Фарход Хабибов

Дивизия особого назначения

Освободительный поход

Пролог

2014 год, г. Верхняя Пышма. Андрей Нечипоренко

«Н-да… – подумал Андрей. – А дедов сослуживец-то, ну Виктор этот, получается, мой современник, и дед это знал, знал и про распад Союза, и про ельциноидов… Вот выдержка у мужика!» Андрей молча положил первую тетрадь на стол и достал вторую. Эта тетрадь оказалась тоже немецкой, ну произведенной в Германии времен Гитлера: на обложке мелкий ариец со свастикой на предплечье яростно зиговал. Правда, свастику кто-то попытался когда-то расцарапать-удалить, да не получилось полностью удалить нацистский символ.

Рядом сопел уснувший Артемка. Время уже было позднее, и Андрею пришлось поневоле прервать чтение. «Завтра продолжим», – подумал он, и взяв на руки сына, перенес того на дедовскую кровать, укрыл мальчика коричневым одеялом с белой продольной полосой и вышел на улицу – покурить. Покурив, Андрей вошел в дом и тоже лег спать.

Утром Андрея разбудил Артем: сын приготовил завтрак, на столе дымился кофейник, и источала аромат горячая яичница с салом. Позавтракав, отец с сыном раскрыли снова тетрадь. Ту самую, на обложке которой отдавал нацистское приветствие юный гитлеровец…

Глава 0 (нулевая)

В немецкой неволе

18 июля 1941 года, где-то в Белоруссии

(в 100–150 км от Брестской крепости).

…ну вот, вижу немчика, притаился щенок тевтонский с автоматом (может, и не пацаненок, но уж больно мелковат/худоват или мелок/худ), видимо, меня ждет, так ведь и я не совсем лох, не первый день воюю, мать твою арийскую за ногу да меж тех же ног же, сорри. Тут в округе немчуры еще полста голов шляется, потому погожу стрелять, опять же: патроны имеют такую особенность интересную кончаться в неподходящий момент, вот и поэкономим, едрид-мадрид, салабон-лиссабон. Подползаю к фашистенку, собираюсь одарить его прикладом по кумполу его бесстыже-арийской кочерыжки, причем со всей пролетарской сознательностью и русским гостеприимством. И ничего, гитлереныш мучительно всматривается в сторону леса, да так увлечен своим делом, что не чувствует моего приближения, так сказать, явления Христа народу с тыла. И вот западно-европейская тыква, прикрытая куском металла, обзываемым каской, в пределах досягаемости моего карабина и… – бумс. Немчененок оглушен и инстинктивно оборачивается в сторону прилетевшей по башке опасности, то есть ко мне и к небу. Выхватываю из сапога нож (у Абдиева привычку приобрел, с пером в сапоге шастать) и бросаюсь кровожадным тигром на германского козленка, хотя с чего это я кровожадный хищник-то? Я как раз свою землю защищаю, а он приперся на мою, я ж его не звал. И никто из нас его не звал, а незваный гость – хуже болгарина. Почему я переделал пословицу? А потому, что татаре давно на нашей стороне, не первый век, да и монголы, если что с нами, мясо вон шлют, шерсть, овчины, тулупы-полушубки и вообще помогают СССР всем, чем могут, зато Болгария на стороне Гитлера. Любят, знаете ли, «славянские братушки» гитлерятам подмахивать, болгары там, усташи да словаки всякие[1].

Так вот налетел я на немчуренка, сел рядом с ним, примерился, приложил острие ножа ему на грудь, напротив сердца нацистского, и осталось нажать левой рукой на рукоять, все, одним фашистом меньше. В этот момент мой взгляд напоролся на глазенки немца, а он и реально – щенок, молоденький, лет восемнадцать, и, главное, глаза полны слез и мольбы. Так вот они (глаза его) мне как бы говорят: «Дяденька, не убивай меня, я очень жить хочу».

Ну не могу я детей убивать, не могу, пусть он и пришел в военной форме в мою страну, и в руках у него винтовка, но он все равно кутенок кутенком.

Перехватываю нож левой рукой и правой, сведя ее в кулак, бью юного завоевателя кулаком в челюсть, тот отрубается. Не смог взять грех на душу, хрен с ним, пусть живет, пусть помнит, что бойцы Красной Армии с детьми не воюют.

Беру автомат, отрубившегося гитлеренка и шустро, но стараясь не шуметь, выдвигаюсь вперед, захожу к фашистне с тыла, они ж меня от леса ждут, а я им «Здравствуйте, я ваша тетя» с тыла. Эти гниды за тыл спокойны, думают, сзади их щенок с автоматом сторожит, а тот уже, так сказать, в нирване, манкирует службой, сцуко. Потому подхожу к кустам, опа, а тут гитлерва постарше обретается, засаду дебилы ницшевские на меня забацали, да не фронтом ко мне, а тылом. Да, по-моему, они заднеприводные, эти фашисты, вот поэтому, наверно, немцы встречают меня задом, ну или не оттуда меня ждали. Короче, четыре утырка сидят за кустами, попами ко мне, а к лесу передом; стараясь не шуметь, передергиваю затвор и нажимаю на спусковой крючок. Или стоило, как в сказках, попросить фашистов повернуться ко мне передом, а к лесу задом, аха черта с два! Ой, твою ж япона мать, люблю неистово, и почему я не проверил магазин автомата через три патрона, щелкает боек, намекая на то, что я шляпа (панама, сомбреро, треуголка, канотье – нужное подчеркнуть) и сейчас меня будут бить, может быть, даже ногами. Два немца валяются, а еще два летят ко мне (но почему-то не стреляют), достаю пистолет, блин, то есть пытаюсь достать, да куда там, не успел, между мной и немцами было и так метров пять, вот первый подлетел и шандарах мне прикладом в лоб, не-а, не перемотка, просто оргазм…

Спустя время: Пришел в себя. Почему у меня болит лоб, я что, лбом отразил снаряд из ахт-ахта? Или, может, астероид влетел мне в лоб? Открываю глаза, опа, я еще и связан? Оглядываюсь, слева от меня за столом сидят трое в немецкой форме, а напротив меня стоит дядечка лет пятидесяти, в очень прикольном прикиде, одет мужик в форму, которую, по-моему, содрал у буржуинов из фильма «Сказ о мальчише Кибальчише», плюс на шевроне пиратский знак (череп и снизу скрещенные кости), с бородой в стиле «совковая лопата» и прической, которая выглядит в данном контексте авангардной/оригинальной/креативной. Короче, так причесывались официанты (по-моему) в царской России, ну половые[2] всякие, лакеи да прочая рать дореволюционной шестерни.

– Ну, что, генерал краснозадый, попался? Нам пришлось аж две недели в этой губернии шастать по болотам да по лесам. Как зовут тебя и какое звание у тебя, отродье большевистское?

– Тыкать у себя под столом будете, господин беляк. Или говорим культурно, или можете с березой в лесу общаться, тем более по уровню интеллекта вам есть чему поучиться у березы.

– Что ты сказал?

– Или разговор пойдет на «вы,» или вы пойдете на … Теперь понятно?

– Ого, большевички культуру освоили? Ну как хотите господин краснозадый. Ваша фамилия и воинское звание?

– Капитан Любимов.

Немец, то есть главный из немцев, что-то сказал беляку-коллаборанту, и тот обратился ко мне:

– А на самом деле, как вас зовут, и звание настоящее какое, полковник или, может, генерал даже? Не станут же капитана ставить во главе дивизии?

– Хотите верьте, хотите нет, но я капитан Любимов.

Немец еще что-то прогавкал беляку, и тот переводит мне:

– Назовите количество ваших солдат и количество вооружения.

Поворачиваюсь к немцам и, нагло смотря в глаза фашиста, проговариваю с угрозой в голосе:

– В Дивизии Особого Назначения двадцать тысяч обученных бойцов, сто двадцать танков, триста орудий, двести минометов и несколько тысяч пулеметов, – вру вдохновенно я, – еще пятнадцать истребителей и тридцать два бомбардировщика.

Даже не выслушав перевод, немец снова что-то говорит. «Аха, сука, – думаю я, – значит, ты по-нашенски кумекаешь-таки, ну, раз меня понял».

– Полковник, может, поговорим напрямую, без этого клоуна, я же вижу, что вы по-русски говорите, – приглашаю к общению немца, и тот идет навстречу. То есть как идет, он даже с места не встал, но, так сказать, душевно (морально, психически и т. д.), короче, пошел, фашюга, на контакт.

– Господин командер дивизьон, почему ви нас обманывайт, у вас щельовьек мало, не двадцать тисяч, и танков у вас не болше тридцати. Если ви думайт обманивайт Гросс Дойчланд[3], ми будем вас немношка пытать, как инквизицион ересиарха[4].

– А вы в курсе, херр оберст, на чем я вертел ваш Гросс Дойчланд и вас лично? Пошли вы на … вместе со своей Германией, лизоблюдами беляками, хорватами, словаками, болгарами и прочая и прочая!

– Не надо грубит, госпотин Любимофф, ви думаете, ми вас расстреляем? Нет, ми есть знать про ваш перьемотка, да и зондергрупа вишла, чтобы привести фройлян Машкову, так что ви есть в наших руках, со всьеми потрохами! Не расскажьете что надо, ми немного помучайт фройлян интенданта, она есть отщень красиви мадхен[5]…

– Что?!

– Как ви думаете, кто станет чемпионом РФПЛ 2014/2015, ЦСКА или «Ростов», Бикеич-то ЖЖОТ. Или опять «кабинетные» занесут, а может, «бомжей» Виллаш Боамж протолкнет к золоту?

Что за хрень? У немецкого полковника крышу снесло и «Ногу свело»? Ладно, перемотка да Маша, но вот «Ростов», ЦСКА и «Зенит» тут при чем?

И тут я проснулся. Это что за сон такой, у людей сны как сны, то эротически-порнографический стиль, то ретро, то детектив, то романтик (но везде с половыми отношениями), а у меня абсурд-галлюцинацьон с элементами дебильного кретинизма…

Брр, слава богу, ЭТО ВСЕГО ЛИШЬ СОН, и беляк-буржуин, и ясновидец-полковник, а вот немчуренка я не зарезал, это на том свете зачтется мне? Я ж не знал, что сон, реально пожалел бундесдитю? Уффф, надо выспаться, всю ж ночь эвакуация была, устамши же. Фу-фу-фу, и приснится же честному попаданцу такое некошерно-нехаляльное.

Глава I

«Похлебка из камней»

и «Алло, мы ищем таланты»

18 июля 1941 года, где-то в Белоруссии

(в 100–150 км от Брестской крепости).

Просыпаюсь, а вокруг благода-а-а-ать, ее мать не видать, так ведь июль, разгар белорусского лета, птички поют, как будто нанятые шансонье (причем за бесплатно, это же вам не Стас Михайлов), легкий ветерок, шевеля лениво ветви деревьев, массирует нежно кожу (мою, конечно). И даже навеянный дурацким сном негатив куда-то смылся без остатка.

И тут ломом в лоб бьет мысль: «Да, чо за дела, брат?» Я же на войне, хватит восторгаться красотами белорусского леса, лес от меня никуда не убежит, можно и после войны кайфовать от здешней природы. Он тут (ну лес) до меня миллионы лет стоял и еще постоит, ему спешить некуда, не на него ведь Вермахт полез. Добьем гитлерюг, первым делом приеду в какой-нибудь местный пансионат, здоровье поправлять.

На мне, получается, дивизия (ну почти дивизия), значит, надо срочно оправиться, принять командный вид и проконтролировать, кто да чем страдает в родной нашей дивизии. Хотя к чести предков надо сказать, они и сами во всем справляются, а я тут как Генри Авраам Супстоун[6]. Хотя, конечно, звали того парня Хэнк Шало, но он, став ГС[7], руководил колонией Земли (потому что планета) методом супстоуновским. Что такое супстоуновский метод управления? Была старинная сказка, французская, аналог русской «Каши из топора», там цыгане варили в голодный год в средневековой Франции похлебку из камней. То есть Хэнк Шало, будучи направлен на новооткрытую планету в качестве ГС, для оптимизации процесса производства спаджий (какая-то фантастическая хрень, типа винограда) оптимизировал ее методом солдата. Ну, того солдата, который из топора кашу сварганил. То есть все решали те, кто и до Шало работал со спаджиями, правда, безуспешно. Хэнк всего лишь поддерживал их инициативу и не давал одним специалистам мешать другим. Вот и я, получается, типа того парня, вроде бы руковожу дивизией, а в реале ни фига ни чем не руковожу. Да и не дано, я же максимум взводом командовал, да и то на школьных военных сборах аж в 1989 году (ну, немного кокетничаю), куда ж мне командовать дивизией, да даже ротой… А рассказ тот у меня засел в мозгах с времен его прочтения, это был где-то восемьдесят пятый год. Кто написал, не помню, сборники «Зарубежная фантастика» издательства «Мир» помните? Тисяча извинэний, отвлекся.

Что-то шебуршится под рукавом гимнастерки, закатываю рукав, там пасется мураш. Ага, теперь понимаю, почему я восторгался природой, я же, оказывается, спал (валялся) на природе (в прямом и переносном смысле этого выражения). И мураш, видимо, из муравьиной фельджандармерии, типа, проверял меня. А с хрена ли я в лесу-то спал? Ну да, мы же вчера всю ночь эвакуировались, а сколько сейчас времени?

Оглядываюсь, и точно – вокруг вповалку дрыхнут бойцы, но чувствую (по солнышку), время часов под десять, если не больше (не позже), конечно. Тут замечаю, Игорь Романыч ногодрыжством активно занимается, прикрываясь кустами, блин, и не стыдно ему, ведь цельный, понимаешь ли, майор, аж самой госбезопасности, человеку сороковник стукнул, а он тут балет устраивает, тоже мне, Цискаридзе с лазоревым околышем.

– Игорь Романыч, это что за менуэт вы тут танцуете?

– Это не менуэт, а просто разминка, тренирую тело.

– Тепло тренируешь? – шучу я.

Кстати, Романыч – это Игорь Семенов, майор (почти генерал по-армейски) госбезопасности, он чего-то тут (в немецком тылу) делал, и его прихватили. Причем не немцы, а наши, прочесывали лес в поисках брошенного Красной Армией оружия, а нашли Романыча. Правда, если бы он захотел, то пятерка из саперов Прибылова навряд ли бы его взяла. Это же еще тот убивец, прошедший Испанию, Финляндию, Польшу, Китай и еще много чего. Вот ребятки и привели его несколько дней назад в расположение, а там его Выкван узнал, потому его даже не фильтровали.

Так вот, дядьке энкагэбэшному сорок лет, а фигура как у двадцатипятилетного Геракакала, вот что значит менуэт по утрам.

– Ну, тогда и я пробегусь, чтобы и мое тело размять.

– Не спеши, друже, еще пяток минут, и побежим вместе, ну, конечно, если ты не против, ты ж командир дивизии, а я так, размяться вышел.

– Игорь Романыч…

– Капитан, я ж просил, убери свои среднеазиатские заморочки, прошу тебя, обращайся ко мне на «ты».

– Прости, майор, привычка, воспитание и менталитет, но я исправлюсь!

– Ох уж мне энтот восточный менталитет с цветистой и развесистой вежливостью! Вбыв бы його!

– Ах, надо так надо. Ну что, Игорек, ты эти свои тулупы тройные закончил, побегли бегмя бегом?

– Да побежали, и помни у меня, сурок русско-узбекский или там русско-таджикский, шаг – вдох, второй шаг – вдох, третий шаг – выдох.

– А куда излишки воздуха девать, Игорь? Два раза вдохнув, лопну же?

– Не лопнешь, при выдохе интенсивней выдавливаешь, и пусть лопается Геринг. (Не хотелось бы на тот момент оказаться рядом – испачкает жирдяй навозом арийским.)

Ну, мы и побежали, кстати, я, грешным делом, думал, надавлю на газ, и дядько взмолит о пощаде со снисхождением. Хрена там! Семенов как сначала разогнался, так и бежал, даже дыхание не перебьется у «кровавой гебни». Несмотря на то что я моложе, почти не курю и не пью, километра через два пришлось, обняв дерево, приводить себя в порядок. А этот БТ[8] как рванул, так и испарился, могёт «главный» (ну майор с нагличанского разве не так переводится?)!!!

Вернулись по отдельности, но особого превосходства во взгляде Романыча не углядел, наверно, не впервой ему молодых «Адиётов» на место ставить. Стыдно… (Мне.)

Для меня будет уроком, возраст надо уважать, и что, если бы я оказался сильней его, мне что, орден бы дали? Ага, щазз!

Потом мы все позавтракали, прямо на природе, новое необжитое место, а ребята привыкли к нашей столовке, ну, на том прежнем месте дислокации, да ладно, как говорится, ничего, и тут уют оборудуем.

Все, пора работать, тут вам не там, то есть война идет, а у нас прям пионерлагерь в день заезда пионЭров, поэтому вызываю сразу после завтрака командиров полков и особиста с Семеновым к себе. Ну как, к себе, пока у нас тут нет строений, потому мы с товарищами командирами пошли на соседнюю полянку, Прибылов остался за старшего, с поручением раздать орудия труда и начать строить землянки.

– Ну, что, товарищи командиры, какие у вас теперь есть планы-задумки, что нам делать? Москве сейчас не до нас, нам дан всего один приказ: повсеместно мешать немцам – нарушать транспортные артерии и т. д.

– А почему бы нам не воспользоваться планом Старыгина? Он планировал перейти на сопредельную сторону и устроить множественные диверсии там, где нас не ждут, – говорит Абдиев.

– Ержан, может, ты нам немного осветишь план Старыгина, я про него знаю, ну, Иванов с Ахундовым слыхали немного, а, скажем, Топорков, Семенов, может, и не знают?

Ержан стал оглядываться по сторонам, нет ли поблизости лишних ушек. Ну правильно, бдительность никто не отменял, в зоне слышимости никого нет.

– Мы со Старыгиным планировали провести дезинформацию, всем бойцам рассказать о нападении на польскую территорию, а в реале двинуть кызыл аскеров[9] на восток. То есть до определенного момента мы бы шли на запад, пробивая немецкие заслоны. И как только немцы собрали бы мощную ударную группировку, перекрыв нам все пути, мы бы, не доходя километров 20–50, повернули бы и рванули бы на восток, Отанга[10]. Но теперь фронт с каждым днем еще дальше.

– И что же теперь делать? – вопрошает майор Иванов-Разумник.

– Слушайте, а давайте повернем вектор атаки, то есть всем бойцам и окрестным жителям доведем информацию о прорыве на восток, самолеты отправим бомбить восточное направление, а сами будем наступать на восточное направление до Н-ска. А потом с Н-ска повернем на запад, уверен, что противник стянет войска на восточное направление, зато мы все механизированной громадой ударим на запад. – Остапа несло (ну меня).

– А интересно получится, кстати, – думает вслух прислатый (не ошибка, специально) из Москвы Топорков.

– Надо разработать точные наметки к операции, – умничает Онищук, наш новоявленный старлей.

– Товарищ Семенов, а вы что скажете? – интересуюсь мнением патентованного (сертифицированного, хи-хи) убивца широкого профиля.

– Все-таки войсковые операции, мой юный друг, не моя специальность, у нас принципы диаметрально противоположные. Малолюдством да исподтишка, молча и бесшумно, наносим максимальный вред и так же безмолвно линяем. Мне кажется, что ваша затея интересная, но надо над ней хорошо поработать. Кроме того, ведь в Ржечь Посполиту[11] вы же не всем войском идти собрались?

– Нет, конечно, не всем, надо тут тыловые части оставить, может, из крепостников, наиболее ослабших, пусть сил наберутся.

– Остальные пусть идут, а тут надобно оставить до роты ребят, разделить их по взводам, и пусть в округе пошебуршат, да подальше от места дислокации, чтобы немцы не расслаблялись, чтобы жизнь этим тварям малиной не казалась. Пусть парни нападают на малые гарнизоны, на охрану мостов, переездов или на колонны небольшие да одиночные автомобили. Земля должна гореть под ногами гитлеровцев, ну и предателей-иуд всяких за вымя пощупать надо, то бишь полицаев новой власти; слышал, такие уже активно бегут услуживать немцам. Обиженные Советской властью кулаки, недобитые беляки с «зелеными», да и троцкистушки родные, все норовят помочь гитлеровцам. И таких надо под корень удалять.

– Спасибо, Романыч, согласен. Товарищи командиры, необходимо выявить наиболее подготовленных солдат, дерзких, смелых и умелых. И поставим троих командиров, в каждый взвод по одному, пусть немцам именины у Кристины устраивают. К вечеру, товарищи командиры, жду от вас фамилии лучших. Елисеев, а вы что скажете как начальник особого отдела и что вы можете предложить?

– Первым делом, конечно, предлагаю молчать. Все, о чем говорилось тут, тут и должно остаться. Обнаружу, что кто-то болтлив, лично расстреляю, не посмотрю на заслуги, из-за болтливости и расхлябанности, отсутствия бдительности и шапкозакидательства немцы прут в глубь нашей Родины. А меня страна и партия, народ и правительство поставили пресекать все эти вещи, – внезапно забдил безопасник.

Да, точно, Елисеев прав.

– Всё, все свободны. Абдиев вместе с Прибыловым и Ивашиным заняться экранированием[12] танков, противник знает о наличии у нас танков и готов к отражению танковой атаки. Поэтому всеми правдами и неправдами нарастить броню, на БТ и Т-26[13] вдвойне, на остальные сколько сможете. Онищук, найти в окрестностях разбитые танки и притащить их танкистам, им необходим металл для экранирования танков (обалдеть, а ГКО выпустил через два дня (20 июля 1941-го постановление «Об экранировке легких танков и о бронировании тракторов»[14]). Ну и последнее, повторюсь, но, не забывайте про таланты красноармейские. Скажем, балалаечники-виртуозы нам не нужны, как и моцарты с сальерями, зато нам необходимы виртуозы-минометчики, снайперы-пулеметчики, минеры-самородки, а уж про инициативных да решительных бойцов и говорить не приходится. Короче говоря, к вечеру жду от вас список талантов, ясно?

Все кивают, вот только Семенов как-то хмур.

– Товарищ Семенов, вы чего-то хотели?

– Послушай, капитан, меня тут по вашему требованию Москва оставила на две недели, так?

– Да, Романыч, чтобы вы чуть-чуть понатаскали наших ребят.

– И когда я должен приступить к делу?

– Да хоть сегодня.

– Ну, тогда через пятнадцать минут присылай на эту поляну два взвода красноармейцев и Выквана. С одним взводом буду работать я, со вторым Выкван, душегуб он, очень даже приличный. Даже финны во время «зимней войны» прозвали его «бесшумная узкоглазая смерть», так что у тебя два хороших учителя.

– Хорошо, Романыч. – И я поскакал распоряжаться, буквально через десять минут на полянке уже стояло два взвода наших бойцов, ну и Кузнецов тоже (Выкван Эттувьевич который). Ребятки обрадовались, что их от постройки землянок освободили, но не думаю, что их тут ждет курорт.

Так получилось, что к нам попал диверсант и боец высокого полета – майор госбезопасности Семенов, а в наших условиях его опыт бесценен. Потому пришлось нам запрашивать наркомат и просить разрешения оставить этого бандюгу (для немцев он реально бандюган) у нас. Ненадолго, всего на две недели, пусть парней поднатаскает, диверсанты в тылу врага лишними не бывают.

