову влево (откуда доносились эти звуки) и увидел операционную. Я не различал зрительной перспективы, и это пугало меня. Справа была мать и сестра в Нью-Дели, слева – мое тело на операционном столе в Лос-Анджелесе. Эти две сцены разделяли десять тысяч километров, и все-таки и первая, и вторая стояли прямо перед моими глазами.

«Нанеси еще масла на маску, – услышал я слова хирурга, повернувшего голову к медсестре, которая протирала эвкалиптовым маслом его нос. – Этот парень – просто кошмар. Ему повезло, что он здесь. Подай мне еще тампон».

Я был напуган. Что происходит? Происходящее противоречило всем законам физики. Я покинул свое тело и плавал в воздухе, как ничем не связанное сознание. Но теперь я присутствовал в трех местах сразу. Я уже слышал от пациентов про расставание души с телом, про явление, которое назвали «билокацией», потому что астральное тело созерцает физическое тело. Но происходящее со мной я назвал бы «трилокацией». Моя воспарившая душа видела мое неподвижное тело, мою семью в Нью-Дели, а также и то и другое одновременно.

Я был врачом-материалистом, и это явление подчинялось новым законам физики, которые я не понимал. Как я мог парить в воздухе? Где мой мозг и как я могу видеть? Разве я дышу? Как я могу слышать? Я вернусь в свое тело или же обречен скитаться в бесконечном пространстве, как бесплотный дух? Я встречу таких, как я сам?

Я не находил ответа ни на один свой вопрос, а их становилось все больше и больше. Я вспоминал последние годы: как врачи обнаружили рак, как моя жизнь становилась все хуже и хуже. Теперь она становилась чуднее и чуднее. Я не знал, что подумать. Я умер? Так выглядит смерть?

Я чувствовал себя космонавтом, который вылез из своего скафандра и понял, что скафандр не нужен.

Я смотрел на мое тело и хирургов за работой, а затем на мою мать и сестру, мирно беседовавших на диване. Я смотрел взад и вперед на эти сцены, пока они не померкли, как стремительно заходящее солнце.

Меня охватил страх. Что-то случилось! Я это понимал.

Глава 4

Жестокая любовь в аду

Мне хотелось бы остаться с матерью, пока не закончится операция, но у Вселенной были другие планы.

Мир погрузился во тьму, и на мгновение я возликовал. «Наконец-то, я возвращаюсь в свое тело», – подумалось мне. Но восторг быстро сменился страхом, так как с правой стороны я увидел стремительно приближающуюся ко мне далекую грозу, которая вскоре разразилась громовыми раскатами, и… Что это? Вопли и стоны боли и мучений, издававшиеся душами, которые были иссушаемы неукротимым пламенем!

Меня втянуло вовнутрь, словно лентой транспортёра, и протащило до самого края огненного каньона. До моих ноздрей донесся запах дыма и тошнотворная вонь горящей плоти. Я стоял на пороге ада.

Я хотел отвернуться, но не мог. Я хотел отойти, но не мог. Всякий раз, когда я отступал назад, незримая сила толкала меня вперед, оставляя наедине с ужасающим зрелищем самого страшного места, какое только может представить себе человек.

«Нарака», – подумал я. Так буддисты называют ад. Хотя я не жил в Индии десятки лет, это слово из языка хинди осталось в моей памяти, пока я тщетно пытался уклониться от неукротимого пламени. И мне вспомнилось еще одно имя. Яма. Индусский бог смерти. «Он скоро объявится», – подумал я. А потом моя душа будет гореть в пламени вместе с другими душами.

Что с моей кармой? Вереница мыслей успела пронестись в моей голове, пока я размышлял, как мог оказаться здесь. Что с моей кармой?

Согласно моей религии, карма означает, что будущая жизнь определяется твоими поступками в этой жизни и в предыдущих. «Битлз» резюмировали концепцию кармы для западной поп-культуры в своей песне «Конец», в которой мы читаем следующие слова: «Сколько любви ты получаешь, столько любви ты отдаешь».

«Конечно же, ты не любил», – услышал я.

Я услышал эту фразу, словно ее произнесли в самое ухо. «Конечно же, ты не любил». Я оглянулся, но не увидел никого. Это была телепатия, но эти слова были так убедительны, что их вполне мог сказать Бог.

