Нина А. Строгая

В жару

Предупреждение!

Данное произведение содержит откровенные сексуальные сцены и ненормативную лексику. Не допускается к прочтению лицам моложе 21 года, людям с неустойчивой нервной системой, беременным с той же проблемой, а также ханжам и прочим страдающим предрассудками и нетерпимостью персонам. Все действующие лица и события, описанные в данном тексте, являются вымышленными. Любые совпадения с реальными здравствующими или покойными людьми, либо персонажами придуманными, а также с фактическими или фантастическими событиями в прошлом, настоящем или будущем – случайны. Памяти Марины, Лизы, Славы…

Недавнее прошлое. Санкт-Петербург.

«Надейтесь до конца! – воскликнул Ньюмен, похлопав его по спине. – Всегда надейтесь, мой мальчик! Никогда не переставайте надеяться! Вы меня слышите, Ник? Испробуйте все. Это кое-что значит – увериться в том, что вы сделали все возможное. Но главное – не переставайте надеяться, иначе нет никакого смысла делать что бы то ни было. Надейтесь, надейтесь до конца!»

Ч. Диккенс, «Жизнь и приключения Николаса Никльби»

1. вступительная

My world is empty without you, baby

My world is empty without you, baby

And as I go my way alone

I fnd it hard for me to carry on

I need your strength

I need your tender touch

I need the love, my dear I miss so much

From this old world

I try to hide my face From this loneliness

There’s no hiding place

Inside this cold and empty house I dwell

In darkness with memories

I know so well I need love know

More then before

I can hardly

Carry on anymore

My mind and soul

Have felt like this

Since love between us

No more exist

And each time that darkness falls

It fnds me alone

With these four walls…[1]

Ночной кошмар Ивана Куницына

Иван вышел на мокрую от дождя улицу, и тотчас же сырость проникла внутрь его существа, и он выдохнул ее теплым живым паром. «Странно, ведь не мороз же», – подумал Иван, содрогнувшись. С тоскою представив, что идти под моросящим дождем мрачными глухими дворами довольно долго, такси все же ловить не стал, поскольку был уверен в том, что там, в машине, на заднем сиденье, с ним обязательно случится нехорошее. Съежившись и спрятав руки в карманы, Иван смело шагнул в лабиринт подворотен. Дождь тихо барабанил по крышам, по оконным откосам, редко где горел слабый свет, казалось, что холод и уныние пробрались в сердца даже самых уютных квартир и остались в них жить, бесцеремонно вытесняя прежних хозяев, так же, как и в душе Ивана поселились теперь навечно не дающий покоя страх и мучительное чувство безысходности и одиночества.

– Fuck! – выругался Иван, когда, вступив в глубокую лужу, почувствовал, как чавкнула вода в ботинке. Он шел, шел быстро, не оглядываясь, и высокую худую фигуру его насквозь пронизывал ветер, делая еще более слабым и беззащитным перед ненастьем. Иногда он переставал ориентироваться, но спасал какой-то животный инстинкт, не давая сбиться с пути в наступавшей порою кромешной тьме, невероятно угнетавшей Ивана и порождавшей множество на редкость неприятных мыслей, с которыми невозможно было бороться, призвав на помощь воображение, и когда, наконец, Иван увидел перед собой дорогу, освещенную тусклым светом грязных фонарей, на душе его стало спокойнее.

Он вышел на безлюдный проспект и направился вдоль длинного ряда витрин, начиненных безжизненными истуканами в модных одеждах. Свет рекламных неоновых вывесок злачных заведений, мимо которых проходил Иван, не грел и был подернут туманной дымкой – в этот вечер город неудержимо напоминал Ивану Лондон Диккенса.

Миновав знакомую арку, под сводами которой скрывались от дождя девицы в пестрых одеждах, Иван остановился у стеклянных дверей ресторана. С любопытством разглядывая девушек, он заметил, что у одной из проституток – смуглой, костлявой брюнетки с короткой стрижкой «каре» – все зубы золотые, и когда, выглядывая время от времени на проспект, она улыбалась, озаренная огнями ресторана, зубы блестели необычайно ярко и желто. Вторая девица была одета в зеленое, состоящее из крошечных и, казалось, живых чешуек платье, которое плотно облегало стройную фигуру и напоминало наряд ящерицы или змеи. Самая старшая из них – маленькая и вертлявая, похожая на птичку колибри, но не такая хрупкая и легкая, – беспрерывно хохотала и выглядела экстравагантнее, чем остальные – к шиньону на затылке у нее было приколото большое пушистое, выкрашенное в насыщенный ягодный цвет, перо, покрывающее белокурою головку, а на корсете посреди груди цвела алая роза из шелка.

Иван в упор смотрел на девушек, ошарашенный их театральными туалетами, но, взглянув на свои заляпанные грязью, поношенные кеды, с досадой подумал, что, несмотря на вычурность, даже шлюхи одеты лучше него, а еще он подумал, что, вероятно, сходит с ума, ведь всего несколько минут назад он был абсолютно уверен в том, что вышел из дома в дорогих, из мягкой кожи, ботинках.

Иван тяжело вздохнул и робко шагнул к курившему на ступеньках метрдотелю. Это был высокий светловолосый мужчина средних лет с глубокими залысинами на лбу и каким-то необычайно надменным выражением лица. Иван виновато улыбнулся ему, а метрдотель, в свою очередь, устремил ледяной взгляд прямо в карие очи Ивана, и тот в ужасе отпрянул – никогда в жизни он не видел таких жутких, проникающих в самое сознание глаз.

– Тебе чего, парень? – злобно усмехаясь, спросил метрдотель.

– Пустите меня, пожалуйста, – у меня встреча с приятелем… Максом. Возможно, вы его знаете, он часто здесь бывает, – набравшись храбрости, лепетал Иван и не узнавал своего голоса. «В конце концов, я стригусь у отличного парикмахера», – мелькнуло у него в голове.

– Пустить тебя в зал? Да ты в своем уме? У нас дресс-код сегодня – закрытая вечеринка, слышал? – осклабился метрдотель, презрительно оглядев Ивана с головы до ног.

– Я могу… я… я вам денег дам, о’k? – предложил Иван и, засунув руку в задний карман, не ощутил, к своему великому удивлению, ожидаемого хруста денежных купюр, которые положил туда накануне вечером. Это неприятное обстоятельство незамедлительно отразилось у него на лице. – Что ж такое? Мистика какая-то, – хрипло произнес Иван.

– Да уж чего мистичнее, – мерзко хихикнул метрдотель, бросил окурок в лужу перед собой и со словами: «пойдем со мной, дружок», – нырнул под арку.

– Так вы меня пустите? – повторил вопрос Иван и мимо сочувственно глядевших на него девиц последовал за метрдотелем во двор.

– Пустите, пустите… – эхом отозвался тот, со скрипом открывая дверь в парадную и знаком приглашая Ивана внутрь.

Иван мало что понимал, когда поднимался по лестнице, тупо уставившись в широкую спину метрдотеля, а когда они добрались до дверей квартиры, которая находилась на последним этаже, отважно вошел в нее первым, быстрым шагом пересек открывшуюся взору комнату и сел на кушетку возле окна, осознав в этот момент, что избавился от мучивших его дрянных мыслей.