Только сел я передохнуть, как вокруг стали кричать, Что это такое? Бегу, ориентируясь на звук, на ходу перезаряжая свой ППШ, ну и «Парабеллум» тоже.

Да нет, все оказалось в порядке, это часть крепостников прибыла, ну, подчиненные Смирницкого, вместе с самим воентехником второго ранга и группой заблудившихся наших вояк, ну из ДОН, во главе с сержантом Тодоровичем, мы их в свое время прямо из крепости отправили пошалить по немецким тылам. Ну не все же «Бранденбургам» у нас в тылах подлянить.

– Товарищ комдив, разрешите доложить?

– Ну, докладывай, дорогой товарищ.

А в ответ ему (мне) тишина, молчит Смирницкий, зато Тодорович набирается храбрости и говорит:

– Товарищ комдив, товарищ воентехник контужен, он плохо слышит, зато я могу доложить, разрешите?

– Давай, младший сержант, докладывай.

– Как и было оговорено, нашей группой, в составе двух отделений из ДОН-16 и двух отделений из красноармейцев, проходивших службу в Брестской крепости (сборная группа, добровольцы), мы совершали отвлекающий маневр. На вооружении имеется три немецких пулемета, один станковый и один дегтяревский, у остальных наши и немецкие винтовки и карабины. Транспорт группы – это два немецких мотоцикла и шесть военных повозок да две обывательские телеги. Мотоциклы использовали лишь в исключительных случаях, в остальное время их буксировали лошадями, поставив коробку передач на положение холостого хода.

Третьего июля, вечером, нами с боем взят и взорван небольшой мост, у нас потерь нет, у противника убито шесть человек, остальные разбежались. Нам повезло, мы нарвались на мост и его охрану, а те оказались не готовы, вот и поплатились, взяли трофеев: немецкий пулемет, автомат немецкий и много патронов с гранатами, наши винтовки сменили на карабины. Просто они легче «Мосинки», да и патронов к ним много, а винтовки там же и зарыли, промаслив и завернув в форму убитых фашистов. Четвертого июля, после разведки, мы напали на село Липцевичи, то есть не на само село, а на гарнизон этого села, а именно отделение тыловиков, и полтора десятка предателей-полицейских, никто из них не выжил, у нас потери – красноармеец Гребенщиков. Гребенщиков похоронен у села, на могиле обозначений нет – как бы немцы не поглумились, зато сознательные граждане села запомнили, и как только наши вернутся, то могилка нашего товарища будет иметь надписи и звезду.

Пятого мы отдыхали, то есть днем отдыхали, а ночью совершили переход в 60–70 километров. Шестого напали на деревню Устимовичи, там побито двадцать три немецких гада.

– Стой, Тодорович, ты чешешь прям как ТАСС, а нельзя поподробней?

– Можно, товарищ капитан. Итак, шестого мы оказались у деревни Устимовичи, и разведка доложила, что у мостика через ручей стоят два немецких мотоцикла, а четверо фашистов жарят куриц на костре. Я отправил парней в обход, чтобы переправились через ручей, вброд, метрах в двухстах ниже по течению. Но скоро они прибежали, красноармейцы Соковник и Енгалычев. Докладывают, что встретили ребятишек рыболовов, и, по рассказу малышни, выяснилось, что в селе до взвода немцев. Один вездеход, один грузовик и два мотоцикла, ну и эти два. Немцы в селе проводят какое-то собрание, согнали всех жителей, а ребятишки утекли через огороды. Видите ли, рыбная ловля интересней, чем немецкая болтовня.

– Вот, Тодорович, так и продолжай, молодец, хорошо рассказываешь.

– Спасибо, товарищ комдив. Так вот, те пацаны сами вызвались нам помогать, видимо, немчура даже детей допекла. У моста я оставил четырех бойцов под командой красноармейца Мордвинова, он боец справный, третий год служит. Мальчишки стали показывать дорогу, и мы огородами и дворами пробрались к центру деревни. Там толстый немец в штатском держал речь, переводил какой-то иуда. Можно было немчуру прямо там пострелять, но можно задеть селян, потому я решил поступить иначе. Думаю, если на мосту возникнет стрельба, немцы снимутся и покатят туда, а мы их и возьмем, как курей, на въезде в деревню. Послал наших помощников, чтобы передали Мордвинову укорот дать немцам на мосту, да и потом еще немного пострелять из немецких же пулеметов. А сами переместились, опять же огородами, к крайним домам, расположили пулеметные точки в зарослях малины и картофельном поле. Двоих бойцов (Силаева и Вострюченко) оставил у центра деревни, ну мало ли чего.

Тут Мордвинов начал свой концерт, первыми же выстрелами убили сидящих в люльках пулеметчиков, потом «повара», что жарил куриц на вертеле, и затем четвертого, тот, оказывается, за дровами ходил, не донес. Потом постреляли из немецких пулеметов, пока магазины не опустели, и прятаться.

Фашисты, что проводили собрание, услышав стрельбу, заволновались и, быстро погрузившись на свои машины, рванули в путь, впереди летели два мотоцикла, а грузовик с вездеходом чуть поодаль. Конечно же, первым делом всеми своими стволами мы начали обрабатывать грузовик, особенно постарался Давлетшин из своего «максима», Курамбиев с Ломакиным закидали гранатами мотоциклы, еще Широков из своего МГ добавил, короче, у нас потери: только раненый Курамбиев, ему обе щеки прострелили. Повезло парню, кричал он в этот момент, потому пуля пробила обе щеки, но не затронула ни зубы, ни язык.

В вездеходе выжил тот штатский: оказывается, он из какого-то гебит-шмебиткомиссариата, приказывал селянам не трогать колхозное имущество и не выходить из колхозов. Видите ли, немцам так удобней грабить белорусов. Потом мы провели маскировку и ушли на юго-восток.

– Тодорович, какую маскировку?

– Товарищ капитан, ведь немцы потом всех селян побьют, когда узнают, что и где произошло.

– Ну да, и что вы сделали?

– При помощи селян перетащили машины к мосту, улицы подмели, подобрали все трупы и гильзы и снова раскидали, теперь вокруг моста. Потом установили побитый грузовик на мост и подожгли его выстрелами в бак и гранатами, также подожгли мотоциклы и вездеход. Как будто подожжены в бою.

– А ты уверен, товарищ сержант, что в селе нет предателей и никто не расскажет немцам, что произошло на самом деле?

– Нет, товарищ комдив, не смогут, мы и тут постарались. Поговорил я со стариками села, и они указали на три семьи, которые рады приходу немцев. Я взял в заложники глав семей, и они с нами с тех пор, надо же кому-то тяжести таскать. Да и семья молчать будет, не то пообещал расхлопать ихних мужиков, да вон они, под березой стоят.

Смотрю, под березой стоят трое, двое классические кулаки, с картузами, с блестящими сапогами и пузами, а третий высокий, худой, чернолицый очкарик.

– А что охраны вокруг нет, Тодорович, вдруг сбегут?

– Куда им бежать? Им пришлось пострелять немцев, все завязаны они на Советскую власть, потому как и в боях побывали, и ведем мы меж них разъяснительную работу. Короче, теперь они наши, придут если к немцам, мы им покажем фотографии с этого фотоаппарата.

Тодорович поднимает высоко фотоаппарат, повышая при этом еще и голос, понятно, психолог белорусский. Надо ж парню подыграть.

– Товарищ Тодорович, отдайте пленки товарищу Назаряну, и он до вечера проявит и распечатает фото, – тем же нарочито громким голосом говорю я.

– И значит, седьмого июля мы пошли на юго-восток, парнишки из Устимовичей провели нас тропой лесозаготовителей, и под вечер мы были уже вдали от места боя. В тот же вечер я послал разведку.

– Хватит, Тодорович, а то до вечера, чувствую, говорить можешь.

Тот смеется.

– Молодец сержант, и вообще все молодцы, продолжение расскажешь вечером, на совете командиров, а вообще, напиши отчет, и можно в телеграфном виде, то есть коротко. Трофеев много набрали?

– Порядочно, товарищ комдив, сейчас сдадим все товарищу начтылу.

– Все сдадите или только то, что к рукам не прилипло?

– Не без этого, товарищ капитан, – усмехается Тодорович. Бедный Смирницкий все стоит, пытаясь понять, о чем мы говорим.

– Молодец Тодорович, благодарю за службу!

– Служу Советскому Союзу!

Ушел геройский сержант трофеи сдавать, Смирницкого отправили отдыхать. Короче, есть один талант, этого Тодоровича хоть сейчас на взвод ставь, стоящий парень. И взвод у него обстрелянный, обученный и привыкший побеждать. Решено, теперь это спецвзвод номер один, и его командир, пока младший сержант, Тодорович.

А Онищук со товарищи ушел искать танки, их ведь много стояло в тот горестный для СССР год по обочинам дорог, у мостов, да и просто в чистом поле. Прибыловцы весело, с огоньком (автогеном), наваривают на танки остатки найденного неподалеку «покойного» Т-26. Его наши бросили при отходе, танчик потасканный, ему лет десять, да и мотор у него накрылся, потому и бросили. А нам на нем не гонки по пересеченной местности устраивать, нам от него тупо металл нужен, вот и подобрали. Да и опять же коробку можно снять да мотор разобрать на запчасти.

Пусть Т-26 и не КВ[15], но хоть на немного улучшит защиту танков своей броней, которую он передаст собратьям. Бэтэшкам и Т-26 много не надо, у них же противопульное бронирование. Прибылов придумал, как чуть более обезопасить люк мехвода в БТ: они перед люком приварили толстенный железный лист, сзади приварили еще и упоры. Красоту танка, конечно, нарушили, не БТ, а какой-то носорог или рыба-молот получились. Но нам эстетичность танков как бы сильно не очень нужна, нам важней безопасность.

Похвалил Прибылова, молодец, ведь проявил креатив во всю ивановскую; если уж быть последовательным, то Прибылов проявил креатив во всю прибыловскую. Пока мы трындели с инженером и обсуждали его твАрение, появился Онищук. Петруха стал делать какие-то непонятные знаки руками; не поняв, чего же от меня он хочет, я подошел к нему и спрашиваю:

– Петровский, что с тобой?

– Товарищ капитан, мы в лесу нашли клад: какая-то танковая часть РККА дошла от границы до этих мест, и в лесу танкисты запрятали свои машины, дальше, видимо, ушли налегке.

– И что, в каком состоянии машины, тьфу, то есть танки, и что за танки, опять тачанки типа БТ или Т-26?

– Нет, командир, там три Т-28[16], пять Т-34[17], ну и как же без Т-26, еще пять Т-26.

– И что, они их не испортили?

– Да нет вроде, даже пулеметы не сняты, тильки горючохо нема, воны як горючка кончилась, так и пишлы до ридненькой Радянской власти[18], – говорит, от состояния аффекта переходя на ридну мову.

– Тогда берешь Прибылова, человек двадцать архаровцев, грузовик с горючкой, Нечипоренку с бэтэшками (ну для буксиру) – и вперед. Одна гусеница там, другая здесь.

Во всю ивановскую (черт, онищуковскую) Петрильо кричит и сзывает Прибылова, Нечипоренку и других «неразумных хазаров». Минут через пятнадцать бронетабор, чадя двигателями БТ и немецкого MAN[19], уходят за добычей. Но без Прибылова у того делов непочатый край, он со своими технически одаренными ребятами планирует посадить мотор от «Опеля» (Блитца)[20] на броневик младшего лейтенанта Коротина, ну из Ержановской бронекоманды. Ох уж мне эти креативщики, интересно, как они засунут шестицилиндровый мотор Блитца в БА-10[21], там же четырехцилиндровый мотор от Газ-ААА[22] стоял, немецкий моторчик явно больше экс-американского[23].

Тут мимо проходят взмыленные Романычем два взвода, которые думали вместо рытья землянок побакланить, а Семенов им тренировкой все силы отбил. Смотрю на часы, время обеда, пора подкрепиться, схожу-ка я на обед, подхватываю Хельмута, любезничавшего с Глафирой (интернациональных романов тут нам не хватало), и вдвоем идем на обед.

Не скрою, у всех какой-то болезненный интерес к нашим немцам, вроде немцы, вроде с Германии, фашисты, как говорится, а воюют вместе с нами, против гитлеровцев. Потому не только Глафира, но и бойцы интересуются немцами, ну да ладно, зато у бойцов к немцам другой интерес, а у Глафиры к Хельмуту (ну и наоборот тоже) совсем другого коленкора интерес.

Бойцы сержанта Хмельченко (ну того, который фортификатор из крепости) построили хорошую солдатскую столовую. Врыли столбы в землю, покрыли все ветвями (хвойными и лиственными вперемешку), соорудили из чурбачков и попиленных вдоль бревен скамьи да длинные столы. Нормальная такая трапезная получилась, зовут, все братва, кушать покомфортней подано! Повара наварили кондера (график блюдей утверждает Маша), и мы с Хельмутом сели среди бойцов немецкой нации. Попервой немцы чувствовали себя виноватыми и какими-то чужими, что ли. Но время прошло, ребятки поучаствовали в бою, появилось чувство локтя с бойцами из других взводов (не немцев), и сейчас пацаны гогоча (как и любые другие парни в их возрасте) что-то обсуждали. Хельмут стал переводить – оказывается, немецкие бойцы войск НКВД обсуждали одного из своих товарищей. Тот при команде немецкого офицера об отступлении по привычке собрался выполнять приказ, пока его сотоварищи не напомнили, что теперь офицеры по другую сторону баррикад. Вот что делает привычка, вбитая армией.

И так весело беседуя, обсуждая Эберхардта Штирнера (так звали этого бойца), мы пообедали кондером, а так как место новое, то и обед был сварганен с бухты-барахты, потому блюдо на обед было одно, зато сразу второе, и вдоволь. Только стал выходить из-за стола, переговариваясь с Хельмутом, как появился Никодимов (ну, который снайпер):

– Товарищ командир, вас Ильиных ищет.

– Хорошо, иду, – только и успел сказать я, как из-за спины Никодимова вынырнул сам Ильиных.

– Арсений Никанорович, добрый день, у нас повар такого отменного кондера приготовил, грех не попробовать.

– Успеется, паря, пошли, погутарить надо, я ж сюда за тридевять земель не кондеры наворачивать добирался.

И мы с Ильиных пошли к моему шалашу (землянки пока роются), но я успел моргнуть Хельмуту (еще и челюстями намекнул), и тот поскакал к повару организовывать обед товарищу секретарю горкома. Вошли в шалаш, сели по-турецки, а как еще в шалаше сидеть, чай, не гостиная в лучших домах ЛАндона и Парижа.

– Предлагаю, Виктор, погрезить[24] немцам. В двадцати километрах северо-восточней вашей базы проходит железная дорога, и там есть переезд через путь, предлагаю остановить поезд, идущий с востока. На этих поездах везут или раненых немцев, или разбитую технику для ремонта, а бывает, и наших пленных. То есть гарнизон на поезде, идущем с востока, небольшой, вот и предлагаю поставить танк на переезде, выставить шесты с белыми тряпками, чтобы заранее фрицы углядели (а то еще локомотивом помнут танк). И как только остановят, возьмем поезд и откобеним[25] фашистов…

– Арсений, а зачем нам поезд с разбитой техникой, мы что, металлолом для Родины заготавливать будем, вышло указание обкома партии, и вы решили по линии вторсырья поработать?

– Вот молодежь пошла! Не дослушав старших, перебивает да супорничает[26], и где только тебя воспитывали? Задал бы я тебе вожжами под хвост, да субординация не позволяет, зарой я тебя на рассвете.

– Простите, Никанорыч, виноват.

– Так вот, Витька, дело не шибко[27] задырное[28], захватываем поезд, сгружаем тех, кто на нем, если пленные – хорошо, пополнение, если фрицы раненые, то пусть часа два подождут, если с техникой, мы, опять же, не сильно против. И, сев на поезд, грузим на него бомбометы[29] с боезапасом, пушки, если, конечно, артиллеристы скажут «можно», ну и пулеметов штук десять. Прямиком едем, паря, на ближайшую станцию, поминок[30] неприятелю делать. На станции скопилось ладненько[31] составов со всякими припасами для Вермахта, вот мы и дадим прикурить противнику из всех стволов, зарыл бы я их на рассвете. Разворошив осиное гнездо, уедем обратно, тут сгрузимся, разгоним поезд и пускаем обратно, навстречу погоне (если она будет). Состав на полной скорости катится обратно, на станцию, а мы скрываемся в лесу.

– Арсений Никандрович, вам бы не секретарем горкома быть, а не меньше чем начальником штаба фронта.

– Не пристало, паря, нам, коммунистам, льстить друг другу, лучше готовь бойцов, завтра в десять самое время для атаки, в десять, по моим сведениям, подходит эшелон с востока. И вообще, почему у тебя бойцы прохлаждаются? Они что, уже стреляют без промаха? Что, безошибочно обезвреживают мины? Особо эффективно окапываются, зарыл бы я вас на рассвете?

Тут с подносом на руках входит Хельмут, спасая меня от разноса, а на подносе кондер в цивильной тарелке, на другой тарелке крупно нарезанный свежий ржаной хлеб и фляжка с чем-то да две жестяные кружки. Кто-то, может, без фуагры да шампольонов[32] (или это не гриб?) и не жрет, так мы не олигархи и не «слуги народа», мы воины.

По взгляду Никаноровича понимаю, что он ошарашен, ведь жратву ему принес немец (по харе лица видно), да еще в форме обер-лейтенанта Вермахта. Для полноты прикола Хельмут говорит:

– Битте герр партайгеноссе Ильиных…

Хохочем втроем, и Хельмут вкратце сам рассказывает свою историю, Ильиных доволен, с Шлюпке-то он знаком. А с Хельмутом не был, вот зараз и познакомится, то есть познакомился уже.

– Ах да, капитан, у нас народ не хочет сидеть тихо, тоже хочет бить немцев.

– Арсений Никанорович, пусть бьют, кто ж им мешает?

– Ты бы сперва выслушал меня, паря, и не перебивал, зарыл бы я тебя на рассвете.

– Извиняюсь, товарищ Ильиных, слушаю вас.

– Так вот, народ хочет бить гитлеровцев, мало того, в Налибокскую пущу собираются окруженцы, из тех, кто не шкуры, шибко хотят идти на соединение с вами, то есть с ДОН-16, слухом о дивизии вся земля полнится. Белоруссия (и не только) уже знает про сталинских витязей, бьющих немцев, зарыл бы я их на рассвете. Потому предлагаю: для начала соединиться с красноармейцами из Налибокской пущи, ну или действовать сообща. Кроме того, очень много мужиков хотят так же пойти на службу к вам, и не только мужики, но и вьюноши. Это неисчерпаемый мобилизационный ресурс, вот только эти, в отличие от окруженцев, воевать не умеют. Если с окруженцами, а те воины путные[33], нужно просто установить связь и координировать действия, а вот народу нужно оружие, умение и командиры. Предлагаю пустить клич, паря, по верным людям и собирать мужиков и парней куда-нибудь в гущу леса, устроить им лагерь, переслать оружие, провиант, командиров, и пусть проходят курс молодого бойца. Часть из них можно отправить собирать оружие по местам боев, потом восстановить это оружие, и пусть ждут своего часа ребята. И не просто ждут, а повышают умения, можно даже танковую школу открыть, у меня на присмотре есть три танка: два Т-37[34] и один БТ-5. Стоят в лесу, правда, не знаю, как там с оружием и с моторами, но можно послать кого-нибудь из прибыловцев. Пусть сперва просто осмотрят, что с танками и какие необходимы запчасти, отремонтировав же, переведем танки в новый лагерь и устроим школу танкистов.

Так мы можем за месяц-два подготовить дивизию, не меньше, а может, и больше, опять же, вы вот танки немецкие бьете и сжигаете, а зачем? Может, лучше утащить в лес, отремонтировать и пусть постоят пока. Это сейчас немцам не до вас, они прут в глубь Советского Союза, но время придет, и они возьмутся всерьез, я знаю, какие они вояки, повоевал с ними в империалистическую, зарыл бы я их на рассвете.

Что так уставился, капитан, как имануха[35] на чужого имана[36]? Я, паря, что, глупости говорю?

– Нет, Арсений Никанорович, вы говорите верно, вы правы, потому вы и первым секретарем горкома были. Все по делу, и все это надо распланировать и претворить в жизнь. Но сперва, умоляю вас, покушайте.

Рядом стоит, разинув рот, Хельмут, он просто ошарашен сказанным Ильиных, а ведь все эти предложения Арсения реальны и выполнимы.

– И еще, Виктор, фашисты начали перешивать железнодорожное полотно.

– Извини, Никанорыч. А что тут такого? Да и зачем им перешивать?

– Эх, паря, мелко ты плаваешь! Это же доле того[37]! Они сами, фашисты эти, набили дивно наших паровозов, да и наши тоже постарались, выбивая им паровозы, с вагонами тоже. Так что у гитлеровцев нехватка подвижного состава, а фронт требует много боеприпасов, горючего, продуктов и обмундирования, а на чем все это возить? А еще, что, конечно, важней, наш путь шире немецкого, и немецкие вагоны да локомотивы по нашей железной дороге ездить не могут, приходится гитлеровцам или использовать наш подвижной состав (а его не хватает катастрофически), или перешить полотно на свой манер. Вот гитлеровские железнодорожники и начали от самой границы переделывать наши дороги, чтобы можно было свои поезда гонять от самого, будь он неладен, Берлина и до фронта. Понял, паря?

– И что вы предлагаете, Арсений?

– Как что? У вас тут дивно бойцов, и каждый хотел бы пособить[38] Родине.

– А это мысль, товарищ Ильиных.

– А то как же, паря? Я думаю, если к ногтю взять две-три бригады этих передельщиков, то остальным будет не до перешивания полотна. Верно?

– Вас понял, надо так надо!

Потом Ильиных обедал (скорей, полдничал), а я сидел и с Хельмутом поддерживал разговор, то есть планировали задуманную Арсением операцию. В результате пришли к такому плану: берем все немецкие танки, свои БТ, на всех малюем кресты и тактические знаки вермахтовской дивизии (Хельмут выбрал какую-то охранную дивизию). Обряжаем полторы роты бойцов ЗАР[39] в немецкий прикид и рвем на переезд, взяв с собой две «сорокапятки» да минометов с небельверферами[40]. Тормозим поезд под видом немцев и наезжаем на них, мол, есть информация, что они ряженые немцы (а можно поиск дезертиров придумать или шпиёнов), и мы проверим документы. Ссадив немчуру с поезда, делаем им по быстрому блиц-абзац (флеш-амбец), грузим на поезд железки, подходим к станции. На станции даем прикурить фрицам изо всех стволов. Выстреливаем по противнику (весь захваченный боезапас), и главная цель – поджечь составы с ГСМ и боеприпасами, то есть стреляй по станции во всю ивановскую, а гореть там найдется чему. Под шумок быстро вертаем взад, сгружаем добро и, запустив на паровозе все пары, отправляем его обратно (ну не на станцию, а туда, откуда пришел). Так как в три с той стороны пойдет еще поезд, вот фрицам-зигфридам будет приятная встреча! Успеют остановить свою железнодорожную таратайку – повезло им, а нет – то так им, нацистским сучкам (не су́чкам, а сучка́м), и нужно.