«Ты вел материалистический и эгоистичный образ жизни», – продолжал тот же голос.

Я знал, что слышу правду, и смутился.

За много лет я перестал сочувствовать больным. Я выполнял свою работу как робот, а не как человек. Я видел в своих пациентах источник дохода, людей, которые могут принести мне славу и богатство в обмен на услуги анестезиолога, которые я мог им предложить. Как врач, я хорошо справлялся со своими обязанностями. Но меня очень мало волновало, что я работаю с людьми.

Если я и проявлял простое человеческое сочувствие, то только потому, что этот больной мог оказаться мне полезным благодаря своему положению в обществе или же увеличил бы мое состояние. Не очень богатые или умные пациенты считали меня равнодушным врачом, хотя и поставившим цель – вылечить их быстро и эффективно.

Там, на краю ада, я вспомнил женщину, обратившуюся в мое анестезиологическое отделение с жалобами на хронический артрит. Это была сильная физическая боль, но моя пациентка плакала не только поэтому.

«Мне нужно с вами поговорить, доктор, – причитала она. – У моего мужа рак легких. Он умирает, а я не знаю, что делать».

«Был бы рад с вами поговорить, – сказал я, выписывая и протягивая ей рецепт на обезболивающие и снотворные. – Но меня ждут пациенты». И ушел.

Я вспомнил еще одну трагедию, которую спокойно проигнорировал. Мы только закончили операцию на открытом сердце, но не смогли его завести. Несколько раз мы пускали электрический разряд, но оно не шелохнулось. Безутешный хирург продолжал попытки. Много, много раз он прижимал электроды, ждал, снимал и прижимал снова. В итоге он объявил, что пациент мертв.

Мы вышли из операционной и поплелись вниз по коридору, чтобы сообщить семье о смерти ее главы. Хирург был потрясен пережитым. Он резко ссутулился и дребезжащим от волнения голосом сообщил собравшимся трагическую новость. Убитые горем люди крепко обнялись и разрыдались, понимая, что уже никогда не заговорят с человеком, которого они так любили.

Меня же совсем не тронул этот непродолжительный разговор. Я мог думать только об очередной операции и о том, как вернусь домой, сяду за компьютер и начну играть на бирже. Я жил словно робот. Я хорошо научился скрывать эмоции. И потом, что не под силу даже роботу, я приучил себя думать только о себе. В определенном смысле это было даже необходимо. Через полчаса я собирался воодушевить еще одного пациента перед подготовкой его к операции. Моя жизнь была полна стрессов, и на осознание эмоций у меня просто не было времени. Вечером я пропускал два-три стаканчика шотландского виски, а в шесть утра уже был на ногах. По дороге в больницу я пил кофе и закусывал сандвичем. Прежде чем приступить к операции, я проверял фондовый рынок, чтобы убедиться в правильности моих прогнозов по самым ценным активам. Мои эмоции были надежно спрятаны за стеной моих богатств.

Вокруг меня вздымались клубы дыма и пронзительно вопили души, горевшие в огне, а я думал о своем богатстве и о том, каким бессмысленным оно оказалось здесь. Зачем мне было все это? Наш дом был настолько огромен, что когда мы находились в разных его концах и хотели пообщаться друг с другом, нам требовался айфон. Я постоянно соперничал со своими соседями и коллегами и в итоге был одержим накопительством. Моя алчность не знала границ. Жизнь превратилась в погоню за американской мечтой.

Еще до того, как у меня обнаружили рак предстательной железы, я находился под влиянием стресса, вызванного жаждой обогащения. Как многие другие врачи, я снимал стресс алкоголем и пил по выходным и по ночам, если не дежурил в больнице. Впрочем, я быстро понял, что такая привычка пагубно отразится на моем здоровье в будущем. Я убедил себя, что хороший ночной сон – это все, что мне нужно, чтобы хорошо справляться со своими обязанностями.