Комната, в которую попал Иван, имела вид весьма убогий, быть может, его лучшему другу Николаю она напомнила бы тюремную камеру, в которой тот никогда не был. Кирпичные стены без обоев, кое-где заклеенные плакатами с изображением музыкальных звезд прошлых лет, залитый и потрескавшийся от времени паркет, мутное, в разводах окно и никакой мебели, кроме скрипящей кушетки и стола, заставленного пустыми бутылками. Иван не помнил, когда последний раз находился в такой отвратительной обстановке и находился ли когда-нибудь вообще, к тому же начинал задаваться вопросом: зачем он здесь, и что нужно от него человеку в темном пиджаке. Громкий окрик хозяина вывел Ивана из состояния задумчивости.

– Эй, парень, в первый раз, что ли?

«В первый раз – что?» – Иван поднял глаза и увидел над собою ухмыляющееся лицо метрдотеля.

– Ну, вставай, вставай, дружок, – метрдотель схватил его за локоть и вытащил на середину комнаты.

Иван оцепенел от неожиданности и омерзения, когда метрдотель притянул его к себе и поцеловал, засунув язык чуть ли не в самое его горло. Иван попытался освободиться, но странным образом силы покинули его – мозг не посылал конечностям сигналов, все тело будто парализовало. Спустя минуту, стоя как вкопанный, Иван молча наблюдал за действиями метрдотеля, который, не торопясь, собрал все стоявшие на столе бутылки в старый замызганный полиэтиленовый пакет, аккуратно расправил скатерть с длинною бахромой и стряхнул с нее крошки – этот жест показался Ивану особенно циничным, а мысль о том, что старый извращенец сейчас трахнет его – чудовищной.

Ивану было гадко и страшно от сознания того, что он не может ударить или, на худой конец, оттолкнуть этого нахального, бесцеремонного мужика, который, как гигантская пиявка, присосался к его шее и, запустив теплую, на удивление мягкую руку Ивану под свитер, другою расстегивал молнию на его джинсах. И, тщетно пытаясь увернуться от влажного приторного рта, от позорной своей беспомощности, от всей нереальности происходящего с ним в этой комнате, Иван тихо стонал и думал, что это злая шутка, которую сыграла с ним его же собственная совесть.

Тошнота подступила к горлу Ивана, когда метрдотель, навалившись всем своим невероятно тяжелым телом, – почти что нежно – заставил его согнуться над освобожденной поверхностью и, распластав лицом вниз, стянул с него джинсы. В этот момент Ивану казалось, что пол уходит у него из-под ног, своих рук и пальцев, крепко сжимающих вонючую зеленую скатерть, он тоже не чувствовал, зато ясно и остро переживал то, как болезненно и глубоко входит в него метрдотель.

– М-м-м-м-м-м, скотина… грязная скотина… – простонал Иван.

– А-а-а-а, к нам вернулся дар речи? Ну что ж, поболтаем. Расскажи-ка, дружок, как дошел ты до жизни такой?

– Прекрати…

– Я только начал, – хихикнул метрдотель.

– Тогда давай быстрее…

– Ну-у-у, это как получится – я вообще торопиться не люблю – и что это за разговоры такие? С каких это пор желания клиента для проститутки не закон, – метрдотель грубо схватил Ивана за волосы, – а? Я тебя спрашиваю, маленькая дрянь?

– С-с-с-с-с, я не проститу… – не договорив, Иван прикусил от боли губу.

– Самая настоящая, но много я тебе не дам, потому что ты дешевка.

– Нет! – Иван хотел сказать громко, но выкрик его утонул во всплеске оваций, внезапно донесшихся из маленького телевизора, стоявшего на сером от пыли подоконнике.

– Не дешевка?

– Не нужны мне твои деньги, козел!

– Ах, да-а-а, ты ведь у нас богатенький Буратинка. Папенька – пушной магнат, на то бабло, что он тебе башляет, сможешь прожить до старости.

– Тупой, жестокий ур-р-род, – зло прорычал Иван.

– Кто? Я?

– Отчим мой. Откуда ты его знаешь? Кто ты? Господи, как больно…

– Как же ты так? Про своего благодетеля? – наигранно ласково спросил метрдотель.

– Не благодетель он мне и ничего, кроме денег, дать не может.

– А ты хочешь чего-то еще?

– Ну, я же сказал – не нужны мне деньги, – Иван закрыл глаза, он чувствовал, что вот-вот заплачет, но доставить и такое удовольствие своему мучителю никак не хотел. «Кто это? Что нужно от меня этому садисту? – думал Иван. – Почему, почему я не надел костюм?»

– Но отказаться от них не можешь. Значит, нужны все-таки. Ох, как нужны, – усмехнулся метрдотель.

– М-м-м-м-м-м…

– А чего так вырядился? Под нищего зачем косишь? Не стыдно тебе – хлеб отбирать у бедных голодных, деточек? Ишь, прикинулся, в такую-то погоду – тоненькая курточка, драные джинсики, тьфу!.. говорю же – дешевка!

– Это до черта дорогие штаны, – с трудом выдавил из себя Иван.

– А-а-а-а, я понял – розовенькому, откормленному поросенку захотелось побарахтаться в большой грязной луже, как следует изваляться в дерьмеце. Знаем, знаем таких извращенцев. Ну же – я прав?

– …

– Отвечай, гаденыш! – метрдотель снова сильно дернул Ивана за волосы.

– Отпусти… прошу… больно… – стонал Иван.

– Я думал, тебе нравится испытывать боль.

– Нет… я не выношу, когда меня мучают… – Иван попытался приподняться, но снова у него ничего не получилось, как в страшном сне, когда надо спасаться бегством, а ты стоишь, не в силах сдвинуться с места. – «Что за наваждение? Когда же закончится этот кошмар? А вдруг я заболею?» – думал Иван.

– Так тебе и надо, – читая его мысли, отрезал метрдотель, продолжая свое действо, не прерываясь ни на секунду и иногда вздыхая от удовольствия. – Вот я порадуюсь, когда, подцепив какую-нибудь заразу, ты будешь валяться на больничной койке, – шептал он на ухо Ивану.

– Ну, скоро ты кончишь, урод? – захныкал Иван, ощущая на своих губах слюни метрдотеля. Все сильнее тошнило, и к ставшим уже невыносимыми анальной боли и напряжению в пояснице присоединилась еще одна – острая, раздирающая на части боль: Ивану казалось, что все те титановые пруты и винты, которыми после травмы ему скрепили позвоночник, вываливаются из остова и режут, и рвут его изнутри.

– Пожалуйста, хватит! Не надо! Не могу больше! – взмолился Иван.

И тут метрдотель захрипел в экстазе, и через мгновение, отцепившись от Ивана, застегнул брюки, отошел в сторону и закурил. Почувствовав сильнейшую слабость, Иван понял, что падает, увлекая за собою скатерть. Таким образом, в полуобморочном состоянии он оказался сидящим на полу со спущенными штанами и со скатертью в руках, потому как не в состоянии был даже разжать пальцы. Иван думал – кому-то со стороны в этой нелепой позе он мог бы показаться комичным, но самому ему больше всего теперь хотелось умереть – так было больно и стыдно.

Затушив сигарету об стену, метрдотель подошел к Ивану и, приподняв его за подбородок, сказал:

– Мне хочется тебя ударить. Ну же, попроси меня об этом. Иван вымученно улыбнулся и, повернув голову в сторону окна, уставился в экран телевизора, пытаясь сконцентрировать на нем все свое внимание. Передавали новости, и комментатор сильно картавил. Иван перевел взгляд на стоявшие рядом пузатые часы-будильник и заметил, что покрывавшее циферблат стекло треснуло, стрелки остановились и показывали три часа. «Ночи или дня?» – задумался Иван, которому казалось, что с того момента, как он вошел в проклятую комнату, прошла целая вечность, – ему не приходило в голову, что часы могли «сломаться» задолго до его появления в этом месте.