Правда, немцев называли при Хельмуте не так, а нацистами и гитлеровцами, на фиг обижать союзника, не Хельмута (Шлюпке и т. д.) вина, что у власти в Германии Гитлер. Часа через полтора Арсений стал собираться, тяжела доля секретаря подпольного горкома, у него делов – полон рот. Арсения Никаноровича саперы довезли на мотоцикле до ближайшей деревни, дальше он поехал на возке[41] селянина. Это средство передвижения более легитимней, да и безопасней, чем мотоцикл саперов. Правда, напоследок опять он меня обругал, ну, насчет боевого обучения красноармейцев, придется действительно учить ребят. Ведь есть такие, какие в плен попадали спросонья, так и не понюхав пороха в казармах.

В лесу раздался грохот моторов, кстати, не мешало бы на танки мощные глушители приделать, все-таки мы не действующая армия, поскромней нам треба быть. А как оглушить грохот движителей танков, ну, гусениц и катков? Эх, тут же напрашивается простенький логический вывод, раз моторы трещат и тревоги нет, значит, Онищук припер свои танки. А любопытство не грех, пойду посмотрю, что же они там приволокли.

Увидев, что́ именно притащил Онищук со своими ребятами, я просто ахнул. Притаранили они все танки, то есть все, что оставлено было неизвестными танкистами РККА. А именно: все три Т-28, пятерку Т-34 и пятерку «двадцать шестых», правда, на ходу были не все. Из «двадцать восьмых» два имеют проблемы. Прибывший Прибылов, мгновенно осмотрев (прям не по дням, а по часам учится наш Прибылянский), пообещал из двоих проблемных Т-28 сделать один нормальный, второй пойдет на запчасти и экранировку других танков. Тем более все три Т-28 экранированные. Из «тридцатьчетверок» только три на ходу, и то одна нуждается в ремонте, а остальные две на запчасти и металл для дополнительного бронирования пойдут. Ну и из «двадцать шестых» на ходу только три, из двух остальных Прибылов пообещал сделать еще один нормальный танк. Ну да ладно, пополнение получается в 9 танков, танкистов уже не хватает, придется снова шерстить лагеря пленных. Передал Онищук танки в ведомство Прибылова, последний пообещал за три дня восстановить танки (которые подлежат восстановлению), у него же полтора взвода ремонтников. Полвзвода наших бойцов из РККА, и взвод немецких танко- и авиаслесарей.

Кстати, рядом стоит какой-то знакомый незнакомец, то есть незнакомый знакомец. Вроде бы БА-10, но вот что-то в нем не то. Какой-то необычный броневик, такое ощущение, что ему то ли набили морду, то ли накачали передок. Смотрите сами, что сотворил Прыбылов и его ребята.

Так сказать, найди сто отличий. Такое ощущение, что справа (БА-10) овчарка немецкая, а слева (БА-10-Блитц) та же овчарка, но с мордой бульдога.

Посмотрели мы с ребятами на это чудо техники и прямо оттуда пошли вечерять; на ужин, уже приноровившийся к условиям нового лагеря, старшина под руководством начтыла, приготовили знатную гороховую кашу с мясом. После того как праздник для желудка кончился, вызвал к себе Гогнидзе, он ведь командир ЗАР, с ними завтра мне в бой идти. После часа планирования и обсуждения (я, Гогнидзе и заглянувший на огонек Хельмут) пришли к выводу, что пора звать остальных командиров, пора держать совет.

Минут через пять все командиры были уже на полянке (не вместит мой шалаш всех), и я, представив остальным сержанта Тодоровича и Смирницкого как героев диверсионного рейда, предложил Тодоровичу продолжить рассказ, что тот и не преминул сделать.

Значит, вечером седьмого июля, товарищи командиры, послал я группу Мордвинова разведать окрестности. На тот момент мы, оказывается, очутились на территории Советской Украины, ну и разведчики, вернувшись, предложили разрушить железнодорожное полотно, а то немцы разъезжают, как у себя в Германии, с музыкой. Взрывчатки у нас не было, а то бы товарищ воентехник такую бомбочку спроворил, что любо-дорого посмотреть. Повел я группу к железной дороге, саперные лопатки есть, да и ладно.

Подошли к дороге, только начали, а тут поезд идет, двадцать пассажирских вагонов и восемь платформ с полугусеничными вездеходами и мотоциклами, видимо, пехотная часть шла на восток. Тут я понял, товарищи командиры, что немцы по этой дороге перебрасывают подкрепления на восток. Ведь в нашей зоне, в зоне действия ДОН, мы немцам дороги-то перекрыли, вот они через Украину и гонют свои подкрепления. С этим составом немцам подкузьмить мы не успевали, потому решили обстрелять следующий, вот и замаскировались в ста метрах от полотна и стали ждать.

Через три часа, почти на рассвете, с запада прибыл еще один эшелон, ну мы его и взяли в штыки, то есть не в штыки, а в пулеметы. Благо пулеметов у нас теперь хватало, жалко, пушечки, пусть самой малой, не было, а то б мы им паровоз расколошматили. Пришлось пулеметами их причесывать, шестнадцать пассажирских вагонов и десять платформ с пушками и тягачами, пушкари попались. Мы им все вагоны пассажирские пулеметами исполосовали, правда недолго, машинист ускорил свою колымагу, и добить не получилось. А чтобы немцы нам Кузькину мать не показали, я и приказал уходить, пусть не уничтожили мы их всех, но в бой против регулярной РККА эти наглецы уже с опаской пойдут, ну, те, что выживут.

Сразу же совершили переход параллельно железной дороге, но на запад, негоже так легко отпускать такой важный путь для фашистов. Смирницкий очень просил раздобыть взрывчатку, ну или снаряды с авиабомбами, воентехник обещал выплавить тол из авиабомб неразорвавшихся. Пришлось нам два дня шерстить округу, оставили наблюдателей у моста через реку. Это место глянулось очень воентехнику, он и окопался с двумя бойцами там, сутками в бинокль смотрел.

Нашли мы снаряды, набрели в поисках на нашу разбитую еще в июне артбатарею, там гаубицы наши стреляли в немчуру в начале войны, да немцы бомбежкой разделали все под орех. И там ни орудий, ни снарядов, ни погибших не было, вот только у крайней позиции мы нашли гаубицу и пять снарядов. Думали, почему немцы не тронули орудие: оказывается, там меж станинами в землю воткнулась немецкая стокилограммовая авиабомба и стоит не разорвавшись. Потому немцы и не тронули, да и пушка была побита, что с нее взять.

Товарищ воентехник уже, оказывается, прикинул, как немцам дать перцу лизнуть, попросил дать ему четыре камеры от шин грузовиков, а пока обезвредил бомбу. И заставил перенести ее на берег, там соорудил из бомбы торпеду, надел на бомбу три камеры и одну прикрепил спереди. Потом уравновесил давление в шинах, чтобы бомба поплыла подтопленной не на поверхности воды, а как бы под. И только вечером десятого июля сам товарищ Смирницкий вместе с бойцом Кравцом (Кравец у него фамилия) поплыл к мосту, буксируя бомбу-торпеду. Доставив наш сюрприз к средней опоре моста, товарищ воентехник вкрутил куда следует взрыватель и вместе с Кравцом поплыл по течению вниз. Ну не плыть же на виду у немцев против течения саженками. Вот через час, выйдя из воды и дав кругаля, Смирницкий сел на свой боевой пост.

А мы все приготовились расстреливать взорванный состав, ждали часа три, и вот идет поезд с запада. Теперь немцы уже ученые, и впереди паровоза идет платформа с пулеметчиками, а нам не страшно. И только платформа, а за ней и паровоз прошли среднюю опору, воентехник потянул бечевку, и так славно шандарахнуло… Правда, мост не сломился (бомба слабовата), но, видимо, взрыв искривил его, потому вагоны полетели, пробив ограждения моста в речку, они летели вниз, как листья деревьев в листопад, а потом и мост рухнул, ну и мы фашистне добавили из пулеметов. Настрелявшись по пытавшимся вылезть из вагонов или выплыть из реки немцам, мы ушли в ту же ночь и потом день отдыхали в лесу, а ночью совершили еще рывок.

– А сколько вагонов было в этом поезде, – спрашивает Елисеев, отрываясь от своего блокнота. Он что, все записывает?

– Восемнадцать, и все пассажирские, жалко, танков не попалось, товарищ лейтенант госбезопасности.

– Прости, сержант Тодорович, продолжай.

– Виноват, товарищ лейтенант госбезопасности, я младший сержант.

– Был младшим, да весь вышел, я лично буду ходатайствовать перед командованием дивизии о присвоении тебе звания старший сержант, а то и за такие дела младшего лейтенанта мало.

– Служу Советскому Союзу!

– Служи, Тодорович, служи, рассказывай дальше, что было потом.

– А дальше мы снова ушли в лес и тоже параллельно ЖД, но пошли назад, чтобы немцы нас не вычислили. Шли одиннацатого и днем и ночью, по пути набрели на брошенную немецкую машину. Видимо, наши окруженцы побили немцев, всю кабину из «Дегтяря» изрешетили, отвели машину поглубже в лес, слили бензин, взяли пригодное им имущество и ушли. А грузовичок куковал в лесу, а на нем снаряды к фашистским гаубицам. Причем прихватившие немцев ребятки раздели фашистскую машину наголо, срезали кожу (ну или дерматин) с сидений, сняли все колеса, грузовичок стоял сиротливо на чурбаках. Зато этому грузу рад был товарищ воентехник, и мы еще день потеряли на «снарядоварение», зато выплавили двадцать килограммов тола, ну и десяток взрывателей от снарядов добавили к коллекции.

И как тут опять не поохотиться на поезд? Тем более товарищ Смирницкий сказал, что поезд на дороге, взрывать легче, чем мост, потому десяти килограммов на состав хватит запросто. Пришлось разведывать подходящее место, и вот четырнадцатого подходящее место нашли, а немцы то ли мост починили, то ли имели запасной путь, но поезда шли и на запад, и на восток, причем на запад в основном санитарные.

Проблема была с взрывателями от снарядов, они ж ударные, но товарищ воентехник и тут придумал: взрыв инициировать должен молоток, который ударит по капсюлю. Молоток к капсюлю притягивает пружина (с той машины в лесу снятая), а не допускаем взрыв бечевкой, отпускаем бечевку – бабах. Полнасыпи изрыли, пока зарыли все это, приделали молоток, пружину и все остальное, потом залегли.

РККА, видимо, не слабо так немцам прикурить-то дает, потому как два санитарных состава прошли на запад и ни одного поезда на восток. Но пришло время и локомотива с запада, появилась «овечка»[42], и, дымя, она полетела к нам, к месту засады, а за ней платформы и вагоны, правда уже в сумерках.

Смирницкий пропустил паровоз, еще две платформы и только потом отпустил бечевку, и тут как бабахнет, третья платформа подпрыгнула, как крестьянин, наступив на гадюку. С нее два танка полетели в разные стороны, все смешалось в кучу и стало валиться под откос, паровоз потянуло вниз, и там вроде лопнул котел, ибо пару было как… Не знаю как, много было. Вагоны и платформы еще летели под откос, как заговорили наши пулеметы, карабины, винтовки. Немцы тоже по нам открыли огонь, пришлось покидать им гранат, пострелять, и как только ленты и магазины опустели, я скомандовал отход.

И с тех пор мы шли обратно. Приходим на место, а там следы боя и пустота, думаю, все, кранты пришли ДОН-16, а тут на нас выходит боец из секрета, Володька Суровин из ЗАР, ну он и сообщил, что мы передислоцировались, а они собирались тоже уходить. То есть успели вовремя, ну вот мы и тут.

– Ну, что скажете, товарищи комадиры? Мы искали таланты, один талант уже нашелся, а с ним и взвод обученный и обстрелянный, а за битого двух небитых дают, и то никто не берет.

– Согласен, лучше кандидатуры нет, – говорит Елисеев.

– Ну с первым взводом решено, а как быть со вторым и третьим?

Ахундов тянет руку, видимо, есть кто на присмотре у него.

– Да, товарищ майор, говорите.

– Товарищ комдив, есть у нас Рудольф Майер, сержант, на мой взгляд, из него получился бы еще один Тодорович.

– Он что, немец? – спрашивает Топорков.

– Да, с Украины, земляк Махно, из немецких колонистов, что еще при Екатерине были переселены, – поражает своей информированностью Елисеев.

Ахундов с удивлением смотрит на гебиста:

– Елисеев, а ты откуда все это знаешь?

– Работа такая. Кстати, твоего протеже поддерживаю и одобряю.

– А я предлагаю красноармейца Синицына, он у меня отделением командует, но парнишка такой, что вынь да положь, – предлагает своего бойца Топорков.

– Знаю, одобряю, предложил бы ему звание сержанта дать, – вторгается опять Елисеев.

– Значит, – подытоживаю я, – Тодоровича, Майера и Синицына назначить командирами диверсионно-рейдовых групп, всех троих повысить в званиях, так?

– Так, – опять лезет вне очереди Елисеев. – Тодоровича и Майера в старшие сержанты, а Синицына в сержанты, а группы (Майер и Синицын) пусть сами себе отберут.

– Все согласны? – рулю процессом демократии я.

Все согласны, отголосовали, затем руку поднимает Гогнидзе, приходится присоединять его к беседе:

– Что хотел, товарищ Гогнидзе?

– Бронетехнику в ДРГ давать будем?

– Думаю, нет, вон Тодоровичу даже мотоциклы мешали только, а уж если б у них был еще и танк…

На том и порешили. Все практически мгновенно разбежались.

Все именно тут 18 июля 1941 года закончилось, и я чувствую, как проваливаюсь в море сна (или океан).

Глава II

«Гоп-стоп по-партизански»

19 июля 1941 года, где-то в Белоруссии

(в 100–150 км от Брестской крепости).

Сегодня проснулся пораньше, ну как всегда, если запланировал на утро что-то важное, у меня включается инстинкт будильника…

Утро началось с беготни, ну так надо позавтракать да к бою готовиться, время не ждет, и немцев надо в напряге держать, а то ж расслабятся, да и тут им инфаркт от ожирения.

Так вот к часам восьми утра на «отправке» уже построились: взвод онищуковцев, первый взвод немцев (проверенный в бою) и весь ЗАР старлея Гогнидзе. Кроме того, три БТ с экипажами и два панцера трешки, с двумя панцер-четверками[43]. Все бойцы одеты в немецкую форму, онищуковцами командует Вахаев (в наряде обер-лейтенанта Вермахта), немецким взводом командует предсказуемо Хельмут (его тоже мы произвели из кандидатов на офицерский чин Вермахта, в целые обер-лейтенанты того же Вермахта, ну не жадные мы, хотя… он сам обоберлейтенантился), а Гогнидзе аж в форме гауптмана. Ну и на десерт я в скромном мундире майора фельджандармерии, мундир вообще-то был от одного покойного фельджандармского офицера, а погоны и остальную необходимую бижутерию-галантерию достряпал Ашотик (очень скромно, всего лишь майор, могли и генерала сробить).

Тут подходят Тодорович, Синицын и Майер, каждый со списком своего потенциального ДРГ, пришлось утвердить, утвердил также запрашиваемое ими оружие и боеприпасы, транспорт (гужевой) и движителей к нему, лошадок то есть. А то товарищ зампотыл так развернулась, что выбивка лошадки для поездок обходится страждущему в три подписи: подпись непосредственного командира, подпись моя и подпись Машуни. Но социализм – это есть учет и непротивление бюрократически-зампотыльскому злу. Но и это все прошло, подписался и под запросами от руководителей диверсантов на сухпай, это, оказывается, еще одна бумажка трехподписьная… Ах да, Гогнидзе инициировал выделение каждой ДРГ по два миномета и запасец мин к ним. Но у нас нет столько лишних минометов, потому ребята получили по одному на ДРГ, зато мин побольше, по дороге на «работу» они зайдут на мобсклад и пусть наберут там мин.

Наконец в восемь пятнадцать по местному времени колонна пошла вперед. Кстати, ничем особым наша колонна не отличается от среднестатистической колонны Вермахта. Грузовики исключительно германские, четыре германских же танка, германские же небельверферы и «трофейное» вооружение: «сорокапятки», ротные и батальонные минометы с ДП. Хотя я и командир и, наверно, должен оставаться в расположении (то, что командир я никакущий, я и сам знаю), но не утерпел и, оставив за главного в лагере майора Топоркова, присоединился к колонне. Правда, Топоркова озадачил, он должен выбрать из оставшихся в лагере противоперешивочную бригаду. Ну, по совету Никанорыча, который «паря», надо же немного пощекотать немчуру, а то ишь чего удумали, полотно перешивать. Это все, чтобы Топорков не ожирел от безделья, пусть ребят подберет да расплантует что да как, опять же, три ДРГ проводит, им через час (после нас) выходить в свободное плавание по земной тверди.

Чтобы не гонять лошадей к грузовикам, не тянущим пушки или небельверферы, приконтачили германские военные повозки. И в повозках тоже едут типа солдаты Вермахта, правда, из этих «гитлеровцев» навряд ли хоть один мог бы сказануть что-либо членораздельное и неподозрительное на немецком. Да и рязанские, вологодские, татарские, черниговские, забайкальские, башкирские и молдавские лица не особо смахивали на гитлеровцев, зато явных неарийцев типа Мамбеткулова или Выквана не было. Их да и еще много кого оставили в лагере, пусть учатся воевать. Кроме антиперешивочников, по совету (приказу) Ильиных пришлось забацать курсы подготовки, причем всех воинских специальностей. Вот сапер может кричать «ура»? Может быть, может он стрелять, окапываться, ходить в атаку? Запросто, а еще он, конечно, если он хороший сапер, из всякого мусора может мину сработать, заминировать что-нибудь, ров зарыть или вырыть, мост навести или взорвать. То есть сапер при случае может поработать как заправский пехотинец, но и саперством не обделен. Также и зенитчики, пушкари, санинструктора и т. д. Из маршала авиации при желании можно сделать заправского пехотинца, и из адмирала флота тоже, вот пусть оставшиеся и учатся, все причем, вне зависимости от формы черепа, цвета волос и тем более рода войск, умений на войне лишних не бывает. Вдруг на батарею поползут вражеские пехотинцы, а пушку развернуть и немцев картечнуть времени может не хватить, зато у пушкарей есть карабины и гранаты, и ими можно, да и нужно бить противника любым, даже не профильным, оружием. Короче, Всеобуч во всей своей красе.

Хоть Ильиных и говорил – двадцать километров, нам пришлось проехать полных тридцать, потому что Арсений-то считал напрямки, по карте, грузовик напрямки не может, ему дорогу подавай. На крайняк проселок хотя бы. Долго ли, коротко ли, но колонна остановилась у переезда, переезд охранялся отделением зольдатиков гитлеровских, пара очередей с танковых пулеметов, и гитлеровцы вместе с боевым охранением тихо и быстро кончились. Фатерландцы, видимо, всерьез поверили нашей мимикрии под Вермахт, так и стояли, разинув рты аж до кишок прямых. Ганомаг[44] от очередей 7,92-го калибра в упор не спасает. «Ваши не пляшут», – сказали веско пулеметы танков охранникам своими очередями, и те реально бросили плясать, причем навеки. «Мертвые не говорят», – любил присказывать Флинт[45].

– Мертвые не пляшут, – сказал громко Ивашин, переиначивая мифического Флинта, вылезая из своего Т-IV.

Через десяток минут трупы фашистов и даже портивший пейзаж ганомаг успешно удалились в лес, танк Ивашина поставили на проезжую часть (или нет, так про ЖД не говорят), короче, танк поставили на рельсы, перпендикулярно движению поездов. По бокам танка присобачили здоровые четырехметровые жердины, навесив на верх жердин белые полотнища из белья покойных гитлеровцев. Короче, к шоу все готово, добро пожаловать, гитлеровцы, концерт по заявкам телезрителей начинается. Жердины должны, приковав внимание паровозной бригады, заранее остановить поезд гитлеровцев, а то ж они (немцы) танк испортят, а он того, казенный.

И фашисты не заставили себя ждать. Ивашин, положив голову на рельсы, определил, что эшелон идет, тоже мне, «битва экстрасенсов». Скоро уже все могли уверенно расслышать ритмичное «чук-чук» приближающегося состава. И машинист, углядев сюрприз на дороге, начал вопить сиреной, а танк не стал уходить, я не знаю почему, может, он (танк) бесстрашный или бессмертный, а может, просто не умеет ездить без экипажа.

Короче, эшелон стал притормаживать (противно скрежеща), танки, размалеванные в гитлеровский танковый прикид, понятно, не внушали страха фашистам, да и стоящие рядом псевдогитлеровцы не казались врагу подозрительными. Ну, сломался немецкий танк (в немецком-то тылу), на переезде, с кем не бывает? Тут такая махина в глубь СССР прет, ломаются временами и панцеры Вермахта.

Когда поезд остановился, не доехав метров сто до ивашинского танка, с эшелона спрыгнул бравый гитлеровский офицер и поскакал разбираться, а там его встретили два самозваных обер-лейтенанта, Лечи Вахаев и Хельмут, то есть Герхард Шварцвальд и Ханс-Мануэль Фогель (ну документы на этих, теперь уже покойных, граждан Рейха у нас были, а фотки переклеить да печати подрисовать, далеко ли умеючи?). Осматриваю будущую добычу, паровоз ОВ (трофейный) тащит штук двадцать вагонов, впереди платформа с охраной, затем сама «овечка», после нее штук пять вагонов-платформ, на них стоят впритык наши военнопленные. Ну и за платформами десяток вагонов (четыре пассажирских и шесть теплушек), а в конце состава снова платформы с побитой фрицевской техникой.

Гауптман, комендант (или начальник, хрен его разберет, да и не нужно нам это) поезда, подбежав к «обер-лейтенантам», кричит что-то, Лечи, типа, чтобы настучать на гауптмана, подбегает ко мне и говорит шепотом:

– Товарищ капитан, что сказать энтому верблюдку, шайтану нацистскому?

– Как и договаривались, скажи, что проверка документов, ищем русских шпионов, приказ самого Феденьки[46], можешь и приказ показать, Ашот не подводит[47], фирма веников не вяжет, она их выпекает, пусть всех своих гитлеровцев спускает с поезда.

Гауптман, углядев фельджандармского майора, сразу чуть ли не на полметра уходит в землю (укорачивается, субординация, твою мать), то-то же, нефига было орать на «бедных» обер-лейтенантов. Короче, Лечи как надо растолковал гауптману, и тот стал командовать своим зольдатам, чтобы выходили с вещами, тьфу, то есть с документами.

С поезда сошло около полусотни гитлеровцев, правда, пулеметчики и стрелки, что на передней платформе, так там и остались (они, оказывается, гауптману-то не подчинялись). Ну и хрен с вами, попробуем филином о бордюр. И тут я подвел всех, то есть мое рабоче-крестьянское воспитание, то есть нет, не воспитание, а падение нравов, что после распада СССР приключилось на территории бывшего СССР. Я смачно сморкнулся соплей об землю, видимо, фельджандармские майоры так не делают, но это было полбеды, беда наступила, когда я выматерился, глядя на реакцию немцев. Человек в стрессовой ситуации матерится на родном, вот и я матюгнулся на великом и могучем, фашистня сразу начала стрелять, вот я кретин… Наши ребята тоже начали стрелять, но все равно это был провал, дистанция между нашими и гитлеровцами – пять метров. Блин, давно такого не было, тут накося выкуси, какой-то немец (а может, и свои) дал очередь по мне, мне пулями распахало всю грудь. Ну и перемотка, да, забылся я, это уже какая по порядку моя смерть?