Пятью годами ранее у меня порвалось сухожилие в правом запястье. Мне было очень больно, и иногда я запивал обезболивающие алкоголем. Я знал, что это опасная смесь, и всегда предупреждал своих пациентов об этом. Себя же я убедил, что могу спокойно выпивать и принимать обезболивающие до тех пор, пока не превышу только мне известной дозы. Я не отказывал себе ни в чем, полагая, что у меня еще прорва времени, чтобы отойти после кайфа. Мне казалось, что я все знаю и все могу предусмотреть. Когда боль в запястье утихла, я перестал принимать обезболивающие и был уверен, что у меня все в порядке. Только позже я понял, что так думают все наркоманы. Впрочем, тогда я не верил, что могу стать наркоманом. Ведь я очень хорошо знал, как работает организм человека, в конце концов, я ведь был высококвалифицированным врачом.

Этот близорукий взгляд на собственную жизнь напомнил мне о другом обстоятельстве, которое вызывало у меня чувство ложной безопасности. Меня всегда окружали стены. Въезд и выезд с нашей территории был защищен двумя электронными воротами, причем возле одних стояла будка с охраной. По пути на работу я был плотно закупорен в комфортабельном салоне своего люксового автомобиля. На работе я был в операционной или в своем кабинете. Дома я очень много смотрел телевизор и очень мало разговаривал с женой и детьми. Поскольку из-за обезболивающих у меня было скверное настроение, сомневаюсь, что дети хотели со мной играть. Я жил в своей тщательно оберегаемой скорлупе. Я забыл, что такое болезнь и смерть. Я забыл, что такое судьба.

Зато они меня не забыли. В 2008 году я начал ощущать мучительный дискомфорт в простате и пошел к урологу на биопсию. Прошла неделя или чуть больше. Стояла теплая осень. Я сидел на заднем дворе дома вместе с женой. Мы ужинали и наслаждались видом на зеленое гольф-поле, которое начиналось сразу за оградой. Вечерний чай был ритуалом, который мы привезли с собой из Индии, он был нашей ежедневной привычкой, которая помогала верить, что в нашей жизни ничто не изменится.

Но когда эту семейную идиллию прервал звонок доктора Чена, у меня екнуло сердце. Врач взволнованно сообщил, что у него есть две новости: «Одна плохая, а другая хорошая». Хорошая заключалась в том, что, по его словам, рак, обнаруженный при биопсии простаты, затронул только этот орган и не покусился на другие органы тела. Плохая же новость – простату надо было удалять.

Именно тогда рухнули стены вокруг меня, и цепная реакция «болезнь – депрессия – лекарственная зависимость – несколько операций» привела меня сюда, на порог ада.

Нет таких стен, которые могли бы защитить от кармы. Я дурно обращался со своими ближними и теперь был наказан за это. Я оказался заложником собственной судьбы.

Я задумался о своей семье и о том, как я порой был деспотичен и жесток, пусть даже и на словах. Я плохо относился к моему сыну Рагаву. У меня было трое детей, но именно на Рагава я возлагал самые большие надежды. Поскольку он был моим старшим сыном, я надеялся, что он многого добьется, и упорно подталкивал его вперед.

Я никогда не задумывался, что хорошо бы спросить его самого, что он хочет делать со своей жизнью. Нет, я четко дал понять, что поступлю с его жизнью так, как считаю нужным, и это самое главное.

«Ты отлыниваешь от учебы», – раздраженно говорил я, когда его оценки отражали непонимание того предмета, который нравился мне самому.

Хотя я не употреблял таких ругательств, как мой отец, мой голос и мои манеры были такими же сердитыми и ожесточенными. Я так же неразумно обращался с сыном, как когда-то отец со мной. Я стал копией моего отца.

Мне было совестно, но я делал вид, что мой гнев справедлив. Я говорил напуганной жене и детям, что Рагав заслуживает наказания, и выходил из комнаты, хлопая дверью. Я делал вид, что возмущен, хотя мои поступки пугали меня не меньше, чем их. Я понимал, что должен вернуться и извиниться, просить жену и детей о прощении, но как же тогда мое самолюбие? Оно этого не позволит! И я только сильнее растравливал раны каждого из нас, игнорируя свое поведение.

Теперь, на пороге ада, я понял, что упустил возможность исправить что-то в жизни, которая уже прошла. Я был обессилен, напуган и пристыжен. Я страшился будущего из-за того, что мне предстояло провалиться в эту огненную яму и гореть там веки вечные. В то же время я устыдился эгоистичного образа жизни, который вел, и своего бесчувственного отношения к семье.