– Ну, скажи что-нибудь, маленькая дрянь! Долго еще я буду ждать?! – рявкнул метрдотель и, схватив Ивана за плечи, грубо встряхнул его, но, услышав в ответ только глухой стон, выругался и осуществил свое желание – наотмашь, сильно ударил Ивана по лицу. От такой оплеухи у того потемнело в глазах и ручьями потекли по щекам слезы – всхлипывая, Иван опустил голову.

– Ладно, ладно, милый, знаю, ты любишь произвести впечатление, – метрдотель ободряюще похлопал Ивана по плечу. – И ты действительно эффектный мальчик. Но не обольщайся, дорогуша, ты всего лишь подделка.

Иван заплакал сильнее, ему казалось, что от нервного перенапряжения он вот-вот потеряет сознание. Он посмотрел на метрдотеля, но не увидел его, потому что тот вдруг исчез, как видение растворился в воздухе. Всерьез опасаясь за свой рассудок, Иван огляделся вокруг – в комнате действительно никого не было. Несколько минут Иван сидел, боясь пошевельнуться и снова вызвать кошмар к жизни, потом брезгливо откинув-таки ненавистную скатерть, медленно натянул джинсы и осторожно поднялся. Пошатнувшись, Иван схватился за край стола – ноги его тряслись, голова кружилась. Он застегнул штаны и, проведя по ним руками, тотчас же отдернул – джинсы были сырыми и липкими.

Услышав тихий скрип, Иван посмотрел на дверь и, увидев в проеме улыбающегося метрдотеля, решил, что выбросится из окна, если тот еще раз дотронется до него.

– Хочешь выпить, дружок? – неожиданно дружелюбно спросил метрдотель, потряхивая бутылкой водки.

Иван отрицательно мотнул головой и, чувствуя, что его сейчас вырвет, поднес руку ко рту. Тогда метрдотель со свирепым выражением на лице быстро подошел к нему, схватил за запястье и потащил к выходу. Чудом спустившись с лестницы и оказавшись на улице, Иван ощутил некоторое облегчение. Все так же моросил дождь, и волосы его мгновенно покрылись сетью живой ртути.

Метрдотель пихнул Ивана в зал, где его сразу же оглушила музыка. Несмотря на состояние заторможенности, Иван быстро нашел глазами своего приятеля, с которым так хотел встретиться сегодня вечером, и двинулся к нему через танцпол. Знакомые радостные лица мелькали вокруг, кто-то легонько дернул за рукав. «Ваня, Ванечка! Привет, darling! Привет, Роза!» – слышалось со всех сторон. Продравшись сквозь беснующуюся в танце толпу, Иван остановился перед столиком, за которым весело и шумно развлекалась компания красивых молодых людей. Отвечая на приветствия виноватой улыбкой, Иван присел рядом с Максом на мягкий угловой диванчик и, понимая, что его разглядывают с недоумением, хотел было возмутиться, но, будучи не в силах придумать себе оправданий, окончательно сник.

– Чего такой мокрый? – спросил Макс, делая знак официанту.

– Дождь на улице, не заметил? – хрипло ответил Иван, и дрожал, сильно дрожал всем телом. Он поднял глаза и увидел напротив Олю – свою бывшую девушку. В шикарном дорогом платье и золотых украшениях, выглядела она все равно ужасно: мертвенно бледная, настолько худая, что казалась прозрачной, она смотрела на Ивана сочувственно и печально, так же, как те девицы в подворотне.

Иван хотел было сделать глоток вина, но руки тряслись так, что он не мог удержать бокал, – он вспоминал метрдотеля и его слова про заразу, про гадость, которую он, возможно, скоро подцепит – которой тот, возможно, его только что одарил, и Ивану казалось, что он уже болен, и что болеть будет бесконечно долго и тяжело, и что в больницу ему будут приносить красивые, красные, с душным ароматом цветы – и снова рыдания рвались наружу, и он не мог остановить их.

– Что случилось? У тебя все в порядке? – спросил кто-то из компании, но Иван лишь отрицательно мотнул головой.

– Дайте очки… темные. Есть у кого-нибудь? – спросил он, прикрывая рукой глаза. Но очков ни у кого не оказалось, и тогда Иван заплакал еще горше.

– Да что с тобой такое, Ваня? – раздраженно спросил Макс. Он раскрыл принадлежащий кому-то из девушек, лежащий на краю стола, маленький клатч и, порывшись в нем, достал зеркало, которое сунул Ивану под нос.

– Посмотри, посмотри, на кого ты похож, кретин! Неужели тебе не стыдно?! – вонзаясь в мозг Ивана, как шипы ядовитого растения, слова Макса звучали громко, четко, жестоко без меры и напоминали речь метрдотеля.

Спустя мгновение Иван почувствовал, как кровь вся будто бы отлила от головы, вытекла из сосудов и впиталась в пол под ногами, и всё исчезло, провалилось в пустоту: раздражающий шум голосов, грохот музыки, резкие, удушающие запахи парфюма, табачного дыма и алкоголя – всё. И перед глазами Ивана поплыли странные, причудливо изменяющие форму и цвет картинки, такие, какие видят люди перед тем, как начинают засыпать…

* * *

Иван открыл глаза. Он не сразу понял, где находится, очнувшись от бесконечного ночного кошмара. Наконец сквозь мутную пелену проступили знакомые очертания комнаты. Иван приподнялся на кровати. Его знобило, сильно саднило горло, голова раскалывалась, а в ноги будто налили свинца. Иван поднес руку к горячему лбу и снова опустился на подушки.

В комнате было темно, громко тикали старинные настенные часы, холодный осенний воздух проникал в спальню сквозь приоткрытое окно. «Как же натурально-то все было», – подумал Иван, постепенно приходя в себя. Приподнявшись на локте, он взял со столика возле кровати телефон и, нырнув обратно под одеяла, набрал номер своего лучшего друга.

– Алё, – послышался недовольный, сонный голос Николая.

– Спишь?

– …

– Мне сейчас снился какой-то ужас нечеловеческий…

– Боже мой, Ваня… – раздраженно ответил Николай.

– Меня трахнул метрдотель. Мордоворот такой, скотина. Подошел бы для твоей серии портретов про…

– I am crying, – с наигранным сочувствием перебил его Николай.

– Он принял меня за проститутку…

– А за кого он должен был тебя принять, за мальчика-звезду[2]? – хрипло рассмеялся Николай.

– Дело даже не в том, что он сделал, – не обращая внимания на шутливый тон друга, тихо продолжал Иван, – но как, и что при этом говорил, кем называл меня…

– И кем же он называл тебя? Земляным червяком[3]? – не унимался Николай.

– Поросенком, дрянью, дешевкой, подде…

– Ах-ха-ха, поросенком?

– И ты туда же…

– Нет, просто это твои любимые слова, ты так выражаешься постоянно, – еле сдерживал смех Николай.

– Издеваешься? – обиженно буркнул Иван.

– Нет, это ты издеваешься, – голос Николая сделался серьезным, – похлеще, чем этот твой метрдотель. Ты у врача был?

– Был. После этого и снится мерзота всякая.

– Когда?

– Вчера.

– Один раз?