* * *

Гауптман, углядев фельджандармского майора, сразу чуть ли не на полметра уходит в землю (укорачивается, субординация, твою мать), то-то же, нефига было орать на «бедных» обер-лейтенантов. Короче, Лечи как надо растолковал гауптману, и тот стал командовать своим зольдатам, чтобы выходили с документами.

С поезда сошло около полусотни гитлеровцев, правда, пулеметчики и стрелки что на передней платформе, так там и остались (они, оказывается, гауптману-то не подчинялись). Ну и хрен с вами, попробуем филином о бордюр (повторяюсь или заново переживаю?).

Красивым интеллигентным приемом достаю платок из кармана галифе, не сводя взгляда с немчуры, очищаю «воздухозаборные отверстия», все так же, как самый крутой из графьев-герцогей, убираю платок в карман. Потом подзываю пальцем Вахаева, оттопыривая мизинец (или аристократы так не делают?), шепотом говорю:

– Пусть Хельмут проверяет не спеша документы, а ты возьми с собой десяток своих головорезов и проверьте документы у охраны. Хельмуту передай, и сам, как только услышишь крик «Бей гадов», гадов надо бить, реально бить, понял?

Наши бойцы и так оружие держат наготове. Еще поезд только подъезжал, как у всех патроны были досланы в стволы и предохранители передвинуты в непредохраняемое положение. Хельмут осматривает тщательно документы гауптмановской своры и, посматривая на меня, ждет сигнала.

Все, практически все фашисты под прицелом одного или даже нескольких стволов, пора, и я брезгливо отряхиваю рукав правой руки левой (как заправский фон-барон-микрофон) и кричу:

– Бей гадо-о-ов!

Еще не отзвучала буква «Е», как загрохотали выстрелы, и через минуту ни одного немца не осталось (в живых, во всяком случае, стоящих). Сказать, что бойцы РККА (ну, пленные), стоявшие на платформах, офигели, это ничего не сказать, а что они в тот момент думали, слыша, как «гитлеровцы», убивая гитлеровцев, матерятся на всех языках народов СССР, а местами еще и на немецком…

Потом ЗАРовцы с онищуковцами рванули в пассажирские вагоны, а мало ли кто там едет, вдруг домофон Бок[48]? А там, оказывается, ехали наши родные либерасты, то есть предатели, вставшие на путь купли-продажи Родины в особо крупных размерах. И среди них даже полковничеГ был, ну про то, кто они такие, мы не сразу поняли. Сперва онищуко-гогнидзевцы в традициях российского ОМОНа, из сериалов про ментов, всех сидевших в вагонах вывели под конвоем, добавив кинетической (потенциальной) энергии пинками. Всего около пятидесяти человек, ну и стали разбираться. По русскому (в основном) мату и по тому, как расстреляны были фрицы, предатели, конечно же, сделали правильный вывод. Насчет того, кто мы, да и матюки на всех языках СССР, дополнительно объяснили продажным шкурам, что почем и какой Берлин их ждет на этом месте.

Все пленные (которые не предатели) получили приказ спуститься с платформ и построиться. Кстати, в теплушках ехали, опять, наши родные пленные, в одной женщины, во второй командиры, а в остальных уже простой рядовой и сержантский состав. Вахаев отобрал из экс-пленников наиболее сильных внешне, бывшие пленники вместе с разведчиками и ЗАРовцами стали втаскивать на платформы минометы и пушки (сперва сковырнув оттуда нацистское добро).

Кстати, люди, обратите внимание на следующее: ни одна из женщин, служащих РККА (я про тех, кто на этом поезде был), не пошла на сделку с гитлеровцами, а вот мужички пошли. И кто теперь слабый пол?

На первую платформу залегли пулеметчики и поставили, вдобавок к немецким пулеметам, два ротных миномета[49] с боезапасом. Машинистов просто немного побили (а ты врагу не служи!) и пока дали отдохнуть. На платформу, прицепленную сразу за паровозом и тендером, поставили один небельверфер. Следующая платформа приняла батальонные минометы[50] (обе штуки), затем еще платформа, со вторым небельверфером, и уже две платформы с «сорокапятками». На крыши пассажирских вагонов накидали мешков с песком (с землей, с почвой, короче, с чем нашли) и посадили трех пулеметчиков, двух с максимками[51] и одного с МГ[52], да вторые номера расчетов туда же, и патронов от пуза, правда, крыши вагонов не совсем плоские, а такие – закругленные, но Родина сказала «Надо». Вот такой получился бронепоезд (скорее, огнепоезд) на скорую руку, на живую нитку и из чего было.

Ну где-то так, решил я, и Лечи лично, пинком чеченским, объяснил старшему машинисту, что пора ехать, Ивашин откатил свой танк назад, состав рванул вперед, гарнизон нашего импровизированного бронепоезда составил два взвода ЗАР и взвод онищуковцев, остальные (третий взвод ЗАР и танкисты) получили распоряжение отдыхать и следить за всеми пленными. За главного остался Ивашин.

– Наш паровоз, вперед лети, у фашистов остановка[53]… – пою я, а паровоз набирает скорость, плохой из меня командир, опять в гущу ринулся (про сморканье вообще молчу). Ну, такой уж я плохой командир, все-таки сержантом был (не более, даже прапором не довелось), а сержанты привыкли всегда со своим микровойском быть. Уж не обессудьте, не люблю я житуху без движухи.

Ну и едем, едем в не очень далекие края, и близкие соседи, нам вовсе не друзья. Несем мы близким соседям ящик Пандоры или нет, вагон Пандоры, опять не то, целый эшелон Пандорро-ящиков. Так вот едем, все в предвкушении боя, после нескольких победоносных сражений (мини-сражений) наши бойцы перестали бояться «непобедимых» немцев и привыкли побеждать их. Вот такая вот хорошая привычка выработалась у нас, и все деловито готовятся к бою, а крепостники гитлеровцев не боятся и подавно, отбоялись свое.

Кто набивает патроны в запасные магазины или ленты, кто готовит мины, кто заряжает свое оружие и т. д., как говорил товарищ Сталин, на собрании избирателей в 1937 году, «у большевиков забот полон рот». По-моему, все напевают что-либо под нос, а я почему-то напеваю чингисхановское «Москау, Москау» (с какого бодуна эта антисоветчина прилипла – не знаю), нет, лучше давай «Катюшу» буду петь.

И со словами «Расцветали яблони и груши», заряжаю запасной магазин к ПаПаШе, пригодится, магазины лишними не бывают (я не о торговых точках).

Самого глазастого и опытного в корректировании огня – Полуэктова (да, того самого, который еще в ДОТе геройствовал, ну, Дениска-артиллерист) командование (то есть я) попросило (приказал) залезть на крышу пассажирского вагона. Для красоты на шее у Полуэктова висит бинокль (само собой, трофей), и по мере приближения Денис вглядывается в даль тем самым биноклем. И главное, смотрится он в форме гитлеровского фельдфебеля безукоризненно, истинный ариец, твою мать (конечно, Гитлера мать, не Полуэктова же). Он должен раньше нас разглядеть все цели и дать команды минометчиками и артиллеристам, кому куда стрелять, короче, он наши глаза и этакий ПУАО (пункт управления артиллерийским огнем). Такова, короче, его миссия, корректировщика огня, а паровоз тем временем подъезжает к станции, ветер дует справа. Облегчая миссию Полуэктову, ветер уносит дым паровоза налево от нашего троянского поезда. До станции километра два, и машинист (а может, Вахаев, посредством пинков) начинает тормозить состав, правда не экстренно, а, скажем, притормаживает понемногу.

Станция несется на нас, и, как говорят исторЕГи, гитлеровцы – прекрасные воины, но эти юбервоины[54] не ждут нападения поездом, они понаставили постов на дорогах и зениток для отражения налета сверху, а насчет нападения с рельсов они не дотумкали. Вот мы и приходим нежданными-негаданными, поезд, притормаживая, приближается к станции, уже можно прекрасно различить вагоны, толпящиеся почем зря на станции. Еще немного, и сможем разглядеть лица фрицев, те спокойны, как и весь остальной террариум[55], они ждут поезд с востока (правда, не совсем такой или совсем не такой?).

Дениска прикидывает и записывает свои прицелы, ориентиры и дистанции. Не дойдя метров двести до станции, в ста пятидесяти метрах от ближайшего вагона наш состав остановился. И Полуэктов (паровозом тоже рулит он, посредством Вахаева) уже готов, он передает координаты целей минометчикам и пушкарям, которые необходимо накрыть, желательно первыми залпами. Потом Денис, захвативший всю полноту власти в свои руки, командует машинисту (или Лечику) подойти еще на 50–100 метров вперед, и паровоз двигается вперед, опять «чук-чук». Ну вот и намеченная Полуэктовым точка, и как только эшелон останавливается (фашисты пока ничего понять не могут, ну, или просто не обращают внимания на состав), Денис кричит:

– Расчеты, каждый по своей цели, огонь!

Шесть минометов и две пушки начали активно швырять «напор стали и огня[56]» на окаянных вражин. Пулеметчики с крыши пассажирского вагона приступили к ласкам дальних целей (особенно две батареи зениток, которые ахт-ахт), остальные начали поливать свинцом все, что им не нравится (а не нравится, нам тут все!!!). Пулемет «Максим» хоть, скажем, и устарел морально, но его скорострельность и дальнобойность таки не устарела…

И тут у меня появляется вопрос к самому себе: а зачем я тут, для чего, и не только я, онищуковцы тут зачем, со всеми делами справляются соколы Гогнидзе, мы, видимо, чисто для кучи. И тогда, проявив креатив, командую:

– Гогнидзе, спустить с платформы оба ротных миномета, Вахаев, спускай своих архаровцев, делаем вылазку, на абордаж!

Правда, «абордаж» не произношу, то есть произношу, но про себя, а то прицепится кто, что за «абордаж» такой…

Прошло пять минут подготовки, и рядом с поездом полусидя-полулежа расположилась осадная группа, то есть группа для вылазки. Паровоз еще дымит, и я предлагаю пройти, прикрываясь дымом паровоза и пожара, вперед на сто-двести метров. И оттуда, укрывшись, выпустить оставшиеся мины, пострелять из ручного оружия да отступить. А немцы, опомнившись, начинают стрелять по составу, правда, в дыму и пару не особо видят нас (а машинисты подбрасывают уголька под охраной бойца-разведчика Ступишина), мы короткими перебежками выдвигаемся. Пробежавшись, укрываемся под пустыми вагонами, в пространстве между составами сержант Асатиани устанавливает свои самовары, ну, ротные минометы, и, осмотрев окрестности, начинает пулять минами в зенитную батарею 20-мм автоматов. Ружейно-автоматно-пулеметным огнем мы помогаем косить зенитчиков (как минимум пугаем), те давно уже осыпали своими снарядиками наш состав, но теперь больше не будут, ибо некому, мы, видимо, их сильно напугали, аж до заворота кишок. Когда на позицию батареи зениток падает два десятка мин да сотни две пуль, там такой геноцид начинается, что даже Гаагский трибунал не поможет.

Приказываю рвануть к расположению батареи, успеваем вовремя, туда же спешит до взвода гитлеровцев, но глазастый Асатиани со своими минометчиками накрывают бегущих фашистов, затем и мы начинаем массажировать кожу гитлеровцев свинцом. Кстати, взрыв даже ротной мины меж вагонов и платформ это то еще удовольствие. Ни один Эйнштейн не рассчитает причудливые траектории рикошетирующих осколков, не кайф это! Фашисты залегли, куда им, беднягам, с одним МП и двумя десятками карабинов (эмгач[57] ихний миной накрыло, с пулеметчиками вместе) против двух минометов, шести пулеметов (ДП[58] и МГ), двух ППШ[59], трех ППД[60] и десятка МП[61], короче, фрицы, ваши не пляшут, ваши реально танцуют. Не для того мы учили ДОН-16 и не для того насыщали ударные части автоматическим оружием и минометами, в ближнем бою наши ударники опасней всех кобр, гюрз, львов, тигров и т. д.

Асатиани переносит огонь на цистерны, и третья мина становится причиной пожара, эти цистерны не видны Полуэктову (они в мертвой зоне, прикрыты вагонами), и с поезда наши обрабатывают правую сторону. Приказываю красноармейцу Васильеву набить обоймы две-три зажигательных патронов да пострелять по цистернам, и Васильев, конечно, жжот! А мы переносим огонь дальше, станция напоминает ад. Да-а-а-а, фашистам этот кисель придется хлебать долго, и я командую отход (валить надо, покуда живы и целы), минометчики хватают первый миномет и, прячась в дыму, бегут к нашему «пиратскому» эшелону. Васильев продолжает жечь, приходится его отзывать, хватит, натворил он делов своей «Мосинкой», бежим вместе. Наперерез нам выбегает до отделения фашистов, приказываю Васильеву ложиться, падаем меж рельсов. И пытаемся устроить немецкому отделению прополку, и они нам отвечают не пацифизмом. Минометчики не заметили, как нас отрезали, а гитлеровцы, видимо, решили устроить нам Армагеддон, два ствола против десятка, как шестерка против козырного туза. Васильев стреляет редко, но, надо признать, метко, он свалил уже четверых дойчей, а мои выстрелы пока безрезультатны, дистанция великовата для ППШ, зато для трехлинейки в самый раз. А у немцев «и у самих ливорверты найдутся»[62], то есть карабины, этот «Маузер»[63] бьет как и «Мосинка», далеко и метко. Пуля входит Васильеву между глаз, немцы одного отквитали, теперь, прикрываясь складками местности (рельсами, вагонами, насыпями), окружают меня, а мне в плен нельзя! Все-таки троих я достал, ППШ на дистанции 50–60 метров, это кранты, зато теперь немцы настороже, и я даже не вижу, где остальные. Но «спинным мозгом чувствую» – они приближаются. Что делать? В плен если возьмут и пытать начнут, я ж расколюсь на фиг, а от этого история может так поменяться, что Рейх этот треклятый аж до Тихого океана раздвинется. Но какой-то немец поторопился, пуля бьет мне в спину, как будто по левой лопатке сильно ударили горячей палкой. Скашиваю глаза: в груди выходное отверстие. Слава богу, не плен… Перемотка.

* * *

Асатиани переносит огонь на цистерны, и третья мина, становится причиной пожара, эти цистерны не видны Полуэктову (они в мертвой зоне, прикрыты вагонами), и с поезда наши обрабатывают правую сторону. Приказываю красноармейцу Васильеву набить обоймы две-три зажигательных патронов да пострелять по цистернам, и Васильев, конечно, жжот!. А мы переносим огонь дальше, станция напоминает ад. Да-а-а-а, фашистам этот кисель придется хлебать долго, и я командую отход (валить надо, покуда живы и целы), минометчики хватают первый миномет и, прячась в дыму, бегут к нашему «пиратскому» эшелону. Васильев продолжает жжечь, приходится его отзывать, хватит, натворил он делов своей «Мосинкой», бежим вместе. Наперерез нам, выбегает до отделения фашистов, приказываю Васильеву ложиться, падаем меж рельсов.

– Слышь, Васильев, давай влево, а то тут немцы прижучат, и под вагонами, к поезду нашему, понял?

– Так точно, товарищ капитан, давайте вперед, а я прикрою.

– Нет уж, братка, давай ты вперед, а я прикрою, моя прыкрывалка пуль быстрее накидывает, да кучами, и вообще приказ, красноармеец Васильев, бегом, на хрен, вперед.

Боец обиженно надувает губки, но выполняет, постреливая (не глядя) назад, пристраиваюсь в кильватер к Васильеву, ползем долго и успешно, потом, уже не видимые фашистам, встаем и бежим. Тут что-то горячее чиркнуло меня по ноге, но мне не до этого, пора уносить ноги (и чиркнутую тоже). Асатиани, поменяв прицел, выпускает последние три мины, мы все берем ноги в руки и давим на газ. Десять минут коротких перебежек, и мы у состава, настрелявшись по самое не хочу… Быстро грузимся, машинист трогает, и «пиратский поезд», набирая скорость, уходит. Из-за дыма показываются два германских танка, две «трешки», первая «трешка» получает несколько снарядов от «сорокапяток» и послушно загорается, в лобешник второго Полуэктов зарядил шесть мин небельверфера, что с ним стало потом, мы не интересовались, но чувствую, у фашистских танкистов воспоминания остались не очень положительные (если остались).

Состав ускоряется, и рейдовая группа убирается из ада, еще больше увеличивается скорость, да, мы не боимся встречного поезда. Не потому, что наши поезда самые поездатые в мире, а потому, что Ивашин имеет приказ не пропускать составы, идущие с востока, а едущим с запада поездам теперь не до езды, станцию тупо не пройти. Поезд пыхтит, Лечи кричит на машиниста, чтобы тот прибавил газу, тьфу, то есть пару, тот прибавляет и спустя энное время мы на нужном месте, Ивашин с Хельмутом встречают, танки тут же, освобожденных не видно, видимо, отогнали их в лес. Как только поезд останавливается, сержант-ЗАРовец гонит из лесу наших пленных, чтобы разгрузить орудия и минометы с платформ. И в течение пятнадцати минут все полезное с поезда снято (и свое и чужое), затем паровоз трогается, и на нем укатывают Вахаев с Асатиани, они имеют приказ разогнать состав и пустить на станцию нежданчик, а самим спрыгнуть и обратно, мы-то их подождем в лесу. Настрадавшуюся паровозную бригаду отпускаем, пусть живут, все-таки свои, советские граждане.

Всех пленных накормили дважды, и они полны сил, придется им топать двадцать – двадцать пять километров (пешеходам дорога не обязательна, лесами пойдут), большинство согласно, ведь теперь они на свободе. А предателям не позавидуешь. В лесу на условленном месте оставляю отделение Вахаева вместе с ганомагом, как-нибудь доберутся, когда кавказцы (чеченец и грузин) их догонят, а мы уходим вперед, у нас почти четыреста человек освобожденных пленных, из них сорок две женщины – военнослужащие РККА и около взвода командиров.

Идем, исходя из скорости наислабейших из пленных. Ивашин ушел вперед, в машины мы загрузили наиболее женщин (как-то не так выразился) и наиболее ослабевших, когда один из командиров попытался сесть в грузовик (мотивируя шпалами на петлицах), пришлось пригрозить расстрелом – и помотивировать матом (сокращенно – помАтивировав). Ивашин получил приказ передать всех Елисееву – на жесткий фильтр, и колонна транспорта и танков ушла по дорогам, а мы идем пешком, напрямик, самые здоровые пленники и предатели шагают под взведенными автоматами ЗАРовцев. Если что, я демонстративно (громко и матом) приказал бойцам не жалеть патронов на врагов народа и предателей Родины.

Через часик нас догоняют вахаевцы (ганомаг может и без дороги ехать), сам Лечи хромает – неудачно спрыгнул с паровоза, зато Тенгиз (это который Асатиани) цветет и пахнет – герой, три километра чеченемца тащил на своем горбу, но дотащил. Тут мне от чего-то кардинально поплохело, я ощутил боль в ноге и, теряя сознание, сполз на землю…

Глава II-бис

«Рана»

19 июля 1941 года, где-то в Белоруссии

(в 100–150 км от Брестской крепости).

Очнулся я в землянке, рядом, обняв меня, сидит Маша, приговаривая какие-то нежные благоглупости (или глупоблагости?), напротив меня находятся, посмеиваясь, Калиткин с Онищуком. А что со мной случилось?

Маша приказывает мне лежать и выпроваживает дохтура с хохлом, потом подходит ко мне и говорит:

– Слушай, ты, коммандос гребаный, ты же мне еще в ноябре 201… обещал беречь себя, на фига ты полез под пули?

– Я обещал? Тебе? Пули? Маш, я что, ранен?

– Да, милый, ты еще умудрился прошагать пять километров с раной в ноге, истекая кровью, и от кровопотери потерял сознание.

И потом полезла на меня с кулаками:

– Сволочь, скотина, тварь бесчувственная, нехристь такая, а что бы было, если бы ты умер, ты обо мне думаешь иногда, говнюк напыщенный, ты же идиот, не знаешь, что я беременна…

– Что беременна, кто беременна, как беременна, почему беременна, от кого беременна, от меня? – С великой радости все логические центры у меня отключились, я только покрывал поцелуями любые части тела Маши, что попадались моим губам, причем три раза умудрился поцеловать воротник любимой и два раза вообще безропотную окружающую среду.

– Все, спи, сволочь, спи, кровосос, ты должен выспаться, чтобы выздороветь, понял? Теперь на тебе ответственность еще и за НАШЕГО РЕБЕНКА…

С чего-то у меня в голове случился бзик, и я спрашиваю:

– А бойцов стрелять, окапываться и другой военной премудрости учите?

– Да, конечно, товарищ командир, учим-учим, – говорит Маша. – Затем, склоняясь ко мне, шепчет: – Дебил, думаешь, без тебя некому справиться? Лежи-лечись, тут есть кому командовать.

– А с перешивкой полотна что?

– А не твое дело, выздоравливай, ты на бюллетне! – говорит Машуня.

А потом Маша смотрит на меня как-то с сочувствием, что ли, и спрашивает:

– А чего ты о какой-то бусинке говорил?

– Бусинка? Какая бусинка?

– Не знаю, вроде бредил: «бусинка, бусинка».

– Понятия не имею, Мань.

– Ладно, черт с ней, с этой бусинкой, выздоравливай, я позже зайду.

Блин, это попадалово, нет, не в прошлое, а в реал. Придется мне раскрыть тайну, поведать бумаге, так сказать, изнанку души. Бусинка – это девушка, с которой живу в Худжанде. Аня ее зовут, хохлушка она, а Бусинка, это ее кличка, я кликуху из фамилии Ани сделал – Бусенко она. Помните, я обсуждал когда-то с Маней мою девушку, а она со мной своего парня? Вот это была Бусинка, нет, не женат я на Ане, но живем вместе, а еще я (признаюсь, аморальный тип) с Маней стал встречаться. Так Манюня-то издали, и встречались мы изредка, столковались с Машковой в Кайраккуме оторваться, так как Анюта в то время на Украину свалила, родственники у нее там, под Харьковом, название поселка не помню. То ли Учкур, то ли Учкудук. И я не скрою, часто об Ане думал, когда тут оказался. Маня хороша, но и Аня шикарна, они взаимодополняют друг друга. Маня блондинка, Аня брюнетка. У Мани большая грудь и плосковатая попа, у Ани грудь помене, зато сзади полный кунштюк. Машуня энергия, Анюта покой, Маня нежная, Аня заботливая. Короче, если из Марии и Ани слепить одного человека, то была бы то идеальная женщина… Вот…

Потом пришла Маня и… На этом кончаю дозволенные речи, ибо благодарности моей к Маше не было предела, но… об этом не пишут, то есть, конечно, пишут, но в своеобразной, специфической литературе (а я мечтал об Ане), но тут вам не там! Все, и этот день закончился.

Глава III

«Калиткин издевается,

или Мнимая беременность»

20 июля 1941 года, где-то в Белоруссии

(в 100–150 км от Брестской крепости).

Блин, Маша беременна? Так она тут с 3 июля, прошло чуть больше двух недель, неужели можно забеременеть (и самое главное, узнать об этом, откуда тут тест?) за неполные два десятка дней? Это же переворот в гинекологии (или неоанатологии[64], вроде такая поднаука есть).