Ситуация казалась безвыходной, но я все равно взмолился: «Боже, дай мне еще один шанс. Прошу Тебя, дай мне еще один шанс!»

Глава 5

Мое избавление

Краешком глаза я увидел свой второй шанс – и это был последний человек, которого я ожидал здесь увидеть (хотя я часто думал, что уж он-то точно попадет в ад). Это был мой отец.

Я его сразу узнал, хотя он выглядел лет на тридцать моложе, чем ему было в год его смерти. Его волосы чернели как смоль, и он казался стройным и моложавым в своей униформе авиадиспетчера. Наверное, я был ужасно напуганным, потому что отец взял меня за руку и увел от ада, как если бы я снова оказался ребенком.

Я был потрясен. Мой отец приобнял и приласкал меня. Это сочувствие пугало. Когда я был ребенком, мой отец никогда не баловал меня своим вниманием. И руку ко мне он протягивал, чтобы только наказать. Сейчас я ожидал того же. Представьте себе, я так и думал. Мне было пятьдесят три года, но я все равно боялся, что отец станет бить меня.

Я был уже немолод, но все равно боялся насилия с его стороны, и это было признаком серьезного разлада между отцом и сыном. Несмотря на наши взаимоотношения, я закончил среднюю школу с отличием и в двадцать три года поступил в мединститут. Мой отец был разочаровавшимся в жизни бюрократом. Он хотел стать врачом или инженером, но не смог поступить в университет по стечению обстоятельств, которые я не мог понять вплоть до этого момента своего околосмертного переживания.

Я живо помню пугающие впечатления детства, из-за которых я так боялся этого человека, что чуть не делал в штаны от одной его угрозы или строгого взгляда. Хотя сейчас он улыбался мне с большой нежностью, мои руки вспотели от нервного возбуждения, и я не мог посмотреть ему в глаза, потому что боялся сердитого окрика, пощечины или выговора. Вместо того чтобы обрадоваться встрече с отцом, я мысленно перенесся в годы моего детства и снова пережил событие, которое произошло со мной в старшей школе.

Я учился в десятом классе и вместе с плохими ребятами прогуливал уроки третий день подряд. Мы были такими же, как остальные прогульщики. Как и в предыдущие два дня, мы собирались пойти в кинотеатр в центре города и накуриться сигарет.

Когда директор школы позвонил домой отцу и спросил, где я был эти три дня, мой отец рассердился. Мама попыталась его успокоить, отчего он и вовсе рассвирепел. «Мальчишка не понимает, что делает, – орал он на нее. – Ты всегда его выгораживаешь, но если гвоздь пошел криво, его надо выправить молотком!»

Я хорошо понимал, что это означает. Учителя в Индии часто бьют детей палками. Отец повел меня в спальню, припер к стенке и потребовал ответа, где я был последние три дня. Когда я все рассказал, он схватил мою биту для крикета и начал избивать меня по заднице и по ногам. Все это время он изрыгал проклятья, и его слова жгли, как раскаленные угли.

Сейчас я знаю, что в мире много отцов, которые поступают со своими сыновьями точно так же, но если я знал бы об этом тогда, мой страх и недоверие не уменьшились бы. У меня были такие синяки после побоев, что еще три недели я не ходил в школу. Но к чести моего отца, он не бил меня больше ни разу.

Там, на пороге ада, мне вспомнилось яркое событие, когда я вновь пережил не только то, что чувствовал тогда сам, но и то, что чувствовал в этот же момент мой отец. Я словно вновь испытал на себе его тяжелую руку, но на этот раз его гнев воспринимался как мой собственный, и я видел то, что видел он, и думал так же, как он, когда бил меня палкой. Это было неприятное и мучительное впечатление, потому что я чувствовал и понимал все происходящее и одновременно испытывал все то же, что чувствовал и понимал он в этот напряженный момент.

В сознании отца я видел не ненависть, а страх. Он боялся, что я не реализую свой потенциал и пойду «левой тропой», что в индийской культуре означает неверную дорогу.

Я увидел причину его страха. Он сам не пошел левой тропой, но и не смог найти правую. История вынудила его проторить собственный путь.

Когда в 1947 году образовалась исламская республика Пакистан, индусам, проживавшим на территории нового государства, и в том числе моему отцу, пришлось уезжать за границу, то есть эмигрировать в Индию. Это была насильственная депортация. Мусульмане планировали «зачистить» новое государство и убивали индусов тысячами.