– Угу. Полдня купил – побыстрее отделаться, – засмеялся Иван.

– Полдня купил? Бля-я-я… Ур-р-род! Ничего по-человечески сделать не можешь!

– Ты сказал – я сходил. Давай медаль.

– Хуй тебе, а не медаль!

– О-о-о-о, это еще и лучше будет, – продолжал смеяться Иван.

– Хватит уже. Что она сказала?

– Сказала, что у меня температура и отправила домой. Кхе, кхе… температура у меня.

– Ур-р-род. Ты рассказал ей?

– Угу.

– О чем, «угу»?

– О детстве.

– Понятно. А что, она о детстве твоем еще не знает разве?

– Не-а.

– О чем еще? Про похождения свои рассказал?

– Не-а.

– Почему?

– Постеснялся.

– Постеснялся? Прибить тебя мало…

– Да шучу я, шучу, рассказал я все.

– Что доктор?

– Сказала, что у меня температура и отправила домой, – снова засмеялся Иван.

– Весело тебе, да?

– Ну, не плакать же все время… Коля?

– Что?

– Можно, я приеду?

– Нет, – сухо ответил Николай.

– Пожалуйста…

– Нет.

– Прости меня…

– …

– Fucking shit, Коля! Ну, пожалуйста! Пожалуйста, прошу тебя… моя Черная Курица[4], моя Снежная Королева[5], Коля… Ну, Коля… ну, прости уже, о’k? – по-прежнему довольно весело, с легкой иронией, но сильной, однако, тоской, ощутимо вполне, вполне себе явственно, очевидно так переживая, продолжал борьбу Иван.

– …

– Ты же простишь меня, правда? Ты ведь не бросишь меня, Коля?

– …

– Мне плохо, Коля, и больно, и страшно, как никогда, – голос Ивана дрогнул.

– С чего бы это, а? – раздраженно спросил Николай.

– Ты знаешь, Коля… ведь ты понимаешь, Коля…

– Я понимал – так могло быть – когда мама твоя погибла, когда ты сам еле на ноги встал, но сейчас… сейчас ты оказался там, где хотел – сам выбрал. И что тебя не устраивает теперь? Чего не хватает?.. Вокруг столько народу, и, как ты там говорил, помнишь? – все любят тебя, восхищаются тобой… хотят… и девочки, и мальчики, – усмехнулся Николай.

– Ты мне нужен. Только ты.

– Пф-ф-ф, не болтай ерунды. Хватит мне эту хрень без конца втирать. Ты вообще кому врешь-то?

– Честно, Коля, правда! Ну поверь мне! Ну прости! Я действительно хотел как лучше сделать. На самом деле все исправить хотел. Сам – понимаешь?.. Ну, случайность это, понимаешь? Ну, вышло все так хуево просто. Засада, бля! Злой рок какой-то просто! Я до сих пор поверить не могу, что так получилось все…

– Зато я могу. Видел. Видел я, как ты старался, как исправлял – свет еще не успели погасить, дрянь ты бесстыжая, – крайне сердито и с презрением отвечал Николай.

– Ну не было ничего! Не было тогда ничего! Я клянусь тебе! Всем, что у меня есть, клянусь! – с отчаяньем, но не сдавался Иван.

– У тебя ничего нет. Ничего больше не осталось, слышишь? – ничего из того, что было мне ценно, – тихо, сдержанно добавил яда Николай.

– Коля… Коля… я понимаю, я – идиот. Тупоголовый кретин, да! Мудак, бля!.. порочная тварь! Но я люблю тебя! – Ивану казалось, что, разваливаясь на мелкие куски, он стремительно летит в пропасть.

– Хватит. Надоело, – устало очень, все так же спокойно, стойко гасил Ивана… себя гасил тоже Николай. – Давай спать. Я работаю помимо прочего, забыл? У меня студия… проект новый, и не один, помнишь? Вот еще с музейщиками тоже, рассказывал же. Статью сейчас серьезную пишу, видел же, Иван. Вдобавок ученики – бездарности ленивые. Вымотался я чего-то, понимаешь? – И внезапно, опять возвращаясь в реальность, с сарказмом добавил:

– Хотя, куда тебе – ты же из кровати не вылезаешь. А я… я сплю по три часа в сутки и вместо того, чтобы хоть раз отдохнуть по-человечески, вынужден в гнилом болоте полоскаться, в этом мусоре, в дерьме этом бесконечном. Когда закончится, Ваня? Отпусти, слушай, а…

– Ну да – ты у нас, конечно, безупречный. Белый и пушистый. И никакая грязь к тебе не пристает, а даже если где испачкаешься чуть – сразу в душ, потереться хорошенько, и никто никогда ни о чем не догадается. Правда, Коля? – не хотел, но сказал Иван, из которого вдруг снова, такой неудержимый, дикий, распоясавшийся, оголтелый такой, выскочил маленький брат-близнец – чертенок, вероятно, та самая вертихвостка – да! – скорее всего, она – на редкость бесстрашная, отчаянная даже, дерзкая, до крайности упрямая, порочная тварь. Несмотря на озноб, Иван откинул одеяла и сел на кровати.

– Ты что несешь, а?

– И, знаешь, спать ты мог бы больше и высыпаться лучше, если бы не ублажал продюсера своего, галеристку свою долбаную, госпожу, бля, свою, Анжелику, бля! – разошелся Иван. – Это же она устраивает тебе выставку персональную в Париже? Или где? В Мадриде?

– Вообще-то, Ваня, выставка в Москве, и Мари не имеет к ней никакого отношения, – тихо засмеялся Николай, – А ты, я вижу, ревнуешь. Узнал, что такое? – выдал новую порцию отравы Николай.

– Я давно уже знаю, – не сказал Иван.

– Скажи-ка мне, друг мой, а ты помнишь, как в любви мне признавался? М-м-м-м-м, у меня до сих пор – от одной только мысли об этом встает – так чувственно у тебя получилось, так искренне, так страстно. А как трахнуть тебя умолял? – потому что большего счастия для тебя в жизни не представлялось, кроме как рядом со мной любой ценой оставаться – черт меня дернул тогда пойти у тебя на поводу. Но месяца не прошло – очухался в люксовой палатке под капельницами волшебными, побежал приключений искать – новые знания на практике закреплять. И, помнишь, в августе – какая-то на редкость душная, пыльная ночь была тогда – когда я вытаскивал тебя с помойки той со сломанными ребрами. Но тебе этого мало было. Понравился, видимо, экстремальный секс. Протащило, блядь, тебя! Проперло мальчика!.. Я не прав разве, Ванечка? – усмехался Николай.

– Бля-я-я, Господи, ну зачем ты? Ведь все не так, совершенно. Ты же знаешь все, Коля, – пытался возражать Иван. – Знаешь ведь, я понравиться тебе хотел, удовольствие доставить – доказать тебе, Коля!.. Ведь ты же любишь таких, я думал, ты любишь таких, – зло и одновременно жалобно оправдывался он.

– Нет, Ваня, таких я с удовольствием ебу, а люблю я совсем других, – продолжал Николай в свойственной ему последнее время ядовитой манере.

– Коля… ну, прости меня, Коля…

– Заткни пасть! – приказал Николай, – Тебе блядью стать захотелось? Ты каждому желающему отсосать решил? Что ж, молодец – ты этот Эверест покорил почти, а сколькому научился, наверное, – усмехался он.