Что-то у меня в голове не стыкуется, чего-то я вообще не понимаю, рядом посапывает Маша. Неужели беременна? А где же логика? Машинально ищу по карманам сигареты (из той жизни привычка), но фиг вам, нет сигарет, да и вообще ниже пояса ничего нет (из одежды, конечно, тьфу-тьфу, остальное на месте), выше пояса белье красноармейское, а ниже только одеяло.

Засада, однако, и на улицу не выйдешь, представляю часового, если он увидит меня в таком эротическом прикиде, застрелит, наверно, на месте, тут нудистов и прочих вегетарианцев с ахтунгами[65] реально не любят.

Машуня просыпается и крепко-крепко обнимает меня:

– Милый, ты как?

– Да в норме, хватит краски мрачные нагонять, у меня рана не опасная, подумаешь, икроножную мышцу прострелили (была б опасная, была бы перемотка).

– Да, но ты скотина такая, раненый протопал, теряя кровь пяток километров.

– Ну и что, организм у меня сродни бычьему, я в расцвете сил, за недельку кровища восстановится, все, не трынди, тащи одежку.

И Маша, чтобы не расстраивать «ранетого и поломатого», быстро встав, принесла мою форму. Хотел осмотреть место раны на галифе, но Машуня дает мне форму РККА, а ранили-то меня в шикарном прикиде фельджандармского майора. Облачаюсь, нога, конечно, побаливает, но жить можно, тем более рядом любимая. Она помогает доодеться мне, и вдвоем мы выходим из землянки. Само собой, опираюсь на Машу, а она ниче, сильная такая, тащит меня, как танк телегу. Ну и девушка у меня, прям трактор Комацу или грузовик БелАЗ[66].

Оказывается, давно рассвело, время где-то под девять утра, бойцы вовсю продолжают обустройство лагеря, где-то в стороне стреляют залпами, а мне дюже интересно, кого ж мы вчера привели. И предлагаю Маше пройтись в ведомство Елисеева. Она не против, мы ковыляем по направлению к месту дислокации «кровавой гебни», все вокруг оглядываются, и прямо перед нами возникает Калиткин:

– Это что за волюнтаризм, товарищи, кто разрешил ранбольному покидать палату?

– Товарищ Калиткин, а вы не забываетесь? Как вы разговариваете с командиром дивизии?

– Дорогой капитан, вы до ранения были командиром дивизии, а сейчас вы всего лишь один из ранбольных, ясно? А ну марш в палату! Бегом, гангрена семибатюшная!

Ни фига себе, вот чеховец крутой, оказывается, а я-то думал, интеллигентик, так нет, этот Чехонте[67] быстро обернул меня из куля в рогожу, и Машундру тоже в бараний рог скрутил, ну, блин, народный целюлитель.

– Товарищ начтыл, а вам не стыдно, какой пример вы даете раненому? Марш в палату оба, через пять минут я сам лично приду на перевязку!

Ну, ты, Наполеон очкастый, Чингисхан с красным крестом, Тамерлан с пиявками (хотя пиявок у Калиткина нема), Троцкий с его волюнтаризмом отдыхает абсолютно рядом с нашим врачом-тихоней. Придется подчиниться, и мы плетемся обратно, как Наполеон у Березины, а я думаю: – «Vae victis![68] Тоже мне, Бренн в белом халате, Ганнибал со скальпелем, Македонский от аспирина, Багратион от клистирных трубок, Атилла[69] от горчичников, Ксеркс от новокаина». Оскорбляя мысленно Калиткина, снова очутился на своем ложе, Машуня хотела меня раздеть, но я отказался. Тут пришел клистирный Сулейман Великолепный[70], и раздеться мне все равно пришлось.

Помучив меня, Калиткин, наверно, решил, пусть живет, разрешил одеваться, и, облачаясь, я спросил:

– Калиткин, нехороший ты человек, можно мне хоть с командирами пообщаться?

– Конечно, можно, товарищ капитан, у вас же не горло прострелено, а нога.

– Ну, тогда, Маша, пошли, сходим к Онищуку и к Елисееву.

– Ранбольной Любимов, я вам разрешил общаться, а не шататься по расположению. Вы скажите мадемуазель начальнику службы тыла, она и приведет, кого вам надо. В противном случае я вынужден буду вам прописать строгую изоляцию. Понятно?

И терминатор от медицины, развернувшись, ушел. Блин, значит, придется изображать Карла XII[71] под Полтавой. Все козыря у него (у дохтура) на руках…

Попросил я Машу пригласить сперва Елисеева, та тоже сильно не заморачивалась и, выглянув из землянки, припахала какого-то бойца, тот и сгонял за «кровавой гебней».

– Привет, больной! Слушай капитанишко, какого черта ты под пули полез, что возомнил себя Карлушкой двенадцатым? (Он что, читает мои мысли?)

– Привет, палач вольнолюбивого демократического воинства, как ты там? Расслабься, пуля шальная, да и рана не опасная.

– Ну что, предателей, что ты приволок, опросим в последнюю очередь, а начали фильтрацию с женщин. Они, бедняжки, и так у немчуры натерпелись. А мужики подождут, тем более двузадые предатели и враги народа.

– И что, откуда пленные?

– При взятии Минска попали, вот фрицы, помурыжив, и отсортировали для отправки пленных нах фатерланд.

– Понятно, Елисеич, если будут новости, держи меня, пожалуйста, в курсе.

– Само собой, расслабься, Виталька, и выздоравливай, у нас все хорошо. – И, нагнувшись, шепотом говорит мне: – Выздоравливай быстрее, через три-четыре дня выходим в Польшу, ну или на Польшу. – И потом уже нормальным громким голосом: – Ну пойду я, командир, сам знаешь, дела.

– Елисеич, тут еще кое о чем поговорить надо.

– Давай, Любимов, слушаю тебя.

– Ильиных предлагает поднимать народ, то есть не то чтобы поднимать, а мобилизовывать и отправлять в одну из глухих лесных пущ. Туда же направить командиров и младших командиров, чтобы обучали ребят. Арсений говорит, что все горят борьбой против фашистов, но у них нет оружия, умений, сплоченности, взаимопонимания, понимаешь, хотелось бы все это поручить тебе. Парни хотят бить немцев, но сам понимаешь, необученный солдат – это лишь мишень для гитлеровских бандюг.

– Дело хорошее, и надо будет отобрать лучших командиров с точки зрения политической подкованности.

– Согласен, потому и думаю, что никому, кроме тебя, с этим не справиться.

Опять же, Ильиных предложил там, в лесу, открыть танковую школу, а я от себя предлагаю открыть не только танковую школу, но и школу артиллеристов, минометчиков, саперов и т. д. Арсений сказал, и я с ним согласен, что немцам пока не до нас, хотя, конечно, до нас, но не допекли мы их до печенки, допекли бы, бросили бы они на нас дивизии две или три, и нам кранты. А тут мы сделаем упреждаюший шаг, в критический момент из леса выйдут уже готовые бойцы и постараются перевесить чашу весов в нашу сторону.

– Хорошее дело. А где именно будет ваша учебка?

– Не знаю, мало того, и знать не хочу. Пусть все это будет секретным, и только ты, ну, и ответственные будут знать, что, как и почему.

– Очень хорошо, людей у нас много, могут оказаться и слабые духом, потому надо ввести режим сверхсекретности.

– Короче, ты и твои люди должны отобрать командиров, думаю, с командиров рот начиная. Комвзводами можно ставить наиболее сообразительных ребят, ну и специалисты очень нужны. Думаю, в артиллерии лучший Полуэктов, но его я не отдам, также в танках лучший Нечипоренко, и его я не отдам, подбери других инструкторов. Боеприпасы, оружие, провиант отпустит Маша, но не думаю, что обеспечение должно быть полностью за наш счет. Ребятки должны добывать оружие, провиант и остальное сами. Провиант можно брать в колхозах, гитлеровцы все равно вывезут все, но брать надо культурно, делиться с местными жителями и списывать все на «злых татаровьев», то есть на нас, на партизан. Опять же, надо искать оружие по местам боев, там, где стояли разбитые колонны и т. д. Пусть разведают, где есть танки, разбитые или, скажем, попавшие в реку или в болото, по мере надобности вытащим, починим.

– Сделаем, все правильно, отберу хороших командиров, а в особисты им дам Смолосидова[72], он в Особом отделе Второй Белорусской дивизии служил, пусть по профилю поработает, мало ли кто там придет.

– Правильно, а может, Легостаева?

– Нет, Легостаев зеленый еще, а Смолосидов в самый раз, а кого главным над всеми поставим?

– Как тебе кандидатура Голощекина, ну, капитана из Брестской крепости?

– Очень хороший командир, думаю, в самый раз, Иванова рано в одиночку бросать, Ахундова сам знаешь, он сразу полезет немцев убивать и сам убьется. Топорков все-таки тут без году неделя, трудно ему будет, так что Голощекин в самый раз, а комиссаром можно отправить Глушко. Пусть он и не комиссарил, но дюже политически грамотен.

– Ну, понятно. Так что, можно на тебя положиться?

– Да, конечно.

– Теперь другое дело: в Налибокской пуще полковник из окруженцев собирает красноармейцев, нам бы с ними скооперироваться, да и подкинуть минометов и пулеметов, у них с тяжелым вооружением труба.

– Это надо обдумать, все-таки не ближний край, и туда внаглую грузовики не отправишь, можно отправить подводы, чтобы шли по ночам. Еще бы им рацию помощней доставить, и не одну, вообще было бы хорошо, ничего, сделаем и это. Кстати, а помнишь про польское оружие, может, дать адресок полковнику, пусть сами и заберут, там и пушки с танками есть?

– Ну, ты Елисеев, скажешь тоже, танки, ты видел их сам? Даже советские танкетки как-то посерьезней будут.

– Во-первых, три танкетки – это хоть какое-то усиление, во-вторых, польские танкетки недооценивать не надо. На одной из них поляки[73] чуть ли не десяток фашистких танков пожгли, мне после Освободительного похода[74] пришлось пообщаться с поляками, они рассказывали.

– Ну тебе видней. Кстати, я еще кое о чем хотел с тобой поговорить, как с особистом и как с коммунистом.

– Ну давай, Виталик, я слушаю.

– Дело в том, что из меня комдив никакой, и чем больше у нас людей, тем хуже я справляюсь. Знаний не хватает, опыта тем более, и вообще наше войско как махновская армия, ни тебе штабов, ни тебе планирования.

– И что ты предлагаешь?

– Может, попросить у Москвы комдива нормального? Опять же, начштаба опытного и чтобы умел разрабатывать операции, у нас же со всем этим труба.

– Согласен, есть что-то рациональное, но давай пока спешить не будем, помаракуем. Зачем впереди паровоза бежать?

– Ну хорошо, но ты меня понял.

После Елисеева я хотел бы пообщаться с Прибыловым, о чем и сказал Маше, и та снова сделала вестовым какого-то очередного красноармейца. Прошло минут десять, и Прибылов, немного сутулясь, вошел в землянку и, поздоровавшись, сел рядом с Маней.

– Командир, вызывали? Военинженер Прибылов по вашему приказанию прибыл (а инженер-то скаламбуримши).

– Да, Прибылов. Как у тебя дела, ну, то есть как обстоят дела с ремонтом и с допбронированием танков?

– Ну, оба Т-28 готовы и опробованы; так как они Т-28Э, то с завода уже экранированы, и потому мы даже не планировали увеличивать бронирование данного вида танков. Неприятель зубки о них поломает и так.

– Так, Прибылянский, давай дальше.

– Т-34 ребята сейчас доделывают, как и говорили раньше, две оставшиеся «тридцатьчетверки» пойдут на запчасти. Итого, получается у нас семь боеспособных средних танков: два Т-28Э, найденные накануне, один Т-28, который использовался и ранее, его агрегаты сегодня перенесем в неподлежащий восстановлению Т-28Э, и всего будет три экранированных Т-28. Кроме найденных и восстановленных накануне, у нас был один Т-34, но с «тридцатьчетверками» проблема, они на соляре, а у нас запасов дизтоплива мало, только на один рейд всеми четырьмя танками.

Идем дальше: нами уже экранированы три БТ-7, сегодня до вечера будут экранированы все остальные БТ-7. На три БА десятых установлены моторы от Опель Блитц. Скорость и мощность броневика возросла, правда, пришлось очень сильно ломать голову… и насчет коробки… и насчет кардана, но все сделали. Завтра приступим к ремонту и дополнительному бронированию Т-26. Надеюсь, завтра к вечеру доложить о готовности, товарищ командир дивизии.

– Спасибо, Прибылов, молодец, хорошо работаете!

– Служу Советскому Союзу!

– Теперь о мероприятиях по перешивке полотна немцами, то есть по противодействию всему этому. Что сделано на этом направлении?

– Простите, товарищ капитан, но разве это было поручено мне?

– Прости, Прибылов, разработку этого дела я Топоркову поручал, запамятовал. Ладно, иди, Прибылов, форсируй свою нужную деятельность. Если не трудно, пошли бойца, чтобы ко мне тот позвал Кравцова.

– Хорошо, сам схожу. – И Прибылов стал Отбыловым, ну, отбыл он, ушел!

Раздался грохот сапог, и в землянку, как на позиции врага (ну, или как гусар в будуар томной красавицы), ворвался летун Кравцов:

– Товарищ комдив, вызывали?

– Да, Кравцов, присаживайся, надо мне с тобой поговорить. Товарищ Машкова, можете нас оставить наедине? Просто нам надо поговорить конфиденциально. – На что начтыл фыркнула презрительно и ушла по своим тылово-крысиным делам.

– Слушай, Кравцов, вчера мы разметелили к едрене фене станцию, и противнику надо три-четыре дня, чтобы привести все в порядок. То есть с этой линии прущие в глубь СССР полчища не смогут получать свое довольствие. Но есть и другие линии: в ста двадцати километрах южнее есть станция Пушкевичи, и через ту линию гитлеровцы отменно снабжают своих вояк. Вот и предлагаю сделать туда налет, апробировать наши партизанские ВВС, в первый раз бомбили очень хорошо, но фактор неожиданности во второй раз может не сыграть. Что скажешь, Кравцов?

– Для начала предлагаю следующее: в два часа ночи У-2[75] на малом газу подходят к станции и накрывают бомбовым ударом зенитчиков; как только У-2 отбомбятся, на станцию прилетают остальные: Юнкерсы[76], и «ишаки»[77] с «чайками»[78]. Постараемя и к «чайкам» с «ишаками» приделать бомбы, ну и потом отбомбиться так, чтобы и эта станция на неделю вышла из игры. Тем более две «чайки» у нас в штурмовом исполнении, ну, штурмовики.

– Но сперва придется слетать днем на одиночном Юнкерсе и разведать местоположение зениток. Затем передать эту информацию летчикам с У-2, да и стрелка надо в У-2 с пулеметом МГ (к нему патронов море разливанное), чтобы по расчетам зениток поработать. Понятна мысль, Кравцов?

– Да куда понятней, товарищ комдив, предлагаю где-то часам к двенадцати самому вылететь на рекогносцировку.

– Да, еще: назначаешься главным, так как все-таки ты бомбардировщик, а Никифоров истребитель, и специфика службы у него немного другая. И на разведку лети сам, у тя ж привычка работать по наземным целям, у Никифорова привычка работать по воздушным целям, все, иди. И это… кликни мне этого Топоркова.

Кравцов, обрадованный предстоящим делом, ускакал, как молодой газел (да не газель, она же женского полу, а именно газел-самец, а в случае Кравцова он даже газелъ).

– Товарищ капитан, вызывали? – Это Топорков пришел.

– Проходи, Владислав Игнатьевич, поговорить надо.

– Слушаю вас, товарищ капитан.

– Что у тебя насчет противодействия гитлеровским перешивщикам? Что и как планируешь?

– Я тут немного покумекал, товарищ капитан, есть что предложить. Предлагаю на каждую линию отправить по взводу красноармейцев, усиленному ротным минометом и двумя пулеметами. Охрана у перешивщиков небольшая, всего по отделению стрелков, ну и у самих гитлеровских железнодорожников есть стрелковка. Так что взвода должно хватить, тем более ребята подготовленные, из ветеранов, а новички пусть пока учатся.

– Ну что, умно, а откуда знаешь, Игнатьевич, что охрана у фрицев никакая?

– Так ребята из саперов ходили на разведку, правда, проведали лишь одну группу перешивщиков, но не думаю, что на остальных линиях как-то по-другому.

– Логично, готовь ребят, Игнатьевич, думаю, на днях надо им пощекотать фашистов.

За разговорами пришло время обеда, сам начтыл (честь-то какая) принесла поднос с яствами, ну и мы вдвоем прилично так покушали. Потом сидели и пили чай, проводя время в приятных интимных разговорах. А я все думал: с кем же я поговорить-то забыл, а? Кого же я сегодня не повидал?

Епрст… Я ж сегодня Онищука не видал, и сам этот украинский гарный парубок чего-то зайти не додумался.

– Маш, а где Петруха?

– Так они же в разведке!

– И кто их туда послал?

– Ну, они ж у тебя разрешения спросили, со своим чечененком (она смотрела фильм «12» самого Мыкыты свет Михалкова?) с утра тут были, не помнишь?

– Неа, не помню, и что, куда они отправились?

– Осмотреть окрестности, собрать информацию от агентуры, наведаться к Ильиных, но самое главное, к Тухватулину.

– К кому?

– Ты что, не помнишь этого татарина-лейтенанта? Ну, Ильиных случайно нашел склад мобзапаса, а там и этот лейтенант со взводом охранников, ну и много всего на складе, патроны там, гранаты, провиант ГСМ и т. д. При отступлении про склад вояки забыли, а этот сидел тихо-мирно, ждал команды от начальства, а оно тю-тю. И сидеть бы Тухватулину до морковкиного заговения или взятия Берлина, как Ильиных вспомнил о складе и человечка направил.

– И?

– Короче, предлагаем после нашего ухода отсюда Тухватулину с его бойцами перебраться на нашу базу и тут оставить около роты бойцов да все учебные курсы, ну снайперов, саперов, мехводов и т. д. Ребята, отдохнув три-четыре дня, приучат фрицев к покою, а потом начнут пляску смерти, изучая военное дело на практике.

– Ну, тогда ладно. А кто это мы, которые предлагают это? И куда это мы собрались уходить?

– Ну пока ты раненый и без памяти был, я и предложила… Как куда? В Польшу.

– А не много ли вы на себя берете, товариСЧ наполеонша? И кто это тебя в Польшу возьмет, что это тебе, круиз по Адриатике? Вообще нюх потеряла, овца?

– Прости, милый, но ты был без памяти…

– А чеж тогда не подняла по тревоге всех и не рванула на осаду Берлина, а? Ты ж такая вумная, вумней вутки, и вообще, ты у нас начтыл или кто? А ну вперед, заниматься своими крысиными делами. Мне кажется, любимая, ты на себя много берешь.

Ах да! Стой! Теперь я хочу поговорить на другую тему, объясни мне, каким макаром ты забеременела и, главное, узнала об этом за две недели, а? А то я логики не всасываю, физиология, что ли, поменялась, и у тебя, милая, после переноса каждую неделю «критические дни»? И ты во время переноса с собой «случайно» захватила пачку тестов на беременность?

– Ну, ты дурак, милый, я ж тебя этим поддержать хотела, мы ж с тобой планировали ребеночка до переноса, я и подумала, что эта весть тебе поможет быстрей выздороветь! Правда, забыла про твой дурацкий критический образ мышления.

Блин, и как такую женщину не обнять, не прижать к себе, она же ангел мой, ангел земной!

– Прости, милая Анюта, прости психа, прости дурака, прости долбо… прости, короче, меня.

Блин?! Какая, на хрен, Анюта? По ходу, Машка не просекла, уф, слава богу. Машкова гладит меня и смотрит на меня всепрощающе (за Анюту тоже или все-таки не просекла?), она видит во мне не грозного комдива, а просто больного, но любимого, глупого, но своего… И она права!

Раздается воспитанный стук в дверь землянки, мы с Машей хором кричим:

– Войдите!

И в землянку входит Семенов, за ним радист, с телеграммой.

– Привет, болезный, ну как там твоя героическая нога? – спрашивает Романыч.

– Не дождетесь, – отшучиваюсь я. Маша жестом приглашает сесть Семенова, а радист перебирает ногами, не терпится ему, значит.

– Ну, Генка, в чем дело? – спрашиваю я у Зворыкина (радиста нашего).

– Тут, товарищ командир, телеграмма с Центра.

– Читай, Зворыкин, тут все свои. – И тот читает:

«Одобряем разгром станции D., предлагаем разработать план аналогичного нападения на станцию Пушкевичи. Всем бойцам привет от генерал-майора Старыгина».

Блин, и эти прочитали мои мысли, однако тут сильно развито ясновидение, что ли, или Мессинг им подсказывает, а? А Кравцов, наверно, уже обратно возвращается на Юнкерсе своем, время-то два часа дня уже.

– Геннадий, передай в Центр, что мы уже занимаемся этим делом. Ну и передай данные о нападении на станцию D. А конкретные потери врага тебе должен сказать Полуэктов, он занимался корректированием огня, и ему с высоты да в бинокль виднее было.

– Хорошо, разрешите идти?

– Ну да, сообщи, что особо отличились Полуэктов, Хельмут, Лечи и Асатиани.

– Будет сделано, товарищ комдив. Разрешите выполнять?

– Да, Зворыкин, иди. – И Генка свалил передавать информацию в Москву, в Центр. Кстати, мы используем шифр системы ЧУКЧА. Не слышали про такую систему шифрования?

Так это придумал Шлюпке, то есть предложил заранее чередовать языки национальностей и народностей СССР. И на эту неделю принята система ЧУКЧА, а расшифровывается просто:

Ч – чеченский;

У – узбекский;

К – калмыкский;

Ч – чукотский;

А – адыгейский.

И что думаете, просекут хваленные либерастами умницы-гитлеровцы? Да нет, думаю, черта с два, и даже с три, тут не семи пядей, а семисот пядей во лбу не хватит дотумкать нашу выдумку фрицам.

На следующую неделю идет следующая система:

К – кумыкский;

А – абхазский;

Б – балкарский;

А – азербайджанский;

Н – ногайский.

То есть на этой неделе ЧУКЧА, на следующей КАБАН, и т. д., и плевать нам на энигмы. На черта нам выдумывать велосипед, когда человечество уже выдумало гоночный болид?

Правда, русский, украинский, белорусский, литовский, эстонский и латышский мы использовать не сможем, на той стороне много человечишек могут их знать, ну, айзсарги[79] всякие, нахтигали-бранденбурги[80], Красновы с Шкурами[81], Шухевичи[82] и прочие Коновальцы[83]. А нет, Коновальцу Судоплатов[84] уже устроил «взрыв мозга», ну, на той стороне перконкрусты, сичевые стрельцы[85] всякие точно есть.

Извините, отвлекся, растекся мыслью по Еве, тьфу, простите, по древу. А че аблаката язык кормит, его фуагрой не корми, дай потрындеть! Сержантом-то с армейской лаконичностью я недолго был, а аблакатом с их повышенной болтологичностью – надцать лет!

Ну, тут мои размышления прерывает радостный во всю ивановскую Кравцов, без стука врываясь в землянку:

– Товарищ комдив, разрешите обратиться?

– Обращайся, не томи, знаешь же, что я жду тебя «с томленьем упованья».