В восемнадцатилетнем возрасте мой отец решил бежать из страны, и чем быстрее, тем лучше. Боясь, что его задержат в пути, он запрыгнул на поезд до границы и ехал на открытой платформе с сотнями других индусов, которые мечтали спастись, как и он. Где-то возле границы на поезд напали исламские боевики и изрешетили пассажиров пулями. Десятки людей погибли. Выжившие счастливчики лежали под трупами и не смели шелохнуться, пока поезд не пересек границу.

Но даже в Индии ненависть не прекратилась. Индусы по ту сторону границы обвиняли его в том, что он – мусульманин, и не давали ни хлеба, ни воды. В отчаянии он спустил штаны, чтобы разъяренная толпа видела, что он не обрезан. Поскольку ислам предписывает своим последователям обрезываться, индусы приняли его, как единоверца. Они предложили ему кусок хлеба, который он съел с благодарностью, и сняли его с платформы, груженной мертвецами, которым повезло меньше, чем ему.

С тех пор он много раз спускал штаны, чтобы успокоить обезумевших вооруженных людей или убедить раздававших милостыню в том, что он – правоверный индус. Пока мой отец добрался до Нью-Дели, он натерпелся немало унижений, и все потому, что религии враждуют между собой.

Я слышал эту историю и раньше, но никогда ее не понимал. Теперь я прозрел. Я догадался, что мой отец требовал уважительного и почтительного отношения к себе. Я очень хорошо понимал, почему он любил надевать униформу авиадиспетчера даже в выходные дни. Без нее он был простым человеком, у которого была светлая голова и которому не удалось поступить в университет из-за того, что обстоятельства вышли из-под его контроля. Он хотел стать инженером или врачом, но стал авиадиспетчером. Он радовался, что остался в живых и что у него есть работа, но он не чувствовал себя счастливым – чувствовал себя жертвой.

Стоя рядом с ним в загробной жизни, как же я теперь понимал его личную трагедию!

Из-за жестокого обращения отца я не мог видеться с теми моими друзьями, которые, как он считал, оказывают на меня дурное влияние. А если я пытался ослушаться, то подвергался риску физического наказания, для которого мой отец, не задумываясь, пускал первое, что попадалось под руку. Меня постоянно оскорбляли. Меня проклинали несколько раз на дню. Каждый день он называл меня «идиотом», «дураком», «бестолочью» или того хуже. Неужели он не мог добиться от меня своего добром? Я спрашивал мать, почему у отца такой характер, но она была немногословной. Разумеется, она за меня боялась, но молчание было безопаснее для нее самой.

Но даже у самого тоненького бутерброда есть две стороны. После последних побоев мой отец изменился, и эти перемены пошли мне на пользу.

На следующий день после злополучного звонка директора школы мой отец будил меня ежедневно в четыре часа утра и заставлял читать и решать математические задачки. В эти ранние утренние часы он оставался со мной и следил, чтобы я не заснул. Опасаясь очередных побоев, я старательно зарывался носом в книги и вскоре сам уже с нетерпением ждал занятий. Помимо домашних заданий, в эти предрассветные часы интеллектуальной работы я с упоением читал и дополнительную литературу. Когда в одном из учебников истории я нашел упоминание о греческих философах, то принялся изучать их труды самостоятельно. Вскоре я начал задаваться риторическими вопросами, которые мучили человечество не одну сотню лет. Что такое душа? Что такое сознание? Зачем мы приходим в этот мир? В чем смысл жизни?

Когда я попытался поговорить об этом с отцом, он укоризненно покачал головой. После бегства из области, где сегодня находится Пакистан, он возненавидел религию во всех ее проявлениях и полагал, что эти вопросы относятся к религиозному мышлению. «Читай книги. Может быть, найдешь для себя ответ, – сказал он. – Больше посоветовать ничего не могу». Итак, я принялся самостоятельно изучать Библию, Коран, Бхагавад-гиту и священные тексты индуизма. В конце концов, меня так заворожили эти сочинения, что я втайне ото всех решился бежать в Гималаи и принять монашеский обет.