– Ну что ты? Зачем придумываешь? Ты так говоришь, будто я с сотней переспал уже, – пытаясь взять себя в руки, ответил Иван и тут же подумал: «Какая сотня? Что я несу?»

– Да, этот твой дружок целой сотни стоит – клейма негде ставить, издалека все понятно становится. И ты в такого же скоро превратишься. Отличная из вас выйдет пара, – посмеивался Николай.

– Коля, не надо… пожалуйста, не надо. Я, правда, просто договориться хотел. Сам все решить хотел, правда. А он… а он… – лепетал и был в ужасе от своего лепета Иван.

– Хватит… хватит Лору Палмер[6] из себя корчить, жертва, блядь! Да ты просто naughty, dirty, rotten boy[7]! И учиться не надо – все в крови у тебя, – грубо отчитывал Ивана Николай. – Только одну важную вещь ты не учел: по-настоящему классные шлюхи не боятся, не прибедняются, совестью не мучаются и на судьбу свою не ропщут: скажут им лежать, терпеть и радоваться – они на сутки в нужной позе застынут с широкой улыбкой на устах. Так что, Ванечка, блядь ты и правда дешевая, недоделанная. Ну, ничего, все с опытом приходит, – по-прежнему сердито и невероятно презрительно продолжал Николай.

В трубке послышался женский голос.

– Она что, рядом? Она слушает? – прошептал совершенно поверженный уже Иван. Ему казалось – нет, он был уверен, – что даже не зная русского, она понимает все и смеется над ним.

– Угу, – подтвердил Николай.

– Why have you dropped your studies[8], prince Hal[9]? – с сильным французским акцентом вклинилась в разговор женщина. И так как-то двусмысленно прозвучали ее слова, и так свирепо вдруг, так безжалостно, со свежими силами, еще резче, еще грубее, жестче забрала Ивана боль, и так необычайно живо, невозможно четко и ярко почувствовалось… прочувствовалось все это – совсем-совсем недавно и стремительно пережитое – фантастическое это, захватывающее, страшное приключение – вся эта до черта СКАЗКА – настолько, что Иван не выдержал и прорычал:

– Not your business! Fuck you, bitch! Дура! Дрянь!

– Слушай, Ваня, всем снятся сны, и кошмары тоже, и не только проститу… поросятам, – устало, но ободряюще, почти без иронии, «без сердца» почти, несколько даже отстраненно, дежурно как-то даже, немного незнакомо сказал Николай. – Три часа ночи – умоляю, дай спать – хочу посмотреть свой…

– Ненавижу тебя, – прошептал Иван с любовью, со страстью, со страданием…

– Да ты ж мой красавец, – тихо, скушно, по инерции заключил Николай, и в трубке раздались короткие гудки.

– Скотина! – выругался Иван и со всей силы швырнул телефон в дальний угол комнаты.

Сотрясаясь от озноба, он поднялся с постели, влез в толстые, на овчине, угги и, стянув со стула большой махровый халат, накинул его поверх футболки. Затем, вывернув на музыкальном центре ручку громкости, направился в кухню.

«You could’ve been number one. And you could’ve ruled the whole world»… – как по заказу, оглушительно драматично, отчаянно романтично разнеслось по квартире. – «And we could’ve had so much fun. But you blew it away…»[10] – хрипло подпевая и утирая рукавом катящиеся по щекам слезы, Иван включил свет, подошел к холодильнику и разрядил угнездившуюся во внутреннем кармане дверцы «батарею» разнообразной любимой крепкой белой. Отцепив вытянувшуюся из рукава нитку от красивого золотого браслета, достал из сушилки рюмку. Тут же вытащил из лежащей на столешнице пачки «Парламента» сигарету, зажег не требующую помощи спичек конфорку и прикурил от нее. Сделал две глубокие затяжки, поморщился и оставил сигарету дымиться в пепельнице, наполнил рюмку и одним глотком осушил ее, снова поморщился, открыл крышку стоявшей в одиночестве на плите большой кастрюли и, пальцами выловив оттуда теплый еще ежик[11], отправил его в рот и снова, жуя, затянулся. Этот ритуал он повторил несколько раз, затем вытащил из верхнего ящика жестяную коробку из-под печенья, нашел в ней старый, опасный, «доисторический» градусник и, засунув его подмышку, поплелся обратно в комнату.

– Fuck! – выругался Иван, когда в дверном проеме его занесло и, ударившись плечом об косяк, он выронил жароизмеритель. Градусник разбился, но у Ивана не было сил убирать стекло и ртуть. Он убавил громкость, не снимая халата и «валенок», забрался в постель и, закутавшись с головой в одеяла, довольно быстро заснул.

Спал он тревожно, прерывисто и в какой-то момент сквозь этот прозрачный, хрупкий сон услышал, как открывается входная дверь…

Рано утром к Ивану приехал Николай. Он тихо вошел в квартиру, разулся, повесил на плечики свой мягкий велюровый пиджак, мельком заглянул в комнату, где все еще, словно завернутый в кокон, спал его друг. Заметив на полу разбитый градусник, Николай недовольно качнул головой и пошел на кухню. Там он вынул из принесенного с собой кожаного рюкзака целую гору всяческих лекарств и, разложив их на большом старинном круглом столе, в центре которого стояла ваза с увядшими, но по-прежнему красивыми розами, взял лежавшую рядом записку:

«Иван, не хотели вас будить.

Заказанное блюдо приготовили, старались! Все точно по рецепту вашей бабушки. Оставили на плите – еще горячее…

«Заканчиваются моющие средства.

Денег берем, как обычно, ну, и за работу.

Лимоны и мед завтра забросим, вечером, часов в 8–9, раньше, к сожалению, не получится…

По поводу отопления – у них там авария какая-то, но обещали, что скоро дадут…

Всегда ваши Добрые Феи Вика и Лариса»

Николай улыбнулся, отложил послание и, выключив горелку, пошел в спальню.

Там, поежившись, Николай плотно закрыл окно, подтащил стоявший в углу комнаты обогреватель к самой кровати и включил, подсоединив к удлинителю. Он взял со столика часы, которые показывали начало седьмого, завел будильник на девять утра, и хотел было поставить часы на место, но передумал и перевел стрелку на двенадцать.

– Ваня, Ванечка – прошептал Николай, осторожно укладываясь поверх одеяла рядом с Иваном, просовывая руку ему под голову, а другой сжимая его запястье, – мальчик мой хороший…

– М-м-м-м-м… – тихо застонал и зашевелился в постели просыпающийся Иван.

– Ты прости меня, Ванечка, – продолжал Николай, прижимаясь губами к его волосам.

– За что? – сонным голосом спросил Иван.

– За то, что так мучил тебя, так долго испытывал и, возможно, всю жизнь тебе искалечил. Я не должен был этого делать с тобой.

– Я люблю тебя – ты не можешь испортить мне жизнь.

– Иван, потягиваясь, прижался к Николаю всем телом, – и то, что ты тогда не оттолкнул меня – уже счастье.

– Ваня, ты спроси у меня все, что хочешь. Я готов на самые главные вопросы твои ответить.

– И про отношение твое ко мне можно?

– Все, что хочешь.

– Я теперь нравлюсь тебе, Коля?

– Очень. Всегда нравился.

– А когда больше? Ну… до того или после? – улыбнулся Иван.

– Всегда сильно – если ты думаешь, что изменился очень, это не так, совершенно.