– Полетал я над станцией, на станции шесть зенитных огневых точек: две батареи длинноствольных орудий и четыре батареи малокалиберных зенитных автоматов. Предлагаю «кукурузникам» начать с малокалиберных, они, по-моему, для У-2 опасней длинностволов, те медлительны, а автомат закидает их своими снарядами.

– Так продолжай, Кравчук, хотя нет, Кравчук – это один дерьмократ такой был (а может, и жив, курилка).

– Не понял, товарищ комдив, какой такой дерьмокат-самокат?

– Не важно, Кравцов, не отвлекайся, давай по существу, что предлагаешь?

– Так вот, для малышей (ну, мы У-2 так называем) более опасны автоматы зенитные, потому предлагаю малышам задавить прожектора, затем автоматки и на десерт дать больно длиннорылым зениткам. А к тому времени и мы налетим, авиаслесари уже приделывают бомбы и к «ишакам» и к «чайкам». Конечно же, это не Юнкерс, и не Хейнкель, и совсем не ТБ[86], и даже не СБ[87], но на безрыбье и крокодил за скумбрию идет.

– Понятно, Кравцов, на малышах (У-2) кто полетит?

– На одном Игорь Инжеватов, младлей, он до плена на таком и летал, на втором полетит Александр Сафрониди, этот-то истребителем был, на «ишачке» летал, но с У-2 справится, мы же все на них учились!

– Ладно, Сергей, иди уж (просто я вспомнил, что Кравцова зовут Сергеем, а то все Кравцов да Кравцов). – И Серега так же стремительно, как вошел, вышел, да нет, прямо вылетел, он же летун!

За то время, пока Серега трындел, Машундра снялась с места дислокации и свалила в неизвестном направлении. Хотя нет, в известном: в двери, до Машиной ретирады, мелькнула Глафирка, значит, и благоверная моя ушла на склад.

Лежу, размышляю, и предательская мысль бьет в голову, как подкалиберный в кормовую часть «Тигра», блин, каламбур получился, кормовая часть «Тигра» (от слова «корм»). Вообще-то пока до «тигров» сумрачный гонимый тевтонский гений не додумался, и самый страшный зверь – это Т-IV, особенно новая модификация (новая на 1941 год). Ну да ладно, нам во встречном танковом бою с ними не воевать, мы партизанская дивизия, исподтишочники, исподтишка отвесим рабоче-крестьянского пенделя фрице-гансам – и в лес, да чем глубже в лес, тем «широка страна моя родная»!

Тут слышен грохот сапог, и в землянку скатываются пышущие здоровьем и молодецким азартом три богатыря: Илья Муромец – украинского производства, Добрыня Никитич – чеченского производства и товарищ Алеша Попович (тогда уж Муллаевич[88]) родом с киргизских степей. Онищук, Вахаев и Мамбеткулов. От них прет каким-то немецким одеколоном. Все гладко выбриты и очень похожи на бравых Швейков[89] тевтонского производства (тем более наряжены в вермахтнатиков). Вот только из Мамбеткулова немец, как из меня балерина Волочкова.

– Привет, Виталик! – кричит Петруха, ладно кидая задницу на скамейку, остальные архаровцы так же бесцеремонны, гуляй-польцы[90] отдыхают.

– Бойцы, вы к мамке на побывку прибыли или к командиру на доклад? – жестко пресекаю я махновщину[91].

Разведчики стройными рядами отрывают кинутое со скамьи и выстраиваются почище эсэсни из «Семнадцати мгновений весны».

– Товарищ Онищук, Петр Тарасыч, вы заместитель командира дивизии особого назначения НКВД СССР или сотник Гаврюха из махновцев? А вы, товарищ Вахаев, вы что, на базаре мандаринами торгуете (штамп, блин)? Мамбеткулов, когда до войны вы учили детей в школе, вы их учили таким же манерам?

И товарищи разведчики стоят предо мной, как хулиганы «десятиклассники», перед директором школы, который поймал их в туалете школы с сигаретами. Советское воспитание и политработа комиссаров в армии снова вернулись к ним, и вся тройка стоит, краснея и местами белея, как футболки «Спартака»[92] (красно-белые). Я ж замолкаю, теперь их очередь говорить, пусть докладывают. Тут Петруха что-то шепчет своим, и вся троица выходит обратно на улицу. Раздается стук, и четким, командным голосом Онищук говорит:

– Товарищ комдив, разрешите обратиться!

– Разрешаю, старший лейтенант Онищук.

– Группа разведчиков прибыла из рейда. Разрешите доложить результаты?

– Да, товарищ старший лейтенант, будьте уж добры доклад сделать.

– Разведчики разделены были на две группы, одной командовал я сам, второй – Вахаев. Доложу о рейде своей группы, о рейде второй группы Вахаев доложит сам.

Итак, первое задание нашей группы, – это встреча с группой Тухватулина, встреча прошла удачно. К моменту начала рейда в Польшу группа Тухватулина, законсервировав склад, перейдет на место дислокации ДОН-16. Бойцы группы Тухватулина выдали оружие и боеприпасы диверсантам Майера, Тодоровича и Синицына и начали подготовку к консервации и маскировку складов и подъездных путей. Кроме того, группа лейтенанта произвела опись склада и отдельно переложила все боеприпасы, пригодные к нашему оружию. Затем наша группа провела рекогносцировку местности; согласно наблюдениям группы, противник стягивает силы к станции Пушкевичи, немецкое командование ожидает нападение или со стороны шоссе, или со стороны железной дороги, на станции уже сосредоточено до полка пехоты при поддержке сводного танкового батальона. У меня все, товарищ комдив.

– Молодец, а как вы с немцами говорили? Ты ж на немецком ни бельмеса не знаешь?

– Ну, а Хельмут на что? Он был с нами и играл роль обер-лейтенанта фельдъегерской службы Вермахта, а мы его охрана.

– Молодцы! Лечи, какие у тебя новости?

– Наша группа также провела рекогносцировку пути на Польшу. Действительно, некоторые гарнизоны сняты и перекинуты к станции, то есть пока немцы держатся Пушкевичей, путь на Польшу нам практически открыт. Кроме того, противник свозит военнопленных, а также вспомогательные службы для разбора завалов на станцию D, и привлечены полицаи, даже некоторые гарнизоны гитлеровцев. Затем мы побывали у Ильиных. Арсений Никанорович передал вам привет и точные сведения о потерях германцев на станции D. Согласно информации от Арсения Никаноровича, у противника следующие потери: огнем уничтожено двадцать четыре вагона с горючим, при взрыве горючего огонь перекинулся на стоящий рядом эшелон N-ской танковой дивизии Вермахта, и пострадали восемь танков (пять Т-IV новой модификации, не подлежат восстановлению). Кроме того, взорвались или сгорели девять вагонов с боеприпасами (авиабомбы и снаряды для артиллерии). Уничтожено два танка Шкода-38[93], три батареи зенитных автоматов с прислугой и одна батарея 88-мм зенитных орудий. Потери в живой силе составили 125 человек убитыми и 89 ранеными, минометчики умудрились накрыть пассажирский состав с маршевым батальоном: зенитчиков, танкистов и до взвода сотрудников организации Тодта (что они делали на станции, я не знаю). Также огнем «сорокапятки» с поезда уничтожена одна «трешка», а от небельверфера вторая «трешка» пострадала, но несмертельно, немцы ее ремонтируют.

– Ну, молодцы, все, идите отдыхать, чувствую (по запаху, и пузо рычит), ужин готов, а ты, Лечи, сгоняй к Зворыкину и передай информацию о потерях противника, пусть доложит по инстанции. Москва, по-моему, будет рада! Все, идите! А вас, Онищук, я попрошу остаться!

Все в традициях Лиозновой[94], но я все-таки не папаша Мюллер-гестапо[95], хотя из Петра офигенный Штирлиц[96] получился бы (еще бы он по-германски кумекал).

– Слышь, Петро, ты не в обиде на меня?

– Нет, Игоревич, ты прав, идет война, а мы себя как мелкопоместная польская шляхта в сейме вели.

– Ну, если ты не в обиде на меня, то, будь другом, позови мне Елисеева с Абдиевым, а сам иди ужинать и этому старшине передай, чтобы организовал нам сюда три порции ужина.

– Понял, командир, сейчас все организую. – И Петруха ускакал восвояси (раз ускакал, значит, реально не обижается).

Сперва подоспел ужин, один из помощников Крамскова, балкарец Шогемоков, принес и, поприветствовав комдива (это меня), положил поднос с тремя котелками пшенки, чаем и сахаром на кургузый столик, сразу за его уходом в землянку ворвался бронеказах:

– Жолдос[97] комдив, вызывали?

– Да, Ержан, присаживайся, ща дождемся еще одного гостя и поужинаем-поболтаем.

Там, где я вырос, при приеме пищи ждут старшего (по возрасту, конечно) и есть начинают только после того, как старший пригубит блюдо, ну да пригубить (прикоснуться губами) можно не только спиртное. А Еслисеев и по званию, и по возрасту меня старше, а Ержанчика тем более. Да и в России (Украине и т. д.) тоже было также (это об отношении к старшим), но потом в последние сто лет все поменялось.

Наконец вырисовывается представитель «кровавой гебни», здоровается с порога и входит:

– Приятного аппетита, аники-воины!

– И тебе не болеть, недоразоблаченный подручный Ягоды и Ежова и скрытый троцкист, – отплачиваю ему той же монетой.

– О, смотрю, комдив-то наш оживает, – говорит Елисеев и садится за стол.

– Елисеич, начинай, давай поужинаем по-семейному, – предлагаю я, и, подшучивая друг над другом, наша троица весело поглощает ужин. После ужина, попивая чаек, начинаем разговор, блин, совсем как на Востоке, в чайхане, сюда бы еще пластинку «Яллы»[98] с ее песней «Чайхана»[99], но на нет и прокуратуры нет (и других правоохранительных органов).

– Слышь, Любимов, че вызывал-то, чисто поесть в кругу друзей? Не верю, ты бы, наверно, со своими махновцами поел бы, ну, с разведчиками (блин, еще один экстрасенс, да что за день-то такой, а?).

– Так, думаю, Ержану сперва выговориться надо, он же командир бронетанкового полка.

Абдиев тут опомнился и, отстранив кружку, говорит:

– Товарищ комдив, нельзя ли из пленных сперва отфильтровать танкистов? Просто у нас танков теперь больше двух десятков, а экипажей наберется только на половину из них. И что мне делать, где танкистов искать, из Казахстана выписать?

– Ну как, товарищ Елисеев, вам понятно, зачем вы тут?

– Понял. Сегодня до ночи пропустим, сколько можно, причем упор сделаем только на танкистов, тем более точно знаю, двое уже все готовы к труду и обороне.

Поворачиваюсь к Абдиеву:

– Вопрос исчерпан?

– Да, товарищ командир дивизии.

– А как там идет усиление бронирования?

– Хорошо, только Прибылов хотел поначалу применить схему экранирования БТ-СВ[100], но мы отговорили.

– Почему?

– Так много металла уйдет, на другие не хватит, да и не нужно нам полное бронирование, нам бы только лоб укрепить, лобовые удары страшны нашим Бэтэхами и «двадцать шестым», а бока и корму подставлять мы не собираемся. Нерегулярная армия, нам с танковыми дивизиями не воевать, наше дело засада и бег потом сломя уши. Вот и навариваем спереди куски неремонтабельных танков.

– Ладно, товарищи командиры, свободны, занимайтесь своими делами, меня что-то в сон тянет, переутомился чуток. Хотя нет, товарищ Елисеев, нам надо поговорить, а ты иди, Ержан, и еще: будь другом, позови мне Онищука. Хотя нет, послушай меня, Ержан, у нас многие ребята еще боятся танков. Можно на завтра запланировать обкатку бойцов танками? Думаю, двух танков хватит, желательно немецких.

– Запросто, товарищ командир, я распоряжусь.

– Ну, вот теперь, товарищи, можете идти.

И товарищи командиры комбронеполка и начальник Особого отдела удалились. Меня сморило, но ворвавшийся Онищук не дал заснуть:

– Товарищ комдив, вызывали?

– Да, Петруха, мне что-то плоховато-херовато и тянет в сон, а ты остаешься за главного, ночью летчики должны сделать каверзу противнику, проконтролируй, чтобы все было тики-ток. И это, сдвиньте операцию на часок: не в два ночи, а в час.

И договорив (а может, и не договорив), чувствую, как проваливаюсь в царство Морфея… спаааааать…

Глава IV

«Вечер с генералами»

[101]

21 июля 1941 года, где-то в Белоруссии

(в 100–150 км от Брестской крепости)

Утро начинааается, начинается!

Блин, приснился детский мультик из брежневских времен, но мульт офигенно добрый, офигенно солнечный и офигенно позитивный, а песенка просто офигенно душевная (тавтология на офигительность?!?)! Блин, Брежнев сейчас, наверно, по званию или равен со мной (в 1941 году), или даже младше меня (таки по званию), но хорошее было время, застой, не сравнить, конечно, со сталинской эпохой, но было тихо, мирно и сытно.

Уф, пора вставать, всю ночь снилось нападение кравцовских соколов Сталина на Пушкевичи, хорошо, под утро этот мультик приснился, развеял психоз. Интересно, как все прошло, а то из-за потери крови я вчера позорно уснул и теперь понятия не имею, как все было.

Одеваюсь и встаю, в углу стоит палочка (трость), беру ее и, опираясь, ну, чтобы не натрудить раненую ногу, выхожу на волю, преодолевая сперва ступеньки.

Ого, да все уже давно поднялись и заняты своими делами. Иду к умывальнику, под большим деревом саперы сделали умывальник на двадцать-тридцать персон. На металлической конструкции развешаны какие-то бачки и баки (из танков, по-моему, изъято) и простенькая система поливания воды. Небольшая дырочка заткнута привязанной пробкой. Вытаскиваешь пробку, льется тонкая струйка воды, умываешься и деревянную затычку снова вставляешь в дырку. Дешево и сердито!

Быстренько умываюсь, вытираюсь захваченным из землянки полотенцем и замечаю стоящего рядом Онищука.

– Здравия желаю, товарищ комдив!

– И тебе не хворать, Онищук. Какие новости?

– Да пока после ночного налета тихо, ничего особенного не происходит.

– А как прошел ночной налет?

– Да все в норме, мы фашистам дали прикурить. Считай, станции у них теперь нет, но, правда, есть потери.

– Кто?

– Северьян Лановой, на «чайке»…

– Едрить твою мадрить, и как все произошло?

– Да случайно попали в его «чайку», и, по-моему, маслопровод перебило (чай, не Юнкерс, брони нет), самолет загорелся, мотор заглох, тем более, ориентируясь по огню горящего самолета, немцы открыли ураганный огонь из зениток и стрелкового оружия. Уйти возможности не было у Северьяна, и…

– Ну не томи, что, ну?

– Он направил свой штурмовик на один из эшелонов, а там боеприпасы, оказывается, да у Северьяна под крыльями пара стокилограммовых бомб… Салют по-геройски погибшему Лановому, проведенному самим Северьяном, слышала вся Белоруссия.

Обидно, я этого Северьяна всего два раза видел и особого внимания не обратил, а среди нас жил, оказывается, Герой, ведь мог он спланировать в сторону или выброситься с парашютом в лес, но нет, ГЕРОЙ предпочел свою жизнь положить на алтарь Победы. В первый раз видел Северьяна, когда он только был освобожден из плена, после елисеевского рейда на лагерь военнопленных. Второй раз видел, когда он с нами участвовал в нападении на аэродром, и все, вчера из-за потери крови даже напутствовать не смог. Буду ходатайствовать перед Центром о присвоении ему звания Героя Советского Союза. Жаль, очень жаль, что посмертно.

А парнишке ведь жить да жить…

Это был его третий боевой вылет. До плена в первом же вылете он сбил «Мессер», а другой «Мессер» сбил его. Затем плен, освобождение елисеевской группой, второй вылет, когда он перегонял самолет, и вот третий, он же последний вылет.

– Петруха, а где Кравцов?

– Как где? Там, у самолетов, техники дырки латают, а Кравцов то ли техникам помогает, то ли мешает. Но так как пока техники его не прогнали, значит, все-таки помогает, ну, или не очень сильно мешает.

– Понятно, пойду, схожу к нему, а вы позавтракали. Ну не только ты, но и твои бойцы?

– Да уже с час как, сейчас наблюдают, как товарищ майор госбезопасности учит бойцов Ахундова.

– А ты о Семенове, что ли?

– Ну да.

– Бери своих бойцов, и на двух трех мотоциклах наведайтесь к Арсению, уточните у него потери противника, надо сообщить в Центр.

– Будет исполнено, товарищ комдив. Разрешите идти?

– Иди, Петр, иди!

А сам я поковылял к партизанскому аэродрому. Надо переговорить с Кравцовым, получить информацию из первых рук. По дороге встретил Абдиева, он ведет к себе пополнение.

– Здравия желаю, товарищ комдив!

– Доброго утра, Ержан, как дела?

– Хорошо, вот Елисеев сдержал слово, профильтровал танкистов, и теперь у меня пополнение, целых двадцать четыре танкиста. Отведу их к себе, и поедем учить пехоту, то есть отучивать ее от танкобоязни.

– Здравствуйте, товарищи!

– Здравия желаем, товарищ комдив! – хором отвечают бойцы.

– Ну как, есть желание повоевать в составе дивизии особого назначения НКВД?

– Так точно, товарищ комдив!

– Ну-ка, товарищи, отойдем под дерево, сядем.

И Абдиев командует, переходим под дерево и рассаживаемся в тени (ну и от лишних глаз с неба подальше). Немцы-то нас ищут, поди, как пьяница заначку в момент обострения трубогорения.

– Я – командир дивизии Любимов. Наша дивизия почти на 90 процентов состоит из таких же, как вы, попавших в плен или в окружение бойцов РККА, НКВД и т. д. С июля наша дивизия состоит в НКВД и получила статус дивизии особого назначения. Миссия нашей дивизии – освобождение попавших в плен наших товарищей с последующим вооружением и обучением тактике партизанской войны. Как вы заметили, мы нападаем на противника из засад, а также с применением других хитростей. Ну и наносим ощутимый урон тыловым коммуникациям противника, технике и личному составу.

Вот и все, что я хотел сказать, теперь бы я хотел задать несколько вопросов.

– Вы, боец, как вы попали в плен, представьтесь? Пожалуйста, – обращаюсь к невысокому худощавому красноармейцу-танкисту со впалыми щеками и с характерным носом.

– Сержант Кеосаян, командир двухбашенного Т-26.

– Пулеметного?

– Не совсем, у нас в одной башне был пулемет, в другой 37-мм пушка «Гочкис», она же пушка «Пито». Согласно приказу командования в составе полка наш танк был брошен в контрнаступление под Минском, налетела авиация противника, часть боевых машин была повреждена, наш танк перевернуло близким попаданием авиабомбы. Остальная техника расстреляна ПТО противника, немецкие трофейщики вытащили меня из танка, был контужен, остальные члены экипажа погибли. Все, больше рассказывать нечего, мы даже ни одного выстрела по противнику сделать не успели.

– Ну вот, Кеосаян, партия и правительство решило дать тебе еще один шанс, цени.

– До последней капли крови буду бить немцев.

– Тут ты дважды не прав, Кеосаян: сперва в том, что хочешь пролить свою кровь до последней капли. Нет, ты должен свою кровь беречь, а вот кровь противника беречь не надо! Фашистов ты обязан бить и в хвост и в гриву, но себя и своих товарищей беречь. Так же ты не прав, когда хочешь убивать немцев, вспомни, при твоем освобождении на нашей стороне воевали немцы. Понимаешь, не все немцы фашисты, не все немцы враги, зато на стороне противника есть и немцы, и румыны, и итальянцы, и венгры, и представители многих других наций. Но нация за ублюдка не отвечает, Кеосаян, понял?

– Так точно, товарищ комдив, виноват.

Теперь обращаюсь к скуластому парню с раскосыми глазами и в замызганном танковом шлеме:

– Ты, боец, кто и как в плен попал?

– Милядший сиржант Вайдуллоев, миханик вадитиль Т-34, ва время атака на немис пазиция наш танка первий вашель на батарея ПТО, первий два пушка убили осколочна-пугасными вистрелам, третий немиса камандир удариль танком, патом наш танка пашель на читвертий пушка. На этот пушка наш танка застрял, пад живот танка немицкий пушка папаль, гусиница зимля ни даставал. Немисы пашель в атака, и ми попаль в акружени. Камандир танка литенан Петренко приказаль застопорить люки, и падашель немисы, ми стриляль из пулимьот и наган из дирка, но танка легкий добыч для пихота. Люки ани аткрыль ломом и сказали, што в люк гранату кинут, камандир Петренко застрелился, а ми сдались. Патрон ни асталса.

Парень говорил с заметным акцентом, но при этом резво и скоро, и понять его можно было запросто.

– Ну, понятно, Вайдуллаев, значит, будешь водить Т-34.

Теперь обращаюсь к крепышу среднего роста, с ярко выраженной славянской внешностью:

– Ты, боец, кто и как в плен попал?

– Я старший сержант Никишин, командир артиллерийской башни Т-28, при отступлении в танке отказала КП, во время ремонта захвачены немецкими мотоциклистами. Все. В бою побывать так и не довелось.

– Ну, значит, будешь теперь служить на Т-28Э, тем более его коробке техники не дадут отказать, это тебе шанс повоевать, и даже не повоевать, а начать воевать. Ладно, товарищи бойцы, не буду вас отвлекать. Товарищ Абдиев, ведите ребят знакомиться с танками.

И Абдиев, построив, увел парней к танкам, притаившимся в лесу за поляной, где Семенов гонял очередной взвод бойцов. Ковыляя к летунам, пришлось заглянуть к Игорю, тем более по пути.

– Здравия желаю, товарищ майор!

– И тебе не хворать, капитан. Как ноженька твоя богатырская, заживает?

– Да, Игорь, спасибо, заживает не по дням, а по часам. Как тебе наши бойцы?

– Да отличные бойцы, может, умения немного маловато, зато желания победить хоть отбавляй.

– Вот, Игорь, и поделись с ними умением.

– А я чем, по-твоему, занимаюсь, иди отсюда, стойкий оловянный солдатик, не мешай народу постигать умение воевать. А то «ходют тут всякие, потом трусы пропадают»[102]…

Ну и пришлось мне ковылять дальше, к летунам, прошел полянку (еле-еле, как говорится, на морально-волевых, скорей уж на аморально-болевых), дошел до нашего лесного аэропорта. Самолеты, небольшие, чай, то не «Эйрбас» и не «Боинг», тем более ни разу не «Руслан»[103], вот частично и засунуты под деревья, а часть прикрыта сетями маскировочными. Причем родными люфтваффными (подарок с аэродрома), и под сетями копошатся бойцы (техники и летчики).

Кравцов меня углядел и произнес, как полагается по уставу:

– Смирно!

– Вольно, товарищи красноармейцы. Старший лейтенант Кравцов, можно вас на минутку? – И Кравцов подходит.

– Ну, рассказывай, Серый, как все вчера было.

– Как и планировалось, сперва вылетели У-2, на малых оборотах прошли незамеченными к станции и разгромили все зенитные батареи, первым делом атаковали бомбовым ударом две крайние батареи зенитных автоматов. Причем подлетали с разных сторон и атаковали: первый «малыш» ближнюю левую, другой – дальнюю правую батареи. После этого первый У-2 все так же бесшумно, хоть немцы и шарили прожекторами небо и шмаляли наобум будь здоров, накрыл дальнюю левую таким же бомбовым ударом.