Ранним утром я сел на автобус и вскоре предстал перед настоятелем индуистского монастыря. Это был ашрам Рамакришны. «Хочу быть святым человеком, – заявил я. – Хочу быть монахом».

Настоятель внимательно выслушал мою просьбу и сказал, что мое время еще не пришло. Когда я бросился перед ним на колени, он рассмеялся от всей души, как это умеют только монахи, и велел своему секретарю, чтобы меня накормили и уложили спать. На другой день он провел надо мной обряд духовного посвящения для мирян и отправил обратно домой в Дели.

Когда до отца дошло, что я натворил, он обиделся и рассердился.

«Не понимаю, – сказал он. – Принять монашеский обет – значит умереть для своей семьи. Почему ты хочешь умереть для своей семьи?»

Он был прав. Новообращенные монахи получают новое имя и новое имущество, а их прежнее имущество сжигают на погребальном костре. Этот обряд символизирует новую жизнь, которую они выбрали, и означает, что они обрубили связи с родной семьей.

«Ты нас больше никогда не увидишь, – продолжал отец. – Ты этого хочешь?»

Я не смог объяснить ему, в чем дело. Я хотел бежать не из семьи, а от него. Я уже учился в мединституте, но по-прежнему жил дома. Я устал ходить на цыпочках и бояться, что он наорет на меня, устал после института прокрадываться в дом и шепотом спрашивать мою мать, в каком он настроении, и только потом говорить: «Папа, привет». Но была еще одна причина, из-за которой хотелось сбежать. Я искренне хотел постичь духовную истину и был уверен, что мой отец не способен ее понять.

И вдруг такое. Отец спасал меня от ада!

С этой мыслью я взглянул на него, и тогда во мне проснулась надежда. Он был тем же самым, но в то же время другим. Он был похож на человека, умудренного любовью. Он был похож на человека, чьи глаза видели Бога. Истинное знание, что дается каждому в загробной жизни, помогло мне понять его и взглянуть на него другими глазами.

Я смотрел в его глаза, и мое каменное сердце плавилось от любви. Я увидел человека, который был поистине наполнен миром и покоем.

Он не проронил ни звука. Вернее, мы читали мысли друг друга, причем мгновенно.

Впервые я понял, что его отец третировал его так же, как он третировал свою семью. В моей голове пронеслись видения его страданий в детском возрасте, и мне была понятна его боль, потому что меня тоже жестоко били.

«Желание всех наказать так ничтожно!» – подумал я.

«Как и гнев, – сказал отец. – Гнев, как правило, вызван не каким-то событием. Он передается от отца к сыну. Если ты это поймешь, то сможешь остановить гнев, сможешь выбирать, сердиться ли тебе».

Я увидел своего деда. Дедушка был моложе и сильнее того, каким его запомнил я. Он тоже видел Бога. Его не смутило признание моего отца, что гнев передается в нашей семье по наследству. Он кивнул головой в знак согласия, и в этот момент мне стало понятно, что его жизнь тоже была полна боли. Я знал, что за его спиной тоже стоят предки, и каждого переполняет гнев их отцов. Я ощущал их незримое присутствие, понимал их и питал сочувствие к тому поколению, которое заразило гневом меня и отца.

Теперь я ощущал сочувствие своего отца.

«Не передавай гнев своим сыновьям», – попросил он.

Мой взгляд был смущенным. В его ответном взгляде были любовь и доброта. Как я перенял самое худшее от моего отца, так и он перенял самое худшее от своего. Эта мысль пронеслась в моей голове подобно молнии, и я увидел целую череду своих поступков, когда предпочел разгневаться, а не поступить разумно.

«Суждено ли мне вернуться к живым?» – спрашивал я себя. Если суждено, то надо сосредоточиться на любви. Я должен разорвать этот порочный круг гнева в моей семье!

Я посмотрел на отца. Беззвучно, не шевельнув губами, он произнес истину, которую я никогда не забуду. Очевидно, что эти слова исходили из Божественных сфер: «Мой сын, если ты не будешь обманывать себя, о тебе позаботятся Бог, Божественное и Вселенная».

Я вспоминаю его последний день. Это было двадцать лет назад, в Калифорнии, когда он лежал на смертном одре после операции на сердце. Он ловил ртом воздух, надеясь прожить чуть дольше. Ему кололи морфин, чтобы облегчить предсмертные страдания. Когда он умирал, я напоследок коснулся его ног.