– Но ты сказал сегодня, что я бля…

– Ч-ч-ч-ч, тихо, Ваня, – перебил Ивана Николай, – не знаю, что сделать теперь, чтоб ты забыл все эти ужасные слова, весь этот разговор наш чудовищный. Это я блядь, Ваня, я. Я – извращенец хуев. Так использовал тебя, истязал. Я даже представить себе не мог, на что ты решишься, что терпеть так долго будешь. Думал, сбежишь в тот же вечер, в первый тот вечер, помнишь? Сбежишь и никогда ко мне близко не подойдешь. Ох, надо было тебе так и сделать – и себя спасти, и меня наказать – негодяя долбаного…

– От чего спасаться-то, Коля?

– Господи, что же я наделал, а? Как же виноват перед тобой, Ваня. Это ведь я толкнул тебя туда – в эту грязь, в эту мерзость… Когда-нибудь ты возненавидишь меня, обязательно возненавидишь… проклянешь. Но пока… пока позволь, я хоть чем-то свою вину искуплю. Хочешь, уедем отсюда? Далеко куда-нибудь, хочешь? Навсегда. Отвлечешься, быть может, забудешь этот кошмар побыстрее…

– Прокатиться можно, конечно, но бежать я никуда не собираюсь. Мне не стыдно, Коля, и не жалею я ни о чем – ни в чем не раскаиваюсь. А если я глупость какую-то сделал – я ради тебя ее сделал, и силой меня никто никуда не тащил, и не виноват ты ни в чем, Коля, и может быть, теперь… может быть, ты… ну, хоть немножечко любишь меня уже, как я хотел бы, чтобы ты любил?

– Люблю, Ванечка. Люблю безумно. Сокровище мое, хороший мой. Проси, чего хочешь – я и луну тебе с неба достану.

– Луну не надо, Коля, – довольно улыбался Иван, – Ты не бросишь меня?

– Конечно, нет.

Иван еще сильнее прижался к Николаю.

– А если бы я нищим стал, если бы от денег этих кровавых отказался, не бросил бы?

– Ну что ты, Ваня! И не будешь ты нищим никогда. Да я хоть сейчас тебе все, что у меня есть, отдам. Говорю же, проси, что хочешь…

– Ведь я работать не умею совсем… ничего не умею, ты же знаешь, Коля. А без денег не представляю уже, как будет, – продолжал задумчиво Иван.

– Кто ж тебя работать-то гонит? Да придумаю я что-нибудь – не переживай, не пропадем, – шутливо и ласково ответил Николай.

– А может, и правда, лучше было бы – ну, если бы денег не было, и был бы я похож на Оливера тогда какого-нибудь, ну, Твиста – нет, лучше на Смайка, ну, из «Николаса Никльби» – настоящим бы был тогда несчастным дохлятиком, задротышем таким… Во, точно, вот он – такой вот персонаж, – наверное, по-настоящему, в твоем вкусе, да?

На это Николай расхохотался во весь голос.

– Да-а-а, Ваня, а еще переживаешь, что воображения тебе не хватает. Кстати, деточке, если ты помнишь, в конце-таки привалило.

– Угу, только поздно уже было – не выдержал он, бедолажка измученный.

– Это да…

– А я градусник разбил, ртуть, наверное, везде раскатилась… Знаешь, я сейчас подумал, если умирать, то вот так – рядом с тобой, вместе с тобой – надышаться ядовитыми парами вдоволь…

– Ну уж нет, ты мне живой нужен, и умереть я тебе не позволю, да и сам не собираюсь. Но обещаю, если тебе вдруг все-таки этого очень захочется, я с тобой до конца буду, и – как ты там говорил про лимит милосердия? – моего ты никогда не исчерпаешь. Ну вот, я тут так красиво про милосердие, а ты горячий весь. Принести тебе аспирина, или антигриппина, или просто аскорбинки, развести?

– Нет, не уходи, не уходи – обними меня лучше крепче. Соскучился я до черта, – отвечал Иван, ощущая прилив возбуждения.

– Хочешь?.. Меня? Садиста? Убийцу своего?.. Ваня, Ванечка…

– Очень. А ты… ты меня?

– Не то слово. Я просто съесть тебя готов, – нежно смеялся Николай, – а особенно, когда ты болеешь.

– Мне тоже с температурой нравится… ну… Ужас, да? Порнография какая-то. Болезнь, бля, порочная страсть… – хрипло смеялся Иван. – Слушай, Коля, еще хотел спросить давно – как у тебя получается не кончать так долго? Как сдерживаешься? Я сначала думал, что не… ну… ну, что со мной не так что-то, что неприятно тебе со мной – не можешь ты со мной удовольствия получить.

– Да что ты, Ваня! Я такого удовольствия ни с кем в жизни не испытывал, потому и продлевал его, как мог – есть одна техника, научу, если хочешь. Женишься когда, жену свою обрадуешь сильно – никогда тебе изменять не будет.

– А тебя? Тебя можно обрадовать?

– Хочешь попробовать?

– Ну, если ты хочешь… хотя… не знаю. Мне кажется, не получится у меня – ну, не настолько я самец, чтобы… ну, чтобы… ну, самца…

– Какой же ты, Ваня… – рассмеялся Николай.

– Поросенок? Дрянь?

– Ну что ты, конечно, нет! Ты красивый, добрый, смелый, честный мальчик. Все, только такие слова тебе буду говорить – никогда, никогда больше грубостей.

– А если я попрошу? Мне нравится иногда.

Оба рассмеялись.

– Ну, если только так…

– Ну давай… давай уже, сделай это со мной, – весело и немного распущенно сказал Иван, переворачиваясь лицом к Николаю.

– Нежно и без экстрима? Заставить тебя плакать? – спросил Николай, целуя Ивана в шею.

– М-м-м-м-м-м… – застонал тот. – Как хочешь, можешь делать, как хочешь. Можешь нежно, можешь грубо, можешь в клочья меня разорвать, Коля… можешь съесть живьем. Я с тобой хочу быть, – дрожал в объятиях друга Иван. – Я все, что ты делаешь, терпеть буду.

– Красавец мой, хороший мой, Ванечка…

* * *

Иван открыл глаза, лицо горело, а по щекам катились слезы. С трудом определив себя в пространстве, он все еще не мог понять, который сейчас час – раннее ли утро или поздний уже вечер.

В комнате было темно, громко тикали старинные настенные часы, холодный осенний воздух проникал в спальню через приоткрытое окно…

– Прости… не наказывай так, прости… – вновь прошептал свою мантру Иван, а в следующее же мгновение сердце его бешено заколотилось – он услышал, как тихо открывается входная дверь…

конец первой части

2. (историческая, аналитическая-2, объективная, лаконичная)

Л. Дербенев, «Волшебник-недоучка»

Я Люблю Мужчину

– Здравствуйте, вы меня помните? – спросил Иван, заходя в кабинет.

– Проходите, садитесь, Иван. Вы изменили прическу?

– Ну да… девочкам нравится… ну, и мальчикам тоже, – улыбнулся он, проводя по волосам рукой.

Вынув из принесенного с собой пакета кофе и коньяк, Иван поставил их на журнальный столик и опустился перед ним на мягкий кожаный диван.

– Я думал, будет кушетка.

– Вам неудобно?

– Нет, нет, все хорошо, это я так. Мне диваны тоже очень нравятся, и даже гораздо больше, чем кушетки, – тихо засмеялся он. – Ничего, кстати, что я вас на много часов ангажировал? Не очень нагло с моей стороны?

– Вы же уже ангажировали, – улыбнулась врач.