Второй согласно плану атаковал ближнюю правую. В это время зенитки больших калибров тоже стреляли, но стреляли, как и остальные, наобум, потому что вторые номера экипажей накрыли все четыре прожектора пулеметными очередями. Правда, оба У-2 прямо изрешетили осколками, но, как говорится, «кукурузник» состоит из дырок и палок[104], так что одной дыркой больше, другой меньше, это не фатально. Оба самолета пошли на аэродром, и их сменили мы, два Юнкерса, две «чайки» и два «ишака».

Начали обрабатывать станцию, разделившись по квадратам, у немцев зенитной артиллерии уже нет, вот и начала немчура беспорядочно стрелять из стрелкового оружия. А тут какой-то фашист и попал в самолет Ланового, а может, и не один, я не знаю, ведь каждый из нас работал по своим квадратам. Чайка сразу загорелась, и мотор отказал, Северьян мог допланировать до леса и там выброситься на парашюте, но не захотел скорей всего. На крайнем пути стоял эшелон, немцы подцепили паровоз и попытались его вывезти, Лановой направил свою «чайку» на эшелон, спланировал, и все. В эшелоне том, оказывается, были боеприпасы. Он так рванул, что даже товарищу Сталину было слышно в Кремле. Паровоз откинуло на соседние пути, от разлетающихся осколков загорелся пакгауз, ад, короче, полный. Все амбец, станцию придется строить заново, ведь и мы набомбили, да и Северьян тоже немцам дал на орехи.

– Понятно, ну за службу, конечно, благодарю, но вот Ланового не сберегли, и в этом твоя вина, так как ты командир.

– Виноват, товарищ комдив.

– Ладно, что с самолетами?

– Да остальные в порядке, вот на У-2 перкаль заклеим, и они снова как новые будут. Командир, пора обедать, может, пообедаете с нами?

– Ну, давай, а то мне, колченогому, до столовой три часа добираться.

И потом с ребятками из ВВС (то есть бывшие вэвээсники, а настоящие энкавэдэшники) мы плотно отобедали, и согласно моему плану теперь время осмотреть сперва то, что намудрили прибыловцы, затем к Елисееву и потом можно ковылять обратно.

Дохромал-таки я до танкограда нашего, где так же, как на аэродроме, под деревьями и натянув рядом с ними маскировочные сети, ребята мудрили над танками.

В данный момент, напрягая смекалку и какую-то мать, они пытались установить двигатель от неэкранированного танка Т-28 в моторный отсек Т-28Э. У экранированного проблемы с двигателем, а у неэкранированного проблемы с коробкой, вот ребятки из двух плохих танков делают один классный.

Прибылов, используя парламентские и не очень парламентские выражения, руководит процессом, а я стою, опираясь на палочку, и смотрю. Наконец ребята водрузили махину на место, и техники начали более точный тюнинг, Прибылов подошел ко мне:

– Здравия желаю, товарищ комдив.

– И тебе не хворать, Прибылов. Ну как у тебя дела?

– Неплохо, вот скоро закончим с этим великаном (с Т-28), а ребята заканчивают экранирование последнего БТ, затем перейдем к Т-26.

– Ну, пойдем, посмотрим, товарищ инженер.

Я подошел и офигел: тот, первый, БТ по сравнению с остальными монстрами, прям «меркава». Потому что на эти БТ налепили металла, по принципу с миру по ниточке, БТ – дополнительное бронирование. Или, выражаясь словами Лапиной (Или Апиной?): «Я экранирование слепила из того, что было»[105].

Как говорит Прибылов, танк стал тяжелее на тонну (может, чуть больше) и вся дополнительная броня пришлась на передок танка. Сперва на башню и корпус наварили (автогеном) металлические штыри, улучшив геометрию наклонов брони. Потом на штыри наварили куски брони не подлежащих ремонту танков (Т-26, Т-28 и Т-34), в результате бронирование возросло на 15–30 мм, плюс рациональный наклон а-ля Прибылов. Кроме того, внутрь танков добавили тюнинг, нет, конечно, не сиденья-ковши с аудиосистемой (это вам не «тачка на прокачку»), а просто обили изнутри войлоком и на войлок набили брезент. Как показали бои, при попадании вражеского снаряда, даже если он не пробивает броню, внутри происходят сколы металла, и таким куском неаэродинамического железа может убить кого-нибудь из экипажа. Или просто ранить танкиста, а раненый танкист во время боя в танке – обуза.

– Прибылов, ты эту свою броню на штыри посадил, тем более штыри на автогене, при нормальном попадании сварка же отвалится.

– Да, отвалится, но снаряд уже не пробьет броню, пробьет экранирование, намного ослабеет и не сможет пробить основную броню, а верх потом еще наварим.

– Ну, тебе видней, ты специалист, а красить танки будете? Ну, типа маскировку, что ли?

– Нет, маскировочную сетку накидывать будем при необходимости, а в бою чего его маскировать? Мы ж не планируем в открытом поле с ними воевать, а из засад, да и веточки можно прилепить по мере надобности.

Эх, еще бы пушку от Т-34 на Бэтэху пришпандорить, и дрожи, Гитлер, но на нет и гарнизонного суда нет. Теоретически, конечно, можно, но это такая морока будет, пусть так бегает, тем более не с «тиграми» бэтэхе бороться, а вполне себе с чешскими танками да панцерами, от единички до четверки.

– Молодец, Прибылов, благодарю за службу!

– Служу Советскому Союзу!

– Счастливо оставаться, а я посмотрю, как Абдиев приучает пехоту бить танки.

Хромая, в лучших традициях великого полководца (Тамерлана помните?), иду к месту, которое мне указал Прибылов. Там, на открытой местности, Абдиев приучает пехотинцев к танкам.

При выходе из леса меня встречает секрет:

– Стой, кто идет?

– Капитан Любимов, и не идет, а нереально ковыляет.

Секретчики снова растворились, а впереди сидят рядами бойцы, в ста-двухстах метрах, пыль стоит столбом, и грохочут танки. Продолжаю героически хромать, бойцы пытаются встать, чтобы поприветствовать меня, я отклоняю их позыв, тьфу, извините – порыв, пусть отдыхают. Ну, или готовятся к танковой атаке психологически. Продолжаю идти, меня встречают Абдиев и Топорков, значит, сегодня гоняют полк Владислава.

– Здравия желаем, товарищ капитан, – приветствуют меня командиры.

– И как у вас дела? Двигаются?

– Да, отлично все, можете посмотреть. Сизых, командуй!

Комвзвода, сержант Сизых, командует, и в отрытые окопы идет весь взвод. Напротив линии окопов, в поле, стоят два немецких танка, и от танков до окопов метров двести.

– Товарищ капитан, готово, – докладывает Абдиеву Сизых, и тот машет рукой своим танкистам. Оба бронечудовища заревели моторами и поперли вперед, прямо на окопы.

Танкисты ведут танки медленно, специально воздействуя на нервы испытуемых, психология-с.

Обе бронемашины достигают линии окопов и, перевалив их, идут вперед, из окопов в танки летит груда камней и комков глины, имитируя гранаты. Пройдя метров восемьдесят-сто, танки синхронно разворачиваются и идут обратно. Когда до окопов остается метров тридцать, в танки снова летят камешки или комки глины. Причем все пытаюся кинуть свою «гранату» под гусеницу или на мотор, так верней.

Ну, все, понятно, можно идти. Встаю с земли и говорю подбежавшим Ержану с Топорковым:

– Ладно, работайте, товарищи, а я в особый отдел, к Елисееву.

И поковылял дальше, правда, с каждым шагом чувствую, что боли все меньше и меньше, видимо, кровь, ускорив свой бег, ускорила и заживление. Тем более рана была легкая, и если бы не потеря крови, то фиг мне был бы бюллетень.

Наконец дохромал до особого отдела, и часовые при входе в особую землянку меня пропустили беспрепятственно, еще и здоровьем поинтересовались, приятно!

– Добрый вечер, товарищ госбезопасность, – приветствую Елисеева.

– И тебе того же, капитан Любимов. Ох и фамилия у тебя! Ну как ноженька, не болит?

– Да уж перестала. Ну какие новости у тебя, что с фильтрацией?

– Идет фильтрация танкистов, уже проверили по-быстрому, но это не значит, что они все чистенькие. Собираем перекрестную информацию о каждом человеке и, если что не так, быстро возвратим куда следует, то есть наблюдение не снимаю.

– А что там с предателями, которых в пассажирских вагонах везли?

– На каждого заведено дело, и, когда закончим, я думаю демонстративно расстрелять: представь, от полковника до лейтенанта, и все активно сотрудничали с противником, а немцы документы на каждого везли, причем не только на предателей, но и на честных парней. Потому и управились с танкистами так быстро.

Но это еще ягодки. Знаешь, среди них были и генералы. Представляешь, генерал РККА, согласившийся сотрудничать с врагом. Вот список этих иуд:

1. Генерал-майор РККА Трухин Федор Иванович, 1896 года, из Костромы. 27 июня 1941-го добровольно сдался в плен со штабными документами.

2. Генерал-майор РККА Рихтер Борис Стефанович, 1898 года, из Жмеринки. 28 июня попал в плен, но сам добровольно согласился работать на Германию.

3. Генерал-майор береговой службы Благовещенский Иван Алексеевич, 1893 года, из Юрьевца. 7 июля попал в плен и тоже добровольно согласился работать на Германию.

4. Генерал-майор РККА Закутный Дмитрий Ефимович, 1987 года, донской казак. 16 июля 1941-го попал в плен, в плену предложил немцам создать антисоветское правительство из граждан СССР (из таких же, как сам, предателей.)

А самая хохма в том, что бывший генерал Трухин попытался права качать, матом крыл ребят, ну бойцы и не утерпели, да Трухину этому вколотили по первое число, и у меня чесались руки, ноги и даже сапоги, но нельзя.

– Слышь, а можно с этими существами пообщаться?

– Тебе? Конечно, иди, или к тебе в штаб привести?

– А давай в штаб, можем даже вместе пообщаться, мне интересно, чем же они мотивируют свое предательство?

– Игоревич, а по существу что скажешь? Мы, два капитана, рискуя жизнью, воюем в тылу врага за нашу социалистическую Родину и за нашего дорогого вождя товарища Сталина. А эти ублюдки предали Родину. И все наши неудачи этого года из-за таких сук. Предлагаю их сегодня же расстрелять при всем честном народе.

– Я против, Каллистрат Аристархович (так в миру зовут Елисеева).

– Это еще почему?

– Предлагаю эту сволоту, товарищ Елисеев, передать в Москву, и пусть там, при стечении народа, их повесят. А вот тех, кто пониже генералов, стреляй, гебист, на здоровье.

– Ах, за что я только тебя люблю, Любимов, да за то, что комиссарская ты душа и прав, конечно!

– А что насчет остальных, Каллистрат Аристархович?

– Среди остальных тоже есть генералы, но это настоящие граждане СССР, они отказали гитлеровским сволочам в содействии. Видимо, немцы везли их к себе, на неметчину, чтобы попробовать переманить на свою сторону. Это такие честные люди, как:

1. Толкачев Николай Иванович, бригадный комиссар, попал в плен, будучи тяжело раненным. Отказал немцам в сотрудничестве.

2. Огурцов Сергей Яковлевич, генерал майор РККА, попал в плен. Отказал немцам в сотрудничестве.

3. Аллавердов Христофор Николаевич, генерал-майор РККА. 1 июля 1941-го при попытке прорыва окружения попал в плен, также отказал врагу в сотрудничестве.

4. Баранов Сергей Васильевич, генерал-майор РККА, попал в плен раненым, отказал в сотрудничестве гитлеровским оккупантам.

5. Макаров Петр Григорьевич, генерал-майор РККА, попал в плен 8 июля этого страшного года. Также отказал гитлеровским тварям в сотрудничестве.

– Товарищ Елисеев, этих тоже надо в Центр, боевые генералы, не трусы и не предатели, там, в тылу, формируются новые дивизии, вот им и генералы, чтобы новыми войсками командовать. И давай с ними вечером посидим, просто поговорим с ними, они теперь легенды живые.

– Конечно, можно, Виталик. А предателей давай расстреляем, конечно, кроме генералов-иуд, их пусть в Москве, на Красной площади, да при народе повесят, ну или четвертуют. А почему бы нам не попросить одного генерала из этих, чтобы нами покомандовал, а? Вроде боевые генералы, присяге не изменили, опыт да знания имеют?

– Согласен, а вот из предателей, может, что-нибудь типа живого щита сделаем? Или типа штрафной части, искупят вину кровью, пусть воюют в наших рядах?

– Какая вина, товарищ Любимов, вы что? Это не вина, это смертный грех, вина – это трусость, глупость, ну воровство или мародерство, наконец. Если старшина роты продаст тушенку налево – это вина, если красноармеец сменяет бельишко на водку – это вина, но тут не вина, тут нечто большее. Предательство – это и не трусость и не глупость, и даже не жадность или кража, ладно, Затейник, он струсил, но эти-то ПРЕДАЛИ. Чувствуешь разницу? Не либеральничай, предателей надо карать! А не то мы и Москву фашистам сдадим, и до Свердловска додрапаем, и последний бой примем или на Памире, или во Владивостоке, на берегу Тихого океана.

– Все, Каллистрат (блин, хоть Калей обзывай), ты прав, я-то как командир части постоянно должен думать об усилении своей части, понимаешь?

– Да понимаю, но, единожды предав, невозможно не предать и во второй. Предатель – это навсегда. Вон Чингисхан предателей убивал, и не тех, кто предал его, а тех, кто предал ему. Бродников всяких по проклятой кличке Плоскиня.

Вообще-то Елисеев прав: человек, который один раз предал Родину, уже переступил черту. Он уже вне и человеческих, и божеских законов, он хуже фашиста.

– Ладно, Каллистрат (ну и имя у тебя), уже поздно, да и ужин скоро, а мне еще до землянки своей ковылять, пойду, организую генеральский вечер, предлагаю посидеть и с честными генералами, и с иудами. Возьмешься написать доклад о начальном периоде войны?

– Я? Да ну тебя, я не смогу, может, Семенов напишет или Ильиных? Вот если бы Шлюпке был здесь, он бы написал, да так, что Гудерианы с фон Боками да Клейсты с Браухичами зашатаются. И вообще, иди с богом и береги ногу, не хватало еще гангрены.

Заковылял я с энтузиазмом и по дороге крикнул клич (нет, кликнул или даже бросил?) насчет доклада, но генералов испугались все, ни один из наших командиров не захотел, боятся. Старыгина не боялись, уважали, но не боялись, да и генералом он при нас стал, а эти… Ничего, подготовлюсь сам, и можно устроить наш доклад в своем стиле – в стиле «Каша из топора», ну или «Похлебка из камней». Пытаюсь думать о начальном периоде войны, а в мыслях Бусинка, ее милый грудной голос, страстный шепот. Фу, наваждение. С такими прибабахами можно от Мани такой трепанации получить, что патологоанатом не поможет. Но я все-таки сфокусировал свое внимание на войне.

Так как желающих принять участие на «генеральском» вечере оказалось много, пришлось перенести данное мероприятие в столовую, правда, провести решили встречу после ужина, а до того мне надо в темпе поесть, что я и сделал, давясь и ерзая от нетерпения, задержался я, пока думал и готовил свое выступление. Не совсем, конечно, выступление, а модель модерирования.

И все равно опоздал, потому как я жевал и глотал, а вокруг бойцы из полка Ахундова уже готовили место, переставляя нашу «кухонную мебель» по типу аудитории, то есть полукругом. Я еще доедал, а люди стали собираться, то есть красноармейцы. И в течение десяти минут все заинтересованные и свободные от службы собрались.

Справа поставили пять стульев для генералов, перед ними столы, и на столах вода, чай и кофе в немецких термосах, ну и холодные закуски (жареное, вяленое и копченое мясо). Слева поставили одну скамью для генералов-предателей (и фиг вам чаи с холодными закусками) и место для охраны, полукругом сядут командиры, а красноармейцы вокруг, прямо на матушке земле.

– Товарищи красноармейцы, командиры и младшие командиры дивизии особого назначения, позвольте представить вам генералов Красной Армии – генерал-майор РККА Аллавердов Христофор Николаевич.

Все бойцы начали аплодировать Христофору Николаевичу, и он смущаясь, но четким строевым шагом прошел к стулу и встал рядом.

– Генерал-майор РККА Баранов Сергей Васильевич, – тем же пафосным тоном говорю я, и Сергей Васильевич идет к Аллевердову. И генерал-майор Баранов тоже чеканит шаг и встает рядом с коллегой.

– Генерал-майор РККА Макаров Петр Григорьевич, – все так же, в тишине, звучит мой голос, и Петр Григорьевич, так же как и Аллавердов с Барановым, идет в центр поляны, освещенной восемью автомобильными фарами. Прибыловцы организовали освещение буквально за десять минут, сняли фары и аккумуляторы, провели провода, и «да будет свет». Генерал-майор Макаров встает слева от коллег.

– Командир сорок девятого стрелкового корпуса генерал-майор РККА Огурцов Сергей Яковлевич, – говорю я, и командир 49-го стрелкового корпуса идет так же молодцевато в центр.

– Бригадный комиссар Толкачев[106] Николай Иванович. – И Николая Ивановича двое санитаров из ведомства Калиткина выносят на носилках. Николай Иванович был ранен, потому пока сам ходить не может. Санитары усадили Толкачева посередине, на стул. Все присутствующие начинают аплодировать генералам, кого не сломил плен и неудачи начальной стадии войны.

Тут бы нам поставить пластинку с «Интернационалом», но, увы, патефона (или граммофона), как и пластинки, у нас нет. Потому я просто начинаю говорить:

– А теперь попрошу охрану привести на место позора бывших генералов, что предали Родину, присягу и партию.

Первым идет украинец Петр Онищук, он держит впереди саблю наголо и шагает не хуже какого-нибудь солдата из почетного караула, охраняющего Мавзолей Ленина. За Петрухой идет Трухин (сверкая фингалом), и по бокам его идут русский Листиков и немец Хельмут. Следующими идут калмык Церенов и узбек-танкист Вайдуллаев, между ними, уронив голову на грудь, идет Благовещенский. Третья шеренга состоит из русского Прибылова и белоруса Губаревича, между ними понуро топает Рихтер. В четвертой шеренге ступают армянин Саркисянц и азербайджанец Ахундов, между ними, скрывая взгляд, топает Закутный[107]. А замыкает процессию чукча Кузнецов. То есть эта многонациональная охрана генералов-предателей олицетворяет весь советский народ.

Вся колонна останавливается у места, приготовленного предателям, их сажают, и ребята застывают вокруг иуд, ах, да с шашками все, и у всех кобуры с пистолетами. Причем у всех исключительно ТТ, да предатели и не думают бежать, куда? Они, суки, жизнь любят больше Родины, им честь не нужна, совесть не нужна, главное – жить, сладко жрать и вкусно пить, а там плевать, хоть трава не расти. Как говаривал собрат этих иуд, некий Солженицын: «Сдохни ты сегодня, а я завтра», по этому принципу они и живут. Спросите, а почему Солженицын собрат? Вы читали «Архипелаг ГУлаг»? Там этот писака очень уж сочувственно говорит и о всяких Власовых и власовцах, и о локотянах, а палачом у этих локотян была знаменитая Тонька-пулеметчица.

– Товарищи, позвольте представить вам этих людей. Их вскормила наша Родина, они все имели служебные автомобили, вкусные пайки, дачи-квартиры, огромные зарплаты и многое другое. Но они решили плюнуть на все добро, что им сделала Родина и наш советский народ, и стать прислужниками палача советского народа, Гитлера. Итак: бывший генерал-майор Трухин, бывший начальник оперативного отдела штаба Северо-Западного фронта, этот гражданин, да какой он, к чертям собачьим, гражданин, это существо 27 июня перебежало к немцам, причем с собой принесло фашистам секретные документы Северо-Западного фронта. А чего это мы сидим, господин Трухин, встаньте, покажитесь народу.

И Трухин встал во весь свой немалый рост, и у него такой пустой взгляд, и в нем ни злости, ни гордости, ни чести; просто ничего нет.

– Бывший генерал-майор РККА, бывший командир двадцать первого стрелкового корпуса Закутный, бросив командование корпусом, перебежал к гитлеровцам. Ну что же вы, душенька Дмитрий Ефимович, так скромно сидите, встаньте, народ жаждет видеть вас, благодаря вам тысячи бойцов двадцать первого стрелкового корпуса погибли.

Закутный встал, и в его взгляде был только страх, видимо, он считал, что его мы сейчас линчуем. Обойдется, рояльная струна ждет его в Москве!

– Бывший командир бригады береговой обороны, бывший генерал-майор РККА Благовещенский, и вас я попрошу встать, раз уж выбрали стезю Иуды, дойдите ее до конца.

И этот встает, но глаза прячет, стоит как двоечник понурив голову.

– Ну и, наконец, бывший генерал-майор Красной Армии Рихтер. Давайте, давайте, Борис Стефанович, покажите свои бесстыжие глаза народу.

Рихтер[108] встает и обводит глазами всех, одергивает воротник кителя и говорит:

– А кто вы такие, чтобы устраивать тут этот фарс? Ваша группа – это недоразумение, это недоработка Вермахта, и в течение двух-трех дней большинство из вас будут мертвы, а некоторые, может, даже будут на моем месте. Так что посмотрим, хорошо смеется тот, кто смеется последним.

– У вас все, Борис Стефанович?

– Да не о чем мне с вами, с фанатиками иудо-большевистскими, говорить.

– Кто еще из вас, «господа», сказать что хочет?

Встает Трухин и несет труху, то есть пургу несет:

– Русские люди, а также люди других национальностей России, опомнитесь, доколе жидо-большевики будут угнетать нашу матушку Русь? Великая Германия несет вам только хорошее, свободу, землю. Вставайте под знамена Гитлера-освободителя, и вычистим Русь от жидовской и большевистской заразы!

– У вас все, господин Трухин?

– Нет, братцы, не позволяйте этим большевистским агитаторам управлять вами, штыки в землю, долой кремлевского тирана, долой колхозы и советы. Даешь Руси веру, царя и свободу!

– Господин Трухин, вы теперь монархист? А помнится, в 1917-м вы предали царя, запамятовали? Вы тогда были комбатом в сто восемьдесят первом Остроленском полку и быстро так переметнулись на сторону Красной Армии[109]. Ни с Колчаком, ни с Деникиным вместе не воевали, не защищали Единую и Неделимую и царя-батюшку. Царя предали, СССР предали, скоро предадите и Гитлера, когда Красная Армия придет в Берлин и настанет время платить по счетам.

Руку поднимает красноармеец Ежуров.

– Да, товарищ Ежуров, чего хотели? – модерирую процесс.

– Товарищ капитан, да ну, к дьяволу, этих предателей, у меня вопрос к товарищу Огурцову.

– Давайте, Ежуров, думаю, Сергей Яковлевич не будет против.

– Товарищ генерал-майор, как вы думаете, в чем причина наших поражений, почему Красная Армия пока не может устоять против гитлеровцев? (А вот тебе и доклад.)