Теперь я лицезрел его в загробной жизни – человека, примирившегося с самим собой, человека, понявшего универсальную истину: все сущее есть любовь. Он уводил меня от ада по туннелю, где на стенах виднелись лица из моего прошлого – не только моего недавнего прошлого, но и того, где не было еще меня, но были мой отец, отец моего отца, отец отца моего отца и так далее. Я проходил сквозь строй предков, которые радушно приглашали меня перейти с ними в другую реальность.

Я проваливался в туннель, и руки предков радостно тянулись ко мне и подталкивали меня вперед. Я повернулся к отцу. Я хотел поблагодарить его за чудесное избавление, но его уже не было.

Глава 6

Сквозь туннель

Я летел по туннелю, и предки протягивали ко мне руки, а я телепатически улавливал их мысли. Как же они хотели, чтобы я запомнил что-нибудь об их жизни!

Предки толпились вокруг меня, и я чувствовал их легкие прикосновения в то время, как в виде телепатических сигналов мне передавалось огромное количество информации. Я словно щелкал пультом телевизора: видел отдельные картинки, но не разбирал сюжет.

Когда я летел к ослепительно яркому свету вперед, кто-то схватил меня за руку и остановил. Это был мой дед по отцу. Его глаза лучились добротой, но картинки, что я получил от него, были не так добры.

Он показал мне событие, случившееся в день моего рождения. Когда мать с гордостью поднесла меня к груди, то я заметил, что вокруг стоит только ее семья. Моего отца, ее мужа, не было рядом. Он уехал на учебную практику авиадиспетчеров. Не было и моего деда, который сейчас стоял и улыбался передо мной. Не было моей бабушки и вообще никого из семьи моего отца. Поскольку дедушка поссорился с моим отцом, он всем членам семьи запретил навещать мою мать в больнице. «Какой мелочный поступок!» – подумал я.

Я понимал, что мама грустит от того, что ее муж и его семья не разделяют радость рождения сына. Я чувствовал мелочный гнев деда на моего отца в этот день, почти пятьдесят лет назад, и ту печаль, которую он испытывал сейчас, поняв, как неразумно было его поведение. А ведь можно было испытывать столько ликования и счастья!

Сейчас, когда я видел моего дедушку в туннеле, мне было трудно представить, что он мог так отнестись к семье своего сына. Он выглядел молодым и свободным от страхов и забот – такими стать бы всем живущим! Он смотрел на меня с великой печалью, когда упоминал моего отца, и в то же время в его глазах светилась огромная радость, когда он просил прощения за свои проступки.

«Любовь – самое важное, что только есть, – передал мне мой дед. – Я рад, что ты узнаёшь эту простую истину, когда еще можешь изменить земную жизнь».

Вдруг рядом с ним появился мой отец. На его губах сияла блаженная улыбка. Он дотронулся до моей руки, и передо мной возникла еще одна мучительная картина детства.

В воскресенье, когда у моего отца был выходной, я попросил, чтобы он отвез меня к бабушке и дедушке. «У меня болит голова, – сказал он. – Не поеду».

Не желая с ним спорить, я тихонько выскользнул через заднюю дверь и отправился пешком. Я прошел восемь километров. Это был неразумный поступок для восьмилетнего мальчика, особенно в тогдашней Индии. Когда я пришел, мой отец уже поджидал меня, сидя на диване: он сел на скутер и появился первым. Его разгневал мой поступок, который он счел сыновней непочтительностью.

Когда он увидел меня, его лицо побагровело, он молча схватил меня за шиворот и потащил к скутеру, награждая тумаками на каждом шагу. Я помню его слова: «Больше никогда так не делай. Это опасный город для маленького мальчика!»

И хотя это было похоже на его очередную вспышку гнева, но на самом деле было не так. Тогда мне были непонятны эмоции отца, я удивился, что он искренне переживал за меня. Когда он понял, что я самовольно отлучился из дома и пошел к бабушке с дедушкой, он быстро вскочил на скутер и с тревогой выискивал меня по пути. Когда же не смог меня найти, то поехал к родителям, надеясь, что я приду-таки. Он очень беспокоился за меня. Я думаю, что за его гневом скрывалась любовь.