– Ну да, – согласился Иван, вытаскивая из заднего кармана джинсов квитанцию об оплате.

– Как ваши дела? Учитесь? – спросила врач, принимая у него из рук платежный документ.

– Все хорошо, учусь и… и я… я люблю мужчину, – сразу признался Иван.

– Любовь – это прекрасно, – с бесстрастной улыбкой ответила врач.

– Да, я тоже так думаю… когда взаимно.

– В чем ваш вопрос, Иван?

– Ну-у-у, у меня вообще-то вопросов нет… У моего друга – он посоветовал мне прийти к вам. Вы, может быть, помните его… Николай, помните?.. Когда мы с вами общались после аварии, он…

– Я помню, Иван, помню.

– Коля считает, что у меня сбой в системе координат, и что мое чувство – простите за пафос, – усмехнулся Иван, прикладывая руку к груди, – ну… ну, что это блажь – новое развлечение. Он думает, я стремлюсь к таким отношениям, чтобы разнообразить жизнь, из любопытства – ну, потому что бешусь с жиру. И еще… еще я задолбал его уже этой своей любовью.

– А вы, Иван, как сами считаете? Что думаете по этому поводу? – внимательно посмотрела на него врач.

– Я не знаю, может, он прав. Он умный, и со стороны виднее, наверное, – улыбнулся Иван. – Может, и правда, как он говорит – я crazy, испорченный, капризный ребенок и люблю барахтаться в грязи – это Колины слова, извините.

– Получается, у вас на этот счет нет собственного мнения?

– Нет, ну почему? Я думаю, я правда люблю его и… я не могу без него – он самый близкий мне человек, единственный, кто у меня есть, кто нужен мне.

– И вы готовы доказывать ему это? Жертвовать своим временем, своим…

– Да, я готов, – перебил Иван врача, – мне жизни своей для него не жалко. Просто… если его рядом не будет, если он бросит меня, я же сдохну сразу, понимаете?.. Тем более теперь, после того, что я наделал вообще, после того, что натворил… – Иван задумался на секунду, а затем внезапно предложил. – Слушайте, может, я вам про родителей, про детство свое расскажу немного? Оттуда же все, как я понимаю?

– В истоках кроется истина, но не всегда там находится решение проблемы и ответы на вопросы, – с улыбкой изрекла врач.

* * *

– До шести лет я жил с бабушкой. Ну, это вы знаете уже, конечно. Ладно, если повторюсь где, ничего ведь?

– Ничего страшного, Иван, – улыбнулась врач.

– Так вот, жили мы с бабушкой в большой коммунальной квартире. В большой не потому, что много соседей и комнат – всего три, на самом деле, вместе с бабулиной. Просто потолки высокие очень и площадь невъеб… sorry, sorry, – огромная невероятно. И ночью я глядел в огромные окна и засыпал под тиканье старых часов – слушал, как трясется пол и дребезжит хрусталь в серванте, когда по площади громыхали трамваи, – Иван на мгновение задумался. – Их убрали уже… ну… пути трамвайные – место же элитное, самое что ни на есть центральное, – улыбнулся он. – Вот еще – про соседей забыл. В одной – самой маленькой – комнате жила молодая женщина, Тоня – не помню, чем она занималась, но очень приветливая была, порядок любила, как бабушка. А в другой – спивающийся бывший танцовщик какого-то театра, «горе их луковое»… ну… бабушки моей и Тони. Он устои их чистоплотной политики разрушал – отравлял им жизнь своей перегарной сущностью, газами своими выхлопными… Хорошо я сказал? Красиво? – весело посмотрел Иван на врача. – Интересно получилось, кстати: я сейчас в этой квартире один живу и очень часто в нетрезвом виде бываю.

– А что с соседями стало?

– Соседей больше нет. Приватизировала моя семейка квартиру эту после бабулиной смерти. Ну, вы помните – инсульт у нее случился. Мама же меня поэтому и забрала – деваться-то некуда было.

– Вы думаете, это единственная причина? – внимательно посмотрела на Ивана врач.

– Нет, на самом деле я так не думаю, конечно. На тот момент мама с отчимом не жили уже вместе, и ничто не мешало ей «усыновить» меня окончательно, тем более, что гадким утенком я не был и вполне соответствовал ее представлениям о прекрасном. Короче, интерьера я ей не испортил. Но я еще про бабушку не договорил. Интересно вам?

– Я вас внимательно слушаю, Иван.

– Она учительницей музыки была, но со мной практически не занималась – учеников ей, я думаю, хватало, да и я особого интереса к музицированию не проявлял. Но, знаете, я думаю, если бы я жил с нею дольше, вырос бы вполне себе приличным человеком, может быть, врачом все-таки стал бы… Она была строгая, но без фанатизма, аккуратная до черта. Все у нее было разложено правильно, убрано, ни пылинки нигде. Вы только не подумайте, что она меня в эти свои строгие рамки загоняла и по струнке строила – нет, конечно – она ласковая была, заботливая… кормила меня, худосочного, на убой. Я даже как-то не особенно скучал по маме – только тогда, когда ее видел… ну… маму. Когда она приезжала, все как будто менялось сразу. Потом, после ее визитов, я всегда на несколько дней в траур погружался, – грустно улыбнулся Иван. – Да-а-а, ба к порядку приучала с младенчества: «руки мой перед едой», застилай кровать, складывай игрушки, книжки и одежду. С ней бы я научился быть самостоятельным, внимательным и ответственным, но мамочка моя все это правильное воспитание на корню зарубила, когда, к моему великому счастью, взяла с собой в дом, где делать самому, кроме уроков, да и те иногда с репетитором, ничего вообще не приходилось – все по щучьему велению происходило, любой бы расслабился рано или поздно, а уж я со своей врожденной ленью моментально распустился. Знаете, даже школа со всеми этими уклонами никак на меня не повлияла – ну, никуда я так и не уклонился. Учителя у нас хорошие были – не давили нас, а развлекали, как могли, чтобы внимание наше рассеянное хоть на чем-то удержать…

– А вы любите порядок, Иван? Любите, когда чисто и убрано?

– Приятно, конечно, когда чисто, но сам я ничего не делаю. Посуду последний раз мыл… когда же я ее мыл-то… да вот у бабушки, наверное, и мыл последний раз, – засмеялся Иван. – Вообще-то я не педант, мне наплевать, как и где что стоит и лежит. А если честно, поросенок я еще тот – могу вокруг себя бардак устроить за несколько минут, – продолжал он, улыбаясь. – Ну, просто не думаю я об этом. Нет, конечно, если вы о личной гигиене спрашиваете – тут эти «мытые руки» навсегда в моей голове засели, и в ванне я люблю посидеть, чистое, новое каждый день надеваю – только мне совершенно насрать, пардон, как оно чистым становится – становится, и все тут. Ко мне специально обученные люди приходят – добрые феи называются…

– Хорошо, Иван, расскажите, как ваши отношения с мамой складывались после переезда? Какой вы ее помните?

– Ужасной. Я помню маму ужасной…

– Она плохо с вами обращалась?