Генерал Огурцов встает с места, теребит бородку и начинает говорить:

– Да, товарищи, вопрос очень интересный, мало того, злободневный. И с кондачка на него не ответить, но, ответив на этот вопрос, мы сможем реорганизовать Красную Армию так, что победим. И если честно, то причин много. И не только вот эти «господа-освободители» виноваты в наших поражениях, – и Сергей Яковлевич рукой указывает на генералов-предателей. – Главная причина этих поражений, на мой взгляд, – это неготовность наша к войне, к современной маневренной войне. И это несмотря на наличие у нас лучших видов оружия. Ни одна армия мира не имеет танка, подобного БТ, но из-за разных причин гитлеровцы сожгли сотни или даже тысячи БТ. И тут можно назвать отстутствие радио в танках. Было бы радио, было бы легче командовать, влиять в процессе боя. А радио нет, ставим задачу перед боем, и все, командир, скажем, полка или батальона бессилен влиять на изменения ситуации. Вот идет батальон БТ на врага, гитлеровцы, получив отпор, быстро перестраиваются, их танки отходят, пехота залегает, вперед выходят батареи ПТО и жгут, жгут наши танки.

Комполка видит, что течение боя изменилось, но сделать что-то уже не в силах, на танках радио нет и, значит, связи с ними нет, и командиры танков будут выполнять приказ, полученный до боя. Конечно, вы можете возразить: а флажковая сигнализация?[110] Скажем, комполка передает приказ комбату, у того как раз радийный танк[111], и комбат флажками передает информацию своему подразделению? Это легко в теории, но очень трудно в практике. Не успеет комбат высунуться из люка со своими флажками, как гитлеровские пехотинцы его расстреляют из десятков стволов.

Но предположим, комбат Имяреков, несмотря на кинжальный огонь, высунулся из танка и сигналит флажками. это смогут увидеть и понять остальные танкисты? Из махонького оконца триплекса? А вокруг дым, огонь, разрывы снарядов-бомб, да еще командир танка, сфокусировав все внимание на танке комбата, рискует пропустить ПТО врага, или пехотинца с гранатой, или вообще овраг или воронку. Получается, что гитлеровцы гибки в бою, а мы нет и никак уже не можем изменить что-либо. Пока информация от комполка доходит до каждого танка (предположим, что комбата или комроты не убило), большинство наших танков уже горят…

Еще одна проблема – это, так сказать, «независимость» танков от пехоты и пехоты от танков. За эти дни мы отлично поняли: даже самый лучший танк, без сопровождения пехоты, всего лишь добыча вражеской пехоты. И тут вариантов море: граната, противотанковое ружье, противотанковая переносная мина или бутылка с горючей смесью. Потому как из танка видно плохо, обойдет пехотинец смотровые щели, запрыгнет на танк, а люки открыты, жара же, и закатит даже наступательную гранату в танк, все, пиши пропало. Не приучили мы пехоту «дружить» с танками, потому и горят танки да погибает потом пехота.

Но и это – цветочки, бои за июнь и июль показали: до боя у нас доходит часто меньше половины танков. Танковые колонны громит гитлеровская авиация, зенитного или авиационного прикрытия нет, и грозные машины, в которые советский народ вложил труд и немалые средства, оказываются легкой и беззащитной добычей стервятников Люфтваффе.

Но и это ладно, черт с ними, с гитлеровцами, но вот наша собственная дурость, вы знаете, сколько наших танков не доехали даже до гитлеровских бомбардировок? Сколько дорогостоящей техники досталось немцам в танковых парках, на обочинах дорог, у мостов, в болотах да низинах?

Это плохая выучка танкистов: один пережег фрикцион, другой испортил мотор, третий завел танк в топкое место, и все, танк до боя не доехал.

Но и это ладно, и с этим можно бороться, но как бороться с тупостью, а местами и предательством командования таких, как я, как мои товарищи, сидящие рядом, и как те, что сидят вокруг «господина-освободителя» Трухина. Бессмысленно гоняем танки и другую технику за сотни километров, а моторесурс? Да и человек не машина, он устает. Сами знаете, легко ли вступать в бой после трехсоткилометрового марша? Да еще и большинству танков десять и более лет, они ж на ладан дышат, вот и остаются по обочинам дорог танки. И ремонтировать их или некому, или нечем, запчастей нет.

Плохая разведка приводит к тому, что мы гоняем танки, орудия и машины в ненужном направлении, а там, где эта техника была нужна, немцы прорывают оборону и стремительно катятся на восток.

Сергей Яковлевич роняет голову на плечо и садится на место.

– Володя, товарищ Огурцов ответил на твой вопрос исчерпывающе?

– Да, товарищ Любимов.

Руку тянет Маша, и как же ей не разрешишь вопрос задать?

– Да, товарищ Машкова, у вас вопрос?

– У меня вопрос к товарищам генералам. Товарищи, а где наши ВВС, где ученики Чкалова, где Водопьяновы, Рычаговы и Леваневские? Почему гитлеровская авиация всегда в небе, а наших соколов не видать?

Руку поднимает генерал-майор Макаров, разрешаю ему движением руки ответ.

– Милая товарищ Машкова, я хоть и не из ВВС, но на ваш вопрос смогу ответить. Наши соколы погибли в первые дни войны или остались без своих самолетов, и виноваты в этом мы, красные генералы. В штабе округа зрела измена, а мы того не замечали, самолеты дислоцировались на открытых аэродромах, причем кучно, не соблюдалась маскировка, зенитное прикрытие было на учениях, за десятки или сотни километров от аэродромов, а те самолеты, что стояли, не имели вооружения и боеприпасов. Такое ощущение, что кто-то загодя готовил поражение РККА, и не знаю, кто это был, командование округа или ВВС. В любом случаем мы это видели, все понимали, что война близка, но молчали. А надо было звонить товарищу Сталину, товарищам Берии, Тимошенко и Жукову, надо было бить во все колокола, а мы – нет.

Немцы налетели, разбомбили самолеты, красиво поставленные рядами на аэродромах, летчики-герои взлетали, но как воевать без оружия? В течение трех дней Западный округ остался без авиации и стал легкой добычей немцев.

– Значит, в том, что случилось, виноваты все?

– Нет, товарищ интендант третьего ранга, виновато начальство, виноваты мы, а вот красноармейцы и сержанты не виноваты, но страдают больше всего они. Побывал я в плену у гитлеровцев, отношение у них к генералам намного лучше, чем к красноармейцам и сержантам. Бейте фашистскую гадину, ребята, а мы, прилетев в Москву, обязательно донесем все эти слова до руководства страны. Нужно срочно все менять, а не то рискуем исчезнуть со скрижалей истории и как страна, и как народ.

– Товарищи генералы, не все так плохо, – говорю я. – Несмотря на мощь Германии и свои просчеты, Красная Армия героически борется с фашистами. Фашисты расчитывали на блицкриг, молниеносную войну и должны были победить нас за месяц-два. Но хай им бис, месяц прошел, начали войну немцы в наилучших условиях, но до победы над нами им не дожить никогда. Гитлеровские планы уже пошли по швам, а дальше будет хуже. Им никогда не взять Москву и Ленинград, а уж о победе над СССР они могут только в горячечных снах мечтать. Наше дело правое, победа будет за нами!

А потом три часа бойцы и командиры общались с генералами, мне пришлось наорать на ребят, чтобы отпустили Толкачева отдыхать. Он ранен, ему нельзя долго устраивать пресс-конференции. Зато остальные генералы долго общались с народом, записывали все предложения от ребят, обещая передать Сталину, Берии, Жукову и даже Шапошникову. А потом пришлось приказным порядком объявлять отбой.

Ну и я пошел к Маше, но мы сразу заснули.

Глава V

«Мы Красная кавалерия, и про нас…»

[112]

22 июля 1941 года, где-то в Белоруссии

(в 100–150 км от Брестской крепости).

Вдруг срабатывает будильник на мобиле, и Мишель Лето (певец такой, бразильский вроде) начинает петь «Nosa Nosa»[113]. Ох, любит Анютка это Тело, то есть этого Тело, тьфу, песни этого певца по фамилии Тело, но раз музыка Тела (Телы, Мишеля, короче) звучит, пора вставать. Потому как утро, время вставать – и на работу, расхлебывать законные проблемы граждан Таджикистана. То есть незаконные проблемы, ну, проблемы с законами своих клиентов, хороших и не очень хороших граждан. Одеваюсь, собираюсь идти умываться в ванную, и тут в голову бьет мысль: а почему я в военной форме, почему Ани не видно? Да и форма как минимум необычная, и мобилы не видать, и кнопку отбоя сигнала будильника я не нажимал, а кто его «отбил», если Аньки нигде не видать? Кстати, вообще эта комната не похожа на ту, в которой я живу, да и прикид какой-то как минимум оригинальный. На стене нет плаката старинного с «Депеш Мод»[114], да и вообще это не стена нашей с Бусинкой хаты. Тут как страйковый шар, врывающийся в стройный ряд кеглей, в голову вламывается мысль: я попал, причем уже давно! Я же в прошлом, я же на войне, я же комдив ДОН-16, и Аня осталась в надцатых годах третьего тысячелетия, все вспомнил.

Нога практически зажила, и иду не хромая, выхожу из землянки и вспоминаю, что Манюни не наблюдал в своем закутке, значит, она встала раньше (Анюта б так не сделала). Ну и не решилась, наверно, будить херойски ранетого хероя.

У умывальника умываются (простите за тавтологию) бойцы ДОН-16, подхожу и пристраиваюсь на свободное место. Вокруг все здороваются, ну и я, конечно, тоже здороваюсь с красноармейцами и младшими командирами (воспитанный, мля). А почему только с ними? Да потому, что командиров в толпе не наблюдается. Насчет побегать мне еще рано из-за раны (или из-за потери крови, а «рано» и «рана» это не тавтология?), и потому двигаюсь завтракать, по пути планируя закинуть полотенце в штаб-землянку. Иду себе тихо-мирно, никого не трогаю, как появляется рядом Онищук:

– Разрешите обратиться, товарищ капитан?

– Да, Петр, что случилось?

– В деревне Светляки какие-то окруженцы убили немецких мотоциклистов. У нас есть сведения, что к деревне немцы направят карателей.

– Так, и что?

– Предлагаю встретить их, мы тут с лейтенантом Смирницким (тот самый контуженный сапер, командир группы взрывников) прикинули план, как немчуру встретить. За пяток километров до Светляков каратели будут проходить лесным проселком, вот там и встретим фашистов.

– Хорошо, Петр, бери тех, кто тебе нужен, и идите, как говорится, аллюр три креста. Ну и позавтракать не забудьте.

За командирским столом, в ожидании завтрака, сидят Елисеев, Абдиев, братья-летуны, Арсений Никанорович и генерал Огурцов.

Поздоровался со всеми, а с Ильиных особо:

– Арсений Никанорович, как дела, как ваше здоровье, уважаемый?

– Да хорошо все, мил человек. Ты, что там учудил, зачем, паря, пули ногами ловить, а?

– Ну, так получилось, Никанорыч.

– Плохой ты командир, Виталька, какого лешего ты полез вперед? А если бы убили? Теперь одыбаться[115] сто ден[116]… И когда ты станешь путным-то?

– Ну, значит, судьба такая.

Генерал пытается меня защитить:

– Арсений Никанорович., вы, мне кажется, слишком строги с капитаном, парень-то хороший, ну молод, горяч, с кем не бывает?

– Сергей Яковлевич, не надо его защищать, ему не пятнадцать лет. А ты тут мне фатализмом не занимайся, ты не просто сорви-голова и башибузук, ты командир особой части НКВД СССР, и ты уже не просто Виталий Игоревич. Не просто так себе, ты часть советского войска. И уноровить[117] ты должен не своим покастным[118] желаниям, а Родине! Да, незаменимых у нас нет, но пока назначим другого, пройдет время, а у нас времени на такие глупости нет. Впредь, как партийный руководитель, со стажем пребывания в славных ее рядах чуть больше твоего возраста, я ЗАПРЕЩАЮ такие махновские выходки. Ты у нас не чалдон[119] какой! Зарыл бы я тебя на расвете, тоже мне, ухач[120].

– Простите, Арсений Никанорович, больше не повторится.

– Думаешь, товарищу Сталину не хочется воевать с врагом? Но он не имеет права скакать с саблей на врага, на нем ответственность за всю страну. Вот в начале войны поверил он генералам, отвлекся на мирное строительство, и что? В результате немец прет как скаженный в глубь Родины. И пойми теперь, нароком[121] эти Тухачевские да Павловы грезили[122], или так, от дури великой.

– Арсений Никанорович, я все понял, простите, просто недавно я был старшим лейтенантом и командовал мелкими подразделениями, там надо чаще показывать на личном примере.

– Все, капитан Любимов, не надо оправдываться, это приказ партии, да и уставы говорят именно об этом.

– Вас понял, виноват.

– Но я вообще-то тут по другому вопросу. В деревне Лески содержался конский табун колхоза имени Свердлова, и мы решили, пока немцы не позаботились прибрать табун к рукам, передать его вам. Предлагаем создать кавалерийскую часть, коней товарищи колхозники уже гонят лесными тропами к вам, наберите ребят любящих и умеющих обращаться с лошадьми и создайте кавчасть, неважно, эскадрон это будет или сотней обзовете. В лесу твои танки и другие железки не пройдут, а конница пролетит хлеще хлесткого[123], понял? А то ведь и немцы хватят[124] коняшек-то…

– Товарищ секретарь горкома, вы правы, мы и сами об этом подумывали, только вот насчет фуража…

– Не надо, найдешь фураж, если своим железным драконам бензин и соляру находишь, то и для коней овес, сену или солому найдешь, зарыл бы я тебя на расвете. Пока фрицам недо хозяйства, заберите излишки (а их много-много) у селян, ну и сами накосите побольше сена, вон трава какая. Теперь насчет наших баранов, то есть моего предложения по мобилизации и последующему обучению.

– Так у нас все готово, Никанорыч, – говорит Елисеев, – ждем от вас списки деревень, с ответственными лицами, и туда отправим ребят. Вот только куда они пойдут?

– С этим проблем нет, в районе деревни Елгачи есть заброшенные лесозаготовки. Поляки лет десять назад пытались там рубить лес, нарубить нарубили, а с вывозом проблемы – болота вокруг, пытались наладить железную дорогу, да не вышло. Там уже готовят место для первой сотни парней и мужиков. Теперь что касается призывников: вот список деревень с указанием количества будущих бойцов. Правда, ответственных лиц я не надписал, сам понимашь, в фашистском тылу хожу, если попадусь с фамилиями, то ребятам крышка. Давай карандаш. Так вот, Каллистрат, значит, деревня Капшуки, там десять парней, четыре мужика и два окруженца-приймака, ответственный – бригадир Сулима. Пароль для Сулимы – Ашхабад. Идем дальше. Деревня Галеничево, двенадцать парней, четыре мужика и один приймак, зато танкист наш человек, пастух Соловец, пароль – Владивосток. – И битый час Арсений перечислял Каллистрату информацию, тот старательно записывал, я же вышел еще на третьей деревне.

Стоял на улице долго и, блин, мечтал об Ане. Вот ведь какой парадокс, жил когда с Анютой, мечтал о Мане, теперь Маша под боком, я размечтался об Аннушке, не зря женщины говорят, что все мужики – сволочи.

Когда же я вернулся, остались лишь Каллистрат с Арсением и, видимо, добивали мелкие, но нужные подробности.

– Тук-тук, к вам можно, товарищи?

– Можно. Кстати, Любимов, не забывай про кавалерию, ты меня понял?

Да, против Никанорыча переть – это все равно что попытаться соломинкой проткнуть КВ, тем более он прав по всем статьям.

Я, человек XXI века, кавалерию считаю анахронизмом, а вот в лесу она очень пригодится, да и расходы на нее не как на грузовик. И опыт той войны показал, что умелое командование кавчастями может немало забот принести неприятелю, вон генерал Белов, вон генерал Городовиков да Плиев с Осликовским[125]. Ни масла тебе, ни дефицитной резины, ни бензина, и запчастей тоже не надо. Сена или соломы порубает ДСС (двигатель соломо-сенный) – и, помахивая хвостом, вперед. И дороги ему не надо.

– Елисеич, а среди твоих фильтруемых командир-кавалерист есть?

– Да, лейтенант Бондаренко, бывший комэск[126], сегодня уже выпустим, проверили, все чисто. В плен попал, когда танки фрицевские в конном строю атаковал. Танковая колонна остановилась для отдыха, и они всем эскадроном напали на фашистов, а танк сбоку беззащитен, когда тем более танкисты рядом валяются – отдыхают. В люки накидали гранат, насколько смогли, порубали-постреляли танкистов, но случайно мимо проходила мотоциклетная рота противника, и Бондаренку вместе с эскадроном взяли в оборот. Коня под ним убили. Пока он выползал из-под коня, фашисты и поймали его тепленьким. Часть эскадрона постреляли пулеметами, остальные ушли.

– А чего ж его не расстреляли, он же танкистов противника причесал?

– Так его как смелого воина везли в Рейх, видимо, хотели самому Гитлеру показать, но не довезли – вы тот поезд остановили.

– Вот у тебя, Виталя, теперь есть смелый и инициативный кавалерийский командир, организуй эскадрон, паря, – резюмирует сказанное Арсений.

– Обязательно, Елисеич. Пришлешь мне Бондаренку своего сразу после завтрака?

– Конечно, пришлю.

Закончив завтрак, мы разошлись, то есть не все, Никанорыч остался со мной, ну и я ему рассказал, что и как мы собираемся делать, что завтра ночью выходим в путь, тут оставляем одну роту, плюс ребята Тухватулина, ну и летчики останутся тоже, авиаподдержка для нас дорогое удовольствие.

Решили, что летчики сегодня ночью выйдут бомбить противника по пути следования нашей колонны, правда, мы-то повернем в точке Z, а летуны бомбить будут и дальше, для дезинформации, а враг будет готовить мощный отпор, ну, чтобы разгромить нашу колонну. Мы же повернем за двадцать километров от места, где враг подготовит нам встречу, в сторону. Конечно, мы мысли врага читать не умеем, но точка Z – это городок Вашкув, городок перерезается речкой, и единственный мост в том самом месте и находится, а бродов на двадцать километров в округе нет, и враг об этом знает не хуже нас, сирых. Хотя чего это мы сирые-то, ни фига, это фашисты сирые и убогие (особенно умом и национал-социалистической идеей), а мы самые что ни на есть умные и честные!

Исходя из всего этого, мы и предполагаем, что враг подготовит горячую встречу нашей дивизии в окрестностях Вашкува, тут восьми локонов на висках не треба, щоб уразуметь. Или как-то не так звучала поговорка, там же о прядях, причем во лбу речь шла.

Арсений одобрил наш план; узнав о том, что план тайный и в него посвящено меньше десяти человек, еще раз одобрил наши действия. Кроме того, Арсений перечислил, какими силами располагает противник на данном направлении (зарывая нас, немцев и местных, на рассвете), всего получается почти дивизия, да с танками и сильной ПТА[127] (вплоть до ахт-ахтов).

Вот наиболее сильные группировки и будем бомбить, на бомбардировку пойдут все самолеты, кроме У-2, как раз они станут единственной нашей авиаподдержкой в Польском рейде. Они более экономичны, чем остальные аэропланы, да и для посадки-взлета не требуется больших аэродромов, могут сесть и на дороге. Зато станут нашими глазами, которые высоко летят и далеко глядят. Да и вызывать их будем только в случае особом, нечего крыльями рисковать.

В бомбовой налет пойдут Юнкерсы, «чайки» и «ишаки», их миссия бомбить врага, но осторожно. Плевать на меткость, главное – беречь себя. Просто скинуть бомбы, пролетая, никаких пикировок, никаких повторных заходов. Пролетели, скинули и дальше, как боезапас кончается, обратно на базу, и снова, заправившись, вперед, и так три вылета, и потом до хаты. Самолеты запрятать, замаскировать и до нашего возвращения (или до нашего вызова) отдыхать, превратившись в пехоту. Пока мы болтали с Арсением, товарищи колхозники пригнали лошадок, целых сто двадцать голов. Да и сами мы нахватали трофеев почти тридцать голов, правда, телеговозов немецких, но чем такой конь не конь-то?

Кстати, те, кто останется в лагере, еще займутся сбором и подготовкой фуража на зиму, ну и обустройством еще двух баз, поглубже в лесу, да не меньше 20–50 километров друг от друга. Колхозникам в благодарность за коней, передали двадцать винтовок и по сотне патронов на винтовку (для самообороны), да другого потребного имущества, особенно рады они были двум бочкам керосина и мешку соли. Пейзане[128], попрятав винтовки, керосин и соль в телеги, уехали обратно, а у нас настало время обеда. Никанорыч отказался с нами обедать, мол, пора ему, пришлось проводить его с селянами.

Я продолжил свой поход в столовую, и тут ко мне елисеевский боец привел кавалериста и девушку.

– Разрешите обратиться, товарищ комдив? По приказанию начальника особотдела дивизии привел к вам лейтенанта Бондаренко и военветврача третьего ранга Бусенко. – И, сдав мне Бондаренко с девушкой, боец удалился.

– Ну, давайте знакомиться, я капитан Любимов, комдив здешний.

– Лейтенант Бондаренко по кличке «Букварь», командир эскадрона N-ской кавдивизии, взят в плен при атаке на танковую колонну.

– Военветврач третьего ранга Бусенко, командир ветеринарной службы второго полка N-ской кавдивизии, взята в плен в составе обоза дивизии.

– И что, много танков уничтожил лейтенант? – спрашиваю я, а глазами Бусенко буравлю, блин, как же она на Анюту похожа, и фамилия та же. Может, бабка моей Бусинки? А лейтенант браво отвечает:

– Всего их было восемнадцать, остановились, сучьи дети, на обед, банкет у леса устроили, а мы из леса и в шашки пауканов-тараканов тевтонских. Еще и в танки накидали гранат, пять штук уж точно не пригодны, горели знатно, остальные, может быть, восстановят.

– Молодец Бондаренко, если бы каждый взвод РККА уничтожил шесть танков противника, мы бы с тобой сейчас где-нибудь у Рейхстага общались бы. Проверку у особистов ты прошел, поговорим теперь о наших баранах. Лейтенант, у нас есть план создать кавалерийский эскадрон, кони у нас есть, тебе надо из красноармейцев лошадиного образа мыслей отобрать будущих кавалеристов. И вообще, пошли на обед, там договорим.

И я с Бондаренко и Бусенко (кстати, она тоже на меня уж как-то неровно смотрит) пошел на обед, в столовую, сели за один стол с Хельмутом, с генералами да с танкистами. За столом Ивашин громко спорил с Нечипоренко, какой танк лучше: КВ или Т-34. Я познакомил ребят с новым командиром не менее нового подразделения ДОН-16. Бондаренко сразу пожал руку Хельмуту за помощь в освобождении из плена, но удивился, узнав, что Хельмут – реальный немец. Оказывается, Бондаренко думал, что Хельмут советский парень, просто хорошо знает немецкий язык. Ну, раз с Хельмутом они сдружились, я и отправил их вдвоем отбирать кавалеристов, в первую очередь к Елисееву, ну из тех, кто прошел фильтрацию. (Интересно, да? Немец знакомит красного командира с его будущими подчиненными, и это не РОА, а вполне себе РККА/НКВД.) А эта Бусенко молчит, смотрит на меня и молчит. Постоянно ловлю на себе ее взгляды, в голову лезут всякие мысли. Фу, ересь, не может быть.

Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию книги.

Примечания