Меня осенило, почему мой отец решил показать мне это простое, но важное событие. Он хотел, чтобы я знал, что его самого не научили ничему, кроме гнева. Хорошо усвоив родительские уроки, он и сам уже старался продемонстрировать отцу с матерью, как любит меня, но выражал свою любовь ко мне через насилие. Я вспоминаю, что отец меня колотил, а дедушка с бабушкой сидели и молча одобряли эту жестокость.

«Они учили меня этому и поощряли такое поведение, – сказал он мне телепатически. – Ты не должен следовать моему примеру. Простая любовь – самое важное во Вселенной. Любовь – это лучший путь к дисциплине, потому что благородство внушает уважение».

Мой отец и дед снова исчезли, я же остался в совершенно расстроенных чувствах. Они продемонстрировали мне бессмысленный акт гнева, который глубоко ранил меня, и все-таки сейчас они печально улыбались, как будто извинялись. Они признавали свою наитягчайшую вину и просили прощения, что нечасто встретишь. Это было прекрасно.

Я видел события с разных точек зрения – меня самого, моего отца и моего деда, моей матери – и поэтому переживал все эмоции. Переживание было изматывающим, но необычайно полезным.

Как я должен был истолковывать эти признания моего отца и деда в их гневных чувствах? Отец подталкивал меня к простому выводу: гнев каждого человека либо обоснован, либо не обоснован. Гнев – это выбор. В будущем я поклялся его избегать.

Это было мое второе предупреждение, связанное с гневом. И оба раза я вспоминал о своем сыне и наших непростых взаимоотношениях. Будет ли у меня шанс их исправить? Будет ли у меня шанс прервать передачу гнева от моего отца к моему сыну и сыну моего сына? Я задавал этот вопрос вслух, но не находил ответа.

Я находился где-то на середине туннеля, когда предки перестали прикасаться ко мне. Отец и дед исчезли, я обернулся, чтобы посмотреть, где они, и за спиной увидел толпу предков, которые махали мне руками. Я перевел свой взгляд вперед. Теперь, когда родственники не посылали мне телепатических сигналов, вся моя прошедшая жизнь предстала передо мной в позитивном свете. Я вспомнил обо всем хорошем, о событиях, которые были пронизаны добротой. Я вновь пережил свое детство, когда я проводил время со своей матерью и чувствовал ее безграничную любовь. Однажды вместе с мамой мы улизнули из дома, сели на автобус номер шесть до «Ригал Синема» в Нью-Дели и пошли смотреть фильм. Потом я вспомнил, как мы с ней просто гуляли по городу, и я чувствовал себя в полной безопасности даже посреди оживленного уличного движения.

Эти моменты, пережитые мною вновь, были наполнены простой детской радостью, и теперь я понимал, как мать любила меня. «Простые моменты – самые важные», – пришел мне телепатический сигнал от Бога. Такие моменты были частью не только веселых и непринужденных игр с друзьями детства, но и серьезных занятий в мединституте, когда я учился спасать чужие жизни. Вселенная сказала мне: «Простые моменты – это самое важное, потому что они не просты, все они являются уроками и воспоминаниями, формирующими личность».

Мне вспомнился еще один яркий пример человеческой доброты. 1980 год. Я был в Мюнхене и сдавал экзамен, чтобы получить вид на жительство в США. Ответив на вопросы экзаменатора, я сел обратно на свое место и стал беззаботно наблюдать, что делается за окном. Неожиданно я обнаружил, что потерял папку с паспортом. Без документа я не мог ни поменять деньги, ни поселиться в гостинице. Меня запросто арестуют или выдворят из страны. У меня не было даже копии паспорта, и я не знал, что делать.

Выйдя на улицу, я остановил человека, который напоминал моего земляка, и спросил:

«Простите, вы индус?»

«Нет, – ответил он, – пакистанец».

Я невольно отпрянул. После провозглашения независимости наших государств мы, индусы и пакистанцы, три раза воевали друг с другом, причем последняя война была не так давно – в 1971 году. Это были религиозные войны, которые велись на границе. После рассказов моего отца про бегство из Пакистана слово «мусульманин» оставляло неприятный осадок во рту. Последнее, что мне было нужно после пропажи паспорта, – это нарваться на «паки»[2].

Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию книги.

Сноски