– Нет, я не это имел в виду – я про внешность… лицо. Я так, к сожалению, и не могу ее другой теперь представить. Смех помню, голос… все движения ее, но лицо – такое и осталось – безобразная, жуткая маска, монстр в меху, насквозь пропитавшемся кровью. Там ведь… там ведь мясо, волосы, железо было, понимаете… Мне до сих пор, знаете, так странно… странно, что я… я же за несколько минут, когда второй раз сказал ей: «следи за дорогой, мама», – вспомнил, что после того, как выходил на заправке, не пристегнутый сижу. Она, кстати, тоже, но ей бесполезно было говорить, – и так как-то хладнокровно, будто предчувствовал что-то, защелкнул и подергал даже ремень и буквально вжался в сиденье. Я вспомнил тогда еще, что мамочка моя – лихачка – подушки безопасности удалила, ну, в смысле, не установила снова, задолбали они ее срабатывать – с ее-то частыми ДТП light, как она говорила, слишком долго, видите ли, в последний раз она сервис вызванный ждала. Лучше бы она себе часть мозга удалила, думал я тогда, – с разочарованием и злобой в голосе и глазах продолжал Иван. – Ну а потом… потом она музло на полную врубила – такую, блядь, песню на всю жизнь мне загубила – и даже окно открыла, кричала тому парню, который ее подрезал: «Сейчас я тебе, скотина, покажу! Гаденыш какой, а!» – последние ее слова были, и последний раз она кого-то пробовала обогнать. Выскочила на встречку – и пиздец, простите меня за мой французский… Мы ругались с нею в тот день, вернее, я ругался – всю эту снежную ледяную дорогу бурчал. Стыдно мне было за нее – за ее тот дурацкий поступок, ну и за свой, наверное, тоже. Хотя нет – за свой уже позже… после… в больнице, помните?

– Я помню, Иван.

– Нас занесло, крутануло и… как же быстро все произошло тогда… От удара я потерял сознание, а когда очнулся, мама была так близко – всем телом придавлена ко мне, лицом своим практически к моему прижималась, и рука ее, так как-то совершенно неестественно выгнутая, в бедро мне упиралась. Я пошевелился чуть – больно было до черта, но не это было главным переживанием – мама повалилась мне на колени, и я сразу глаза закрыл и не открывал уже, пока ее с меня не сняли. Довольно долго, знаете ли, ждать пришлось – бесконечно тянулось до этого момента время, – горько и зло усмехнулся Иван. – Знаете, о чем я думал тогда? – как бы не блевануть и… и еще я письмо тогда читал от Ксю… ну… когда ехали, и теперь держал его в руке – сжимал со всей силы, пальцы не мог расслабить почему-то, и мне казалось, что будут меня вытаскивать когда – обязательно заинтересуются, что в этом письме написано – прочитают и смеяться будут, и так мне стыдно было…

– Иван, вы рассказывали мне в больнице, что чувствуете себя виноватым, чувствуете, будто с мамиными шубами и ее похоронили – ассоциировали этот свой поступок с ее смертью…

– Я до сих пор еще ассоциирую, – перебил врача Иван, – хотя уже в меньшей степени – не так все остро уже, конечно. Коля говорит, что это бред. Он вообще, знаете, в судьбу и злой рок не верит, – усмехнулся Иван. – Я не говорю, что я верю, но знаете, моя подруга – Оля – несколько дней назад повесилась, а я… я Коле рассказывал – ну, незадолго до этого, – каким Олино будущее себе представляю. Получилось почти то, что представлял – еще один вариант на тему. Предчувствовал, значит? И Олину смерть тоже…

– …

– А с шубами мы тогда хорошо развлеклись – первое и последнее хулиганство в моей жизни было, – грустно улыбнулся он. – Шучу… обманываю я вас сейчас. Я, знаете ли, тот еще возмутитель спокойствия – хулиган я редкостный.

* * *

– Иван, расскажите про первый ваш сексуальный опыт.

– Хм, – откинувшись на спинку дивана, Иван закинул ногу на ногу. – Мы ходили в школу, в один класс, сидели за соседними партами, – имитируя игру на гитаре, запел он грубым, развязным голосом, – у меня вечно был подбит глаз, у нее… у нее – дыры в карманах фартука… Мы забирались, где швабры, под лестницу, я залезал рукой ей под платье, она дрожала и давала волю лицу – корчила рожицы от счастья-проклятья[12]…

– Вы хорошо поете, Иван. Не думали заняться профессионально? – перебила Ивана врач.

– Знаете, чем я только не думал заниматься профессионально? – с некоторым раздражением ответил он.

– Продолжим?

– Песню?

– Про первый опыт.

– Ну-у-у, как-то, знаете, нечего особенно рассказывать, в смысле, про сам опыт. Быстро все как-то было, неловко очень, странно… короче, смешно ужасно, – улыбнулся Иван. – Я про девушку свою расскажу, о’k? Ксюша ее звали, и очень она, кстати, отличалась от моих подружек нынешних – не высокая, не худышка, не фанатичная какая-то там модница – ну, в смысле, не шмоточница. Спортивный стиль удобный предпочитала, короче: довольно скромно одевалась всегда, не броско, косметикой не пользовалась почти – да ей и не надо, и так хорошо… Это, если про внешность говорить – не последнее ведь, – с иронией заключил Иван. – А как человек, – тут же немного грустно продолжил он. – Знаете, она… она какая-то очень энергичная была всегда. Смелая, задорная… Оля, в общем, тоже веселая, но по-другому. Эта веселость ее – бутафорская и на истерику часто похожая. Ксю… от нее энергия правильная и очень какая-то мощная исходила… Хорошо я сказал? Красиво? – улыбнулся Иван. – Я на самом деле так думаю. Она сама по себе такая была – живая, светлая… позитивная, во!.. И сейчас, я знаю, такая же. И ей, знаете, допинг не нужен, а если и нужен – не такой, как нам. Она все из себя черпает. Знаете еще, что меня всегда потрясало? – Ксюша иногда в одно мгновение такой серьезной могла стать, властной. Она нашим лидером была в конно-спортивной школе, капитаном, вождем, и я… я нравился ей… ну… ну, в смысле не просто как друг. Мне она, конечно, тоже нравилась – вы поняли уже. Я любил ее, мне кажется, и так и говорил ей всегда: «Я так тебя люблю, Ксю», – Иван рассмеялся. – Правда, правда, не шучу я!.. У вас курить можно? – спросил он, доставая из кармана куртки пачку сигарет и оглядываясь в поисках пепельницы.

– Нет, курить у нас нельзя, – улыбнулась врач, – но для вас я сделаю исключение, – она поднялась из своего кресла, подошла к раковине и, взяв стоявшую на краю, вымытую недавно небольшую стеклянную банку, поставила ее перед Иваном, затем подошла к окну и приоткрыла раму.

– Мы много времени вместе проводили: ну, понятно, лошади – общая страсть, – Иван прикурил и глубоко затянулся, – но не только в школе. За город ездили – в компании и вдвоем – пинать сухие листья. Да-а-а, забавы у нас, конечно, были… вполне невинные такие забавочки, – Иван выпустил кольцами дым. – Мы в гости друг к другу ходили, уроки вместе делали. Ксю делала мои задания, – улыбнулся Иван. – Она же отличница была и старше меня почти на два года. Я не говорил? Это имеет вообще значение? Короче, была моя первая любовь крутая во всех отношениях девушка, к тому же защитница животных. Сейчас, кстати, собак разводит – ну, этих… лабрадоров… или сенбернаров… неважно, короче… Влияние она, конечно, на меня оказывала невероятное – я бы по ее приказу и в огонь, и в воду двинул, но этого не пришлось – мы тогда красивым похоронным ритуалом ограничились: как она сказала, отправили в последний путь безвинные жертвы человеческой жестокости и жадности…

Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию книги.

Примечания